Олег Владимирович Кашин

Развал. Действующие лица свидетельствуют

От автора

С тем, что наша родина – СССР, спорить сегодня не принято. Ностальгия по советским временам давно превратилась в полноценную отрасль российского шоу-бизнеса. «Дискотеки восьмидесятых» собирают гораздо более внушительные аншлаги, чем концерты любых современных звезд. Советское кино пользуется неизменным спросом в магазинах, торгующих DVD-дисками. Литературоведы предсказывают новый всплеск моды на советскую литературу. Снос мемориального Ту-154 на ВДНХ или реконструкция «Детского мира» вызывает у общества протест, значительно превосходящий по накалу выступления защитников любого памятника старой, дореволюционной Москвы – слова о «нашем советском детстве» звучат гораздо убедительнее, чем слова о неоклассицизме или модерне. «Советское детство» – это понятнее и ближе.

Но эта книга – совсем не о ностальгии и тем более не о детстве. То есть, конечно, мне было приятно и интересно разговаривать с людьми, которые были постоянными героями программы «Время» в те годы, когда я был ребенком, но вряд ли это можно назвать определяющей чертой моих героев. Не думаю, что кто-то сегодня скучает по члену политбюро ЦК КПСС Виталию Ивановичу Воротникову или по лауреату Ленинской премии крестьянскому поэту Егору Исаеву, которого советская власть так и не сумела, хоть и пыталась, сделать полноценным литературным классиком. И я тоже по ним не скучаю.

Писатели, чиновники, политики, литературные и медийные начальники прошлой и позапрошлой эпох. Старые коммунисты и демократы первой волны. Те, кого называли жидомасонами, и те, кто до сих пор не может отмыться от клейма «антисемит» – когда-то их знали все, а теперь мне приходится, прежде чем рассказывать о них, объяснять читателю, кто, собственно, они такие и почему сейчас они могут или даже должны быть кому-то интересны.

Слово «революция» применительно к событиям 1991 года как-то не прижилось, но это действительно была революция – смена элит была не мнимой, как принято считать сейчас, а почти тотальной. Но, в отличие от предыдущих русских революций и предыдущих смен элит, советский культурный и политический истеблишмент, уступив свое место постсоветскому, никуда не уплыл на философском пароходе и тем более не был уничтожен – лишившись власти (кто – государственной, кто – власти над умами и душами), они растворились в новом русском мире, и далеко не все превратились в заурядных пенсионеров. Автор знаменитых пьес о Ленине драматург Шатров, например, строит небоскребы. Первый секретарь Московского горкома КПСС Прокофьев, лишившись горкомовской власти, зарабатывал с помощью инновационных способов передачи информации на расстояние и даже получил несколько лет назад за свои инновации Государственную премию РФ. Председатель Гостелерадио СССР Кравченко, прославившийся «Лебединым озером» в августе девяносто первого, несколько лет руководил «Парламентской газетой», а теперь работает в «Строительной» – судьбы разные, но каждая судьба лучше, чем судьба таксиста в Париже или лесоруба на лесоповале. Герои первой мирной смены элит, кажется, и сами не понимают, как все вышло – потому и (за некоторыми исключениями, конечно) все охотно делятся историями и сюжетами из своей прошлой, совсем другой жизни – может быть, мы разгадаем их тайны, может быть, мы поймем?

На титульных листах нехудожественных книг принято писать – «рекомендовано тем-то, тем-то и тем-то, а также широкому кругу читателей». Не буду оригинален – эта книга адресована тем, кому кажется, что их нынешнее положение в обществе – навсегда, что элиты несменяемы.

Ну и широкому кругу читателей тоже, конечно. Читайте.

«Настоящий диссидент, только русский»

I

Этот документ, конечно, достоин подробного цитирования, вот: «Происходят фантастические вещи. По сценарию известных фантастов с пахучим подтекстом братьев Стругацких режиссер Тарковский снял фильм, который вызвал скандал в отделе культуры ЦК КПСС. И что же? Теперь этот фильм послан на Каннский фестиваль и, надо полагать, получит премию. На премии трубадурам сионизма не скупятся и у нас. Совсем недавно получил Государственную премию поэт А. Вознесенский – и сразу же „отблагодарил“ за нее участием в „Метрополе“. Неужели тем, кто распределяет премии, не было ясным политическое лицо Вознесенского? Оно ведь ясно уже давно. Вознесенский его не скрывает. С трибуны, услужливо предоставленной ему Центральным телевидением, он объявил „великим русским художником“… Марка Шагала. Почему, спрашивается? Все творчество Шагала насквозь пронизано еврейскими национальными мотивами. Большую часть жизни он прожил за рубежом. Что в нем русского? Только то, что он родился в России? Родились в России и Менахем Бегин, и Голда Меир… Главный редактор „Литературной газеты“, член ЦК КПСС А. Б. Чаковский – лауреат всех мыслимых премий. Как объяснить, что из его редакции уже уехало в Израиль с полдюжины человек, и теперь Перельман издает журнал „Время и мы“ в Иерусалиме, а Суслов (Шифрик) – альманах в Париже? Оба они опубликовали восторженные воспоминания о порядках, царящих в „Литературной газете“, редактор ее омерзительной 16-й страницы А. Брайнин однажды в ресторане „Славянский базар“ остановил оркестр и провозгласил на весь зал голосом победившего оккупанта: „Русь, сдавайся!“ В печати, кино, на телевидении, в театре – везде одна и та же картина. Вот уже много лет безнаказанно похабит русскую классику А. Эфрос, театр Вахтангова ставит пьесу антисоветчика А. Гладкова „Молодость театра“, А. Митта издевается над Россией в кинофильме „Сказ про то, как царь Петр арапа женил“, а артист З. Высоковский – с эстрады и экранов телевидения. Еще один наглядный пример пресловутой деятельности сионистской мафии.

На общем собрании АН СССР забаллотировали работника аппарата ЦК членкора С. Трапезникова. Нанесено публичное оскорбление партии. С академической трибуны фашистский и сионистский лакей А. Сахаров безнаказанно обливает грязью работника ЦК. Сахарова поддержал другой сионистский выкормыш академик Кедров Б., провалив честного коммуниста С. Трапезникова. Академия избирает своим членом Е. Примакова, примазавшегося к науке проходимца. Чья темная рука делала Примакову ученые степени и рекламу специалиста – „востоковеда“ и „политика“? Его идейная позиция проста – предательство палестинцев во имя сделки с сионизмом».

II

Самое удивительное в этом тексте – то, что это не письмо в инстанцию или в редакцию, а образец самого настоящего подпольного самиздата. Текст про Стругацких с пахучим подтекстом, проходимца Примакова и похабного Эфроса, напечатанный на ротаторе несколькими сотнями копий, в первые месяцы 1979 года анонимно рассылался по домашним адресам членов Союза писателей СССР в Москве, Ленинграде и Киеве. Формально воззвание было ответом Станиславу Куняеву, чье письмо по поводу альманаха «Метрополь» также активно циркулировало в самиздате, но Куняеву и его письму были посвящены только первые строчки большого текста, подписанного именем какого-то Василия Рязанова. Остальной текст, как видно из нашей цитаты, был весь посвящен разоблачению «сионистской агентуры» в СССР – как в художественных, так и в политических кругах. Что «Василий Рязанов» – это псевдоним, – почему-то все сразу поняли. Чуть позже стало ясно, что у подписанного этим именем текста было несколько авторов. Во-первых, Анатолий Иванов – не автор «Вечного зова», а другой, однофамилец, историк, участник группы «русских революционеров» Владимира Осипова, арестовывался, содержался в психбольнице, потом работал переводчиком в каком-то издательстве, тихо диссидентствуя на страницах самиздатовского журнала «Вече». С другим автором – военным летчиком Сушилиным, – вообще был анекдот – он по службе имел доступ к множительной технике, и большего от этого Сушилина не требовалось, но он настолько проникся содержанием воззвания, что вписал в него заключительный абзац: «КПСС призывает советских людей крепить коммунистическую идейность, активную, духовную и жизненную позицию. Настало время положить конец равнодушию и безразличию к „делам“, творимым сионистскими эмиссарами и их пособниками. Чехословацкие события не должны повториться в нашей стране! Бдительность! Бдительность! И еще раз бдительность! Нет – вторжению без оружия! Долой ползучую контрреволюцию!»

А с третьим автором, который сейчас работает старшим научным сотрудником в Институте мировой литературы РАН, мы разговариваем в его обвешанном старинными медалями и холодным оружием кабинете. Сейчас ему 75 лет, он пишет бесконечные мемуары на тему «русско-еврейского противостояния» и статьи в патриотическую прессу. Читает, между прочим, «Русскую жизнь» – особенно ему запомнились опубликованные у нас в журнале очерки о его друзьях и соратниках Иване Шевцове и Александре Байгушеве. Эти очерки и мне, их автору, кажутся достаточно злыми по отношению к старым антисемитам, и, когда мой собеседник заговорил о них, я был уверен, что сейчас он нас выпроводит, отказавшись разговаривать, но он вполне дружелюбно сказал, что все понимает, что я на службе и что мировой сионизм платит мне за то, чтобы я писал именно так, и он против этого не возражает.

Зовут его Сергей Семанов. В то время, когда он и двое его друзей были коллективным «Василием Рязановым», Семанов работал главным редактором популярного всесоюзного журнала «Человек и закон», и, наверное, сотрудникам госбезопасности и в голову бы не пришло, что такой статусный человек причастен к производству подметных писем. Но арестовали Иванова, и тот на первом же допросе сдал всех своих соавторов. Семанов говорит, что не держит на него зла, хотя, когда несколько лет спустя они впервые после той истории встретились в ЦДЛ, Семанов бросил Иванову в лицо:

– Вы могли стать Желябовым, а стали Гольденбергом!

Семанов говорит, что думал над этой фразой много дней, повторял ее мысленно, представляя, как смутит она бывшего соратника. А Иванов отреагировал до оскорбительного спокойно:

– Нет, я не Гольденберг. Гольденберг повесился, а я еще жив.

– Вот видите, – смеется Семанов. – Я над своей репликой долго думал, а он сразу вот так меня срезал.

III

1 апреля 1981 года главному редактору журнала «Человек и закон» позвонил первый замминистра юстиции (журнал принадлежал Минюсту СССР) и будущий генпрокурор Александр Сухарев. Попросил зайти в министерство.

– Захожу в кабинет, а он меня с улыбкой встречает. Обычно хмурый ходил, а тут улыбается. Говорю: «Когда начальник улыбается, жди плохих новостей». Он кивает. «Боюсь, – говорит, – что тебе придется менять сферу деятельности».

Замминистра не скрывал, что инициатива увольнения Семанова исходила не из министерства. Он даже спросил уволенного главреда – скажи, мол, хотя бы по секрету, за что тебя? Семанов ответил не задумываясь – «Сочи». Депутат Хинштейн еще ходил в среднюю школу, а «Человек и закон» уже участвовал в информационных войнах между КГБ и нелояльными Юрию Андропову региональными руководителями – на страницах журнала регулярно появлялись разоблачительные репортажи о коррупции в Краснодарском крайкоме КПСС, которые писал журналист с характерной фамилией Цеков под диктовку сотрудников госбезопасности. О том, что дело совсем не в Сочи, Семанов узнает чуть позже, а пока, поскольку главный редактор центрального журнала – это номенклатура ЦК, – его пригласили на Старую площадь к заведующему сектором отдела пропаганды и агитации Наилю Биккенину, который предложил Семанову должность заведующего отделом в журнале «Преподавание истории в школе». Такая позиция показалась Семанову не очень соблазнительной, он отказался, решив, что сам без труда найдет себе интересную работу.

– А потом меня вызвал к себе Филипп Денисович Бобков (начальник Пятого управления КГБ СССР, отвечал за работу с интеллигенцией. – О. К.). Вначале говорил вокруг до около – просил быть сдержаннее, пересмотреть круг знакомых. Потом прямо сказал, что я веду себя так, что на меня может быть заведено уголовное дело. Я наглый был, нахал жуткий. Сказал ему, что лучше бы на Сергея Михалкова дело завели, а то неизвестно еще, на какие деньги он новый дом себе построил. На том мы с Бобковым и разошлись, а через несколько дней взяли Иванова.

IV

После ареста Иванова Семанов понимал, что скоро придут и за ним. Архив раздал друзьям, жену проинструктировал, кому звонить и куда приходить («Опыт „Человека и закона“ пригодился, я же все время по тюрьмам и лагерям ездил и понимал, что там со времен Пилата все неизменно»), собрал какие-то вещи.

– Однажды рано утром, – я был с похмелья, голова болела, а тут звонок в дверь, – пришли двое в штатском. Принесли повестку – зовут на допрос в качестве свидетеля. Я еще спросил – а почему так срочно? Они что-то пробурчали, я поцеловал жену и пошел. У самого подъезда стояла машина, рядом с машиной еще какой-то молодой человек, как бы случайный прохожий, но он так тщательно от меня отворачивался, что я понял, что он там тоже не просто так гуляет. Мы сели и поехали в Лефортово. В Лефортовском изоляторе Семанова встретил следователь Губинский – по словам Семанова, симпатичный интеллигентный молодой человек. Допрос продолжался десять часов. Губинский время от времени выходил из кабинета на полчаса-час. Семанов в какой-то момент не выдержал, сказал, что ему скучно сидеть одному и попросил что-нибудь почитать.

– И он тогда достал из ящика журнал «Континент» – на, мол, читай. То есть вот та литература, за которую он, сволочь, людей сажал, у них была как в парикмахерской – почитать, чтоб не скучно было.

Следователь Губинский, судя по всему, вообще был хорошим человеком – он даже посреди допроса отпустил Семанова позвонить жене. Жена уже не спала – в квартире шел обыск. Искали оригинал рязановского воззвания. Не нашли, конечно. В десятом часу вечера Семанова отпустили домой до завтра – на следующий день была назначена очная ставка с Ивановым.

– Он очень нервничал, неохотно говорил, а если говорил, то такими выражениями, что мне оставалось только руками развести. «Кроме того, Семанов давал отрицательные характеристики деятельности руководителей партии и правительства». А сам на меня так смотрит, что даже жалко его.

V

В 1994 году росархивовский журнал «Источник» опубликует рассекреченную записку Юрия Андропова в Политбюро «Об антисоветской деятельности Иванова А. М. и Семанова С. Н.». «В последнее время в Москве и ряде других городов страны появилась новая тенденция в настроениях некоторой части научной и творческой интеллигенции, именующей себя „русистами“. Под лозунгом защиты русских национальных традиций они, по существу, занимаются активной антисоветской деятельностью. Развитие этой тенденции активно поощряется зарубежными идеологическими центрами, антисоветскими эмигрантскими организациями и буржуазными средствами массовой информации. Противник рассматривает этих лиц как силу, способную оживить антиобщественную деятельность в Советском Союзе на новой основе». И далее: «В настоящее время и главный редактор журнала „Человек и закон“, член КПСС Семанов С. Н. в своем окружении распространяет клеветнические измышления о проводимой КПСС и советским правительством внутренней и внешней политике, допускает злобные оскорбительные выпады в адрес руководителей государства. По оперативным данным он пропагандирует необходимость борьбы с государственной властью и заявляет, что кончился „период мирного завоевания душ. Наступает революционный период… Надо переходить к революционным методам борьбы… Если мы не будем сами сопротивляться, пропадем“. Вокруг Семанова группируются лица, которые либо разделяют его взгляды, либо не дают ему по разным причинам достойного отпора».

«Учитывая эти обстоятельства, Комитет госбезопасности имеет в виду привлечь к уголовной ответственности Иванова А. М. Что касается Семанова, то представляется необходимым рассмотреть вопрос об освобождении его от должности главного редактора журнала „Человек и закон“. Решение о его уголовной ответственности будет принято в зависимости от хода следствия по делу Иванова», – писал Андропов. К уголовной ответственности Семанова так и не привлекли – на суде по делу Иванова он был свидетелем, но суд направил частное определение в Союз писателей – к Семанову предлагали принять дисциплинарные меры.

– У меня было три пути, – говорит Семанов. – Знаете, как богатырь стоит на распутье? Налево пойдешь – коня потеряешь, прямо пойдешь – голову сложишь, направо пойдешь – станешь педерастом. Я мог раскаяться, мог рвать рубаху и становиться диссидентом, а мог… Тут мне один знакомый священник помог. Он мне сказал: «Вы же добровольно вступали в эту свою партию? Значит, вы перед ней согрешили, вот и кайтесь». И когда меня на заседании парткома Союза писателей хотели исключать из партии, я сказал, что меня бес попутал. Мне эта формула очень понравилась – бес-то беспартийный, какой с него спрос.

В 1983 году у Булата Окуджавы вышел роман «Свидание с Бонапартом». Среди героев романа был крестьянин-бунтовщик по фамилии Семанов – фамилия редкая, и Сергей Николаевич уверен, что Окуджава так назвал своего героя именно в его, Семанова, честь.

– Там в конце есть такая сцена, как этот Семанов, уже безногий, раненный на войне, встречает барыню, против которой бунтовал, и говорит: «Прости меня, это бес меня попутал», – говорит Семанов. Из партии его так и не исключили, но на работу не брали пять лет – до тех пор пока тот же писательский партком не снял с него наложенное по итогам «Дела Василия Рязанова» взыскание.

VI

О себе Сергей Семанов говорит – «настоящий диссидент, только русский», и это, наверное, кокетством – настоящий диссидент не станет с гордостью говорить о пяти помощниках разных членов политбюро, с которыми он водил близкую дружбу: «Система у нас была однопартийная, но многоподъездная». «Русская партия» с большим количеством сторонников в интеллигентской среде и некоторым количеством покровителей в среднем эшелоне ЦК, была очень странным элементом политического ландшафта брежневских времен – чувствовавшие себя буквально диссидентами, «русисты» за редкими исключениями занимали вполне престижные должности в писательской или журналистской номенклатуре. До «Человека и закона» Семанов работал главным редактором книжной серии «Жизнь замечательных людей» («Перевернул ЖЗЛ из еврейской стороны в русскую»), а до того – гремел в «никоновской» «Молодой гвардии» («Пытался перевести марксизм с иврита на русский»); статья Семанова «О ценностях относительных и вечных» («Теперь ясно видно, что в деле борьбы с разрушителями и нигилистами перелом произошел в середине 30-х годов. Мне кажется, что мы еще до сих пор не осознали всю значимость гигантских перемен, случившихся в ту пору. Эти перемены оказали самое благотворное влияние на развитие нашей культуры»), сильно возмутившая либеральную общественность, до сих пор упоминается в учебниках истории как один из ярких эпизодов идеологической борьбы шестидесятых да и вообще выглядит актуально даже сейчас – по крайней мере, она почти дословно совпадает с нынешним пропагандистским мейнстримом, как и донос «Василия Рязанова» – «Нанесено публичное оскорбление партии. С академической трибуны фашистский лакей (фамилию вписать. – О. К.) безнаказанно обливает грязью работника ЦК». О том, что система опять – однопартийная, но многоподъездная, – и говорить не хочется, и так понятно. То, о чем забывают, всегда возвращается.

Последний враг перестройки

Иван Кузьмич Полозков, которым всех пугали

I

Такого политика ждали тогда, кажется, все. Сталин умер, Чаушеску расстреляли, Нина Андреева и в лучшие годы никого особенно не пугала, и даже сам Егор Лигачев со своей добродушной сибирской физиономией выглядел бумажным тигром – вот и получалось, что настоящих врагов у перестройки вроде как и нет, а что это за революция без врагов? Это пародия какая-то, а не революция.

И вот тут появился он – настоящий вандеец, ортодоксальный большевик и немного антисемит, человек, в котором все – от имени до внешности (у Хичкока в «Иностранном корреспонденте» был такой же – и лицом и ростом, – киллер, который хотел столкнуть героя с верхушки лондонского Биг Бена, но в итоге сорвался сам) свидетельствовало, что перед нами – воплощенное сталинско-брежневское вчера, живой мертвец, который, конечно, исчезнет с первым криком петуха, но пока не исчез, его следует бояться и бороться с ним. Вот все и боролись – демократический Моссовет даже отказался предоставить ему московскую прописку, когда он переехал в Москву из Краснодара (решение об отказе в прописке, впрочем, было вполне символическим – штамп в паспорт поставила паспортистка Кунцевского райотдела милиции без каких-либо проволочек), журнал «Огонек» посвящал ему самые яростные передовицы, пародист Александр Иванов каламбурил – «Вперед, к победе кузьмунизма» (от отчества Кузьмич), а критик Станислав Рассадин со значением напоминал читателям, что точно так же – Иван Кузьмич, – звали гоголевского Подколесина (что в этом такого, я до сих пор не понимаю; у меня, например, имя и отчество – точь-в-точь как у олигарха Дерипаски, так и что теперь?) – в общем, все радовались его появлению на всесоюзном политическом небосклоне. Когда он шагал к съездовской трибуне – маленький, очкастый, остроносый, – без слов было ясно, что вот она – махровая реакция, вот он – номенклатурный реванш. Иван Полозков, бесспорный лидер антирейтинга политических симпатий 1990 года, последний враг перестройки.

Июнь 1990 года – в Италии начинается чемпионат мира по футболу, а в Большом кремлевском дворце народные депутаты РСФСР выбирают первого председателя Верховного совета России, и шестнадцатая полоса «Литературки» обращается к председателю советской Федерации футбола: «Вот, товарищ Колосков, главные умельцы: крайний правый – Полозков, крайний левый – Ельцин». Советская сборная так и не смогла выйти из группы, а депутаты так и не смогли выбрать председателя – ни Иван Полозков, ни Борис Ельцин, набрав практически одинаковое количество голосов, не сумели привлечь на свою сторону необходимые 50 процентов. Повторное голосование результата также не дало. Накануне третьего тура выборов собралось специальное заседание политбюро.

II

Советское законодательство разрешало одному человеку быть депутатом не более чем двух советов. Первый секретарь Краснодарского крайкома КПСС Иван Полозков уже имел мандаты народного депутата СССР и депутата Краснодарского крайсовета, поэтому в народные депутаты РСФСР выдвигаться не собирался. «Но в последнюю неделю выдвижения мне позвонил из Москвы Лигачев, говорит: иди в российские депутаты. Я отвечаю: так нельзя же! А он говорит: после разберемся, иди. И я пошел». Депутатом Ивана Кузьмича избрали. Зачем это было нужно Москве – он узнал уже весной, когда его пригласил к себе в Кремль Михаил Горбачев, который сказал, что политбюро собирается выдвинуть его, Полозкова, на одну из двух руководящих должностей в РСФСР – председателя Верховного совета или председателя Совета министров. Когда открылся российский съезд, политбюро рекомендовало народным депутатам, входившим в КПСС, избрать председателем парламента (по сути – президентом России) Полозкова. «Демократическая Россия» поддерживала Бориса Ельцина.

– В первых двух турах голосования я опережал Ельцина на 13–15 голосов, но для победы этого не хватало. Должен был быть третий тур, и тут мне звонит Александр Николаевич Яковлев и вызывает на заседание политбюро. В повестке дня – один вопрос, ситуация на российском съезде.

Михаил Горбачев был тогда в большом заграничном турне – Исландия, США, Канада. Заседание политбюро проводил секретарь ЦК Вадим Медведев, но он все время молчал, главным был Яковлев.

– Он сказал: съезд зашел в тупик, депутаты не могут выбрать председателя, надо что-то делать, Иван Кузьмич должен снять свою кандидатуру. Политбюро это предложение поддержало, стали решать, кого выдвигать вместо меня. Дублер у Ивана Полозкова был – Александр Власов, бывший первый секретарь Ростовского и Чечено-Ингушского обкомов КПСС, бывший министр внутренних дел СССР, с 1989 года возглавлявший правительство РСФСР. Ему и рекомендовали выдвинуться против Ельцина. – Я прямо там же, на заседании, сказал Власову: не слушай никого, снимай кандидатуру, ты проиграешь Ельцину. Тогда Яковлев мне говорит: Иван Кузьмич, я не узнаю вас, мы всегда вас знали как дисциплинированного и спокойного коммуниста, что это за демарши? И я замолчал.

Молчал Полозков, впрочем, только до конца заседания. А потом сразу же побежал к телефону – звонить Горбачеву.

– Я ему сказал, что в ситуации, когда съезд расколот строго пополам, любой новый кандидат гарантирует победу Ельцина. Горбачев в ответ: ну, политбюро же решило, значит, надо выполнять. Я, говорит, когда политбюро со мной не согласно, всегда выполняю решение политбюро. На том разговор и закончился. Я, чудак, повел себя по-партийному, и на съезде снял кандидатуру. Выдвинули Власова. Власов с первого же раза пролетел, избрали Ельцина.

III

Сегодня это выглядит очень странно – союзное руководство и лично Михаил Горбачев не хотят (или, по крайней мере, делают вид, что не хотят), чтобы Российскую Федерацию возглавил Борис Ельцин. И при этом выставляют против суперпопулярного Ельцина непонятно откуда взявшегося и никому толком не известного Полозкова. Это первая странность. Вторая – в том, что непонятно откуда взявшемуся Полозкову удается при голосовании соперничать с Ельциным на равных и, по большому счету, уйти непобежденным – он ведь так и не проиграл Ельцину, он сам снял кандидатуру, да и то под давлением. Я спрашиваю Полозкова, как он может объяснить эти странности. Он говорит, что, чтобы это понять, нужно понимать, как выглядела вся его жизнь до 1990 года.

Выглядела жизнь так. Военное детство в курской деревне Лещ-Плата, отец погиб на фронте, эвакуация. Полозков рассказывает, что население его деревни, по которой во время Курской битвы проходила линия фронта, эвакуировали дважды – сначала советские войска увезли крестьян на 20 километров восточнее, потом фронт сместился к востоку, и жителей Лещ-Платы эвакуировали уже немцы – тоже недалеко, на 30 километров западнее. Во втором случае эвакуация проводилась не из гуманных соображений, а в целях антипартизанской профилактики, но все равно забавно. Потом послевоенный голод и разруха, от 800 дворов Лещ-Платы остались два, жили в землянках, работали круглые сутки. Еще забавная история от Полозкова: пахали на волах, а потом появились буйволы, подаренные индийским правительством Советскому Союзу. В первую же послевоенную зиму все буйволы передохли от холода, а летом, когда они еще были живы, наоборот – было жарко, и животные забирались в заполненные водой воронки, которыми была изрыта курская земля. «Забирается в воду с головой и сидит, только ноздри торчат. У нас, у ребятишек, была такая обязанность – бегать с длинными палками и выгонять буйволов из воронок». Через некоторое время Иван уехал в Москву и поступил в лесотехнический институт. Отучился два года, потом призвали на флот, служил в Калининградской области, после службы хотел вернуться в институт, но дома заболела мать, а сестра вышла замуж – пришлось вернуться. Поступил в строительную бригаду.

– Строили коровники, я уже был бригадиром, секретарем комсомольской организации, и тут у нас в колхозе (он уже назывался «Память Ленина», а раньше был – «Путь Сталина») появилась девушка Маша Завершинская из Москвы. Закончила Тимирязевку, и ее распределили к нам старшим зоотехником. И она, уж не знаю, сама ли придумала, или прочитала где-то, устроила революцию коровников в масштабах всего Советского Союза.

Дело в том, что, как объясняет Полозков, до Завершинской коровы в коровнике располагались хвостами к проходу между стойлами. Так было удобнее убирать навоз. Завершинская предложила развернуть коров рогами к проходу, что существенно облегчало процедуру кормления скота, а с какой стороны убирать навоз – это для производительности труда менее важно. К Завершинской приехал первый секретарь Курского обкома КПСС Леонид Ефремов, о почине Марии Завершинской (подхваченном вскоре во всех коровниках страны) много писали в газетах, и в каждой газетной статье отмечалось, что почин состоялся в том числе и благодаря поддержке секретаря комсомольской организации Полозкова, который вместе с Марией тоже стал звездой – правда, если Завершинская осталась в колхозе и проработала в нем до пенсии, то Полозкова отправили учиться в Москву в Высшую комсомольскую школу, из которой он вернулся в родной Солнцевский район Курской области уже секретарем райкома комсомола. Началась блистательная комсомольско– партийная карьера – первый секретарь райкома комсомола, секретарь райкома (уже Рыльского, по соседству) партии. В 1975 году перевели в Москву, в ЦК КПСС.

IV

– Я был вначале инструктором ЦК, потом – в орготделе завсектором Центрально-Черноземного и Волго-Вятского района, это в принципе та должность, которую сейчас занимает Полтавченко. Курировал 16 областей и автономных республик, со всеми секретарями обкомов постоянно находился в рабочем контакте, ни с кем конфликтов не было. Когда Андропов выгнал Медунова и отправил вместо него руководить Кубанью Виталия Ивановича Воротникова, меня отправили вместе с ним, секретарем по идеологии.

В Краснодарском крайкоме Полозков сразу же оказался героем шумного политического скандала. В 1983 году Краснодар отмечал 190-летие со дня основания. Это совпало с начатой ЦК КПСС очередной кампанией по борьбе с великодержавным шовинизмом, а юбилей кубанской столицы – мероприятие по определению шовинистское. Налево пойдешь – казаков найдешь, направо – Екатерину Великую.

– С Екатериной скандал и вышел. С давних пор в атаманском доме висел ее портрет работы художника Ревона. Красивая – дух захватывает. Потом он какое-то время находился в краеведческом музее, а при Хрущеве Леонид Федорович Ильичев приказал его выбросить в запасник. Перед юбилеем я осматривал запасники, нашел этот портрет, говорю – давайте вернем ее в экспозицию и еще календарики с ней отпечатаем, красиво же, и вообще – историческая личность. Заказали в Пятигорске в типографии тираж календариков – сто тысяч, оплатили, ждем, когда напечатают. А через месяц – звонок от директора типографии. Говорит, что готово уже 50 тысяч календариков, но из Москвы поступила команда остальной тираж не печатать, а то, что есть, порезать в лапшу. Я говорю: как же так, мы же все оплатили? Директор мне отвечает: с вами, наверное, еще разберутся. Действительно, не прошло и недели, Полозкова вызвали в Москву, в ЦК, к замзаву отдела культуры Зое Тумановой, которая обвинила его в идеологической диверсии и пропаганде монархии. Хотели снять с работы, но начальник Тумановой Василий Шауро пожалел – объявил выговор и сказал: «Иди, не хулигань больше».

В Краснодар Полозков вернулся народным героем. Точнее, не народным, а интеллигентским – кубанская интеллигенция к началу восьмидесятых уже явочным порядком рассталась с коммунистической идеологией, не ударившись при этом в либеральное западничество. Уже вышла книга Виктора Лихоносова «Наш маленький Париж» о дореволюционном Екатеринодаре, ставшая идеологическим манифестом краснодарских патриотов, на фоне которых любой московский русофил типа Владимира Солоухина выглядел Булатом Окуджавой. После скандала с портретом Екатерины Полозков стал для патриотической интеллигенции Кубани по-настоящему своим. Ему же, кстати, удалось найти в бюджете крайкома деньги на превращение ежегодного литературного альманаха «Кубань» в полноценный ежемесячный журнал, который в годы перестройки стал одним из всесоюзных рупоров писателей-патриотов наряду с «Москвой» и «Нашим современником».

V

В 1985 году Полозков возглавил Краснодарский крайком. Губернатор курортного края – это во все времена влиятельный политик. Все политбюро, весь ЦК КПСС, все секретари обкомов хотя бы раз в году отдыхали в Сочи. По партийному этикету первый секретарь обязан был встречать только членов политбюро, Полозков встречал всех и дружил со всеми («Пить тогда нельзя было, сухой закон, поэтому мне было просто»), его аппаратный вес рос пропорционально количеству VIP-отдыхающих в Сочи (чтобы не создавалось впечатления, что Полозков занимался только курортными делами – при нем Краснодарский край по всем экономическим показателям побил рекорды времен Сергея Медунова, даже по урожаю риса, не говоря уже о пшенице – сегодня губернатор Ткачев называет рекордным урожай 8 млн. тонн, в конце восьмидесятых собирали по 12 ежегодно). Первым секретарем на Кубани Полозков проработал пять лет, к 1990 году превратившись в, может быть, самого влиятельного регионального партийного руководителя в стране, тем более что краснодарская парторганизация с 333 тысячами членов была четвертой по численности в КПСС.

VI

Между прочим, у Полозкова отдыхал и Борис Ельцин. В книжном шкафу Ивана Кузьмича – большая фотография, на которой он и Борис Николаевич осматривают животноводческую ферму на Кубани.

– Мы с ним дружили, – говорит Полозков. – Уже когда он был председателем Верховного совета России, регулярно встречались, выпивали – он обычно за вечер уговаривал 0,7 «Посольской» – знаете, такая, с черной этикеткой была, – а мне, я же непьющий, наливали графин 16-процентного разбавленного коньяка. Он все ворчал: что ты пьешь, мол, – но потом понюхает – коньяк, – и успокаивается. Горбачеву постоянно докладывали – не дай Бог, мол, если Полозков с Ельциным объединятся. И он очень этого боялся. Наверное, это и было причиной, по которой меня так травили.

Действительно, основной ударной силой антиполозковской кампании 1990 года были близкие к Михаилу Горбачеву и Александру Яковлеву «Огонек» и «Московские новости». Сам же Ельцин ни разу ни в одном своем выступлении или интервью о Полозкове плохо не отозвался, единственный раз, в феврале 1991 года на встрече с избирателями в Доме кино, кто-то из зала передал Ельцину записку с каким-то ругательством в адрес Полозкова. Ельцин записку прочитал, сказал, что на провокации не поддается, и вопрос закрыт.

VII

Парторганизации регионов РСФСР – это 56 процентов от общего числа членов КПСС. Лучшего способа уничтожить КПСС, чем создание в России собственной компартии, не существовало («Российский ЦК даже мог бы исключить из партии всех членов ЦК КПСС – и что бы они делали?»), поэтому партийные консерваторы, и Полозков в том числе, возражали против учреждения компартии РСФСР. Строго говоря, изначально у этой идеи был только один сторонник – он же ее автор, Михаил Горбачев, который в 1989 году даже создал (и сам возглавил) Российское бюро ЦК КПСС, которое должно было стать оргкомитетом партии. К весне 1990 года, однако, у Горбачева появился неожиданный союзник – группа радикальных критиков перестройки во главе с Виктором Тюлькиным и Алексеем Сергеевым провела в Свердловске «инициативный съезд» коммунистов России, на котором, впрочем, партия учреждена не была. Полозков говорит, что «инициативников» использовали втемную – их активность позволила Горбачеву форсировать создание КП РСФСР, мотивируя это тем, что если партия не будет создана сверху, ее создадут радикалы снизу. За две недели до XXVIII съезда КПСС в Кремле собрались делегаты этого съезда, избранные от российских парторганизаций. Мероприятие называлось «Всероссийская партийная конференция», но никто не сомневался в том, что это учредительный съезд компартии РСФСР.

– Горбачев выступил с большим докладом, потом конференцию действительно объявили учредительным съездом, а потом, поздно вечером, он попросил остаться в зале по четыре человека от каждой парторганизации. Выглядело это странно – у меня от Кубани было 106 человек, а от Калмыкии, например – 7 делегатов, но в итоге мы равны – от них четверо, и от нас четверо. И вот на этом совещании Горбачев предложил выдвигать кандидатов на пост первого секретаря российского ЦК.

Полозков вспоминает, что атмосфера в зале была достаточно мрачной – в президиуме сидел один Горбачев, который не скрывал, что уже договорился с Борисом Ельциным о том, что КП РСФСР возглавит давний соратник Бориса Николаевича по Свердловскому обкому Олег Лобов. В то время Лобов работал вторым секретарем компартии Армении, именно ему было поручено выступить с приветствием от братских компартий на российской партконференции, более того – у Лобова болела мать, он опаздывал к открытию съезда, и его сняли с поезда и доставили в Москву вертолетом. Внешне, впрочем, все выглядело пристойно – Горбачев объявил рейтинговое голосование, по итогам которого получился список из двенадцати кандидатов (в основном секретари обкомов), к каждому Горбачев обращался с персональным напутствием («Просил каждого – не отказывайтесь сразу, подумайте до утра»), рассказывал о своем отношении к кандидатам.

Полозкова в списке не было. – И вдруг встает первый секретарь Ростовского обкома Суслин и говорит: Михаил Сергеевич, подождите, у нас же есть Полозков. И липецкий первый секретарь Донских сразу вслед за ним тоже встает и говорит: да, а где же Полозков? Горбачеву ничего не осталось, как включить в список и меня. Выборы на съезде – завтра утром. На том же совещании с Полозковым случился еще один инцидент. Накануне XXVIII съезда ЦК КПСС решил предоставить каждой республике право напрямую избрать в новый ЦК по пять человек – так называемые республиканские квоты. Михаил Горбачев предложил избрать пятерых от России на том же вечернем совещании и назвал своих кандидатов – Михаил Шатров, Андрей Нуйкин, Борис Пиотровский, Александр Гельман, Аркадий Вольский. – По какому принципу он их отобрал – непонятно. Я вышел к микрофону и сказал, что такая квота вызывает много вопросов. Если точно, то вот мои слова: «Россия не знает Нуйкина, Россия не знает Гельмана». И я предложил свой список – Василий Иванович Белов, Валентин Васильевич Чикин из «Советской России», Карпов из Союза писателей СССР, Бабичев из ЦК и композитор Андрей Петров. Мой список поддержали, горбачевский провалили. На этом разошлись.

VIII

В ночь перед голосованием Полозкову в гостиницу «Россия» позвонило, кажется, все политбюро – Николай Рыжков, Анатолий Лукьянов, Владимир Крючков, Егор Лигачев.

«И каждый говорил: не снимай свою кандидатуру», – вспоминает Полозков. Кандидатуру он не снял. Во второй тур вышел вместе с Олегом Лобовым, в итоге Лобов набрал около 700 голосов, Полозков – 1800. Во главе партии, которая теперь называется КПРФ, он провел чуть больше двенадцати месяцев – до июля 1991 года, когда с давлением 60 на 30 и пульсом 32 лег на операцию к Евгению Чазову, уступив свою должность Валентину Купцову.

Август девяносто первого, роспуск КПСС, Беловежские соглашения – все это время Полозков пролежал под капельницами, а в январе 1992 года, под Старый Новый год, к нему в ЦКБ приехали соратники по уже бывшему политбюро ЦК КП РСФСР – Геннадий Зюганов, Иван Антонович (потом он станет министром иностранных дел лукашенковской Белоруссии, а сейчас преподает в академии ФСБ в Москве), Владимир Кашин и другие. Решили возрождать партию – поделили между собой обкомы, чтобы обзванивать их и: «Если первый секретарь за нас, звать его, если не за нас – звонить второму, потом просто секретарям и так до тех пор, пока не найдется тот, кто за нас». Через год, когда Конституционный суд подтвердит, что российская компартия не находится вне закона, именно эти секретари обкомов будут воссоздавать КПРФ на местах.

Сам Полозков уже никогда не вернется к активной политической деятельности, ограничиваясь членством в консультативном совете КПРФ у Анатолия Лукьянова – но это скорее номинально, гораздо больше времени и сил Иван Кузьмич тратит на работу в возглавляемом им Курском землячестве Москвы, которое вместе с покойными скульптором Вячеславом Клыковым и композитором Георгием Свиридовым сам же и создал в середине девяностых. Еще рисует пейзажи (в основном – виды родной деревни) и пишет стихи.

IX

В 1990 году в Норильске, когда первый секретарь ЦК КП РСФСР Иван Полозков встречался с коллективом горно-металлургического комбината, из толпы выскочил двухметрового роста страшный мужчина, который закричал, что, мол, сколько можно терпеть этих коммунистов, и давайте сбросим Полозкова в штольню. Полозков ответил, что сбрасывать его не нужно, потому что он сам как раз хотел спуститься посмотреть, как работают горняки. На глубину 1100 метров спускались вместе со страшным мужчиной.

На домашний телефон в те дни звонили неизвестные почитатели, обещали оторвать голову, расстрелять и Бог знает что еще. Звонили жене, звонили дочери, звонили членам аттестационной комиссии, когда дочь защищала диссертацию кандидата медицинских наук. По Курской области и Краснодарскому краю ездили репортеры «Огонька» и «Московских новостей», искали компромат – не нашли (я нарочно рылся в подшивках, действительно – ничего конкретного про Полозкова нет, зато оборотов вроде «Иван Кузьмич, как-то очень обидно видеть слово „Российская“ в наименовании вашей партии» – гораздо больше, чем даже разоблачений сталинских злодейств).

«Русскую жизнь» некоторые называют наследницей перестроечной прессы. Я, в общем, согласен с этим сравнением (считаю его лестным), и, на правах наследника перестроечной прессы, хочу извиниться перед Иваном Кузьмичом Полозковым за то, что творилось вокруг его имени восемнадцать лет назад. Понятно, что революция без врага – это не революция, и перестройке действительно больше всего на свете был нужен враг, которым можно было бы пугать впечатлительную аудиторию. Но то, что этим пугалом стал успешный губернатор, честный коммунист, хороший умный дядька Полозков – за это по-настоящему обидно. Особенно если учесть, что ничего уже не вернешь.

Валентин Зорин, проповедник

В гостях у ветерана холодной войны

I

На прошлой неделе в эфир «Голоса России», бывшее Иновещание, на семнадцати языках (он только пишет тексты для своей авторской рубрики «Взгляд из Москвы», читают написанное профессиональные дикторы) вышел его комментарий по поводу избрания Барака Обамы президентом США. «Когда я впервые побывал в Соединенных Штатах, это 1952 год, в Нью-Йорке на скамейках Центрального парка были надписи – „Только для белых“, а теперь – пожалуйста, президентом США избран темнокожий». Он говорит – «темнокожий», но тут же уточняет, что слова «негр» в своей речи он не избегает, потому что политкорректность свидетельствует только о том, что «лицемерие и двуличие американской демократии принимает самые анекдотичные формы».

Слова о лицемерии и двуличии американской демократии в разных комбинациях он произносил и писал на протяжении всей своей карьеры – а она у него такая длинная и успешная, что, рассказывая о ней, трудно не сорваться на язык советских производственных очерков: мол, в его трудовой книжке – единственная запись (о приеме на работу в Радиокомитет СССР), датированная 13 августа 1946 года. СССР давно нет, Радиокомитета тоже нет, а он как сидел, так и сидит в своем кабинете на последнем этаже радиоцентра на Пятницкой и, как и шестьдесят лет назад, обличает Америку – теми же словами, что и шестьдесят лет назад. Валентин Сергеевич Зорин, суперзвезда советского телевидения и главный советский антиамериканист.

«Антиамериканист» – неуклюжее слово, и Зорин тоже вздрагивает, когда слышит его:

– Когда в какой-то газете написали, что я антиамериканист – молодой какой-то автор, бойкий очень, – я отправил в редакцию письмо, ни строчки не написал, только фотографию в конверт вложил. На фотографии мы с президентом Никсоном стоим, обнявшись, и улыбаемся во весь рот. Стал бы президент Америки обниматься с врагом своей страны? Конечно, не стал бы.

Последний раз в Америке он был пять лет назад. Рассказывает – шел по Мэдисон-авеню, и там его догнал какой-то пожилой гражданин: «Послушайте, вы Зорин?» Да, говорю, Зорин. «Как здорово, что я вас встретил, знаете, когда я жил у нас, дома, – он так и сказал: „у нас, дома“! – я вас очень сильно ругал за то, что вы на Америку клевещете. Теперь я живу здесь и вас, таки-да, снова сильно ругаю – теперь за то, что вы об Америке слишком мягко рассказывали. Знал бы я, какая здесь жизнь, ни за что бы не уехал!»

Не знаю, выдумал Зорин эту встречу на Мэдисон-авеню или нет, но рассказывает он о ней с большим удовольствием. Видимо, имидж обличителя Америки (сложившийся еще черт знает когда, чуть ли не при Сталине) его всерьез тяготит. – Самые теплые отношения у меня сохранились со многими американцами, известными и неизвестными. Из известных – и с Генри Киссинджером, и с Никсоном покойным, и с Эдвардом Кеннеди. Какой же я антиамериканист? У антиамериканистов не бывает столько друзей в Америке. Я возражаю – американские политики могли обниматься с ним не как с хорошим парнем Зориным, а как с представителем Советского Союза, который ценен прежде всего своим статусом, а не личными качествами. Он не обижается, но машет руками:

– Вы это бросьте, представители бывают разные. Я, например, сидел в зале Генеральной ассамблеи ООН, когда Андрей Януарьевич Вышинский, тыкая пальцем в нос госсекретаря США Даллеса, кричал ему – «Вы убийца!», путая, видимо, заседание Генеральной ассамблеи и процесс над врагами народа. Стал бы с Андреем Януарьевичем кто-нибудь обниматься? Вот именно.

II

С тем, что Зорин – друг Америки, мы, очевидно, разобрались, осталось выяснить, кем он приходился Советскому Союзу, и я осторожно спрашиваю его, не было ли в его практике каких-нибудь негласных заданий в Америке или даже в России.

– Я понимаю, о чем вы говорите, – отвечает Зорин. – Этот шлейф за мной много лет тянулся, недоброжелатели всегда говорили за моей спиной, что – ну, конечно, если он так запросто в Америку ездит, наверняка у него есть погоны. А у меня никогда не было погон, я не имел к органам никакого отношения.

У Зорина такая манера говорить (подозреваю, что в своих американских командировках он учился даже не у телекомментаторов, а у проповедников), что его очень хочется сбить, поэтому, когда он сказал, что не имел отношения к спецслужбам, я спросил – а почему? Не сбил:

– Я сам часто об этом задумывался. Ни для кого не секрет, что органы плотно работали с журналистами-международниками, но меня они как-то обошли. Я думаю, что работников госбезопасности в те времена не устраивало, что у меня мама – еврейка. В то время это было важно.

О своем еврейском происхождении Зорин говорит как– то даже слишком торжественно: «Это было бремя, которое мне приходилось преодолевать», и я, конечно, вспоминаю популярный некогда анекдот про разговор Зорина с Киссинджером: госсекретарь спросил советского друга о его национальности, тот ответил: «Я русский», Киссинджер расхохотался: «А я американский!»

О да, мне стоило больших усилий, когда я рассказывал Генри эту историю, перевести ему соль шутки.

По-моему, он так и не понял, что здесь смешного. Вообще же еврейскую тему Зорин поводом для шуток не считает – говорит, что в СССР «существовала система государственного антисемитизма, даже несмотря на еврейскую супругу Леонида Ильича». – Конечно, может возникнуть вопрос – а как же я в этой системе смог выжить? И я вам прямо скажу, что таких возможностей, которые у меня были в шестидесятые-семидесятые, я бы никогда не имел, если бы к этому времени не стал профессором и доктором наук. Это компенсировало недостатки пятого пункта.

Ситуация на советском телевидении времен позднего застоя, впрочем, и без Зорина выглядела парадоксально – с одной стороны, все знали, что председатель Гостелерадио СССР Сергей Лапин – антисемит, с другой – недостатка в телевизионных евреях в те годы не было.

– Да, это парадокс, – говорит Зорин, – с одной стороны Сергей Георгиевич проявлял антисемитизм, это чувствовалось, с другой – его действительно окружали одни евреи. Бывают такие сочетания, понимаете?

III

Политобозреватель Гостелерадио СССР Валентин Зорин, впрочем, действительно мог позволить себе не нравиться своему начальнику (хотя нравился, конечно – и вообще претензий к Сергею Лапину у Зорина нет) – принадлежность к высшей журналистской номенклатуре давала ему возможность решать свои проблемы, минуя непосредственное руководство. Программу «Девятая студия», которую вел Зорин, несколько раз закрывали – но потом быстро открывали заново. Происходило это так:

– Вот вам один пример. Существовала пропагандистская установка, что вследствие ядерной войны капитализм погибнет, а социализм останется цел. Мне она с самого начала казалась достаточно сомнительной, и когда у меня в студии были наш знаменитый медик Евгений Иванович Чазов и американский ученый, нобелевский лауреат Бернард Лаун, я спросил их, что они думают о последствиях ядерной войны. Чазов ответил афористично: «Если ядерная война случится, то радиоактивный пепел социализма ничем не будет отличаться от радиоактивного пепла капитализма». На следующий день меня вызвал к себе Михаил Андреевич Суслов, очень возмущался, говорил, что из-за нас он теперь не знает, как поддерживать моральный дух в рядах вооруженных сил – и передачу закрыли. Но Чазов, который был лейб-медиком Леонида Ильича, выбрал подходящий момент, поговорил с Брежневым, и тот распорядился «Девятую студию» в эфир вернуть.

IV

Мне хотелось поговорить с Валентином Зориным о современной антиамериканской пропаганде и о том, как он оценивает свою роль в идеологической обработке советских граждан. Провоцировать Зорина на четкие ответы (говорю же – проповедник) чудовищно сложно. Я сказал ему, что у меня не укладывается в голове, что его карьера, начавшаяся одновременно с Холодной войной, оказалась более долгой, чем сама та война.

– Я бы не согласился с вами, – говорит Зорин, – когда вы говорите о Холодной войне в прошедшем времени, она идет до сих пор, сейчас – как информационная война. Когда началась война в Южной Осетии, западные телеканалы сутки молчали о том, что Грузия бомбит Цхинвал (Зорин говорит по-современному – «Цхинвал», не «Цхинвали». – О. К.). Продолжается война, разве вы не видите? А война – это когда огонь ведут с двух сторон. В нас стреляют – и мы стреляем. Я пришел, когда война уже шла – по-моему, она началась не с Фултона, а как минимум с Хиросимы. И я тоже стрелял в этой войне. Я защищал свою страну.

На разговор о Михаиле Леонтьеве и Максиме Шевченко я Зорина так и не вывел – обсуждать персоналии он отказался, зато сказал, что когда умер журналист Станислав Кондрашов, президент Путин направил его семье соболезнование, в котором назвал покойного представителем «легендарной плеяды журналистов-международников».

– А сейчас – кого можно назвать легендарной плеядой? Один автор может сегодня писать об Америке, завтра о Ближнем Востоке, послезавтра – о подводной лодке, ни в чем не разбирается, а думает только о том, как кому-нибудь угодить. Что это такое? Журналист должен разбираться в вопросе. В шестидесятые-семидесятые все советские политологи вышли из журналистской среды – и Бовин, и Арбатов, и Примаков. Сейчас такое невозможно. Сейчас – кого президент назовет легендарной плеядой?

Кстати, бумага от Владимира Путина у Валентина Зорина тоже есть – с год назад он отправил в Кремль книгу своих мемуаров и получил ответ – на листке напечатано несколько официальных строк – спасибо, мол, здоровья, успехов, – а внизу приписка от руки: «Всегда с огромным интересом и удовольствием следил за вашей работой. Практически все и всегда было блестяще и в высшей степени талантливо. Желаю успехов. Путин». Бумага от Дмитрия Медведева у Зорина тоже есть.

V

Хоть Зорин и не был шпионом, журналистскими обязанностями в пользу государства он несколько раз жертвовал – когда в качестве эксперта (Зорин – научный сотрудник Института США и Канады) ездил в составе делегаций на советско-американские встречи – с Алексеем Косыгиным, Леонидом Брежневым, Михаилом Горбачевым. Благодаря близости к Горбачеву, вероятно, в годы перестроечного культа Америки и борьбы с пережитками застоя Зорин никак не пострадал, и даже молодые коллеги не критиковали его антиамериканское творчество.

– Чего это молодые должны меня ругать? Они же все мои ученики, – добавляет Зорин. Перестройка, впрочем, его все-таки коснулась – в последний ее день, девятнадцатого августа 1991 года, он навсегда перестал быть коммунистом. – Когда я узнал, что Михаил Сергеевич изолирован в Форосе, во мне все перевернулось. Я понял, что в этой партии состоять больше не могу. И мы с Бовиным пошли и написали заявления о выходе из КПСС. Хочу обратить ваше внимание – не двадцать первого, когда все стало уже ясно, а девятнадцатого, в первый день.

Выход из КПСС для Зорина стал не только формальным отказом от партбилета.

– Революцию 1917 года я считаю крупной исторической трагедией моей страны, я бы даже запнулся на слове революция, это была не революция, это был переворот, по Бернсу – тот случай, когда мятеж закончился удачей и называется иначе. Очень скверная страница нашей истории. А вот ко всему советскому периоду у меня такого однозначного отношения нет. И вообще – нет цельного советского периода. Тот ужас, который был связан со сталинизмом – и тридцать седьмой год, и коллективизация, и непомерная цена индустриализации – это одно. А с другой стороны – Победа, Гагарин, расцвет науки. Тот же Лапин – можно о нем что угодно говорить, но это он подарил нашему народу «Иронию судьбы». Вот как бы мы без нее жили? И вообще, я хочу сказать: при советской власти был Товстоногов, был «Современник», были «Дети Арбата» и все чего хотите – а сейчас нет ни Главлита, ни агитпропа, ни новых классиков. Кого из наших с вами современников можно назвать классиком? Донцову, что ли?

VI

К концу разговора желание сбить этого проповедника с его стройной речи овладело мной почти до истерики. Я задал неприличный вопрос – кого, Брежнева или Путина, он считает более крупным историческим деятелем. Зорин ответил не задумываясь и, черт его подери, так же по-проповеднически:

– Брежнева, с которым я был хорошо знаком и с которым я ездил за границу, я крупной фигурой назвать не могу. А Путин – это человек, который уже вошел в хорошем смысле в историю России. Сравнивать очень посредственную фигуру Брежнева с выдающимся деятелем, который к тому же еще не завершил свой путь – ну как можно их сравнивать? Несопоставимый масштаб.

Удивительно – но после этих слов моя истерика проходит. Я пытаюсь представить, как отреагировал бы Леонид Ильич на такие слова, если бы у него была возможность их услышать, и вдруг понимаю – Брежнев не обиделся бы. Обнял бы Зорина и сказал бы ему что-нибудь типа: «Да ладно тебе, Валентин, давай лучше о хоккее». Я так хорошо себе это представляю, что, когда жму Валентину Зорину на прощание руку, уже не думаю о том, что здорово все-таки было бы как-нибудь его сбить, смутить. Зачем? Ему 83 года, он воевал, он первый выпускник МГИМО и самый долгоработающий журналист страны. Он знает, как надо. Он прав.

Он хотя бы попробовал

Человек, который не разрушил КГБ

I

Наверное, такие же эмоции испытывал Александр Керенский, когда годы спустя его спрашивали о женском платье, в котором он бежал то ли из Петрограда, то ли из Гатчины – даже если предположить, что это была правда, все– таки политическая биография Керенского этим платьем не ограничивалась.

У Вадима Бакатина такое «платье Керенского», к сожалению, тоже есть – конечно, это схема расположения подслушивающих устройств в новом здании посольства США в Москве, которую председатель КГБ СССР Бакатин осенью 1991 года в качестве жеста доброй воли передал (даже ничего не потребовав взамен) американскому послу в СССР Роберту Страуссу. Страусс, согласно популярной легенде, долго не мог поверить, что в этом поступке Бакатина нет никакого подвоха, а сам Вадим Викторович навсегда заработал (вначале в кругах патриотической общественности, затем – и в массовом сознании) репутацию изменника Родины, заняв место где-то между Олегом Калугиным и Александром Литвиненко. О случае с «жучками» в свое время так много писали, что вряд ли стоит останавливаться на нем подробно, но если Вадим Бакатин считает это важным – пусть оправдывается, нам не жалко.

«Неприятна настойчивая ложь знатоков, извращение сути, – пишет Бакатин (на некоторые мои вопросы он предпочел ответить письменно. – О. К.). – Да, схема жучков с согласия президентов Горбачева и Ельцина передана американскому правительству. Около десяти лет шел подковерный дипломатический скандал. Нас обвиняли, что мы вероломно поставили жучки. Мы отпирались, говорили, что это не мы. И вот по своей наивности я посчитал, что Холодная война закончилась. Пора от конфронтации переходить к сотрудничеству. Специалисты доложили, что схема хорошо известна американцам, она устарела и разрушена. Использовать ее в оперативной работе невозможно».

Советские подслушивающие устройства американская сторона действительно обнаружила в строящемся здании своего посольства в Москве еще в 1982 году. Конгресс принял специальный закон, запрещающий советским дипломатам въезжать в новое здание посольства СССР в Вашингтоне до тех пор пока не будет снесена та бетонная коробка, в которой были обнаружены жучки, а на ее месте не будет построено новое здание. Пока продолжался скандал, советская сторона, по словам Бакатина (и это подтверждает в своих интервью бывший начальник советской разведки Леонид Шебаршин) успела уничтожить всю систему прослушивания, и, в принципе, государственной тайны, которую мог бы выдать американцам Бакатин, уже не существовало. К тому же – действительно, Холодная война закончилась, многим казалось, что теперь начнется время великой дружбы. В общем, Вадим Бакатин оказался такой иллюстрацией к известному диалогу Бургомистра и Ланцелота про «всех учили, но зачем ты оказался первым учеником?» А что Ланцелот не всегда прав – так это уже детали.

II

Биография у Бакатина – абсолютно ельцинская. Внук репрессированного, тринадцать лет в строительных трестах, потом – партийная карьера. Секретарь райкома, секретарь горкома, а к началу перестройки – первый секретарь обкома (вначале Кировского, потом Кемеровского). Если бы Бакатин остался в Кемерове еще полгода, то есть до начала шахтерских забастовок, дальнейшая его судьба сложилась бы совсем по-другому, но осенью 1988 года, после XIX всесоюзной парткоференции, Михаил Горбачев предложил Бакатину стать министром внутренних дел СССР. Опыта в этой сфере у Вадима Бакатина не было, но Горбачев сказал – «Мне не нужны министры милиционеры. Мне нужны политики».

«Главное, – вспоминает Бакатин, – он был уверен, что я никогда не буду красть, а мои слабости, мой провинциализм были ему скорее на руку. По-видимому, выбирая меня на этот исключительно важный государственный пост, он считал, что мною можно будет легко управлять. Совершенно справедливое желание, а ошибся он или нет – не мне судить». Если сейчас, в две тысячи восьмом, появится новый руководитель МВД, выходец из немилицейской среды, который будет говорить о радикальной реформе правоохранительной системы – ему, наверное, просто никто не поверит, а двадцать лет назад, когда в стране менялось с фантастической скоростью абсолютно все – тогда, вероятно, приход в МВД перестройщика со стороны обнадеживал многих.

Теперь о своем опыте руководства советской милицией Бакатин отзывается более чем философски: «Что из задуманного удалось, что нет? Все удалось, поскольку ничего заранее не было задумано. Я пришел в МВД с чистым блокнотом и с одним твердым убеждением: не учить профессионалов оперативной работе. И ничего не удалось, поскольку, как оказалось, главное уже было упущено. Реформы МВД уже не зависели от того, что записано в блокноте нового министра». Бакатин говорит, что МВД СССР находилось в безвыходном положении – вместе со страной менялась преступность (он называет этот процесс криминализацией жизни), а милицию от борьбы с преступностью «отвлекала свалившаяся на министерство совершенно не знакомая нам борьба с националистами, сепаратизмом, а также необходимость обеспечения общественного порядка при забастовках, голодовках, митинговом разгуле».

Резиновая дубинка, которую демократическая пресса немедленно обозвала «демократизатором», поступила на вооружение советской милиции именно при Бакатине. Тогда появление в руках советского милиционера дубинки действительно шокировало многих – сейчас, когда жесткий разгон мирных демонстраций стал обыденностью, очень трогательно смотрятся возмущенные статьи перестроечных публицистов по поводу «демократизаторов». Впрочем, как ни странно, самого Бакатина держимордой никто не называл, и в конце 1990 года, когда Михаил Горбачев заменил его на посту министра Борисом Пуго, о Бакатине писали очень тепло. Хорошим министром он был или плохим, сейчас судить трудно, но именно по его приказу впервые в истории СССР подследственных в СИЗО стали кормить горячей пищей. О своей отставке из МВД Бакатин пишет: «Он (Горбачев. – О. К.) правильно сделал, что отправил меня в отставку, т. к. я бы не смог проводить его новый жесткий курс. Оказалось в итоге, что никто не смог».

III

«Новый жесткий курс», о котором вспоминает Бакатин, начался спустя полтора месяца после его ухода из МВД – вначале в Литве, затем в Латвии созданные при негласной, но очевидной поддержке союзного центра комитеты национального спасения при поддержке советской армии и сил МВД вступили в прямое противостояние с местными сепаратистскими властями.

Буквосочетание «ОМОН» (не новое, но до января 1991 года оно находилось на периферии общественного внимания) стало вполне политическим термином – вильнюсские и рижские омоновцы, герои скандальных телерепортажей Александра Невзорова, превратились в живой символ надвигающейся военной диктатуры. «Может быть, из-за плеча Горбачева и появится погон какого-нибудь генералиссимуса, но пока он сам прекрасно справляется с ролью диктатора», – писал в феврале 1991 года журнал «Столица». Вадим Бакатин в это время работал непонятно кем – Михаил Горбачев создал Совет безопасности СССР, в который вошли все советские силовики, а также двое «резервистов» – соратники Горбачева, не имеющие никаких должностей. Это были Вадим Бакатин и Евгений Примаков.

Единственный заметный (и при этом очень странный) эпизод карьеры Бакатина в то время – участие в выборах президента РСФСР. В паре с претендовавшим на пост вицепрезидента России Рамазаном Абдулатиповым он занял последнее место – набрал голосов даже меньше, чем маргинальный Альберт Макашов. Зачем выдвигался и чего хотел сказать – непонятно до сих пор. Единственная приходящая на ум версия – Бакатин (как и Аман Тулеев, и Владимир Жириновский, и тот же Макашов) был кандидатом-спойлером, призванным помешать выдвиженцу КПСС Николаю Рыжкову обыграть Бориса Ельцина.

То есть мы знаем, что Горбачев и Ельцин всегда конфликтовали, но зачем против одного Ельцина Горбачев выставил сразу пятерых кандидатов, распыливших антиельцинские голоса и обеспечивших победу Бориса Николаевича, понять просто невозможно. Сам Бакатин на вопрос о выборах 1991 года отвечает очень туманно: «Выдвигаться решил, потому что был связан словом. Какие-то небольшие шансы были. Но после того как в кампанию включился Николай Иванович Рыжков, они стали равны нулю. Тем не менее за меня проголосовало 2,7 миллиона человек. Я и благодарен этим людям, и виноват перед ними». И еще говорит, что на хорошие («абсолютно нормальные и даже, я бы сказал, доброжелательные») отношения с Ельциным та кампания никак не повлияла.

IV

В августе 1991 года, вернувшись из Фороса, Михаил Горбачев назначил и. о. председателя КГБ Леонида Шебаршина.

Шебаршин проруководил лубянским ведомством двое суток – потом его сменил Бакатин, который говорит, что решение о его назначении было принято не Горбачевым и даже не Ельциным. «После путча образовался такой неконституционный орган, – тогда вообще было трудно о какой– то конституции говорить, все смешалось, – Госсовет СССР, в который входили президенты всех суверенных республик. Когда собрался этот Госсовет на первое заседание, и Горбачев объявил, что назначил Шебаршина, ему сказали – вы что, опять? Горбачев ответил, что пусть республики выдвинут сами, кого хотят».

Вадима Бакатина вызвали на заседание Госсовета, которое проходило в кабинете Михаила Горбачева. В приемной Бакатин встретил командующего ВВС Евгения Шапошникова: «Поздравь меня, я министр обороны». «Они пекли министров, как пирожки, – рассказывает Бакатин. – Я захожу в кабинет. Горбачев в торце стола, по левую руку Ельцин, по правую – Кравчук (президент Украины. – О. К.). Рядом пустой стул. Садитесь, товарищ Бакатин. Я сажусь. Мы вот хотели вас назначить председателем Комитета госбезопасности. Для меня это полная неожиданность, но время такое, что черт его знает, что тебе могут предложить. Я начал было отказываться, предлагать другие кандидатуры – Рыжова (Юрий Рыжов, ректор МАИ, член Межрегиональной депутатской группы. – О. К.), а они мне в ответ: мы им не доверяем! Я спросил: а мне доверяете? Вам доверяем. Ну, раз доверяют… Бумага о моем назначении была уже подготовлена. Когда Горбачев ее подписывал, я сказал, что КГБ – это организация, которая требует глубокого реформирования. Горбачев сказал: вот мы это вам и поручим, и приписал от руки на этой бумаге: „Не для печати: в двухмесячный срок подготовить предложения по реформированию КГБ“».

Вероятно, Бакатина слишком часто обвиняли в том, что он развалил КГБ – вспоминая сейчас о своей работе во главе этого ведомства (на Лубянке с Бакатиным работала его команда – в том числе политолог Вячеслав Никонов и будущий генпрокурор Юрий Скуратов), он говорит, что считает главной своей заслугой спасение советской разведки от расчленения ее на пятнадцать республиканских ведомств. «Все республики – каждая хотела себе кусок, хотели чуть ли не делить разведку. Чтобы этого избежать, мы выделили из КГБ Первое главное управление в отдельное ведомство». Во главе новой структуры (сейчас это Служба внешней разведки РФ) был поставлен Евгений Примаков. «Вообще, – говорит Бакатин, – только полный идиот может сказать, что я развалил КГБ, потому что в этом случае надо представить меня таким Родосским колоссом с большой головой. КГБ – он сам кого хочешь развалит». Сейчас, в две тысячи восьмом году, с Вадимом Бакатиным можно только грустно согласиться, и когда он говорит, что видел свою основную миссию в «освобождении от идеологии чекизма» – что можно сказать в ответ?

В январе 1992 года, сдавая дела уже российскому министру безопасности Виктору Баранникову, Вадим Бакатин встречался с Борисом Ельциным. «Это был просто визит вежливости, вот и все. А он предложил мне работу. Я помню прекрасно, как он мне сказал – пожалуйста, в правительстве любую работу. Я ему сказал, что это не укладывается в мои моральные критерии. Вчера был у Горбачева, ночь прошла, пришел к Борису Николаевичу – как это? И я отказался». Разговор, о котором вспоминает Бакатин, проходил с глазу на глаз, из двух его участников сегодня жив только сам Бакатин, и, в принципе, он может рассказывать что угодно – все равно проверить невозможно. Но я скорее верю ему, и даже не потому, что «моральные критерии», а потому, что Ельцин, скорее всего, предлагая «любую работу в правительстве», отдавал дань вежливости – в правительстве Гайдара места для давних горбачевских соратников, таких, как Бакатин, просто не было. Так что правильно он отказался. «Потом он мне предложил дипломатическую работу – он такой размашистый был человек, показал на карту – любую страну выбирайте, кроме США и Франции. От этого я тоже отказался. А через полгода я уже сам пытался напроситься на какую-нибудь государственную работу. Прямого доступа к Борису Николаевичу у меня уже не было, обратился через Баранникова, просил – куда-нибудь уехать, любую работу, – и Борис Николаевич сказал – пусть обратится к Козыреву. Встретились с Козыревым на Смоленской площади, он мне предложил на выбор три страны – Голландию и еще две какие-то, послом, – но поскольку между моим обращением и нашей встречей прошел почти месяц, я за этот месяц еще раз подумал – а чего я бегу, куда бегу, зачем? И опять отказался. Сказал – не надо, спасибо большое, передайте Борису Николаевичу спасибо за заботу. Видимо, после этого меня вычеркнули из какого-то списка, потому что когда я еще два раза через Баранникова и один раз через Александра Николаевича Яковлева обращался с тем же вопросом, ответа уже не было никакого. И я несколько лет так болтался без работы, то там, то сям. У меня есть друзья, которые просили меня помогать в разных вопросах, связанных с МВД – я помогал».

Я спросил Бакатина, уточняя: «Занимались тем, что называется РR?» – «Тем, что называется лоббирование», – строго ответил Бакатин.

VI

Потом, пока был жив академик Станислав Шаталин, Бакатин работал в его фонде «Реформа» начальником политического департамента, последние несколько лет – советник в инвестиционной компании «Восток-капитал», возглавляемой (он Бакатина туда и позвал; Бакатин говорит о нем: «Наш генерал, наша совесть») космонавтом Алексеем Леоновым. На вопрос, чем он в этой компании занимается, Бакатин отвечает: «У меня очень свободный диапазон действий. Что попросят, то я и могу делать, а не могу – значит, не могу. Я уже старый человек, чтобы ко мне какие-то претензии предъявлять», – я уже был готов сделать в блокноте пометку, что должность в «Востоке» – это такая пенсия, назначенная Бакатину старыми друзьями, но он неожиданно переходит к конкретике: «Когда наши предприятия, – вот был лет пять назад такой случай с Сыктывкарским ЦБК, – сталкиваются с угрозой рейдерского захвата, я иду в МВД, прошу помочь по старой дружбе. Помогают».

VII

Но это все, как уже было сказано, детали, и в истории Вадим Бакатин все-таки остался только как тот, кто передал американцам схему расположения подслушивающих устройств в их посольстве. Сейчас это принято считать почти преступлением, пройдет сколько-нибудь лет – может быть (я на это даже надеюсь) отчаянная попытка разрушить КГБ и «освободиться от идеологии чекизма» будет считаться подвигом. Я вспоминаю байку о том, как, в последний раз выходя из здания на Лубянке, Бакатин выбросил в уличную урну удостоверение председателя КГБ.

– Как я мог выбросить удостоверение? – удивляется Бакатин. – Я же не такой идиот. Оно же очень полезное – любому милиционеру покажешь, и езжай дальше. Я все храню, и удостоверение, и шинель. Он как будто бы боится этой роли античекиста, стесняется ее, и, слушая его, трудно отделаться от мысли – может быть, все дело в том, что он, типичный горбачевец, просто был слишком мягок, и если бы на его месте в КГБ оказался какой-нибудь демшизовый радикал, которому бы удалось победить чекизм раз и навсегда – может быть, мы бы теперь жили в другой стране? Но история не терпит сослагательного наклонения, и нам не за что сердиться на Бакатина. Он действительно хотя бы попробовал. Как мог.

Хвалебный примитив юродивый

Три седмицы Глеба Якунина

I

Долгий отпуск Бориса Ельцина сразу после августовских событий 1991 года большинство мемуаристов называет первой большой ошибкой первого президента России. Только что победила революция, общество переживает уникальный эмоциональный подъем, делать со страной можно все что угодно – а вождь, бросая все, исчезает на несколько недель, соратники растеряны, силы реванша перегруппируются, демократия снова в опасности.

– Мы со Львом Пономаревым приехали к Ельцину в Бочаров ручей, я стучал кулаком по столу и говорил: Борис Николаевич, пора назначать премьера, если вы не примете нашу кандидатуру, «Демократическая Россия» уйдет в оппозицию.

Ставлю себя на место Ельцина. Я президент России, народный герой, самый популярный человек в стране. У меня болит голова, мучает жажда, а передо мной сидят Глеб Якунин и Лев, извините, Пономарев, стучат кулаками по столу, чего-то требуют. Безобразие, понимаешь. Кандидатура премьера, которую Якунин с Пономаревым предлагали Ельцину тогда в Сочи – это, конечно, Гайдар. Спрашиваю Якунина, где они его взяли, в журнале «Коммунист», что ли? Якунин задумывается, неуверенно отвечает, что, кажется, Петр Филиппов из Ленинграда первым предложил Гайдара координационному совету «Демроссии», но он, Якунин, точно не помнит.

– Это было как призвание Рюрика. Советская система рухнула неожиданно для нас, мы были не готовы к этому. Серьезных специалистов среди нас не было, вообще никого не было. Железный сталинский каток выдрал все живое. Положение России было гораздо более тяжелым, чем у любой восточноевропейской страны.

Якунин пускается в долгое рассуждение об особенностях русской истории: «Если европейские страны уже в конце XIX века были по своему менталитету готовы к демократии, даже Польша, даже Финляндия, то у нас все было по-другому. Александр III считал Москву третьим Римом, Николай жил папиными идеями, о Константинополе мечтал. К 1917 году Россия подошла тоталитарной страной, а потом Сталин начал строить свою пародию на третий Рим. Менталитет нашего народа в корне отличался от европейского, и если Восточная Европа, освободившись от ига коммунизма, уже была готова к демократии, то Россия к ней готова не была».

II

На очередном митинге осенью 1991 года Якунин кричал, обращаясь к толпе: «Бог смилуется, будет не сорок лет, как у Моисея, все будет быстрее». Сейчас говорит, что ему стыдно за те слова. – Мы просто не представляли, как все сложится. И я, как священник, просто не имел права говорить людям о том, чего я сам не понимаю. Сейчас мне уже ясно, что Гайдар делал не так, но это сейчас. Тогда я не понимал.

На вопрос, чего именно он не понимал, Якунин отвечает:

– Во-первых, Гайдар должен был каждый день выступать по телевидению, объяснять ход реформ. Этого он не понимал, он был уверен, что главное – изменить экономику, а психология сама изменится. Вот и получили. Чекисты в этом смысле оказались гораздо более дальновидными, вот даже похороны Алексия II, который довел церковь до кризиса – посмотрите по телевизору, как они это преподносят. Сплошной гламур. А ведь если бы меня или вас так показывали, народ бы тоже нас с вами полюбил.

III

С Якуниным мы разговаривали на следующий день после погребения патриарха, и я меньше всего хотел в такой день разговаривать с ним, давним врагом нынешней Русской православной церкви, на эту тему. Но Якунин заговорил об этом сам.

– Алексий был настоящим коммунистом, Ельцина он ненавидел. Он просто пользовался им, когда надо было решать какие-то свои проблемы. Например, проблему Якунина. Я же был членом парламентской комиссии по расследованию ГКЧП. У комиссии был доступ в архивы Лубянки. Когда я услышал, что можно пойти в архив, я сразу же побежал и потребовал выдать мне документы четвертого отдела пятого управления – это был отдел по делам православной церкви. Мне сразу выдали мое личное дело в расчете на то, что мне будет интересно, я увлекусь им и ничего больше не прочитаю. А Алексий сразу же побежал к Ельцину – Якунин недруг церкви, запретите ему. Ельцин молодец, ответил: «Ой, вы знаете, они же невменяемые, даже меня не боятся».

Комиссию, в которой работал Якунин, распустит уже Руслан Хасбулатов летом 1992 года. За это время Якунин успеет вдоволь насидеться в лубянских архивах и дать добрый десяток интервью на тему отношений высших иерархов РПЦ с советскими спецслужбами. – Этого они мне не простили. Но чем больше они суетились, тем больше срама было им самим, вот ирония судьбы.

IV

К Борису Ельцину в то время лидеры «Демроссии» имели почти неограниченный доступ. «Он мне говорил, – вспоминает Якунин, – „Глеб Палыч, у меня для вас всегда дверь открыта“». Продолжалось все это, впрочем, очень недолго.

– Последний наш человек, которого удалось куда-то назначить – это Филатов, глава администрации президента. Потом мы потеряли влияние. Нас поначалу выручали наполеоновские комплексы Бориса Николаевича, но потом оказалось, что нет у него никаких наполеоновских комплексов, один Бахус. И ров, разделяющий нас, начал расти, расти, а потом стал непреодолимым.

V

В 1993 году священник Якунин был лишен сана (три с половиной года спустя его вообще отлучат от церкви) за то, что вопреки официальной позиции церкви вошел в первую Государственную думу по спискам гайдаровского «Выбора России». Это была первая и единственная Госдума, в которой у демократов (да и то не потому, что демократы, а потому, что партия власти) было большинство. Срок полномочий у депутатов был рекордно короткий – два года. Якунин говорит, что это была идея Гайдара, рассчитывавшего, что через два года удастся набрать еще больше голосов. – И это была роковая ошибка. Нужно было, как сейчас Медведев, сразу закладывать шесть или хотя бы пять лет. Через пять лет с таким парламентом реформы бы уже закончились успешно.

Якунин вообще много говорит об ошибках Гайдара и Ельцина, ставя им в пример Медведева и Путина. Ельцин, по мнению Якунина, был не прав, отказавшись возглавить «Демроссию» («Путин же „Единую Россию“ возглавил»). «И кто мешал ему дать нам нормальную финансовую базу? Он о деньгах же не думал совсем, а надо было бы». Госдума 199395 годов – последний парламент в политической судьбе Глеба Якунина. Больше ему ни разу не удастся быть избранным депутатом. А самый яркий эпизод с участием депутата Якунина – это драка в Госдуме летом 1995 года. Все запомнили, как в той драке Владимир Жириновский таскал за волосы депутата Евгению Тишковскую, но началось-то все с Якунина!

– Выступал у нас тогда красный мафиози Смирнов, президент Приднестровья, самозванец. Я поднял руку: он не президент! Ко мне подбежал Коля Лысенко, такой националист из Саратовской области. Сорвал с меня крест. Ну и началось. Крест Лысенко, кстати, забрал себе и вернул только по просьбе прокуратуры вице-спикеру Артуру Чилингарову, который и отдал его законному владельцу. Но из-за креста Якунин совсем не волновался – говорит, был готов купить новый, все равно РПЦ уже не признавала его священником.

VI

Отношения Глеба Якунина с Русской православной церковью – долгая и увлекательная история. Московский стиляга Глеб Якунин и не думал служить Богу, предпочитая играть джаз, сочинять стихи и заниматься йогой, но его сокурсником по пушно-меховому институту (потом институт переведут из Балашихи в Иркутск, доучиваться придется уже в Сибири) Александр Мень, который, как и Якунин, не хотел жить в общежитии, предложил юному Глебу снять на двоих комнату.

Прожили вместе два года, Мень писал «Сына человеческого», Якунин занимался своей йогой, а потом тоже увлекся богословием и сразу после института поступил в Московскую семинарию.

– К тому времени я в этих вопросах уже хорошо разбирался и тайно учил семинаристов, как избежать вербовки чекистами. Этого мне не простили, из семинарии выгнали после первого курса.

Знаменитым диссидентом священник Глеб Якунин стал в конце 1965 года, когда вместе с Николаем Эшлиманом направил патриарху Алексию I открытое письмо («С каждым днем обостряется сознание нетерпимости дальнейшего подчинения беззаконию; с каждым днем в Русской Церкви нарастает спасительная жажда очищения от той скверны, которая накопилась в ней по вине церковной власти; с каждым днем углубляется в Церкви жажда подлинного соборного общения; наконец, с каждым днем в нашей Церкви нарастает чувство ответственности за те души, которые по вине пастырей Церкви не просвещены Евангельским словом и несмотря на свою пробудившуюся религиозную жажду пребывают вне Церковной ограды»), после которого Якунин и Эшлиман распоряжением патриарха были лишены права священнослужения до тех пор, пока не покаются.

– 21 год, три седмицы, как пророк Даниил, я не каялся, – говорит Якунин.

В 1987 году его реабилитируют – вначале Московская патриархия, потом Президиум Верховного совета СССР. Эти три седмицы Якунин провел в лагерях (Пермь-37, вместе с Юрием Орловым по статье об антисоветской агитации) и в ссылке в Якутии в поселке Ыныкчанском.

VII

О письме Якунина и Эшлимана патриарху тепло отозвался Александр Солженицын: «С восхищением прочел протест двух священников, Эшлимана и Якунина… Смелый, чистый и честный голос в защиту Церкви, искони не умевшей, не умеющей и не хотящей саму себя защитить. Прочел и позавидовал, что сам так не сделал. Не найдусь».

Несколько лет спустя Якунин встречался с Солженицыным у Ростроповича в Жуковке: «Какой он был прекрасный. Благородный олень, лорд английский. Я любовался им».

Следующая встреча состоялась только двадцать с лишним лет спустя. Вернувшийся из эмиграции Солженицын на своем поезде добрался до Москвы и выступил в парламенте: «Я не узнал его. Второй Мао Цзэдун – во френче, эти глаза, эти брови. Говорил слабо, противоречиво, рассказывал про свой поезд – фу!»

Якунин говорит, что для него большая загадка поведение Солженицына после высылки из СССР и предполагает, что все дело в том, что между арестом и высылкой чекисты что-то такое сказали Солженицыну, после чего он так и не смог прийти в себя. Якунин вообще умеет и любит искать и находить агентов КГБ – везде, повсюду.

VIII

После отлучения от РПЦ Якунин был священником Украинской православной церкви, потом – истинно-православной (катакомбной) церкви. В 2000 году вместе с митрополитом Виталием Кужеватовым создал Апостольскую православную церковь, в которой имеет сан протопресвитера и работает секретарем Священного Синода. Эта церковь канонизировала Александра Меня (он у апостольцев – святой просветитель, священномученик), службы в ней проводятся на русском языке («и вообще на любых языках, ограничений у нас нет»), епископы имеют право жениться («уж лучше женатый епископат, чем гомосексуальный, как у этих чекистов»).

IX

Якунин, как и в юности, пишет стихи. Недавно выпустил книгу «Хвалебный примитив юродивый в честь Бога, мирозданья, родины», – такое стихотворное евангелие для своей церкви (стихи в ней перемежаются библейскими цитатами и вырезками из «Новой газеты»). В правозащитной прессе публикует стихи на злобу дня, тоже интересно:

Микки Маус, о мышонок.

Намотай себе на ус:

РПЦ-шный монашонок

мышеловку ставит ловко,

приготовься, карапуз!

Микки Маус, ты не трусь,

не Синод – Святая Русь!

Искус выдержишь, войдешь во вкус,

да спасет тебя Иисус!

X

С Глебом Якуниным мы встречались в Сахаровском центре – он выступал на каком-то заседании по случаю 60– летия принятия Всеобщей декларации прав человека. Там все выступали – Сергей Ковалев, Лев Пономарев, Людмила Алексеева. У каждого – вполне славная по меркам страны, освободившейся от тирании, биография. В Восточной Европе, в Прибалтике люди с такими биографиями сразу и навсегда становились политическим истеблишментом, национальной элитой, героями, Махатмами Ганди. У нас – все не так. Сидели по лагерям, по ссылкам, потом – несколько лет вполне провальной политической карьеры с метаниями от Шамиля Басаева к Березовскому и обратно, и в финале – бесконечные посиделки в Сахаровском центре в формате «Плеханов, Игнатов, Засулич, Дейч, Аксельрод». То ли чекисты виноваты, то ли народ, то ли сами борцы, то ли климат в России такой. Черт его знает.

Почему русские танки не вошли в Киев

Федор Шелов-Коведяев и тайны козыревского МИДа

I

– Весной 1992 года, когда начались споры с Украиной из– за бывшего союзного имущества, Павел Грачев предлагал ввести на Украину войска, взять Киев и присоединить Украину к России. Говорил, что надо вести себя как большевики – отпустить, а потом сразу же забрать обратно. Андрей (Козырев, министр иностранных дел России. – О. К.) сам с Грачевым спорить не хотел и на совещание к Ельцину отправил меня.

В российском МИДе в первый постсоветский год Федор Шелов-Коведяев курировал отношения с бывшими советскими республиками. Впервые заместители министра Андрей Козырев позвал его из парламента, где старший научный сотрудник Института истории АН СССР Шелов-Коведяев возглавлял подкомитет по межреспубликанским связям. «Тогда был страшный кадровый дефицит во всех сферах, – объясняет он, – а я в свое время по археологической линии весь Союз пешком обошел и, по крайней мере, имел представление о том, чем жизнь в республиках отличается от жизни в России, поэтому мне и поручили республики».

«Козыревский МИД» – это сегодня не меньшая страшилка, чем «лихие девяностые» и «крупнейшая геополитическая катастрофа». Андрея Козырева, после прихода к власти Бориса Ельцина возглавившего внешнеполитическое ведомство вначале РСФСР, а потом постсоветской Российской Федерации, в современной России принято считать если не буквально вредителем и диверсантом, то уж точно – агентом влияния, вольно или невольно действовавшим вопреки интересам России.

– Я бы не стал демонизировать Андрея, – говорит Шелов-Коведяев. – Он неплохой дипломат, потомственный дипломат, даже родился за границей, работать умел, тут ничего не скажешь. Но чего ему не хватало, так это характера, причем даже не столько в отношениях с американцами, сколько в отношениях внутри страны. В отношениях с армией, с Руцким, с более опытными аппаратчиками.

Шелов-Коведяев не говорит об этом прямо, но, очевидно, если бы на то совещание к Ельцину по украинскому вопросу отправился Козырев, история постсоветской России могла бы пойти совсем иначе. Шелов-Коведяев говорит, что идея военной операции против Украины принципиального протеста у руководителей страны не вызвала – кто-то был за, кто-то против. Когда закончился обмен мнениями, в кабинете осталось трое – Ельцин, Грачев и Шелов-Коведяев. – Никакого решения принято не было, Борис Николаевич колебался. Тогда я спросил у Грачева: «Скажи, как ты себе представляешь, чтобы русские стали стрелять в русских?» Грачев ответить не успел, вмешался Ельцин – все, мол, вопрос снят.

II

«Борис Николаевич был широкой натурой» – эти слова о первом президенте России хотя бы раз произносил каждый, кто работал с Ельциным. Разумеется, широкую натуру Бориса Ельцина в равной мере можно считать и достоинством, и недостатком. Федор Шелов-Коведяев вспоминает, какой неожиданностью для всех в российском МИДе стали указы президента о признании независимости Латвии, Эстонии и Литвы в первые же дни после ареста членов ГКЧП. – В Верховном совете уже полгода как были готовы проекты двухсторонних договоров с республиками Прибалтики с условиями и по статусу русского населения, и по русскому языку. Все было одобрено соответствующими комитетами прибалтийских парламентов. За свою независимость они были готовы заплатить. Были готовы как угодно дорого купить независимость у Москвы. А Россия признала их указами президента – вообще без условий. Вот вам одно из проявлений широкой натуры Бориса Николаевича. Но чаще широкая натура играла спасительную роль. Когда на Украине прошел референдум о независимости и стало понятно, что кроме войны никаких способов удержать Союз уже нет, а воевать никто не хочет, решение о признании границ республик в том виде, в каком они были внутри Союза, тоже было непростым. Но вопрос стоял так: либо мы признаем границы, либо получаем Югославию. Договор между Россией, Украиной и Белоруссией, который лидеры трех республик подписали 8 декабря 1991 года в Беловежской пуще, российский МИД начал готовить за несколько дней до отъезда Бориса Ельцина в Минск – сразу после референдума о независимости Украины.

– Договор готовил я, – говорит Шелов-Коведяев. – Правда, первоначальная его версия была раза в три-четыре объемнее, чем то, что в итоге было подписано, – многие принципиальные моменты были исключены при согласовании уже на месте, в Вискулях. Но могу сказать, что в нашей большой версии договора были обезврежены все возможные мины, на которых мы могли подорваться в 1992 году. И даже слово «Содружество» применительно к новому образованию придумал я. А на формулировке «независимых государств» настаивали уже президенты. Им было важно называться независимыми. Первые месяцы после роспуска Советского Союза были удивительным временем.

Шелов-Коведяев вспоминает, как на первых саммитах СНГ президенты новых независимых держав словно стеснялись друг друга – большинство новых президентов были знакомы по партийной работе, многие даже были членами последнего Политбюро ЦК КПСС, а теперь каждая их встреча – межгосударственный саммит.

– Самый интересный случай – это Сапармурат Атаевич Ниязов. В отличие от Каримова, который был женат на русской, или от Акаева, который вообще человек европейской культуры с хорошим образованием, или от Назарбаева, у которого полстраны – русские, или от лидеров Таджикистана, которым вообще кроме войны ни до чего не было дела, – у Ниязова не было вообще никаких сдерживающих факторов, и уже к лету девяносто второго года он превратился в того Туркменбаши, которого теперь все знают.

Из обычного партийного секретаря – в настоящего монарха. Остальные лидеры на монархов явно не тянули. Апрельский саммит лидеров СНГ в Киеве закончился скандалом.

– Делили ядерный потенциал СССР. Все договорились, что единственным его наследником станет Россия, а остальные республики отказываются от ядерного статуса в обмен на гарантии безопасности. Но Кравчук и Назарбаев уже после всех согласований, прямо перед началом церемонии подменили в договоре несколько листов. Вложили новые бумаги, из которых должно было следовать, что Казахстан и Украина тоже становятся ядерными державами. Я уже пролистывал договор, чтобы положить его на стол для подписания, и случайно заметил подмену. Борис Николаевич уже рядом стоит, и Кравчук с Назарбаевым тоже рядом. Я упал на стол: Борис Николаевич, не вели казнить. Ельцин посмотрел – да, действительно не то, ошибка какая-то. Напечатали еще один экземпляр, уже правильный, его и подписали. Кравчук и Назарбаев были красные, как раки. С тех пор они и начали меня харчить, работать уже стало невозможно.

III

О себе Федор Шелов-Коведяев говорит, что, поскольку его предки «800 лет строили империю» и оба деда, с которыми он успел достаточно пообщаться и в сознательном возрасте, воспитали его убежденным монархистом, – он понимал, как устроена мировая политика, и всегда скептически относился к «общечеловеческому» идеализму Андрея Козырева.

– Андрей принадлежал к тем многочисленным в те времена людям, которые искренне и наивно полагали, что Америка будет строго следовать красивым словам о свободе и демократии и в конечном итоге заниматься нами в наших же интересах. На этом же, по большому счету, погорел и Горбачев, который набрал кредитов и наделал политических уступок в обмен на устные обещания, которые сохранились только в протоколах у помощников самого Горбачева – то есть никакой силы не имели. Когда Союз распался, у России не было ничего, хранилища Центробанка стояли пустые. Образно говоря, вместо слитков золота и пачек денег в них бегали хвостатые животные. Из-за этих долгов и из-за отсутствия ресурсов мы очень легко могли тогда оказаться в международной изоляции – никто не стал бы вести никаких дел со страной-банкротом. Мы двигались по очень узкому коридору, и я до сих пор считаю чудом, что значительную часть внешнего долга в начале девяностых России удалось если не отдать, то хотя бы реструктуризировать. Иллюзии по поводу нашего места в мире у нас закончились быстро.

IV

Глобальной сверхдержавой Россия начала девяностых, конечно, уже (возможно, навсегда) перестала быть, но региональной сверхдержавой оставалась – какими бы независимыми ни были постсоветские государства, ведущего статуса России никто не оспаривал и российских интересов на постсоветском пространстве не отрицал. Шелов-Коведяев говорит, что все дело было в том, что постсоветские лидеры психологически воспринимали Бориса Ельцина как старшего среди них и потому распространяли уважение к нему на всю Россию. Россия же этим уважением воспользоваться не смогла.

– Уже в конце девяностых в Москве возобладала такая точка зрения: мол, куда они денутся? А деваться-то всегда есть куда. Для Грузии, для Прибалтики, то есть для стран, которые всегда были разменной монетой в отношениях между большими соседями, оказалось очень соблазнительно получить покровителей за океаном, хотя бы из тех соображений, что Америка далеко. Понятно, что это покровительство – химера, и что политические элиты, особенно в Грузии, ориентированы вполне иждивенчески, то есть они хотят получать за свою лояльность большие деньги, которые никто им давать не захочет, но уже сейчас из-за этого «куда они денутся?» мы потеряли почти все. Шеварднадзе и даже Саакашвили приходили к власти при ощутимой поддержке из России. Бурджанадзе сейчас двигают без нашего участия – оказывается, можно без него обойтись.

Приход к власти в Грузии в 1992 году Эдуарда Шеварднадзе, невозможный без поддержки из Москвы, был, может быть, самой большой внешнеполитической неудачей раннеельцинской России. – У Бориса Николаевича была иллюзия, что с Шеварднадзе как с соратником по обкомовской работе ему будет проще договориться. Что это иллюзия – стало понятно быстро, и Борис Николаевич, насколько могу судить, сильно по этому поводу переживал, хотя ни в каких действиях это не выражалось, он, когда надо, умел себя сдерживать.

Говоря о сдержанности Ельцина применительно к Грузии, Шелов-Коведяев имеет в виду борьбу Абхазии за независимость. МИД выступал против оказания поддержки абхазской стороне, полагая, что это ослабит позицию России в мировой политике, минобороны, напротив, настаивало на максимальной поддержке абхазов – как военной, так и политической.

– То, что получилось в итоге – это был компромисс. В военных действиях со стороны России участвовали только добровольцы, поэтому Абхазия осталась независимой, и Россия из-за этого никак не пострадала, – говорит Федор Шелов-Коведяев.

V

В политике и на госслужбе Шелов-Коведяев был, в общем, случайным человеком. Специалист по античной филологии, увлеченный митинговой волной конца восьмидесятых («В политику меня позвала Галина Васильевна Старовойтова, так-то мне просто хотелось обсуждать происходящие события, потому я и пришел в „Демроссию“»), избранный в парламент по Сокольническому округу Москвы (обошел во втором туре журналиста Владимира Шахиджаняна, которого тоже поддерживала «Демроссия») и потом перешедший на работу в МИД, в роли чиновника он продержался ровно год.

– В августе девяносто второго я пришел к Бурбулису и сказал: «Знаешь, меня очень беспокоит, что большая часть наших ребят стала заниматься не тем. Пытаются участвовать в аппаратных играх, не понимая, против кого они играют – против обкомовских интриганов, которые съедят кого угодно. Вот увидишь, в ноябре съедят тебя, потом Егора (Гайдара. – О. К.). Это необратимый процесс». Бурбулис со мной не согласился, а я ведь только в последовательности ошибся – вначале действительно съели Гайдара, а потом уже Геннадия. Сейчас он работает в совете Федерации, Шахрай – в аппарате Счетной палаты, хотя при их талантах это, конечно, совсем не та карьера, на которую можно было бы рассчитывать. Я заявление об отставке подал сам. Зачем держаться за кресло, если знаешь, чем все закончится?

После отставки Шелов-Коведяев вернулся в Верховный Совет, потом вместе с теми депутатами, кто не возражал против ельцинского указа 1400, работал в комиссии законодательных предположений при президенте, потом в каких– то коммерческих структурах, самая известная из которых компания «Разгуляй УкрРос», торговавшая продуктами питания. Сейчас работает (или, как сам говорит, «держит трудовую книжку») в Высшей школе экономики, преподает на факультете мировой экономики и мировой политики. Ему пятьдесят три года, мог бы где-нибудь работать по-настоящему, но говорит, что невостребованным себя не чувствует: «У меня двое маленьких детей, и еще трое взрослых, какая тут невостребованность».

– Вспомните, как в 1947 году Де Голль, который спас Францию и честь Франции, тихо жил в своем поместье, писал мемуары, вел передачу на радио и ни о чем таком не думал.

Я уже приготовился услышать, что Шелов-Коведяев сравнивает свою крохотную двухкомнатную квартиру в 15 минутах ходьбы от метро «Семеновская» с деголлевским поместьем, но он неожиданно переключается на «Демроссию», которая показала, что «политика – не место для слабонервных и обидчивых людей», потом на современную «Солидарность», которая «ходит и хамит, не понимая, что если хамить власти, то ничего не получится», потом оживленно рассказывает об очередных признаках скорой либерализации во власти – вот, например, на похоронах Алексея Головкова вицепремьер Жуков что-то такое неожиданное сказал про свободу, и, значит, скоро что-то изменится в лучшую сторону.

– С грустью смотрю на наших либералов и вижу, что нет среди них достаточной ответственности. Никто не понимает, что власть устроена так, что если хотите чего-то добиться – идите во власть и воздействуйте на нее изнутри.

Я тоже на эту тему много думаю, и у меня уже готов ответ Федору Шелову-Коведяеву: мол, как бы отнесся, скажем, академик Сахаров, если б ему сказали – иди работать в ЦК КПСС и воздействуй на партию изнутри. Или если Солженицыну такое сказали бы, – что бы ответил он?

– Да в том-то и дело, – отвечает Шелов-Коведяев, – что нет у нас в оппозиции ни Сахаровых, ни Солженицыных. Ветераны демократического движения все разные, но способность к самооправданию у них, кажется, одна на всех.

Автограф на купюре

Вспоминает основатель Центробанка России

I

Странно, но распространенная в те годы чекистофобия никак не сказалась на его публичном имидже. Понятно, что его критиковали и ругали, но при этом никто не попрекал его в чекистским происхождением, хотя именно он, Георгий Матюхин, был первым выходцем из спецслужб в руководстве постсоветской России, и, если бы карьера началась хотя бы десятью годами позже, может быть, погоны офицера КГБ и помогли бы ему удержаться во власти. Работал бы до сих пор, менял бы должности, писал бы статьи о чекистском крюке и пугал бы своим происхождением либеральную общественность. А может быть, и не пугал бы – видели мы чекистов и с более внушительной биографией, а Матюхин – ну да, ветеран Первого главного управления, но всего лишь капитан госбезопасности; ну да, работал несколько лет под прикрытием (изображал сотрудника советского торгпредства), но всего лишь в Уругвае. Ну да, после провала и высылки из Уругвая 17 лет работал во вполне «чекистских» учреждениях – от Международного инвестиционного банка СЭВ до Института США и Канады, – но клянется, что после отставки из КГБ никаких заданий больше не выполнял и, кажется, говорит правду – в самом деле, выполнял бы – получил бы хотя бы майора. Поэтому, кажется, можно поверить, что его пригласили возглавить правление Госбанка РСФСР, вновь создаваемого на базе республиканской конторы Госбанка СССР, в общем, случайно – Руслан Хасбулатов был активным читателем экономической прессы, а он, Матюхин, часто публиковал в специализированных журналах свои статьи о зарубежной банковской системе – а статей в те годы было достаточно, чтобы считаться выдающимся специалистом в какой угодно области. Республиканского Госбанка как такового в РСФСР не существовало никогда – до 1990 года его функции принадлежали союзному Госбанку, во главе которого стоял Виктор Геращенко (Матюхин до сих пор считает его главным своим врагом), а в 1990-м новые власти, а точнее – лично Матюхин, – основной своей целью поставили демонтаж всей госбанковской системы в РСФСР и создание на ее базе нового Центробанка.

– Госбанк, – говорит Матюхин, – был и государственным, и коммерческим, и Бог знает каким еще. Выдавал кредиты, давал деньги на зарплаты – нам в условиях появления коммерческих банков это было не нужно. Закон о Центробанке провели через Верховный Совет легко, и уже в декабре я возглавлял Центральный банк РСФСР – организацию, созданную по совсем другому принципу, чем Госбанк СССР.

Матюхин и Геращенко были настоящими пионерами союзно-республиканского противостояния в 1990 году. Михаил Горбачев и Борис Ельцин еще пытались делать вид, что, хоть и не во всем согласны, но, по крайней мере, не конфликтуют, а Геращенко с Матюхиным именно воевали – в восьмиэтажное здание конторы Госбанка по РСФСР на Октябрьской площади рядом с МВД Матюхина с его мандатом от Ельцина просто не пустила охрана, пришлось собирать целую делегацию народных депутатов России и буквально штурмовать здание. Даже «павловскую» реформу января 1991 года, когда в течение двух дней нужно было обменять пятидесяти– и сторублевые купюры образца 1961 года на новые, Матюхин считает эпизодом именно этой борьбы, не имевшим больше никакого практического смысла.

– Геращенко хотел показать, что мы не справимся с такой операцией, провалим ее, и он сможет сказать – посмотрите, какой же это Центробанк, они же ничего не умеют делать. Но мы сумели, обменяли все.

II

Матюхин был несравнимо менее опытным банкиром, чем Геращенко, но, как ни удивительно, в конфликте с союзным Госбанком российский Центробанк одерживал победу за победой. Региональные конторы Госбанка СССР Матюхин объявил Главными управлениями Центробанка России – в обмен на обещание с 1 января 1991 года исполнять указания только российских структур, региональные госбанковские структуры получили повышение в статусе и, что более важно, в зарплате для персонала. Тогда же в регионах стали создаваться расчетно-кассовые центры (РКЦ) – их Матюхин до сих пор считает главной своей заслугой перед российской финансовой системой.

– Даже Гайдар не понимал, зачем нам это нужно. А это же очень просто все было. Вот, создается коммерческий банк – как он будет вести расчеты с другими банками? Наличность, что ли, им возить? Создание РКЦ сняло проблему взаимных неплатежей. Только в Москве нам удалось создать РКЦ не сразу, московское главное управление меня уболтало – мол, зачем нам РКЦ, у нас такой компьютер есть. Ну и мы за это здорово поплатились – в марте 91-го застряли все московские платежи. Пришлось мобилизовать женщин из провинциальных управлений – привезли их в Москву, они ночами сидели у нас на Октябрьской, разбирали мешки с платежками. Разобрали. Потом и в Москве создали РКЦ.

Может быть, главный термин, оставшийся от тех времен и от матюхинской банковской системы – это «авизо». Слово, которое сегодня практически не используется без дополнения – если «авизо», то «чеченские».

– Чеченские авизо – это не моя история, – говорит Матюхин. – Они же были фальшивые, какое же фальшивые авизо могут иметь отношение ко мне?

Сама по себе система была очень разумна – клиент вносит деньги в Москве, а клиент в Свердловске, которому эти деньги адресованы, получает их уже на месте. А авизо – это телеграмма из Москвы в Свердловск, в которой написано, что деньги переведены. Операционистка в банке берет у получателя эту телеграмму, звонит в банк, в который приходил отправитель, и спрашивает – а что, правда ли, что клиент внес деньги?

Но чеченцы подкупали операционисток, и они никому не звонили, просто выдавали и все.

Матюхин вспоминает, что, начиная с осени 1991 года, президент Чечни Джохар Дудаев «мучил нас телеграммами: пошли наличку, пошли наличку. А я видел, что там у них в Чечне творится, и эти телеграммы игнорировал – ну, тянул время. Меня чеченцы с угрозам встречали у подъезда, я был вынужден ходить на работу через черный ход. А потом я уехал во Францию, и Руслан Имранович Хасбулатов как верный чеченец отправил в Грозный несколько „камазов“ с наличными. Я, когда вернулся, говорю ему – вы что натворили? А он отвечает – вы что, меня же неправильно поняли, я не это имел в виду. А разбираться уже поздно, деньги-то ушли».

III

Поездка во Францию, о которой вспоминает Матюхин – это тоже вполне характерная история из жизни российского Центробанка первых лет его существования.

– Денег на командировки у нас не было никаких, баланс был нулевой. А ездить было нужно, перенимать опыт, консультироваться. У нас же всей техники было – арифмометры и счеты, я компьютера-то в жизни не видел. Надо было ездить.

И вот я писал – французам, немцам, англичанам: «У нас нет денег… Если вы оплатите…» Они оплачивали – и дорогу, и проживание, и еду. Ездили за счет принимающей стороны.

Сейчас даже трудно понять, что было главной бедой Центробанка в те времена – бедность или неопытность. Жулики – и внутренние, и внешние, – окружали главное финансовое учреждение демократической России с самого прихода Бориса Ельцина к власти.

– Прохиндеев всегда много, как и сейчас вокруг наших фюреров, – говорит Матюхин. – Но нам тогда все было в новинку. В конце девяностого, когда возник сильный дефицит наличности, мы решили печатать чеки Центробанка. А Гознак – в руках Минфина СССР, нас они и слушать не хотят. Стали искать альтернативные способы напечатать эти бумаги. И тут один пронырливый человек говорит – у меня тут есть обойная фабрика, я напечатаю. Ну и напечатал – чуть ли не в цветочек. Я забраковал, конечно. Так мы чеки и не выпустили.

Главный финансовый скандал тех времен – дело Фильшина, о котором много писали в газетах. Вице-премьер Геннадий Фильшин весной 1991 года попытался вывезти из СССР 70 миллиардов рублей наличными. – Это вообще был анекдот. Фильшин где-то услышал, что швейцарские банки покупают валюту любых стран мира по официальному курсу, и договорился с кем-то продать за доллары 70 миллиардов рублей. Силаев очень загорелся – у нас ведь валюты не было вообще, а тут такие деньги. Ельцин тоже рад был. А я говорю – вы что, у нас ведь в обороте всего 70 миллиардов! К тому же это – несколько эшелонов, под завязку набитых наличностью. Если один миллион трешками и десятками – это 16 килограммов, то представьте, сколько тонн весит 70 миллиардов. Естественно, так все и заглохло, только опозорились.

Проблему нулевого баланса российского Центробанка, впрочем, удалось решить тогда же – еще при жизни Советского Союза, – и тоже вполне оригинальным способом. Борис Ельцин выписал Центробанку 50 тонн золота из Гохра– на СССР.

– Привезли эти слитки к нам на Октябрьскую, сгрузили в подвал, я спускался смотреть – золото, настоящее. Теперь мы могли не краснеть, отвечая на вопросы иностранных партнеров о том, какой у России золотой запас. Хотя партнеры, конечно, были те еще. У меня до сих пор хранится письмо из Италии от какого-то рыцарского ордена, который под залог этих 50 тонн обещал нас кредитовать на 100 миллиардов долларов наличными. Мы же не знали, что таких денег просто не бывает, физически. Я ездил к этим итальянцам, разговаривал с ними. Смех один.

IV

В августе 1991 года Верховный совет РСФСР отстранил (как потом оказалось – на несколько дней) Виктора Геращенко от руководства Госбанком СССР. Занять кабинет в здании Госбанка на Неглинной Матюхину удалось только в декабре, уже после Беловежских соглашений.

– Первым делом, – вспоминает Матюхин, – спустились в хранилища – а золотишка-то нет. По всем бумагам проходило, что у Госбанка – 300 тонн золота, а в хранилищах – ни грамма. Это уже потом я узнал, что все это золото еще в августе на пароходах вывезли за границу, но кто вывез – не знаю, и знать не хочу, а то мне голову открутят. 12 миллиардов долларов на счетах Внешэкономбанка за границей – тоже куда-то перевели, концов не найдешь. Сейчас много кто на эти деньги живет, как вы можете догадаться.

Впрочем, в первые постсоветские месяцы Матюхину было не до золотоискательства – перед Центробанком стояли гораздо более скучные задачи. 2 января 1992 года правительство Егора Гайдара объявило либерализацию цен.

– Мне никто ничего не сказал, – жалуется Матюхин. – Об отпуске цен я узнал из новостей по радио. Цены выросли, а деньги остались те же – трешки, пятерки, десятки. Их сразу же стало не хватать, мы даже ветхие купюры перестали утилизировать – а не то совсем все обрушится. Наконец, удалось договориться с Гознаком, чтобы печатать новые деньги – уже не десятки, а тысячи. Депутаты, конечно, подняли хай, что стимулирую инфляцию – но что мне еще оставалось.

Купюры в 200, 500 и 1000 рублей были разработаны еще в советское время – на них был нарисован Ленин и герб СССР. Купюру в 5 тысяч рублей делали уже с российской символикой – герба на ней не было вообще, зато была подпись Матюхина. Это единственная в постсоветской истории купюра с автографом главы Центробанка. – Регулярно проводились совещания насчет новых денег. На одном из них я сказал, что не понимаю, почему мы не можем, как во всем мире – там ведь, как правило, везде купюры выпускаются с двумя подписями. Глава Центробанка и главный казначей. Давайте, мол, и мы так же будем делать. Казначея у нас не было, поэтому расписался только я – и, надо сказать, не уследил. Во всем мире подписи стоят внизу купюры, а у нас сделали с краешку, на белом поле, где водяные знаки. За это меня тоже критиковали, хотя, по-моему, такой подход правильнее, чем анонимные деньги, за которые непонятно кто отвечает – то ли Большой театр, то ли Зимний дворец. Но Геращенко, когда вернулся, первым же решением изъял эту купюру из оборота. Даже не знаю, осталась ли она у меня. Вроде бы жена такие вещи собирала, надо бы у нее спросить.

V

Купюра с автографом – это, впрочем, был уже прощальный поклон основателя российского Центробанка. Матюхин говорит, что был уверен в своей скорой отставке хотя бы потому, что у Бориса Ельцина была склонность «просто так», для видимости активной деятельности раз в несколько месяцев менять руководящие кадры. «Ему доставляло удовольствие, – говорит Матюхин, – вот так вот кулаками размахивать и басить: „А мы его уже сняли!“». Но, видимо, это уже такая аберрация памяти. Назначение и отставка председателя Центробанка – это была компетенция Верховного Совета, а Руслан Хасбулатов, несмотря ни на Ельцина, ни на депутатов, ни на прессу, достаточно долго покровительствовал Матюхину.

О прессе, между прочим, разговор особый. О Матюхине в газетах 1992 года писали крайне сурово. Вот, к примеру, заметка Александра Минкина «Недобитый Матюхин добивает Родину-мать» в «МК» от 3 апреля: «Промолчал парламент России. Им русским языком говорят: Родину – грабят. А они молчат. Не поняли? Оглохли? В любой стране, претендующей числиться демократической, у банкира и у спикера потребовали бы объяснений. Ничего. Молчание – золото. Божья роса. Такое ощущение, что хотят оттянуть развязку до каких-то очень крутых изменений в государственном положении. Таких крутых, что по радио и ТВ сплошное „Лебединое озеро“».

– Я вообще-то сам виноват, – говорит Матюхин – В одном интервью сказал, что, мол, есть у нас банки, которые создавались не вполне честно – вот, например, «Менатеп». Ходорковский мне этого не простил. Я-то его сначала воспринимал как такого мальчика безобидного – придет на совещание, сядет в углу и записывает, слова не скажет. Но злопамятный. Подал на меня за это интервью в суд. Я говорю – хорошо, давайте судиться, у меня-то на вас материала много, пускай все узнают. Он тут же отозвал иск, а я получил возможность убедиться в его злопамятности. Начали меня через Минкина поливать.

VI

О своей отставке Георгий Матюхин узнал, когда находился в Твери – проводил какое-то очередное совещание региональных банкиров. Позвонили из Верховного Совета, сказали, что нужно срочно заехать к Руслану Хасбулатову. Поехал. Кто переубедил Хасбулатова по поводу Матюхина – так до сих пор неизвестно, но спикер сказал председателю Центробанка: «Есть мнение, что вам стоит оставить свою должность».

– Я подумал – если уж и Руслан Имранович меня продал, то что мне здесь делать? Сел и сам написал заявление по собственному. Было тогда Матюхину 58 лет. Ему, конечно, назначили пенсию – 333 рубля, но работать все равно хотелось, возраст и здоровье позволяли. Устроился советником в банк «Горный Алтай» – банк через несколько лет развалился. Потом «Диалог-оптим» – такая же история. Начал преподавать в Академии внешней торговли, заведовал даже кафедрой, «но очень скоро туда массово пошли слушатели, поступившие за взятки. Читаешь лекцию, а на тебя смотрят пустые глаза, даже страшно. Плюнул я и ушел оттуда».

В 1999 году, когда работы уже совсем никакой не было, Матюхин позвонил работавшему тогда в Кремле своему сослуживцу по Институту США и Канады Андрею Кокошину – «Помогите, помираю!» Кокошин переадресовал просьбу в Центробанк, и через несколько дней Матюхину позвонили из приемной Виктора Геращенко: «Мы решили выделить вам пособие, прибавку к пенсии». Я спросил: сколько? Они говорят – сто рублей. Это плевок был просто, я ужасно обиделся. Даже оформлять это пособие не стал – на метро больше потрачу. Зато сейчас нормально все, Игнатьев мне прибавку назначил хорошую – тридцать тысяч, спасибо ему.

Было бы странно, если бы Сергей Игнатьев обидел своего бывшего шефа – в 1991–1992 годах нынешний глава Центробанка работал у Матюхина заместителем.

А с Виктором Геращенко Матюхин случайно встретился года два назад – у стола на каком-то фуршете.

– Он мне сказал: «Здравствуйте и до свидания», – вспоминает Матюхин. Он очень не любит Геращенко, а Геращенко – очень не любит его. А на самом деле – оба они хороши.

Абалкин-блюз

В гостях у Гонтмахера восьмидесятых

I

С годами он стал чем-то похож внешне на Олега Ефремова, точнее – на Олега Ефремова в роли какого-то академика. Интерьер кабинета тоже больше похож на декорацию старого фильма или спектакля, чем на реальный кабинет, да он, в общем, и есть декорация – телефон-вертушка с гербом СССР на диске не работает с тех пор, как директором института стал Руслан Гринберг и правительственную связь перевели в его кабинет; портрет Ленина над столом – это тоже не столько портрет Ленина, сколько память о предшествовавшем Абалкину директоре института Евгении Капустине, которому этого Ленина подарили китайские экономисты. О наступившем капитализме напоминает, пожалуй, только вид из окна – часть своих помещений Институт экономики РАН, как и полагается бедствующему академическому институту, сдает в аренду продавцам автомобилей; в первых этажах институтской высотки – автосалоны Chevrolet и SsangYong.

Академик Леонид Абалкин теперь – научный руководитель института. Сейчас академику 78 лет, скоро будет 79. А еще скоро будет двадцать лет с того дня, как 59-летний ученый принял предложение советского премьера Николая Рыжкова и стал заместителем председателя Совета министров СССР и одновременно председателем Государственной комиссии по экономической реформе при советском правительстве. Экономисты тогда, в восемьдесят девятом, были практически поп-фигурами, и, по большому счету, ничего удивительного в том, что, может быть, самого на тот момент статусного советского экономиста позвали на ключевую позицию в правительстве с явным прицелом на то, чтобы двадцать лет спустя мы вспоминали об «абалкинских реформах». Хотя, наверное, их и не могло быть – именно «абалкинских» реформ. Академик говорит, что программа его реформаторской комиссии предусматривала переход Советского Союза к полноценной рыночной экономике за пятнадцать лет.

– Но люди не хотели ждать 15 лет, настроение было – «Давай сейчас!», – говорит Абалкин. – Ситуация оказалась крайне осложнена тем, что люди устали ждать. Им обещали в свое время за двадцать лет коммунизм построить, обещали каждому квартиру к 2000 году отдельную дать. И они устали от ожиданий. И психологически в обществе произошел такой надлом, когда были нужны не ожидания, а быстрые результаты. Поэтому на волну вышли те люди, которые предлагали решить все даже не за 500 дней, а моментально.

Насчет «моментально» – это уже о Егоре Гайдаре, но летом 1989 года еще, конечно, никто не думал, что главным реформатором станет тридцатипятилетний журналист из газеты «Правда», хотя с Гайдаром Абалкин тесно общался уже тогда – и с тех же пор называет его «очень сложным человеком». В 1988 году почему-то именно Гайдар возглавлял комиссию ЦК КПСС, инспектировавшую Институт экономики. Комиссию прислали после спора между Абалкиным и Михаилом Горбачевым, который случился на XIX всесоюзной партконференции – о чем спорили, Абалкин не помнит, но после этой конференции Горбачев Абалкина «перестал воспринимать», и именно поэтому решение о приглашении академика в правительство единолично принимал премьер Рыжков.

– Рыжков пригласил меня в Кремль и предложил должность зампреда правительства, руководителя Государственной комиссии. Я спросил: «Сколько времени на размышление?» Рыжков говорит: «Сутки. Завтра ты должен мне ответить». Я говорю: «Вы понимаете, что мое назначение на эту должность вызовет крайне негативную реакцию среди ученых?» Он удивился, сказал, что не ждал такого поворота, спросил: «Почему?» Я объяснил: и потому, что вот, пошел на службу к власти, и в целом к таким назначениям отрицательное отношение. Ревность, обида, зависть – все в комплексе. И я сказал, что должен принять решение дома, посоветоваться с женой, хотя уже понимал, что соглашусь – воспитание у меня все-таки советское. Но, с другой стороны, я видел отношение к людям, которые работают на власть, понимал, что вот такая зависть плюс эти настроения и ожидание быстрых перемен были распространены даже в среде ученых. Все хотели быстрых перемен. Я это понимал, но согласился.

II

Указ президиума Верховного совета СССР о назначении Абалкина был подписан 1 июля 1989 года – при переходе в правительство академику пришлось отказаться от мандата народного депутата СССР – в составе первого настоящего советского парламента депутат от КПСС Абалкин пробыл всего месяц и одну неделю, так ни разу и не побывав на съездовской трибуне, хотя неоднократно просил и Горбачева, и его заместителя Анатолия Лукьянова предоставить ему слово – вероятно, еще в силе была годичной давности обида генерального секретаря из-за спора на партконференции. С Горбачевым Абалкин помирился уже через несколько месяцев после назначения в правительство, когда во время какой-то встречи генсека с интеллигенцией Горбачев подошел к нему, пожал руку и сказал: «Слышал, вы теперь сотрудничаете с товарищем Рыжковым? Это хорошо, это правильно».

В правительство Абалкин пришел 1 июля, а к 1 сентября его комиссия, членами которой среди прочих были и известные ныне Евгений Ясин и Григорий Явлинский, должна была подготовить пакет экономических законопроектов для Верховного совета СССР и плановые задания тринадцатой, так толком и не начавшейся, пятилетки. Это был первый в истории СССР пятилетний план, который правительство вынесло на рассмотрение Верховного Совета без предварительного обсуждения на заседании политбюро ЦК КПСС.

III

Карьера ученого экономиста в Советском Союзе – что может быть скучнее? Накануне перестройки Леонид Абалкин возглавил кафедру политической экономии в Академии общественных наук при ЦК КПСС, а до того всю сознательную жизнь провел в Плехановском институте – студент, аспирант, преподаватель, старший преподаватель, доцент, завкафедрой. Но первый его роман с правительством случился почти за двадцать лет до приглашения в заместители к Рыжкову – осенью 1972 года профессору Абалкину впервые позвонили из Кремля. Звонил помощник премьера Алексея Косыгина.

– Анатолий Георгиевич (рассказывая мне об этом, Абалкин смешно оговорился – назвал его Анатолием Евгеньевичем, как шахматиста) Карпов. Сказал, что хочет встретиться. Говорит: «Берите паспорт, подходите к Спасской башне, там вас пропустят». Я пришел. Захожу к Карпову. Два человека сидят – он и другой помощник Косыгина, из политбюро. Познакомились, поговорили, Карпов показывает мне какую-то бумагу – вот, мол, есть такой текст, мы просим вас с ним ознакомиться и высказать свое мнение. Отвели мне комнатку, в которой курить можно, я там сел, один раз прочитал, второй раз прочитал, и мне очень не понравился материал. Через какое-то время выхожу к помощникам Косыгина – а они как сидели вдвоем, так и сидят. Говорю: я, простите, не знаю, кто автор этого текста, вы или кто-то еще, но мне текст не понравился, вот у меня к нему такие замечания. Они: «Что вы предлагаете?» Я: «Если есть время, то мне нужно примерно неделю с ним поработать, и я подготовлю свой вариант». Они так переглянулись – хорошо, мол.

Уже потом Абалкин узнает, почему переглянулись помощники премьера – дело в том, что он был не первым экономистом, который читал этот загадочный текст. Вначале звонили профессору Бирману, заведовавшему в том же Плехановском институте кафедрой финансов. Бирману текст тоже не понравился, и он попросил чиновников привести к нему стенографистку и за два часа надиктовал ей новый текст. Он, может быть, и получился хороший, но Бирман в глазах правительственных аппаратчиков зарекомендовал себя легкомысленным человеком, и к его услугам правительство больше не обращалось. А Абалкин, который за две недели действительно написал новый текст – потом оказалось, что он переделал статью Косыгина, посвященную 50-летию образования СССР, и 30 декабря «Правда» опубликует абалкинский текст за подписью премьера – с тех пор стал постоянным спичрайтером главы советского правительства. «Но работал на общественных началах, никаких денег за это не получал».

– Писал ему доклады для съездов партии, когда он говорил о директивах на очередную пятилетку. Мы с его референтами садились где-нибудь в Горках, писали эти доклады, а потом собиралась наша группа, назначалась встреча у Косыгина. Кто-то из нас читал вслух, проходило две минуты, три, пять, потом Косыгин врезался в разговор, говорил что-то другое, тут же и стенографистка работала, потом мы брали ее записи и уезжали дорабатывать – он внимательно следил за текстом. Мы регулярно встречались, а потом, когда проходил съезд, члены нашей группы, получали приглашения туда в качестве гостей – садились где-то наверху, сидели и слушали, что у нас получалось.

IV

Косыгин в начале семидесятых – это уже бывший реформатор, смирившийся с тем, что его реформа (точнее, обе его реформы – реформа промышленности и реформа сельского хозяйства, одобренные соответственно мартовским и сентябрьским пленумами ЦК КПСС в 1965 году) захлебнулась. Абалкин считает, что Косыгин смог бы перестроить советскую экономику («И мы бы давно уже жили при рынке») только в том случае, если бы он сумел сам занять место Леонида Брежнева во главе партии. Но, по мнению Абалкина, Косыгин в принципе не мог бороться за власть, потому что до конца жизни остался психологически травмирован «ленинградским делом». Он так и не понял, почему его не расстреляли вместе с Вознесенским и Кузнецовым, и с тех пор панически сторонился любой политической борьбы, а без нее хозяйственные реформы были обречены.

– Аппарат воспринимал предложения Косыгина как угрозы своему благополучию и поэтому ждал любой возможности продемонстрировать Брежневу, что реформы опасны для страны. Такая возможность представилась в августе 1968 года, когда в Прагу вошли войска Варшавского договора – это была критическая точка. Вся эта история больнее всего ударила по экономическим реформам – любой намек на либерализацию воспринимался как повторение чехословацкого опыта со всеми соответствующими выводами. А ведь мы должны были осуществить то, что произошло во всем мире – компьютерную революцию, зеленую революцию. А мы просто их проспали. Люди, возглавлявшие страну, жили предыдущей эпохой индустриального типа. Сталин в 1946 году говорил – мол, нам надо производить столько– то угля, столько-то стали, и мы решим все проблемы. Вот это было мышление индустриальной эпохи. Оно у нас тогда достаточно прочно сидело в мозгах, а мир к концу шестидесятых уже вступал в новую технологическую ситуацию, требовались принципиально новые подходы, и общественное сознание не было готово к этому, оно законсервировалось.

Я спрашиваю Абалкина, зачем же тогда существовали все эти академические институты, если они не сумели доказать властям необходимость перевода экономики в постиндустриальную стадию. Академик разводит руками:

– Могла ли как-то в этом помочь наука – большой вопрос. Наверное, могла бы, если бы более решительно ставила вопросы. Но ведь на нас все идеологические штампы висели.

О благоприятной для Советского Союза конъюнктуре на нефтяном рынке, сложившейся ближе к концу косыгинского премьерства, Абалкин отзывается в менее драматических тонах:

– Фактор цен на нефть никогда не был таким критическим, как сегодня. Цены на нефть не обеспечивали, как сейчас, двух третей бюджета.

V

Конечно, как и всякий советский романтик, Абалкин уверен, что тот экономический успех, который в последние десятилетия переживает социалистический Китай, мог бы случиться и в Советском Союзе – если бы не локальные ошибки:

– Союз мог бы пойти по китайскому варианту. Я говорил об этом много, и с Горбачевым уже в нынешние времена разговаривал о том, что одной из наших ошибок было то, что мы не начали насыщение потребительского рынка товарами. Потому что, если вы насыщаете рынок достаточным количеством продовольственных товаров и продукцией сельского хозяйства, то вы получаете базу, на которой можно проводить любые реформы. И он согласился со мной. Но Горбачев очень увлекающийся человек, он постоянно менял свои позиции, ему тоже не хватало стратегического мышления. У Брежнева – у него мышление было стратегическое, но индустриальной эпохи, ориентация на чистый количественный рост сидела в крови. Мы этим гордились, мы показывали наши преимущества, у нас был ряд прорывных областей от ядерной бомбы до Гагарина, и это тоже, конечно, надо в зачет Советскому Союзу поставить. Но это все достижения прежней эпохи, а потом пришел Горбачев. А кем он был? Воспитанником бюрократической системы, хозяйственником никогда не был. Ну, на комбайне ездил…

VI

Из правительства Леонид Абалкин ушел в декабре 1990 года вместе с Николаем Рыжковым – Рыжков слег с инфарктом, Абалкин вернулся в институт. Но в Кремле он все– таки еще окажется – на один день в августе 1991 года, после того как из Фороса в Москву прилетит Михаил Горбачев.

– Он сразу, как вернулся из ссылки, пригласил в Кремль человек 15–20 – политиков, экономистов, тех, которые не поддержали ГКЧП. Мы сидели у него в кабинете, слушали новости. С раннего утра до ночи сидели, нам бутерброды приносили, потому что даже пойти пообедать не было возможности. Толпа хотела идти громить здания КГБ и ЦК, и Примаков при всех звонил Попову Гаврилу Харитоновичу, просил остановить все эти действия. Тот остановил. Горбачев тогда же, при нас, назначил новых министра обороны, министра МВД и других силовиков, но через день Ельцин все эти указы отменил. Больше с властью академик Абалкин никаких дел не имел, и даже можно уловить нотки злорадства в его рассказе о том, как другой знаменитый в те годы академик экономист Станислав Шаталин, пользовавшийся особой благосклонностью Горбачева, однажды уже после смены власти по привычке зачем-то набрал на «вертушке» номер приемной президента:

– Десять или двадцать раз звонил – не соединяют, никак. А потом ему кто-то сказал: «Знаешь, а тебя ведь никогда с Ельциным не соединят». Это при Ельцине, собственно, и началось, раньше такого никогда не было – самая сложная проблема и самый дорогой капитал – доступ к уху президента.

Я подхватываю – ну да, теперь у уха президента дежурит другой экономист, Евгений Гонтмахер, и Абалкин с гордостью кивает – да, мол, Евгений Шлемович заведует у нас сектором социальной политики. «Очень сильный человек, и очень резко пишущий. Но я его очень поддерживаю». Слушать рассуждения самого Абалкина о нынешнем положении дел в экономике, честно говоря, не очень интересно – говорит, что «для успеха стране нужно объединение. Есть три силы, три гребца в одной лодке: власть, предпринимательство и наука. Вот если они объединяются вместе, гребут в одну сторону – тогда вас ждет успех. Если эти три силы разъединены, как сейчас, то успеха нет и не будет – то, что принимается в правительстве, в том числе и меры по регулированию экономики, никакой научной базы не имеют». Ну да, не имеют, а делать-то что?

Лагерный иврит

Судьба правдиста Михаила Полторанина

I

Когда мы уже прощались, я зачем-то (в интернет-дискуссиях на такие вопросы принято отвечать – «А что, Гугл отменили?») спросил его, сколько ему лет. Он ответил, что в ноябре будет семьдесят, и я даже вздрогнул – то есть в девяносто втором году ему было пятьдесят три, меньше, чем, например, Путину сейчас. И при этом – на фоне своих коллег по правительству (а тогда даже была такая аббревиатура – ГКЧП, в смысле Гайдар-Козырев-Чубайс-Полторанин) он выглядел не меньшим дедушкой, чем сам Борис Николаевич, которому тогда, впрочем, и самому было чуть за шестьдесят – меньше, чем сегодня, скажем, Никите Михалкову. Коттеджные поселки Калужского шоссе – милая и трогательная пародия на Рублевку. Ну да, недалеко от Москвы – зато ехать через Троицк. Ну да, забор и охрана, но охранник в будке и бровью не ведет, когда через его вечно поднятый шлагбаум в поселок въезжает наше такси, а забора, кажется, лучше бы и не было – слишком уж плотно теснится внутри него выставка двухэтажного зодчества девяностых-двухтысячных. Вишенкой на торте – дорожный указатель «Жуковка» перед поворотом к поселку; Жуковка, да не та. Дом в глубине поселка и встречающий нас хозяин в легкомысленной вязаной жилетке в цветочек, делающей его чем-то похожим на сибирских кулаков из советского кино.

Михаил Полторанин, кстати, и происходит из раскулаченных сибиряков. К моменту его поступления на журфак Казахского государственного университета сын за отца перестал отвечать окончательно, и дальнейшая карьера Полторанина была воплощением мечты любого идеологического работника: репортер «Лениногорской правды», потом в газете «Горный Алтай», потом – ответсек республиканской «Казахстанской правды», потом – собкор всесильной «Правды» по Казахстану с территорией ответственности от Урала до Дальнего Востока. Современному журналисту трудно понять, что такое правдист в семидесятые – не столько журналист, сколько чиновник; это удивляет меня, но совсем не Полторанина, который невозмутимо рассказывает, как ездил по заданию ЦК в Находку: «Тогда были такие моменты, когда нужно было соединять транспортные узлы – состыковать морское пароходство, железнодорожный транспорт и автодорожный». А потом Афанасьев (главный редактор «Правды». – О. К.) вызывает меня сюда: «Чего ты там сидишь? Переезжай в Москву!» Сделали меня спецкором, дали квартиру. Было это в семьдесят восьмом году.

II

Сельскохозяйственным отделом в «Правде» тогда заведовал Валерий Болдин – в августе 1991 года его арестуют по делу ГКЧП, и в «Правде», которая той осенью еще пыталась встроиться в новую систему, даже выйдет специальная статья о том, каким подонком этот Болдин остался в памяти правдистов – он даже кофе пил с каким-то противным причмокиванием. Но это будет потом, а тогда правдисты Болдина любили, и Полторанин с ним тоже дружил. А еще с Болдиным если не дружил, то, по крайней мере, плотно сотрудничал заведовавший сельхозотделом ЦК КПСС Михаил Горбачев, и весной 1985 года, когда Горбачев возглавил партию, он позвал Болдина работать в ЦК. Апрельский пленум уже прошел, до XXVII съезда оставалось меньше года, и новое начальство испытывало острый дефицит спичрайтеров.

– И Болдин сказал Горбачеву, что тут есть парень, который знает экономику, туда-сюда, давай пригласим его. И Горбачев меня позвал. Не в аппарат, а просто поговорить. И я приехал к Горбачеву, познакомились, и меня после этого разговора посадили на сталинскую дачу на три месяца писать. Там за главного Яковлев был, Александр Николаевич, но он приезжал и уезжал, а я как под арестом сидел. Там кормили, табак давали, но семья не приезжала, не пускали, и меня домой не пускали тоже. Давали мне все, даже самые секретные, документы Госплана, КГБ, – все мне привозили. Я конспектировал, черновики тут же охрана брала, такие полосатые были мешки, в них мои записи засовывали и по акту сжигали. Писал я, писал, а когда написал, отдал Яковлеву и вернулся на работу в «Правду».

Через несколько недель Полторанину позвонили уже из Московского горкома партии. Звонил новый первый секретарь Борис Ельцин – вопреки слухам, раньше они знакомы не были, и даже в Свердловске Полторанин никогда не бывал. Ельцин искал нового главного редактора «Московской правды», и Болдин порекомендовал Борису Николаевичу своего бывшего коллегу.

– Но я тогда еще не знал, что он меня на работу зовет. Просто сказал: «Хочу с вами встретиться, приезжайте. Завтра можете?» «Могу, во сколько?» «Ну, часиков в семь утра». Я говорю: «Да вы что, я раньше девяти не встаю, у нас с десяти рабочий день, у меня квартира в пяти минутах ходьбы от „Правды“». Он посмеялся: «Ладно, тогда к девяти». Я собрался, поехал, сел в лифт и застрял в лифте у себя на Бутырской. Как назло, никогда такого не было. Застрял, опоздал.

До Полторанина «Московской правдой» руководил Владимир Марков – слабый редактор, зато сильный партиец. Полторанин говорит, что Марков «всего Маркса знал наизусть».

– Он даже в «Правдисте» (корпоративная многотиражка тогдашней «Правды». – О. К.), когда ему поручили к 8 марта написать передовицу о женщинах, умудрился шесть цитат из Маркса зафигачить. Это было для него естественно, он философ, кандидат наук. Афанасьев-то – тот вообще академик, но у него мировоззрение, широта взглядов, а Володя зацикленный был. И естественно, он Ельцину был не нужен.

Ельцину Полторанин сказал, что примет его предложение, если Афанасьев отпустит, но на самом деле ему и безо всяких «если» очень хотелось работать с Ельциным – слава о новом первом секретаре уже гремела по парторганизациям не только в Москве. Летом восемьдесят пятого у Полторанина в «Правде» вышел репортаж «Гроза над Рузой» (о советские газетные заголовки!) о конфликте между первым секретарем Рузского райкома и Московским обкомом. Полторанин ездил в Рузу, присутствовал на пленуме, обсуждавшем конфликт, и рузский первый секретарь с трибуны в сердцах сказал, что за свое кресло не держится и с удовольствием уйдет работать «хоть дворником к Ельцину, который этим чинушам хребты ломает». Зал встретил эти слова овацией.

III

Афанасьев не хотел отпускать Полторанина («Он ведь меня вытащил, дал квартиру, я был такой молотилкой в „Правде“. Снимал секретарей обкомов своими публикациями»), но упрямый Ельцин обратился за помощью к новому заведующему отделом агитпропа ЦК Александру Яковлеву, который сумел уговорить Афанасьева отпустить спецкора Полторанина в «Московскую правду». «Афанасьев, конечно, пожелал мне провалиться: я, мол, не ожидал от тебя, нафиг тебе этот Ельцин нужен, – ну я и пошел с таким напутствием. И вот мы стали с Ельциным работать».

Ельцин пообещал Полторанину, что кроме первого секретаря горкома в работу газеты никто вмешиваться не будет, но Полторанин должен пообещать «работать в рамках, задаваемых горкомом». Рамки при этом выглядели вполне революционно: «демократизация, борьба с привилегиями, разгром чиновничьей мафии». За первый год нового формата тираж «Московской правды», составлявший 110 тысяч экземпляров, достиг миллиона. В 1987 году газету включили во всесоюзный каталог «Союзпечати» – городская газета фактически стала общенациональной.

IV

Скандальная отставка Бориса Ельцина с должности первого секретаря горкома случилась, как известно, в октябре 1987 года, но уже летом было понятно, что Ельцин – хромая утка. Соратники Михаила Горбачева по Политбюро (сам генеральный секретарь пока сохранял нейтралитет) начали критиковать Ельцина уже публично.

– Мы с ним тогда поцапались в первый раз. Когда на него стали давить, он мне говорит, что вот, надо бы уже показывать хорошее, что делается в Москве. Я, говорит, работаю уже здесь год, уже пора показать результаты. Я ему говорю: Борис Николаевич, ну вы даете. Работаете всего год, и говорите, что надо позитив только показывать. Что это такое? Пришел человек и все поменял к лучшему. Мы же так не договаривались.

Ельцин тогда, наверное, обиделся, но у Михаила Полторанина были возможности продемонстрировать Борису Николаевичу свою верность. Во время октябрьского пленума ЦК, рассматривавшего фактически персональное дело Ельцина, Полторанина вызвали на Старую площадь Егор Лигачев и Александр Яковлев и продержали в запертом кабинете целый день, требуя написать заявление, осуждающее первого секретаря Московского горкома.

Полторанин говорит, что из здания ЦК ему пришлось спасаться бегством – сказал сидевшему с ним в кабинете чиновнику отдела пропаганды Игорю Склярову по прозвищу Череп, что хочет в туалет, а когда Скляров пошел его сопровождать к уборной, Полторанин, не прощаясь, бегом спустился по лестнице и уехал домой. А когда новый первый секретарь горкома Лев Зайков на заседании бюро горкома предложил Полторанину остаться в «Московской правде», «чтобы вместе поднимать партию и долбать наследство Ельцина», Полторанин написал заявление об уходе и даже отказался от помощи горкома с поисками новой работы. С работой ему помог главный редактор «Московских новостей» Егор Яковлев, который отвел Полторанина к председателю правления Агентства печати «Новости» Валентину Фалину («Московские новости» принадлежали тогда АПН). Полторанин стал политическим обозревателем АПН и постоянным автором самой популярной перестроечной газеты, в «Московских новостях» он впервые, по его словам, по-настоящему столкнулся с цензурой.

– Цензура была, конечно, всегда. Был Главлит, но мы умели его перехитрить. Допустим, я писал еще в «Правде» статью из Алтайского края – статья называлась «Перегрузка», о том, как природа наша поганится. Работают заводы, сернистый газ из всех труб лезет, потом соединяется с водой, получается серная кислота, и все провода линий электропередачи падают, – и когда я написал эту статью, Главлит ее завизировал, но сказал, что мы не даем добро, должен Гидрометцентр еще смотреть. И председатель Гидрометцентра Израэль забодал меня. Тогда я взял гранки и вставил два абзаца про Израэля, что он должен следить за этим, а ни черта он не следит и так далее. И он, когда читал, дошел до этого места, побагровел и говорит: «Ну я же не могу за все отвечать!» А я ему: «А вы обязаны!» Стали спорить, я говорю – давайте, в конце концов, уберем эти два абзаца. Он обрадовался, завизировал статью.

«Московских новостей» главлитовская цензура, по словам Полторанина, не касалась.

– Там все совсем на другом уровне было. Егор брал все статьи очередного номера в папочку и ехал с этой папочкой к Александру Николаевичу Яковлеву, и Яковлев эту папочку смотрел – вот это пропускаем, а это не пропускаем. Даже в «Правде» такого не было, только в «Московских новостях» и в «Огоньке». Мои статьи Яковлев часто браковал – я, например, написал материал о наших пленных в Польше в двадцатом году, когда Тухачевский делал авантюру. Сдал почти сто тысяч наших красноармейцев в плен, и я писал, как поляки издевались над нашими. Красноармейцу вспарывали живот, сажали туда живого кота, зашивали и смотрели, кто быстрее сдохнет, красноармеец или кот. Такие вещи Александр Николаевич не пропускал. Или еще у меня была статья как наши гибли, отбивая от немцев ту же Литву, или о том, как Литве передали Вильнюс и Клайпеду – то же самое: вот если бы про пакт Молотова-Риббентропа, то пожалуйста, а так – нецелесообразно.

Взятое Полтораниным интервью у работавшего в то время в Госстрое СССР Бориса Ельцина смогло выйти только в немецком выпуске «Московских новостей». А другая статья Полторанина на ту же тему – «Как они казнили Бориса Ельцина», написанная для итальянской Corriere della Sera после скандальной публикации о Ельцине в итальянской же La Republica, чуть не стоила Полторанину партбилета, по поводу этой статьи его несколько раз вызывали на проработку в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. После статьи в La Republica, кстати, в «Огоньке» вышло маленькое интервью Ельцина, взятое у него молодым журналистом «Огонька» Валентином Юмашевым. С тех пор Полторанин уже не мог считать себя любимым журналистом Ельцина – и я не очень верю, когда Михаил Никифорович говорит мне, что близость Юмашева к Ельцину никогда не вызывала у Полторанина никаких эмоций.

– Больше того, ведь я Ельцину сказал, что у нас таких (как с Юмашевым. – О. К.) отношений не может быть. Когда Юмашев книгу («Исповедь на заданную тему». – О. К.) написал, я уже был министром печати, так я не разрешил ни одному государственному издательству ее печатать. Потому что, может быть, конечно, это и идиотизм, но я хотел, чтобы даже не пахло злоупотреблениями. И ее печатали частным образом. И я Ельцину объяснил, хотя Ельцин этого и не понял. Он мне говорил: «Если мы пришли к власти, и все уже наше, мы что, в Америке мою книгу должны печатать?» А я сказал: «У нас есть примеры Брежнева, Андропова, Черненко, даже Горбачева, когда не успеет человек прийти, все издательства выстраиваются. Будем печатать Пушкина, Гоголя, учебники, а вас пусть частники печатают».

V

В 1989 году, когда избранный первым Съездом народных депутатов Верховный совет СССР только начал работать, комитеты и комиссии нового советского парламента заседали вначале в гостинице «Москва», а потом, когда упразднили Госагропром СССР – в его бывшем здании на Калининском проспекте, но возглавляемый Ельциным комитет по строительству и комиссия по СМИ, в которой работал народный депутат СССР Полторанин, переехали не на Новый Арбат, а в бывший жилой дом на Манежной улице окнами в Александровский сад – в квартиры Марии Ульяновой и Инессы Арманд. Контрольный пакет в Верховном Совете был у «агрессивно-послушного большинства», опального Ельцина многие сторонились, и почти каждый день Ельцин обедал с Полтораниным. Полторанин и его коллеги готовили тогда фантастически либеральный Закон СССР о печати (он вступит в силу 1 августа 1990 года и позволит трудовым коллективам фактически экспроприировать свои газеты и журналы у партийных и советских структур).

– И я рассказывал Борису Николаевичу об этом законе, о том, как мы ездили перенимать опыт поляков, у которых такой закон уже был, о тех наработках, которые предлагали прибалтийские депутаты. Главная идея была – закон прямого действия, то есть без отсылов к правительству, потому что если в законе написано, что что-то должны решать чиновники, закон не будет работать. При этом вместо Главлита должна быть создана на правах министерства сеть инспекций по защите свободы печати и по контролю за чиновниками. Если по стране создается свободная печать, то должен кто-то следить за тем, чтобы чиновники в ее дела не вмешивались. Ельцин все это впитывал, впитывал.

К разговору о министерстве Ельцин и Полторанин вернутся через полгода, после избрания председателя Верховного совета РСФСР.

– Депутатом РСФСР я не был, но у нас же все было рядом – тут Верховный Совет заседает, а тут российский Съезд. Наш закон о печати мы принимали 12 июня, а они в этот день декларацию о суверенитете. И я пришел – любопытно же посмотреть. И когда Ельцина председателем выбирали, я тоже ходил смотреть. Избрали его, мы все вышли покурить, там в Кремлевском дворце такая решетка чугунная около лестницы, мы там стоим, курим, и Ельцин идет, увидел меня. «Михал Никифорович, пойдем», – в сторону меня отвел: все, пора министерство создавать.

VI

В российском Совмине Полторанин остался и после ухода премьера Ивана Силаева в правительство СССР, когда Ельцин сам сформировал новое правительство России – с Егором Гайдаром на посту первого вице-премьера. В 1992 году Полторанин возглавил Межведомственную комиссию по рассекречиванию документов КПСС и одновременно стал вице-премьером.

– А потом Хасбулатов сказал, что если вы отправите Полторанина в отставку, то мы вашего Гайдара утвердим премьером. И Гайдар с этим ультиматумом пошел к Ельцину – «Вот такое условие». Ельцин мне позвонил, чтоб я пришел, тоже мне пересказал это условие, я говорю – «Уйду, какой разговор. Но, по-моему, это херня. Я уйду в отставку, а они все равно кинут». Ельцин: «А вдруг не кинут, что делать?» Это было в ноябре, а в декабре они кинули, не выбрали Гайдара. Но тогда я сразу же написал заявление, прямо в кабинете у Ельцина. Он мне еще говорит: «Ну давайте вот Останкино берите сейчас». Я говорю: «Нет, Останкино я не буду брать. Давайте создадим Федеральный информационный центр».

ФИЦ, Федеральный информационный центр с гендиректором в ранге первого вице-премьера – это что-то вроде современных госкорпораций. Можно смело сказать, что, создавая ФИЦ, Полторанин на много лет опередил свое время. Огромный холдинг, в состав которого вошли все телевизионные и радиопередающие центры страны, все тогда еще государственные региональные типографии и бумажные фабрики, специальный банк для кредитования СМИ, недвижимость. ФИЦ также имел монопольное право распределения телевизионных и радиочастот. Возглавил империю Полторанин. Единственное, чего ему не удалось – это упразднить ставшее после создания ФИЦа ненужным министерство печати. Съезд народных депутатов лишил Ельцина предоставленных ему осенью 1991 года чрезвычайных полномочий, и упразднять министерства президент уже не мог.

– На должность министра Ельцину там кого-то сунули, даже фамилию его не помню. Ельцин мне звонит и говорит: «Мне там кого-то сунули, вы его знаете?» Я не знаю. Он: «Вы мне давайте кого-то другого срочно, у меня есть десять минут». Сначала я позвонил Славе Старкову (главный редактор «Аргументов и фактов». – О. К.). «Слава, пойдешь министром?» «Нет, не пойду». Я звоню тогда Игорю Голембиовскому (главный редактор «Известий». – О. К.). Игорь мне предложил Володю Надеина (ветеран «Известий», ныне постоянный автор ej.ru. – О. К.), но его не оказалось на месте, а у меня времени нет. Три минуты остается, Ельцин перезванивает: «Ну как?» Я говорю: «Подождите». Звоню своему заму Михаилу Федотову. Федотов такой, как штык: «Конечно, готов!» Я даю Ельцину Федотова, и через десять минут по радио уже передают – назначен Федотов.

VII

Полторанин говорит, что у ФИЦа были только технические функции, но даже сейчас очевидно, что это учреждение имело огромный пропагандистский потенциал – современники в этом были также уверены, оппозиционные газеты называли Полторанина Геббельсом, а группа депутатов Верховного Совета оспорила создание ФИЦа в Конституцонном суде. Суд признал ФИЦ неконституционной структурой, и бюджетно-плановая комиссия парламента заблокировала бюджетное финансирование полторанинского холдинга. Два месяца ФИЦ еще жил, получая деньги непосредственно от Бориса Ельцина из президентского резерва, а в июле 1993 года Полторанин написал Ельцину заявление об отставке, и Федеральный информационный центр прекратил свое существование. Полторанин объясняет свою отставку и ликвидацию ФИЦа нежеланием находиться в подвешенном состоянии; тогдашнее состояние бывшего министра печати и в самом деле иначе охарактеризовать трудно, но вовсе не только из-за признания ФИЦа неконституционной структурой. В знаменитых одиннадцати чемоданах Александра Руцкого был компромат и на Михаила Полторанина – вицепрезидент обвинял министра в махинациях с бывшей советской недвижимостью в Берлине. Речь шла о Доме советской культуры и техники, который Полторанин своим распоряжением передал российско-германскому СП.

– Вообще меня, конечно, подставляли с этим домом, – говорит Полторанин. – Я там никогда не был, не видел этого дома никогда. Мне принесли бумаги, документы, что в этом доме какие-то друзья Шохина (Александр Шохин, в начале 90-х – вице-премьер. – О. К.) устроили перевалочную базу для перегона машин из Германии сюда. И берлинский дом может уйти так же, как ушел венский дом советской культуры, который к тому времени уже был в частных руках. Меня это, естественно, разозлило. А принес мне эти бумаги Сережка Байгаров, бывший собкор «Правды» по Германии. Он пришел ко мне с каким-то замом Чубайса по Госкомимуществу и говорит: «Вот есть такой дом, можно создать берлинский дом русской прессы. Там издавать газету на русском языке для русскоязычного населения Европы и там же можно нашу газету на немецком издавать». Эта идея мне понравилась, и я подписал распоряжение о создании совместного предприятия – не моего личного, а с российской стороны министерство и с немецкой – немецкая структура какая-то. Мы предоставляем дом, а немцы его капитально ремонтируют. Они еще за это попросили дать им помещение под парикмахерскую. Я все подписал, а потом Госкомимущество отошло от этого дела. А без него я как министр печати не имею права распоряжаться госсобственностью, и получается, что я превысил свои полномочия. Ну, превысил и превысил. Я потом написал бумагу, что я снимаю свою подпись, но тем не менее все это закрутилось.

VIII

В 1993 году в телеинтервью Андрею Караулову Полторанин (несколько лет спустя он станет президентом телекомпании Караулова «Момент истины») произнес словосочетание, вызвавшее бурю возмущения либеральной прессы – «лагерный иврит». В каком контексте были сказаны эти слова и что обозначали, я не помнил и поэтому спросил, что такое лагерный иврит.

– Лагерный иврит – это стиль средств массовой информации современной России, – сказал Полторанин, как будто это и есть ответ на мой вопрос. Потом добавил: – Это выражение было в записных книжках Исаака Бабеля. У него это так незаметно проскочило, но мне врезалось в память, и я тогда сказал у Караулова – мы дали большую свободу журналистам, но этой свободой надо пользоваться нормально. Нормальные люди, нормальные журналисты пользуются этой свободой, чтобы что-то для России сделать, а вот вся эта шпана, которая приходит на телевидение, использует свободу для того, чтобы все обгадить. И вот этот лагерный иврит, этот стиль общения с читателями, со зрителями, может вызвать большую волну сопротивления и волну погромов. Ребята, намотайте себе на ус, – если погромы начнутся, вы сами их и вызвали. Вот что такое лагерный иврит.

Я спросил Полторанина, понимал ли он, что такие слова безусловно не понравятся интеллигенции.

– Интеллигенция – это кто? – спросил меня Полторанин в ответ. Я назвал наугад имя одного из наших авторов. Полторанин поморщился: – Вы считаете ее интеллигенцией? По-моему, она просто дура. Интеллигенция – это Астафьев Виктор Петрович, друг мой боевой, царствие ему небесное. Это Василий Белов, это Юрий Бондарев, тот же Распутин Валентин. Я их всех собирал у себя в министерстве, они мне говорили: «Чего ты об Ельцина мажешься, уходи оттуда!» А я говорил: «Чего уходи, я же дело делаю, мы же создаем независимые СМИ».

IX

Понятно, что нужно делать поправку и на эффект мемуаров, но, похоже, старый правдист Полторанин действительно боролся за независимые СМИ – и на должности министра, и позже, в первой Госдуме, когда депутату Полторанину удалось добиться преодоления вето Совета Федерации на закон, запрещающий госструктурам учреждать собственные печатные издания. Закон в итоге отверг сам Борис Ельцин.

– Я позвонил ему, сказал, что вообще не понимаю – с одной стороны не хотите избавляться от государственных газет, а с другой отдаете в частные руки целое ОРТ. С ОРТ, кстати, тоже была история. Когда мы принимали бюджет, Березовский пришел ко мне: «Дайте нам два миллиарда на содержание ОРТ». Я ответил: «С какой стати я тебе дам денег? В тебя государство комплекс вложило останкинский, все помещения за рубежом, всю технику, ты ни хрена, ни копейки не вложил – давай теперь раскошеливайся». Он побежал к Черномырдину. Черномырдин деньги выделил. Я снова позвонил Ельцину: «На каком основании вы этим хулиганством занимаетесь?» Он говорит: «Разговаривайте с Черномырдиным». Я отвечаю: «С этим м… ком не хочу говорить». Так мы и поругались.

Полторанин говорит, что в 1996 году, последний раз в жизни разговаривая с Борисом Ельциным, он отказался сотрудничать с его избирательным штабом и пообещал не только голосовать против Ельцина, но и агитировать против него – говорит, что «к тому моменту уже все про Ельцина понял». В публичных проявлениях оппозиционности, впрочем, Полторанин замечен не был, зато, по его словам, были непубличные. Полторанин рассказывает, что после нового 1998 года в его квартире раздался звонок. Незнакомый мужчина сказал: «Михаил Никифорович? Это Рохлин Лев Яковлевич с глубоким к вам почтением. Мне нужно с вами поговорить». Генерал Рохлин, избранный в Госдуму по спискам проправительственного блока «Наш дом – Россия» к тому времени был, может быть, самым радикальным оппозиционером в Госдуме. Он создавал антиельцинское «Движение в поддержку армии» и вербовал туда бывших соратников Бориса Ельцина. С Полтораниным ему повезло.

– Отношение мое к Ельцину и режиму, который он создал, неизменно с 1996 года, – говорит Полторанин. – Я считаю, что этот режим неконституционный с 1996 года, когда Ельцин проиграл выборы. Никто Ельцина не выбирал, они просто узурпировали власть. А теперь уничтожили парламент, из Совета Федерации сделали какую-то сходку, елки– палки, вместо партий – организованные преступные группировки чиновников. Все это антиконституционно, и конституционным путем нечего мечтать поменять власть, – а дальше Полторанина я цитировать не буду, потому что статью за призывы к свержению строя никто не отменял.

Лев Рохлин действительно нашел в Полторанине единомышленника. Полторанин говорит, что Рохлин готовил вооруженный мятеж, собирался отстранить Бориса Ельцина от власти и передать ее «Комитету национального спасения».

– Во главе комитета он хотел поставить Лужкова, и Лужков об этом, конечно, знал, – говорит Полторанин. – А насчет дальнейшего программа была такая – проводятся настоящие честные выборы, отменяются результаты приватизации, и дальше снова все на свои места.

Полторанин – первый из моих собеседников, кто так откровенно рассказывает о Рохлине под запись. Раньше я уже слышал – от отставных генералов, от действующих чиновников, – что-то вроде: «Никто никогда не узнает, какую роль в планах Рохлина играл, например, Черномырдин», или: «Последним, кого убило государство, был Рохлин», но каждый раз собеседники оговаривались – только, мол, не пиши об этом. Полторанин этой оговорки не делает – совершенно спокойно рассказывает, как водил Рохлина в банк «Империал» за спонсорской поддержкой, как за Рохлиным постоянно ездила «Нива» наружного наблюдения, как Рохлин за несколько дней до смерти сказал Полторанину: «Меня заказали». Можно допустить, что Полторанин, желая придать своему образу оттенок героизма или еще из каких-то того же порядка соображений фантазирует. Но, черт возьми, рассказ бывшего вице-премьера о подготовке государственного переворота – это в любом случае сенсация. Прозвучи такой, – неважно, правдивый или нет, – рассказ в условной Америке – он стал бы сюжетом для десятков книг и фильмов, а я вон, видите, сопровождаю каждый абзац реверансом, чтобы вы, не дай Бог, не подумали, что я отношусь к словам Полторанина всерьез.

– А потом, когда уже всем все было ясно, когда его заложили соратники, Рохлину позвонил Валя Юмашев и сказал, что Борис Николаевич вам предлагает должность замминистра обороны, Рохлин ответил: «Скажи своему Ельцину, чтоб шел нах…». А потом его убили.

XI

В 1996 году, когда у Полторанина истекли депутатские полномочия, он вместе со своей старой соратницей Бэллой Курковой выиграл в Петербурге конкурс на телевизионную частоту и, взяв кредит у каких-то англичан, создал телекомпанию «ТВ-3» (ныне это «Настоящий мистический» канал). Несколько лет спустя партнеры продали канал структурам Владимира Потанина, и теперь бывший министр может позволить себе вполне безбедно существовать на даче в коттеджном поселке, почти не бывая в Москве.

В прошлом году в «Русской жизни» основатель журнала «Столица» Андрей Мальгин писал о Полторанине: «Он любил приглашать в свой кабинет главных редакторов и пьянствовать с ними. Пару раз и я там был. Это был какой-то ужас: водку наливали стаканами, закуски не было, некоторые выходили блевать в туалет, а красный как рак Полторанин сидел прочно, как Будда, и разливал себе и гостям бутылку за бутылкой.

Смысл в таких встречах был: главные редактора подсовывали Полторанину на подпись челобитные о выделении кредитов, и Полторанин наиболее стойким собутыльникам их подписывал».

Я пересказал этот фрагмент Полторанину, Полторанин в ответ обозвал Мальгина дураком и сказал, что пили не водку, а коньяк, и не стаканами, а маленькими рюмочками. Черт его знает, стаканами или рюмочками, но я бы с Полтораниным, конечно, выпил.

Изгнанник

В Жулебине у первого президента Азербайджана

I

В ночь на 16 мая 1992 года, уже под утро, к военному аэродрому Калы в тридцати километрах от Баку подъехали «Жигули» – темно-синяя пятерка. За рулем был мужчина лет тридцати – очевидно, охранник. Пассажир на заднем сиденье то ли дремал, то ли просто сидел с закрытыми глазами, чтобы справиться с волнением. Дежурный офицер на КПП спал, стуков не слышал или делал вид, что не слышал – охранник барабанил в дверь и в конце концов просто выбил ее ударом ноги. Разбудил офицера. Когда тот вышел на улицу, пассажир из пятерки уже стоял рядом с машиной. Протянул офицеру удостоверение, тот подсветил себе фонариком – в документе на двух языках, русском и азербайджанском, было написано: «Президент Азербайджанской республики Аяз Ниязи оглы Муталибов».

Муталибов попросил офицера связать его с командованием Закавказского военного округа – командующего, генерал-полковника Валериана Патрикеева офицер так и не смог найти, минут через тридцать вызвонил кого-то из патрикеевских заместителей. Муталибов ждал в машине. Офицер окликнул его, президент подошел к телефону:

– Слушай, – сказал он в телефон, – если ничего не сделать, произойдет трагедия. Речь идет о сохранении жизни – моей и моей семьи. Дай мне самолет, мне нужно отсюда улететь.

Заместитель командующего попросил подождать на проводе, и уже через минуту или две ответил, что самолет будет. Ту-134 без опознавательных знаков приземлился на аэродроме Калы в семь часов утра. В десять утра самолет с президентом Муталибовым совершил посадку на подмосковном аэродроме Чкаловский. В Баку он больше не вернется. 18 мая парламент Азербайджана официально прекратил его полномочия.

II

На юго-восточной окраине столицы МКАД с городской чертой не совпадает, город продолжается и за Кольцевой дорогой. Один из наименее престижных московских районов встречает гостей светящимися буквами на крыше двадцатиэтажки – «Жулебино – цифровой район».

Здесь, в Жулебине, уже четырнадцать лет живет первый президент независимого Азербайджана. Квартира ему не принадлежит – в 1995 году премьер Черномырдин дал семье Муталибовых эту жилплощадь во временное пользование. С Черномырдиным дружил Виктор Поляничко, работавший у Муталибова вторым секретарем азербайджанского ЦК, и уже после того, как Поляничко убили в зоне осетиноингушского конфликта, его вдова Лидия Яковлевна помогла Муталибову выйти на российского премьера – до этого три года Муталибовы жили у друзей и знакомых, своего дома в Москве у них не было.

А в жулебинской квартире на мебели – инвентарные номера. Даже мебель не своя, а Управделами президента РФ.

III

Карьеру Аяза Муталибова, очевидно, правильнее всего сравнивать с карьерой Николая Рыжкова, аполитичного технократа, возглавившего советское правительство за несколько лет до распада СССР.

Муталибов всю жизнь проработал на заводе «Бакэлектробытмаш» – рабочий, техник, мастер, инженер, начальник цеха, генеральный директор. Потом ненадолго на партийную работу, вторым секретарем Наримановского райкома партии в Баку, а потом опять в «реальном секторе» – министр местной промышленности Азербайджанской ССР, председатель Госплана и с 1989 года – председатель совета министров советского Азербайджана.

О своих сверстниках, делавших партийную карьеру, отзывается почти презрительно: «Как они росли? Комсомол, партия и руководящая работа. Он пороха не нюхал, заводского дыма не чувствовал, он не знал, что такое быть отцом для рабочих, заботиться о них, отвечать за них».

О январском 1990 года пленуме ЦК компартии Азербайджана, на котором его избрали первым секретарем, Муталибов говорит: «Январский, будь он трижды проклят, пленум», – и, очевидно, не лукавит. Возглавить республиканскую компартию в те дни – это был очень неоднозначный поворот карьерного пути. 13 января в Баку начались армянские погромы, закончившиеся 20 января вводом в город танков. Первый секретарь ЦК компартии Абдул-Рахман Везиров с ситуацией справиться не смог – демонстранты на площади перед зданием ЦК сжигали свои партбилеты, активисты Народного фронта обвиняли Везирова в том, что именно по его вине из Карабаха бегут азербайджанцы, а он даже не может их разместить по-человечески, в то время как армяне живут в комфорте.

Везиров ушел в отставку и уехал в Москву. Внеочередной пленум ЦК компартии избрал новым первым секретарем премьера Муталибова, единственного из республиканских руководителей, о котором было точно известно, что он пытался остановить ввод танков в столицу Азербайджана.

– Я был против танков. Я звонил Рыжкову дважды ночью – Николай Иванович, я вас прошу. Вы поймите, советская армия ассоциируется с русским народом. У нас 500 тысяч русских. В какое положение вы их ставите? Если бы не было карабахского фактора, ничего бы не было никогда. Азербайданский народ – он мирный, толерантный. Он никогда… Работать, пахать, торговать – горазд. Но не воевать. Он не хочет воевать (Я не удержался и уточнил: «Не хочет и не умеет?» Муталибов согласился: «И не умеет, да»).

В тот момент Аяз Муталибов, очевидно, был самым популярным политиком Азербайджана. С самого начала погромов, когда республиканский ЦК был фактически парализован, именно Совмин начал эвакуацию (армянские источники называют ее депортацией) армян из Баку:

– Мы сделали все, чтобы эвакуировать армянское население всеми доступными способами – куда угодно. Мы были против того, что произошло в Сумгаите (речь идет об азербайджанском погроме 1988 года, с которого началась война в Нагорном Карабахе. – О. К.), потому что понимали, что это была провокация против нашего народа. Вы знаете, как армяне вцепились в глотку Турции и везде и всюду вот издеваются над этой страной за геноцид, который имел место в начале прошлого века. Я понимал, что то же самое грозит нам, если прольется кровь, хоть капля крови. Мы не отмажемся, не отмоемся. Поэтому весь аппарат Совета министров, все были мобилизованы, сосед соседу помогал, потому что мы знали, что в городе работают провокаторы.

IV

К началу 1990 года Азербайджан и Армения, две советские республики, уже два года по-настоящему воевали. Союзный центр фактически не вмешивался в конфликт, до сих пор в обеих странах вспоминают известную фразу секретаря ЦК КПСС Никонова о «двух мусульманских народах», которые – странное дело! – не могу поделить какой-то там Карабах. А председатель Президиума Верховного совета СССР Андрей Громыко, когда к нему после сумгаитской резни пришел отпрашиваться находившийся в Москве председатель Президиума Верховного совета Азербайджана Сулейман Татлиев, удивленно спросил: «Беспорядки? А что за беспорядки, расскажите, я не слышал ничего».

Осенью 1989 года активисты Народного фронта Азербайджана заблокировали железную дорогу, связывавшую Армению с остальным Советским Союзом, – республика, недавно пережившая страшное землетрясение, оказалась отрезана от внешнего мира. Союзный вице-премьер Воронин звонил Муталибову: безобразие, мол, наведите порядок, а Муталибов разводил руками. Один из лидеров Народного фронта Этибар Мамедов накануне приходил к премьеру республики и обещал, что если хотя бы один поезд попытается пройти по дороге, активисты-смертники, одетые в белые саваны, лягут на рельсы и пускай поезда идут по их телам. – Мы уже тогда были никто, – говорит Муталибов.

– Не было никакой власти. Что я им мог сделать? Милицию наслать? Прокуратуру? Так ведь не было никакой нормативной базы, даже за нарушение общественного порядка их нельзя было привлечь.

Народный фронт Азербайджана к концу 1989 года превратился в политическую силу, сопоставимую по влиянию с республиканской компартией. Азербайджан, впрочем, не был в этом смысле уникален: на Украине уже существовал «Рух», в Литве «Саюдис», и так далее. – Это было решение ЦК о создании неформальных общественных движений и организаций, которые должны были стать провозвестниками оппозиции коммунистической партии. Ну, если ЦК решил, значит так надо. Создали у нас Народный фронт. Лидера не было, было 15 человек членов правления, символом был Эльчибей – единственный, хоть и сомнительный, диссидент. Но ведь у нас больше не было диссидентов в Азербайджане – вообще не было! Азербайджан – это знаете, что такое было? Мне казалось, что победные зори коммунизма возгорятся с нашего небосклона и пойдут в Москву! Вот такой у нас был народ, он не думал ни о какой независимости, ни о какой Турции, вообще ни о чем он не думал. Понимаете? И когда потом стали говорить, что народы не хотели жить в Советском Союзе, поэтому Советский Союз распался – да это чушь несусветная. Это все равно, что плохому танцору что-то мешает. Прибалты – да, не хотели. А Закавказье, Средняя Азия – мы же всегда были за Союз. И на референдуме в девяносто первом году, и до, и после.

V

15 марта 1990 года третий Съезд народных депутатов СССР отменил шестую статью советской конституции о руководящей роли КПСС и избрал президентом Михаила Горбачева. Очередная сессия Верхового совета Азербайджана должна была принять решения в развитие этой политической реформы, предполагалось, что первый секретарь республиканской компартии станет председателем Верховного совета.

– Накануне сессии мы обсуждали: дескать, надо нам определяться, смещается центр власти, партийной власти нет, должна быть власть государственная. Первый, кто подсуетился в этом плане – Каримов, он и стал, первым после Горбачева, называться президентом. Я позвонил Горбачеву: «Михаил Сергеевич, вот у нас будет через несколько дней сессия Верховного совета, будем обсуждать, какой быть власти. Я решил вам позвонить и уточнить у вас». Он говорит: «Может, председателем Верховного совета?» Я говорю: «Я не возражаю, но узбек-то стал президентом, и это у нас очень хорошо встречено, и теперь я не могу по-другому». Горбачев говорит: «Ну ладно, пусть решает Верховный совет». Верховный совет избрал Муталибова президентом Азербайджана.

Через год, когда оппозиция стала говорить, что президент, избранный парламентом – не вполне легитимен, Муталибов инициировал прямые всенародные выборы главы государства и выиграл их. Ислам Каримов, коллега Муталибова по последнему политбюро ЦК КПСС, до сих пор занимает должность президента Узбекистана и до сих пор не дает Муталибову покоя, за время нашего разговора он четыре раза вспоминал о Каримове:

– Если бы не было территориальных конфликтов, я бы до сих пор был в Азербайджане президентом. Узбек вон сидит долго, ему посчастливилось, что у него нет соседа армянина!

VI

События августа 1991 года Муталибов встретил в Иране; за год своего президентства он дважды успел побывать в Турции, и иранская сторона относилась к этому с плохо скрываемой ревностью.

– Ко мне прибыл министр иностранных дел Ирана Вилаяти, дает письмо, приглашает в Иран. Я пытался уклониться, но он твердо сказал: мы настаиваем, чтобы вы в ближайшую неделю приехали в Иран. Такая жесткая директива. Я говорю – ну раз вы настаиваете, я приеду.

В Иране Муталибов давал комментарии журналистам по поводу ГКЧП. Сам он сейчас говорит, что ни о какой поддержке «этих маразматиков» речи не было, но мировая общественность восприняла его слова именно как поддержку ГКЧП. Возможно, это как-то повлияло на дальнейшие отношения между Муталибовым и Борисом Ельциным, но сам Аяз Ниязович говорит, что Ельцин на него зла не держал, «и даже на наших эсэнгэшных соберунчиках всегда подходил ко мне и чокался».

– Но не удержался я потому, что в России к власти пришли люди, у которых я не пользовался доверием. Демократическая тусовка московская. Бурбулис, Старовойтова и так далее. Как в 1917 году, Россия стала советской, и периферия тоже должна быть советской, вот этой концепции и следовала Старовойтова. Какими рычагами? Очень простыми. Карабахом. И оппозицией. Они же на всех митингах выступали. Они при мне однажды Ельцину сказали: «Борис Николаевич, избавьте нас от коммуниста Муталибова». Они при мне это говорили, эти негодяи.

Мы разговариваем с Муталибовым, по телевизору идет программа «Время». Президент Медведев принимает в Завидове президента Армении Сержа Саргсяна, выходца из Нагорного Карабаха. Муталибов прерывает свой монолог, кричит, показывая в телевизор:

– Вот, он! Человек с ружьем карабахский, вот! Стрелял в азербайджанцев. Гражданин Азербайджана, по нему плачет тюрьма – и президент! Они же все граждане Азербайджана, и за нарушение конституции Азербайджан мог их всех привлечь к ответственности. Не привлекли, как и чеченцев в России.

VII

В ночь с 25 на 26 февраля 1992 года, в четвертую годовщину сумгаитского погрома, армянские вооруженные формирования напали на город Ходжалы в десяти километрах от Степанакерта. В Ходжалах селились азербайджанские беженцы, и армянская сторона считала, что таким образом Азербайджан хочет изменить этническое соотношение в Нагорном Карабахе. Несколько сотен (цифры в разных источниках сильно разнятся) мирных жителей были убиты. Газета «Известия» в те дни писала: «Время от времени в Агдам привозят обменянные на живых заложников тела своих погибших. И в ночном кошмаре такого не привидится: выколотые глаза, отрезанные уши, снятые скальпы, отрубленные головы. Связки из нескольких трупов, которые долго таскали по земле на веревках за бронетранспортером. Издевательствам нет предела». Ходжалинская резня до сих пор остается самым кровавым эпизодом в истории локальных конфликтов на территории бывшего СССР. Когда новости из Ходжалов дошли до Баку, 4 марта парламент республики собрался на чрезвычайную сессию. Сторонники Народного фронта два дня не выпускали депутатов из здания, требуя отставки президента. «Моей вины в этом не было, – говорит Муталибов, – но я добровольно взял на себя ответственность и подал в отставку».

Исполняющим обязанности президента стал спикер парламента Иса Гамбаров (теперь он называет себя Иса Гамбар), один из лидеров Народного фронта. Муталибов уехал на одну из правительственных дач под Баку и начал тихую пенсионерскую жизнь. Из теленовостей он узнавал о ходе расследования Ходжалинской резни: парламент создал специальную комиссию, выводы которой сводились, помимо прочего, к тому, что никакой персональной вины Муталибова в этих событиях нет.

– Два месяца жил пенсионером. Стали ко мне подтягиваться люди, депутаты. Люди говорят: вас погнал в отставку Народный фронт, но голосовал-то за вас народ. Я отвечаю: хорошо, а где был народ, когда два дня нас там держали? Народный фронт привел туда тысячу-полторы тысячи человек. А где наши сторонники? Вот ты чего пришел ко мне сейчас после шапочного разбора. А где ты был раньше?

Муталибов снова срывается на крик, сам замечает это и поясняет:

– Это у меня манера говорить такая. Я с Горбачевым когда говорил, у него начинался тик. Он мне сказал однажды: да мне же тяжелее чем тебе. Я говорю: а чего это вам тяжело? У вас есть указательный палец. Ударьте им по столу – ребята, не мешайте мне работать. Но вы же этого не делаете!

VIII

Когда парламентская комиссия закончила расследование событий в Ходжалах, Верховный совет собрался еще на одну сессию. Обстановка была уже более спокойной, доклад комиссии заканчивался словами о том, что Муталибов не мог предотвратить резню, и депутаты – а большинство в парламенте составляли сторонники Муталибова, – отменили свое же решение об отставке президента.

– Это было 14 мая. Я вернулся в свой кабинет. Звоню в Ташкент; там проходил саммит СНГ. К телефону подходит Каримов. Я говорю: «Ислам Абдулганиевич, я с тобой говорю из своего кабинета». Он говорит: «Ууу, поздравляю, давай, лети сюда, мы все здесь». Я говорю: «Так и сделаю, только мне надо какие-то распоряжения дать и обстановку посмотреть». А в Ташкенте был мой помощник Аббас Аббасов. Я подозвал его к телефону. Говорю ему: «Разыщи Шапошникова и свяжи меня с ним».

Маршал авиации Евгений Шапошников тогда возглавлял Объединенные вооруженные силы СНГ, бывшую Советскую армию, еще не разделенную между бывшими союзными республиками. Решение о создании собственной армии Муталибов принял осенью 1991 года, в Карабахе воевала азербайджанская милиция и ополченцы, так что армия республике, конечно, была нужна. В состав ОВС СНГ новая азербайджанская армия не входила. В начале 1992 года Муталибов пытался провести решение о вхождении в ОВС через парламент, но депутаты это решение не поддержали; в самом деле, еще не успели создать армию, и сразу же куда– то присоединяться, зачем?

– Когда меня соединили с Шапошниковым, я сказал: Евгений Иванович, я прошу иметь в виду, что ситуация не совсем нормальная, надо какие-то меры принять, меня поддержать, а главное, доложите Борису Николаевичу, что я только что подписал телеграмму в штаб-квартиру СНГ о вхождении азербайджанских вооруженных сил в состав ОВС СНГ. Мне еще в феврале Ельцин звонил и просил передать депутатам, что он обещает расформировать 366-й мотострелковый полк в Степанакерте (в Азербайджане принято считать, что этот полк воевал на стороне армян. – О. К.). Я это довел до депутатов, но под давлением Народного фронта мое коммунистическое подавляющее большинство мудаков это решение провалило.

На площади перед парламентом тем временем собирались сторонники Народного фронта, недовольные возвращением Муталибова. Митинг был мирным, никто не знал, насколько силен или слаб вернувшийся президент. Очевидно, Муталибов прав, когда говорит, что никакой власти в республике не было – Карабах воюет, Баку митингует, а президент сидит в своем кабинете и смотрит в окно на митингующих.

– До сих пор меня называют пророссийским политиком, и правильно делают. Я прекрасно понимал геополитический расклад и роль России в нем. Без поддержки России, хотя бы моральной, мне делать было нечего. Даже если бы просто в новостях сказали бы «саммит СНГ поддержал возвращение Муталибова», наша оппозиция успокоилась бы. И я попросил Шапошникова связать меня с Ельциным. Он передал мою просьбу. До ночи я сидел у телефона и ждал звонка. Ушел спать, помощника посадил на телефоне.

Помощник, который дежурил на телефоне ночью, общался с активистами Народного фронта. Наутро вся площадь знала, что Муталибов больше суток не может связаться с президентом России. К вечеру в Баку приехали грузовики с вооруженными активистами Народного фронта из сёл. Муталибов уехал на дачу. – Не мог найти жену и детей, до глубокой ночи я из своего кабинета звонил в разные резиденции, нигде их не было. А на площади уже стрельба. Наконец один мой телохранитель сказал: «Я думаю, что вам здесь оставаться нельзя. Что-то непонятное происходит». И вот я поехал на одну из дач. Там я пришел немножко в себя, умылся, полежал и стал думать, что делать. А оказалось, что меня уже ищут, в аэропорту вооруженные люди ждут. Кто-то из тех, кто был рядом со мной, сказал: давайте пробиваться на военный аэродром Калы.

IX

В 10 утра 16 мая 1992 года самолет без опознавательных знаков с Аязом Муталибовым на борту приземлился в подмосковном Чкаловском.

– Меня потом спрашивали: а почему в Москву, почему не во Францию куда-нибудь? Вот если бы у меня там были счета, я бы поехал. Но у меня всех счетов – 14 тысяч зарплаты из Верховного совета на книжке, которые погорели уже. Если у меня были какие-то связи, то только в Москве.

Московские связи – это Виктор Поляничко, бывший второй секретарь азербайджанской компартии, который в то время работал в Москве в администрации президента. С десяти утра до восьми вечера Муталибов ждал на аэродроме, пока Поляничко выяснит, может ли президент (еще действующий президент) Азербайджана остаться в Москве. К вечеру выяснил – можно. Муталибова отвезли на какую– то пустующую дачу в Жуковке.

– Повезли меня на дачу спешиться, помыться и потом я позвонил Поляничко: слушай, ну что мне дача, давай найдем пристанище, что-то у меня сердце болит, давай я лягу в ЦКБ или куда-нибудь еще. Положили, около десяти дней я пролежал с ишемической болезнью сердца.

На третий день пребывания в больнице к Муталибову приехали жена и дети, оказалось, их прятал на своей даче один из друзей Муталибова, который потом нелегально перевез их на машине в Махачкалу, откуда они и улетели в Москву. Когда Муталибов вышел из больницы, он случайно встретил своего школьного приятеля по фамилии Новрузов. Он занимался каким-то бизнесом, у него была дача в подмосковных Соснах, и на этой даче Муталибовы прожили до зимы. – А потом информация про дачу дошла до Баку, и у Новрузова начались проблемы. Я сказал, что не хочу его подставлять, и мы съехали. С тех пор два с половиной года, как бомжи. То у одних знакомых неделю, то у других месяц.

Пришедшее к власти в Баку правительство Народного фронта (президентом стал Абульфаз Эльчибей) охотилось на Муталибова, руководствуясь только революционной целесообразностью. В розыск по обвинению в подготовке мятежа его объявит только Гейдар Алиев – бывший первый секретарь ЦК компартии Азербайджана снова возглавит республику летом 1993 года после бегства Эльчибея.

– С Гейдаром Алиевичем мы работали, отношения у нас были очень хорошие, когда меня избрали первым секретарем, я в первую же московскую поездку позвонил ему, сказал, что зайду в гости. В тот день в «Правде» вышла статья «Алиевщина» с какими-то нелепыми разоблачениями, Гейдар Алиевич думал, что я к нему не приду, побоюсь, а я пришел, мы с ним до четырех часов утра проговорили. И когда мне Борис Карлович Пуго (тогда председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС. – О. К.) обещал дать компромат на Алиева, я сказал, что не нужен мне этот компромат, потому что я азербайджанец.

Когда Алиев вернулся к власти, Муталибов через Поляничко спрашивал, может ли он вернуться в Баку. Алиев ответил, что пока рано, но он обязательно решит эту проблему, – так, по крайней мере, говорит Муталибов. Тогда в Баку уехала жена Муталибова.

– В первый же день она мне позвонила, включила телевизор на полную громкость – слушай, мол. А Гейдар Алиевич там про меня рассказывает, что я в Дагестане собираю боевиков, чтобы идти на Баку. Я все понял, вызвал жену обратно и больше Алиева не беспокоил.

Аяз Муталибов до сих пор гражданин Азербайджана. В России живет по удостоверению беженца, за границу ездит по советскому загранпаспорту лица без гражданства. В 2001 году Землячество азербайджанцев в России избрало Муталибова своим почетным президентом, но, как говорит Муталибов, после звонка из Баку организацию расформировали, и больше с московскими азербайджанцами он отношений не поддерживает, чтобы не портить им жизнь. В Баку по– прежнему хочет вернуться – недавно Ильхам Алиев провел референдум по поправкам в конституцию, среди которых – гарантии бывшим президентам. Муталибов надеется, что эти гарантии относятся и к нему, и ждет. В начале 1990 года журналист Андрей Караулов брал интервью у доживавшего свой век в Москве персонального пенсионера Гейдара Алиева; 67летний Алиев выглядел призраком из брежневского прошлого, говорил, что у него все позади: «Знаете, я ни с кем не хочу быть, я хочу быть сам с собой. Я хочу быть самим собой. Ни с кем не хочу, хватит… Я и так уже осложнил себе жизнь». Кто бы мог тогда подумать, что всего через три года изгнанник Алиев триумфально вернется в Баку, проруководит страной еще почти десять лет и передаст власть сыну? Параллель с Муталибовым (сейчас ему семьдесят) слишком очевидна, но еще более очевидно, что на Алиева он совсем не похож, и в Баку не вернется – никогда.

Первый неподпольный

Советский миллионер Артем Тарасов

I

Статья на двенадцатой полосе номера «Московских новостей» за 26 февраля 1989 года называлась «Процесс о миллионах, или Исповедь советского миллионера». «Пришел в редакцию, поздоровался и сказал: „Я – миллионер“. Сказал обыденно, не гордясь и не пугаясь, как сказал бы, что он член профсоюза», – так описывал своего героя обозреватель главной газеты перестройки Геннадий Жаворонков, и далее, почти оправдываясь: «Нет, он не из тех подпольных бизнесменов эпохи застоя, разворовывавших все, что лежит плохо и даже хорошо. Миллионер – из нашей эпохи. Кандидат наук, кооператор. Абсолютно честный, на мой взгляд, человек, брезгливо относящийся ко всякого рода махинациям».

Ни русской версии журнала «Форбс», ни даже газеты «Коммерсантъ» тогда еще не было, а советские журналисты о миллионерах писать не умели, и это сквозило из каждой строки: «Опубликованные выше разъяснения позволяют многое понять в причинах появления советского миллионера, в механизме его функционирования». В наше время, конечно, все проще, и принимающий нас в корпоративной столовой обычного московского бизнес-центра герой «Исповеди советского миллионера» едва ли нуждается в разъяснении «механизма функционирования». Достаточно того, что он дожил до наших дней и работает сегодня советником гендиректора финансовой компании «Метрополь» – и это уже, прямо скажем, неплохо. О той заметке в «Московских новостях» Артем Тарасов, конечно, вспоминает до сих пор – говорит, что она спасла ему жизнь, потому что, не заяви он сам о своих тогдашних сверхдоходах, очередная кампания по борьбе с хищениями социалистической собственности вполне могла подвести его под расстрельную статью 93 часть 3 Уголовного кодекса СССР.

По словам Тарасова, на уголовном деле в отношении руководителей кооператива «Техника» всерьез настаивал министр финансов СССР Борис Гостев; в интервью телепередаче «Взгляд» Тарасов даже заявил, что готов пойти под суд при условии открытого процесса, и если его вина будет доказана, то он готов быть расстрелянным, но если его оправдают – пускай Гостев уходит в отставку с формулировкой «несоответствие занимаемой должности».

– Гостев, кстати, и ушел вскоре, хоть и не из-за меня, – поясняет самый знаменитый миллионер восьмидесятых, о котором двадцать лет назад даже дети знали, что он однажды заплатил партийные взносы с зарплаты в три миллиона рублей. Членом КПСС завлаб Института молекулярной биологии Академии наук СССР Тарасов, однако, не был, партвзносы в размере 90 тысяч рублей заплатил состоявший в партии заместитель Тарасова по кооперативу, который медиаперсоной так и не стал, тихо уехав в Австрию несколько лет спустя.

– Но все почему-то решили, что взносы платил я. Я поначалу это опровергал, а потом понял, что бесполезно, история живет собственной жизнью, уже без меня.

II

В пересказе 59-летнего Артема Тарасова начало его бизнес-карьеры выглядит так: весной 1987 года к нему пришел некий знакомый, торговавший на черном рынке видеомагнитофонами, и сказал, что пора начинать новую жизнь.

– Он говорил: «Ты себе не представляешь, чего разрешили. Господи, нам же дадут печать и счет в банке, вот ты увидишь, мы миллионерами будем». Убедил меня, и я написал первый в жизни устав кооператива «Прогресс».

Кооператив «Прогресс» просуществовал всего неделю, но о нем у Тарасова едва ли не более нежные воспоминания, чем о знаменитой «Технике», которая придет ему на смену. «Прогресс» – это было брачное агентство. Тарасов говорит, что ни до него, ни после таких брачных агентств ни у кого и нигде не было.

– Это был потрясающий кооператив, который гарантировал браки. У нас была научная методика, как из ста знакомств сделать 80 браков. Была выстроена целая психологическая система, которая базировалась на том, что все брачные бюро сегодня во всем мире работают абсолютно неверно – до сих пор ничего не изменилось, даже с появлением интернета. Дело в том, что когда ты заранее видишь фотографию человека, а еще хуже – переписываешься с ним, ты уже создал для себя его образ. И когда вы встречаетесь, этот образ рушится. Может быть, человек оказывается даже лучше, чем представлялось, но не тот. Вы пришли не на то свидание. И этот психологический барьер – он не ломается. Люди встречаются, кушают, могут даже куда-то пару раз сходить – и все.

Клиенты «Прогресса» заполняли анкету, в которой рассказывали только о себе, не высказывая никаких пожеланий по поводу партнера. Сотрудники кооператива сравнивали анкеты и выбирали сразу сорок человек – двадцать мужчин и двадцать женщин, Которых на двое суток запирали в специально снятой квартире без права выйти из нее в течение всего эксперимента – эдакий «Дом-2». Тарасов называет такую методику «марафоном» – в результате этого марафона, по словам Тарасова, восемьдесят процентов участников игры расходились по домам парами.

– В эти 48 часов они общались, отдыхали, смотрели телевизор, пели песни, и в конце концов понимали, ради кого именно они сюда пришли. Очень хорошая методика. Но на седьмой день кооператив закрыли – Моссовет решил, что мы занимаемся сводничеством.

III

Кооператив «Техника», в отличие от «Прогресса», занимался гораздо менее легкомысленными вещами; перечисляя достижения «Техники», Тарасов вспоминает знаменитый текстовый редактор «Лексикон», созданный программистом этого кооператива Евгением Веселовым – Веселов работал в вычислительном центре Академии наук, получая там 135 рублей, а в «Технике» подрабатывал – вначале у Веселова была зарплата 12 тысяч, потом – 36 тысяч рублей.

Я спросил Тарасова, сколько народу работало в «Технике», он ответил – 1800 человек в десятках разных городов СССР. Когда я понимающе кивнул – мол, программисты на аутсорсинге, – Тарасов даже удивился: при чем здесь программисты? Программами – своими и русификацией импортных – мы занимались в самом начале, а потом ребята мне говорят: чего мы только программы делаем, надо компьютеры завозить, их в стране нет совсем. И мы первыми повезли персональные компьютеры в Россию. А как их везти, когда у нас валюты нет? Тогда создали сеть, которая искала все, что только можно продать за границу или обменять по бартеру. Свои грузчики в портах, свои супервайзеры. Ничего серьезного нам никто не давал – ни лес, ни оружие. Только отходы. Например, Воскресенский химкомбинат поставил нам так называемые кормовые фосфаты, в которых мышьяка было до четырех процентов – если бы корова эти фосфаты съела, ей бы кранты были. Но эти фосфаты у нас купила Австралия, потому что там умели добывать из них фосфор. Потом завод в Рустави поставил нам селитру, которой тогда все было затоварено. Мы ее тоже продавали за границу. Витя Вексельберг у нас в кооперативе работал, он утилизировал кабели, вычищал из них сердцевину медную, которую мы потом переплавляли.

– Витя даже сам специальный станок для этого изобрел, он очень талантливый человек. Все, что могли, все продавали за границу. На выручку или по бартеру покупали компьютеры, сами их русифицировали и потом продавали здесь.

Тарасов описывает типичную внешнеэкономическую схему из практики своего кооператива: «По три рубля за доллар можно было купить, – ну, не знаю, у проститутки, – 500 долларов. Потом берете эти 500 долларов и покупаете за границей на них один факс. Привозите сюда и продаете за 50 тысяч рублей какому-нибудь предприятию – они покупают с удовольствием, потому что факсы уже в моде, но в стране их при этом нет. Это первая итерация, а потом на 50 тысяч рублей покупаете 50 тонн вторичного алюминия, который потом продаете по 1200 долларов за тонну. У вас уже 60 тысяч долларов, и на них вы покупаете много факсов и повторяете операцию еще раз», – романтическая история из эпохи первоначального накопления капитала звучит так пасторально, что как бы ни был ты расположен к Тарасову – вряд ли поверишь. Его рассказ выглядит так, будто «Техника» существовала в вакууме, в котором не было ни рэкетиров, ни КГБ.

– Но нам действительно никто не мешал! – говорит Тарасов. – Рэкет только начинался, и рэкетиры занимались в основном спекулянтами и теми кооператорами, которые каким-нибудь шашлыком торговали. А КГБ вначале упустил нас из виду, а потом они с нами начали сотрудничать. Просили, например, перегнать за границу какой-нибудь мазут, и часть выручки оставить там каким-то доверенным людям. Мы это делали.

Весной 1991 года, когда Артема Тарасова вызовут на допрос в изолятор «Лефортово» (но не арестуют, потому что Тарасов уже будет народным депутатом РСФСР от Тимирязевского округа Москвы, а снять с него неприкосновенность депутаты не согласятся) по уголовному делу о контрабанде мазута, он (по крайней мере, так его слова звучат в сегодняшнем пересказе) спасется именно благодаря намекам на причастность к этой контрабанде структур Комитета госбезопасности:

– Контрабанда мазута! Я говорю – ну расскажите хоть приблизительно, как вы себе это представляете. Что я, сам ночью подогнал танкер и протащил через границу 30 тысяч тонн? Если не сам – тогда понятно, что порт участвует, пограничники, таможня – это все контрабандисты, что ли? Тогда меня спросили, какая компания нам поставляла мазут. Я говорю – «Совбункер», а это была полностью кагэбэшная структура. Когда они прочухали, с кем мы работали, уголовное дело спустили на тормозах.

IV

Артем Тарасов говорит, что уголовное дело о контрабанде мазута было заведено по политическим мотивам – в самом деле, весной 1991 года много шуму наделало заявление Тарасова о том, что посетивший с визитом Японию президент СССР Михаил Горбачев пообещал японской стороне признать японский суверенитет над Курильскими островами. Сейчас Тарасов говорит, что это было «чистое предположение».

– Я дружил с экономическим советником посольства Японии – был такой господин Агава-сан. Он ко мне часто приезжал, забирал меня в хороший валютный ресторан, в «Сакуру», мы с ним сидели, ели, и рядом два человека записывали все, что мы говорили. Я говорил: «Агава-сан, я вот хочу по бизнесу выстроить отношения», – а он отвечал: «Я экономический советник, я ничем не занимаюсь, я слушаю мнения людей». Ну, разведчик. И я ему мнение высказывал. И спрашиваю: «А ваше-то мнение как?» И Агава-сан выдал мне такую тираду японскую: «Нельзя дружить с соседом, пока его солдаты в твоем саду». Я тут сразу все сопоставил – вот такое официальное мнение Японии с тем, Горбачев в заднице и собирается ехать в Японию. Вот на этом основании я сделал свое предположение.

Выступая с заявлением о том, что Горбачев хочет отдать острова Японии, Тарасов, однако, не имел в виду чего– то вроде «Отчество в опасности», – нет, просто в условиях противостояния российских и союзных властей ему, тогда уже члену «Демократической России», казалось, что президент СССР не имеет права распоряжаться территорией РСФСР без участия властей последней. Сразу после скандала с Курилами Тарасов стал фигурантом уголовного дела, причем одно из подразделений тарасовской империи (кооператив, предоставлявший пассажирам в аэропорту «Шереметьево-2» знаменитые багажные тележки за любую купюру с цифрой «1» – будь то один рубль или один доллар) стало жертвой первых в истории российского бизнеса «маски– шоу» – автоматчики в камуфляже обыскивали офис этого кооператива, положив всех сотрудников лицом на пол; тогда это было еще в новинку.

– Мы вообще во всем были первыми, – говорит Тарасов. – Все за нами следовали, и им проще было. Только во внешнеэкономических ассоциациях (наша называлась «Исток») мы были вторыми, первым был покойный бедный Юлиан Семенов.

Монополия внешней торговли, в 1989 году еще существовавшая, не позволяла государственным предприятиям напрямую торговать с заграницей – такое право имели только внешнеторговые объединения, и автор «Бриллиантов для диктатуры пролетариата», имевший, по словам Тарасова, прямой выход на Михаила Горбачева, пролоббировал разрешение на создание кооперативных внешнеторговых ассоциаций.

– Семенов сам этим занимался, и одна из самых крутых фирм таких, созданных Юлианом Семеновым, была «Бурда моден» – потому что Раиса Максимовна читала «Бурду». «Бурда» вывозила больше меди, чем любое другое предприятие в СССР. Вот здесь мы первыми не были, последовали за Семеновым, и к нам кто только не вступил – Роснефтепродукт, и Министерство минеральных удобрений СССР. Выгодно было и им, и нам. Например, к нам обращалось Министерство минеральных удобрений, и говорило: «Ребята, валюты просто невероятное количество, пожалуйста, купите у нас ее на рубли, нам нечем платить зарплату». Мы покупали валюту у министерства, чтобы они могли выплатить зарплату. Естественно, 60 копеек за доллар. Они не могли продать дороже, не имели права.

V

Если в начале 1989 года человек, пришедший в редакцию популярной газеты со словами «Я миллионер», мог произвести сенсацию, то уже полгода спустя все изменилось – кооператив «АНТ», возглавляемый Владимиром Ряшенцевым (потом его убьют в Венгрии), пытался продавать за границу даже советские танки.

– Ряшенцева с танками затормозили в Краснодарском крае, в порту при погрузке. Там тогда первым секретарем был Иван Кузьмич Полозков, он по триста кооперативов в день закрывал, жесткий был большевик. Ряшенцев – очень интересный был человек, но с ним я не работал, военной техникой мы не занимались.

Зато Артем Тарасов успел поработать с Германом Стерлиговым – к 1991 году этот человек стал, пожалуй, еще более знаменитым советским миллионером, чем сам Тарасов.

– Он просто меня купил очень смешно. Он был совсем мальчишка, молодой – позвонил мне по телефону и говорит: «Артем Михалыч, на вас готовится покушение. А наша бригада, наш кооператив охранный может вас защитить». Я говорю: «Да ты что!» А он: «Вы можете мне не верить, но у меня есть документы, приезжайте, покажу». Я приезжаю, а он мне показывает выписки банковских счетов по нашему кооперативу. Откуда? Он говорит – «Вот мы это выясним, если вы меня наймете». И я его нанял на 5 тысяч рублей, огромные деньги. Дал ему денег, а потом оказалось, что он просто пришел в банк и сказал: «Я из кооператива „Техника“, выдайте мне выписки», – и ему выдали. Бред такой был, но ведь время было бредовое. Но он ко мне регулярно приезжал, искал у меня жучки, и даже находил – то там, то там, и я опять ему за это платил. Ну, не жулик – авантюрист по-хорошему. Потом он исчез, занял у меня денег и исчез. Появился через полгода и говорит – «Хочу открыть биржу, помоги». И я позвонил Смоленскому, и Смоленский два с половиной миллиона рублей дал ему, потому что сам давно хотел организовать биржу. И Стерлигов два с половиной миллиона истратил мудро на рекламу на Центральном телевидении, все деньги. И к нему повалил народ, он два с половиной миллиона рублей заработал за первые десять дней.

Когда Герман Стерлигов стал самым знаменитым советским биржевиком, Артема Тарасова в Москве уже не было – уголовные дела против его кооперативом продолжали расследоваться, и Тарасов – опять первым в постсоветской истории, – бежал из Москвы в Лондон. В Лондоне он прожил два с половиной года – только в конце 1993 года, заочно победив на выборах в первую Госдуму по Центральному одномандатному округу Москвы.

– Еще когда в Лондоне жил, ко мне приезжали чеченцы, которые работали с Германом Стерлиговым, но хотели от него отсоединиться. Они меня просили – придумай нам какую-нибудь историю. И я придумал «Русское лото», которое стало большим бизнесом практически сразу. Его мы делали вместе с чеченцами, я был гендиректором, чеченцы меня охраняли и помогали мне во всем. Но когда я второй раз уехал в Лондон, чеченцы у меня все отобрали, и я все потерял.

VI

Второй раз бежать из России Артему Тарасову пришлось в 1997 году – он рассказывает, что однажды ему позвонили какие-то влиятельные милиционеры, которые предложили ему за шесть миллионов долларов выкупить у них его уголовное дело, которое, если Тарасов не заплатит, будет немедленно возбуждено. Сейчас об этой истории Тарасов говорит неохотно: «Все осталось в двадцатом веке». В Лондоне он тоже пытался заниматься каким-то бизнесом, но ни в чем не преуспел. В Россию вернулся в 2003 году.

– Работал вначале у Вексельберга, пытался устроиться к Ходорковскому. Спасибо Невзлину и Ходорковскому, что спасли мне жизнь – мы вели переговоры, я должен был стать вице-президентом ЮКОСа, но не сложилось, и слава Богу, а то бы уже был в тюрьме.

VII

Сейчас Артем Тарасов работает советником гендиректора финансовой компании «Метрополь» Михаила Слипенчука; Слипенчук питает слабость к разного рода экзотическим пиар-проектам (запускал к Северному полюсу воздушный шар «Святая Русь», открывал в Шотландии памятник крейсеру «Варяг» и т. п.), и его советник Тарасов занимается одним из таких проектов – хочет поднять со дна Балтийского моря затонувший в 1771 году корабль «Vrouw Maria» с грузом картин старых мастеров, которые на этом судне везли в Петербург.

– Все картины в свинцовых ящиках, по швам пропитаны воском – все сохранилось! Финны нашли, где он затонул, стоит корабль на киле и две мачты торчат. Мы готовы его поднять, но это территориальные воды Финляндии, а Финляндия пока не разрешает ничего поднимать. Но мы очень далеко продвинулись – скоро Путин с Тарьей Халонен третий раз будет этот вопрос обсуждать. Сейчас финны выделили денег на исследование корабля под водой, но поднимать не хотят. Зато нам они уже разрешили принять участие в этом исследовании. Ну, хоть первый шаг.

Еще у Артема Тарасова есть ООО «Ассоциация национальных викторин» и кабельный телеканал «Где и кто» с круглосуточными викторинами, в которые зрители играют на деньги. То есть хорошо, конечно, но олигархом – как тот же Вексельберг, – не стал.

– Но еще собираюсь стать олигархом, и именно сейчас. Кризис, – для роста полно условий, если знаешь, что делать. Сегодня я ощущаю себя очень ценным человеком, ко мне тянутся олигархи, спрашивают, что делать – много лет они со мной не разговаривали, а сейчас поняли, что без меня не обойтись.

Словно в подтверждение его словам, Тарасову в этот момент звонят из приемной Александра Любимова – первый заместитель гендиректора ВГТРК хочет поговорить с Артемом Тарасовым о совместном проекте – какой-то лотерее. Тарасов разговаривает с секретаршей, выясняя, как проехать в офис телерадиокомпании на 5-й улице Ямского поля.

– Старый офис на Ленинградке знаю, а новый нет, – говорит он об офисе, в котором компания сидит уже лет пятнадцать, если не больше. 59 лет, сверхбогатство в прошлом и среднеклассная жизнь в настоящем. Голос на другом конце телефонной линии объясняет дорогу, и черт его знает, куда эта дорога приведет бывшего советского миллионера.

DJ народный депутат

К двадцатилетию первого Съезда

I

Вообще-то он теперь живет в родной деревне, в Чернаве Липецкой области, в родительском доме через улицу от места рождения святого Феофана Затворника, но сейчас приехал в Москву – двадцатилетие первого Съезда народных депутатов, несмотря на то, что официальные власти его игнорируют, отмечается хоть и негромко, но вполне широко.

В Колонном зале Дома союзов учреждали Ассоциацию народных депутатов СССР по углублению и интеграции, которая вроде бы должна получить статус наблюдателя при Межпарламентской ассамблее СНГ, еще на днях у Гавриила Попова в его Международном университете соберутся ветераны Межрегиональной депутатской группы, а на встречу со мной Владимир Вобликов пришел прямо от Сажи Умалатовой, которая теперь возглавляет собственное движение в поддержку Владимира Путина и даже обещала помочь Вобликову со вступлением в «Единую Россию», но он отказался. В общем, нормальная ветеранская жизнь.

По меркам города Гусева Калининградской области Владимир Вобликов был настоящей золотой молодежью. Отец – редактор местной газеты «За доблестный труд», сам Владимир учился в Москве, закончил Бауманское училище, потом вернулся в Гусев и очень быстро сделал карьеру на градообразующем заводе светотехнической арматуры – в тридцать лет стал начальником конструкторского бюро. Потом позвали на работу в горком КПСС, работал инструктором, но вторая работа всегда значила для него больше – в городском Дворце культуры Вобликов был лектором молодежной дискотеки, то есть диск-жокеем.

– Меня даже на бюро горкома вызывали, отчитывали – мол, нехорошо это, когда член партии на сцене скачет и кривляется. Так что в конце концов пришлось на время из ДК уйти, вернулся только в восемьдесят восьмом. Мне очень нравилось быть диджеем. Уже потом, когда «Камеди клаб» появился, я подумал – черт возьми, это ведь ровно то, чем я в Гусеве занимался. Я тоже шутил со сцены, загадки загадывал, приколы разные.

Выглядели эти приколы так. Лектор спрашивает собравшуюся молодежь: «Кто такой экс-президент?» – «Бывший президент», – отвечает какой-нибудь эрудит. – «А экс-чемпион?» – «Бывший чемпион». – «А экстаз?» Кто-нибудь обязательно отвечал, что экстаз – это бывший таз. Все смеялись, а потом лектор спрашивал, что такое экскаватор. Публика замолкала, и DJ Вобликов торжествующе объявлял:

– Экскаватор – это машина, которая копает землю.

И снова ставил группу «Машина времени».

На выборах 26 марта 1989 года лектор гусевской районной дискотеки Владимир Вобликов был избран народным депутатом СССР, победив действующего первого секретаря Калининградского обкома КПСС Дмитрия Романина.

II

Если совсем точно, Романин отсеялся еще на стадии окружного собрания избирателей. Существовавшая тогда система выдвижения кандидатов в народные депутаты сильно отличалась от нынешней; чтобы фамилия оказалась в бюллетене, претенденту на депутатство требовалось пройти через собрание, на котором представители общественности – их еще называли выборщиками, – утвердили его кандидатуру. Собрание в Гусеве организовывал горком партии, и, в принципе, Романин был уверен в лояльности выборщиков, но сторонникам Вобликова удалось добиться тайного голосования, в результате которого гусевцы выдвинули в народные депутаты СССР своего любимого диджея, прокатив первого секретаря.

– Обком и горком были в шоке, – не без удовольствия вспоминает бывший диджей. – Устраивали против меня провокации. Однажды перед дискотекой ко мне приходят парни – ну, шпана местная, – и говорят: Володя, нам тут в горкоме выдали ящик водки, чтобы мы устроили драку, тебя избили, и ты бы попал в больницу. Но ты не волнуйся, водку мы выпьем, а драки не будет.

Предвыборный слоган вобликовской кампании звучал достаточно громоздко: «Хватит латать старые дыры, пора шить для страны новое платье». Это означало, что никаких местных гусевских проблем он и не обещал решить – предвыборная программа была полностью посвящена переустройству политической системы на основе нового мышления. «Я считал, что локальные проблемы не решаются без общего переустройства, и люди мне поверили», – говорит Вобликов. К тому времени он уже успел написать с десяток писем Горбачеву и в ЦК, предлагал, как тогда было модно, отменить шестую статью конституции, а еще перевести финансовую систему СССР на электронные безналичные расчеты.

– Я был уверен, что это моя собственная идея, – рассказывает Вобликов. – Уже потом, когда с делегацией Верховного совета был в США, побывал в офисе American Express. А я-то был уверен, что это именно социалистическая идея, все по Марксу – обобществление производства. Я даже статью на эту тему написал, отправил в журнал «Коммунист», и мне Егор Гайдар ответил, что статью печатать не будет, потому что это неправильная идея – все будут знать, кто на что деньги тратит, нарушится демократичность.

Ночь после выборов кандидат провел не в своем штабе (такой традиции тогда еще не было), а дома у друзей в Калининграде. О том, что народным депутатом стал он, Вобликову сообщили по телефону родители. – А они узнали вот откуда. Рано утром по их улице бежал маленький мальчик с флагом. Бежал и кричал – Вобликов, Вобликов выиграл! В городе был праздник настоящий. Дмитрий Романин после поражения на выборах ушел в отставку и вышел на пенсию. Лет десять назад умер, сейчас в Калининграде есть бульвар Романина.

III

В мае 1989 года в жизни Владимира Вобликова началось, как он сам говорит, самое счастливое время – правительственной телеграммой вызвали в Москву, поселили в гостинице «Россия», выдали депутатское удостоверение и разрешили питаться в закрытой столовой.

– Я даже в какой-то момент грешным делом подумал – а ведь жизнь-то наладилась, хорошо в России живется теперь! Но сам себе ответил – это не в России хорошо, а мне хорошо, и нельзя забывать о том, что страна голодает.

Еще до открытия съезда Вобликов узнал из газет о том, что избранные по округам Москвы депутаты – в основном приверженцы демократических взглядов, – создают Московскую депутатскую группу. Вобликов стал ходить на ее собрания и даже (правда, очень неуверенно, заранее оправдываясь, что, может быть, за давностью лет нафантазировал) говорит, что придумал назвать группу Межрегиональной, когда москвичи в ней перестали составлять большинство.

– Никогда не забуду Андрея Дмитриевича Сахарова, – вздыхает Вобликов. – Это был очень тонкий, очень ранимый человек. Очень мудрый. Я помню, как он читал нам свой проект конституции, и говорил – вам, молодежи, ее принимать. Жалею сейчас, что мы мало с ним общались. Он был физически неуклюжий, но выступал очень точно, тщательно подбирал слова, и слушать его было тяжело, потому что постоянно приходилось напрягаться, голова должна была работать, чтобы понять, что он говорит.

О каждом из знаменитых депутатов у Вобликова есть какая-нибудь маленькая история.

– С Юрием Афанасьевым однажды шли обедать, и я ему говорю – знаете, вот я когда выхожу к микрофону, у меня коленки трясутся. Афанасьев так меня по плечу похлопал и ответил: вы думаете, у меня не трясутся?

Когда Александр Оболенский выдвинул свою кандидатуру на должность председателя Верховного совета ССР против Михаила Горбачева, он сказал Вобликову: «Боюсь, что меня теперь сошлют». Вобликов его успокоил: «Ты же из Мурманской области, из-за Полярного круга. Куда тебя сошлют-то?» – А когда Ельцин не прошел в Верховный совет, и никто еще не знал, что Казанник уступит ему свое место, я встретил Ельцина у входа во Дворец съездов – он стоял один, такой потерянный, одинокий, как в воду опущенный. И я ему сказал: «Борис Николаевич, не расстраивайтесь, сейчас кто-нибудь обязательно в вашу пользу снимется. Вы же наш Дэн Сяопин, его тоже вначале отовсюду исключали, а потом он всех победил», Ельцин на меня посмотрел так с надеждой и говорит: «Правда? Вы так думаете?» То есть я ему установку дал, как Кашпировский.

Вобликов вообще считает, что у него есть какой-то мистический дар. Накануне Съезда ему приснился сон – в зале Кремлевского дворца депутаты вскакивают с мест, орут, раздеваются догола, размахивают пиджаками, дерутся. «Пророческий сон, – скромно поясняет Вобликов. – А еще я всегда примерно знал с точностью до трех-пяти голосов, каким будет результат голосования. Наверное, такой был выброс адреналина, что в голове включался компьютер какой-то. Один японский журналист это заметил и еще до голосования каждый раз меня спрашивал, чем все закончится, чтобы, значит, в Японию раньше всех передать».

IV

В остальном у народного депутата Вобликова все складывалось не так чтобы очень хорошо. Членом постоянно действующего Верховного совета он не стал, нужно было где-то работать, а на родной завод не брали – горком не рекомендовал. Снова пришлось идти на дискотеку в родной ДК – несколько месяцев депутат подрабатывал диджеем.

– Выручила Раиса Максимовна Горбачева. В перерыве заседания на втором Съезде мы с ней разговорились, и она рекомендовала меня на постоянную работу в комиссию по труду и социальным вопросам. Раиса Максимовна ко мне очень по-матерински отнеслась – ну, понятно, парень из провинции, никого у него нет, никто не поможет. Да и я понимал, что все мы в какой-то степени – ее с Михаилом Сергеевичем дети, поэтому их внимание дорогого стоило.

В отличие от революционного первого второй съезд был достаточно мрачным мероприятием, и не только потому, что во время этого съезда умер Сахаров.

– Эйфория быстро прошла, – вспоминает Вобликов. – Я ездил по стране, встречался с людьми, видел, какое у них настроение, они начали в нас разочаровываться, и я тоже начал разочаровываться. Не все идет так, как хочешь, нету больше сил. Да и общество, честно говоря, не созрело. В какой-то момент просто хотелось положить мандат на стол и бросить все к чертовой матери, но я сдержался. Мы пришли туда в восемьдесят девятом романтиками, идеалистами. А уходили разными людьми. Кто-то оказался циником, кто-то просто негодяем. Вот это было очень неприятно.

Себя Владимир Вобликов сравнивает с мальчиком из известного рассказа Пантелеева «Честное слово», которого поставили охранять какую-то будку и забыли отпустить домой. Осенью 1991 года Борис Ельцин назначал губернаторов и представителей президента в регионах – как правило, из числа народных депутатов СССР и РСФСР при условии их лояльности новым демократическим властям. Губернатором Калининградской области стал народный депутат России Юрий Маточкин, представителем президента – коллега Вобликова по союзному Съезду Тамара Полуэктова. А Вобликов не стал никем.

– Этими назначениями занимался Геннадий Бурбулис, и я у него тоже был на собеседовании, – говорит Вобликов. – И честно ему сказал, что Горбачева предавать не собираюсь, поэтому ни на какие должности у Ельцина не претендую. Я вообще очень нервно реагировал на все те события, в депрессию впал на несколько месяцев.

Я уточнил: в депрессию – в смысле запил? Вобликов обиделся; оказался непьющим.

V

После депрессии Владимир Вобликов пытался заниматься бизнесом. Вначале с какими-то сокурсниками из Николаева пытался организовать компанию по утилизации списанных военных кораблей инновационным методом «шнуровых зарядов» в сухом доке, но у украинцев на это не было денег, и проект заглох. Потом начал возить из Германии замороженные торты для московских кондитеров, но, как говорит теперь, «без связей бизнес невозможен». Связи у него, впрочем, и у самого были, точнее – одна связь. Еще на первом Съезде депутат Вобликов познакомился с Юрием Болдыревым, который в девяностые вначале заседал в Совете Федерации, потом работал зампредом Счетной палаты, и на обоих этих постах брал Вобликова к себе помощником.

Когда Болдырев из Счетной палаты ушел, Вобликов уехал к родителям, которые к тому времени из Калининградской области вернулись в родную Липецкую. Теперь пишет картины маслом и, – очевидно, чтобы уже окончательно походить на настоящего шукшинского героя, – готовит новый проект – запуск в космос большой зеркальной плоскости, чтобы в перспективе освещать солнечными зайчиками районы Крайнего Севера в полярную ночь, а для начала устроить день посреди ночи на открытии сочинской Олимпиады. Говорит, что идею уже запатентовал, осталось найти инвестора.

VI

В начале восьмидесятых у калининградской молодежи была мода на немецкий нацизм – на стенах домов рисовали свастики, делали себе татуировки с какими-нибудь лозунгами, написанными готическим шрифтом, и так далее. Сам, кстати, помню – в первом классе мы ходили на экскурсию в Музей янтаря, находящийся в старой немецкой крепости, и мой одноклассник Дима, показывая на полустершуюся надпись латиницей на стене, сказал мне – здесь, мол, написано «Умрем, но не сдадимся!», и я подумал, что это, наверное, героические советские воины написали, и только годы спустя понял, о чем говорил Дима.

Так вот, Вобликов рассказывает, что однажды в своем ДК он увидел в туалете нарисованную на стене свастику и подумал, что было бы неплохо после дискотеки ее стереть. А когда пришел с тряпкой, свастика оказалась уже перечеркнутой, и рядом было написано: «Вот вам х…й, коммунизм мы построим!», и Вобликов понял, что если ему удалось воспитать в Гусеве такую молодежь, то жизнь свою он прожил не зря.

Очевидно, эта история может утешить его и сегодня.

Хозяин Ленинграда

У Григория Романова в Романовом переулке

I

Свою больничную палату он упорно называет то комнатой, то номером. Палата двухместная, он в ней один. Лечится, но вообще ничего серьезного – радикулит. Телевизора в палате нет, только старенький трехпрограммный радиоприемник, и он слушает новости по «Маяку», в новостях говорят, разумеется, про преемников.

– Я тоже был преемником… – Он не спрашивает, зачем мы пришли и чего хотим. Включается, как радио. – Леонид Ильич мне часто говорил: «Ты, Григорий, будешь вместо меня». И Фиделю Кастро говорил, что Романов будет, и Жискар Д’Эстену. Я у Брежнева на очень хорошем счету был. А когда Андропов пришел, он мне прямо сказал: «Ты мне нужен в Москве. Устинов дрова ломает, много денег тратит на оборонку, нам уже не хватает». Я дал согласие, но только через полгода, весной восемьдесят третьего. С тех пор в Ленинграде не был ни разу. Не было особой нужды туда ездить.

II

Григорий Романов, самый, наверное, влиятельный из брежневских губернаторов, теперь восьмидесятичетырехлетний пенсионер, прикрепленный к поликлинике Управления делами президента в Романовом переулке. Новое название бывшей улицы Грановского – вечная тема для шуток в семье, которую Романов (еще одна вечная тема) называет династией, но заметно пугается, когда спрашиваешь – а что, мол, может, кому-то из императорской семьи все-таки удалось, переправив документы, осесть в деревне Зихново Боровичевского района тогда Ленинградской, а теперь Новгородской области, и вы вовсе не крестьянский сын, а настоящий наследник престола. Если ему такое сказать, он серьезнеет и сурово отвечает: «Мой отец был крестьянином, и дед крестьянин, и все мои Романовы – крестьяне».

Впрочем, биография Григория Васильевича, по советским меркам, вполне царская – солдат, вступивший в партию на Ленинградском фронте, потом инженер-корабел, потом – чиновник, конечно, но не идиот-инструктор ЦК, а человек из реального сектора, выдвинутый вначале по советской, а потом по партийной линии. Самый молодой (до появления Горбачева) член политбюро. Тринадцать лет (с семидесятого по восемьдесят третий) – главный человек в Ленинграде и области.

– Чем Ленинград от Москвы отличался? В Москве всем министерства командовали, а до Ленинграда не то что дела никому не было, просто он на таком расстоянии, что вроде бы и близко, но из Москвы не поруководишь. Ну и объемный, конечно, город, очень сложный механизм. Я этим механизмом управлял сам. Сам всем командовал и сам за все отвечал. Советами тоже командовал, потому что партия была руководящей силой, а я представлял в Ленинграде партию. Не называй меня губернатором, я был первым секретарем обкома, а это совсем другое дело.

III

Знакомить читателя с подробностями подготовки интервью – дурной тон, но иногда можно и пренебречь условностями. Найти Романова долго не получалось – кто-то говорил, что он умер, кто-то – что тяжело болен, кто-то – что, может быть, и здоров, но живет затворником под Москвой и ни с кем разговаривать не хочет. Он действительно живет под Москвой – на даче старшей дочери на Десне («Пользуюсь дочкиными благами, так и напиши»). Старшая дочь Романова, Валентина, которую через каких-то давних питерских друзей этой семьи разыскать все-таки удалось, работает в Международном банке Храма Христа Спасителя президентом. Услышав, что я хочу взять у ее отца интервью, Валентина Григорьевна сказала, что как раз готовит пиар-кампанию к 85-летию отца (это февраль следующего года), и пообещала «свести с людьми, которые от его имени все скажут».

Этот эпизод я описываю не для того, чтобы похвастаться тем, что нам все-таки удалось найти Романова в больнице, а чтобы предварить заданный Григорию Васильевичу вопрос – нравится ли ему, коммунисту с более чем 60-летним стажем, что его дочь стала капиталисткой. Романову нравится.

– Очень положительно отношусь к тому, что она у меня банкир. Дочка должна работать, правильно? Работает нормально, работает честно, а что сейчас вместо обкомов банки – так она в этом не виновата.

IV

Валентина – старшая дочь, а есть еще Наталья, младшая, о свадьбе которой в начале восьмидесятых говорила, наверное, вся страна – банкет в Эрмитаже, екатерининские сервизы, разбитые пьяными гостями, и прочее непотребство. Самая знаменитая ленинградская сплетня времен позднего застоя.

– Эти сплетни распускал, я знаю, лично Михаил Сергеевич Горбачев с помощью своих друзей из КГБ, – говорит Романов. – Весь Ленинград знал, что после загса мы поехали ко мне на квартиру, я жил на берегу Невы у Кировского моста напротив Петропавловской крепости. Конечно, никаких сервизов не было, все было очень скромно. Но люди несколько лет подряд писали возмущенные письма в ЦК, и по «голосам» тоже постоянно говорили, что Романов сервиз разбил. Очень сильно по мне эта история ударила.

Связи между крушением своих преемнических перспектив и этой историей Романов, однако, не видит, но догадаться, что ленинградский первый секретарь стал жертвой примитивного по нынешним временам политтехнологического трюка, в общем, несложно. У самого Романова, однако, по поводу политтехнологий своя версия.

– Когда умер Черненко, я отдыхал в Паланге. Щербицкий был с делегацией Верховного Совета СССР в Америке. Кунаев был у себя в Алма-Ате. О том, что никто из нас троих не станет голосовать за Горбачева, в ЦК знали все. В итоге – ни мне, ни Кунаеву вообще никто ничего не сказал, а Щербицкий вылетел в Москву, но не успел на заседание политбюро, на котором обсуждалась кандидатура генерального секретаря. Меня поставили перед фактом, и я написал заявление по собственному желанию. В 62 года стал персональным пенсионером и ничем больше не занимался.

В каких выражениях Романов говорит о Горбачеве – понятно без дополнительных пояснений. Гораздо интереснее другое: если он Горбачева с самого начала не переваривал и был уверен, что тот ни к чему хорошему страну и партию не приведет – почему же тогда он безропотно уступил своему врагу, не возглавил хотя бы непубличную, внутреннюю антигорбачевскую оппозицию?

– Сопротивляться было невозможно. В марте восемьдесят пятого к власти пришел не Горбачев, а целая группа – Рыжков, Лигачев и прочие. Громыко они купили должностью председателя президиума Верховного Совета. Соломенцев тоже был за Горбачева.

Большинство. Один в поле не воин, да и против партии идти – не так нас воспитывали. Поэтому я ушел.

V

На тумбочке у Романова две книги – биографический справочник Ленинградского землячества Москвы, которое он возглавляет с 1997 года (в землячестве только партработники, доживающие свое в Москве; «актуальных питерских» в организации нет, «но с Путиным я встречался несколько лет назад, даже фотография есть»), и томик «Ленинградцы в борьбе за власть» с портретами Владимира Путина и Валентины Матвиенко на яркой обложке.

– Валентину Ивановну в обком комсомола я рекомендовал, очень она хорошо работала, боевая такая, активная. Практически вслед за мной в Москву переехала, поступила вначале в Академию общественных наук, потом в Дипакадемию, стала дипломатом. Сейчас общение наше почти прекратилось, но она помогает землячеству, и мой юбилей организовывать тоже помогает. Я в феврале собираюсь приехать в Ленинград, хочу там отпраздновать 85-летие.

В книге с Матвиенко на обложке глава о Романове называется «Человек, которого все боялись». Спрашиваю – почему можно было бояться этого нестрашного человека?

– Строгий я был потому что. И требовательный. И систему реформировал, ни на кого не оглядываясь. Первые научно-производственные объединения я создавал. Все колхозы области преобразовал в совхозы, потому что считаю государственную собственность более эффективной. Ну, не всем это нравилось. Кто-то, может быть, и боялся. Но чтобы я кого-то несправедливо обижал – этого не было. С творческой интеллигенцией отношения прекрасные были. С Товстоноговым всегда очень хорошо разговаривали, уважали друг друга. Даниил Гранин – тот да, обиделся на меня. Пришел однажды ко мне, говорит: «Дайте мне вот этот участок на Карельском перешейке, я там дачу хочу построить и огород посадить». Я говорю: «Этот участок уже занят, там будет дом отдыха, приезжайте и отдыхайте, когда построим». А он решил, что я его притесняю, и обиделся на меня сильно.

Об Аркадии Райкине, который именно при Романове переехал из Ленинграда в Москву, Григорий Васильевич говорит раздраженно:

– А что Райкин? Пытался изображать самостоятельного, в пасквили свои постоянно дух антисоветчины вносил. Я делал ему замечания, какие-то произведения мы действительно не допускали к исполнению. Может быть, клерки мои в отношении него что-то и перебарщивали – но у него же и таланта-то особенного не было. Уехал – и бог с ним, семья– то осталась. А с проявлениями антисоветских настроений я действительно принципиально боролся. Пятое управление Комитета госбезопасности мне в этом помогало, в том числе и персонально Виктор Васильевич Черкесов, на которого тоже было модно жаловаться, что он душит все прогрессивное. Не прогрессивное, а антисоветское – очень серьезная разница есть между этими понятиями. Вот был случай – я остановил публикацию книги Дмитрия Сергеевича Лихачева «Византийские легенды». Редактором этой книги была Софья Полякова – еврейка. Приглашаю я Лихачева к себе, спрашиваю прямо: «Зачем вы таких людей к работе привлекаете?» Он спрашивает: «Каких?» Я: «Тех, которых не нужно». Он: «Евреев, что ли?» Я: «Да». Его это тоже почему-то обидело, хотя я был прав – евреи тогда стояли на антисоветских позициях, и мы должны были им препятствовать их деятельности.

Про меня вообще много разного говорили. Говорили, будто я певца Захарова посадил. А я на самом деле помогал Захарову вернуться на сцену, когда он вышел из колонии. С ним же как было – он оскорбил и избил администратора в Мюзик-холле. Завели уголовное дело. После этого приходит ко мне один известный театральный критик и говорит: «Ну, вот если бы он меня избил или, скажем, Товстоногова, тогда, конечно, его стоило посадить. А за незначительного деятеля сажать не стоит, Захаров – золотой голос советской эстрады, и он должен петь, а не сидеть». Я отвечаю: «У нас все люди равны, и если золотой голос совершил преступление, он должен быть наказан». Это справедливость.

VI

С умершим этим летом Борисом Гидасповым (директором объединения «Светлана» времен Романова и первым секретарем Ленинградского обкома времен перестройки) Романов последние двадцать лет не общался как с предателем, Собчака называет мерзавцем, лишившим Ленинград имени, Ельцина характеризует как тупицу. Друзей с обкомовских времен не осталось совсем – кто-то умер, кто-то просто перестал звонить в 1985 году. Только врачи на Грановского – те же, что и двадцать лет назад.

– Стоматолог, прекрасная женщина, каждый раз говорит мне: «Ну что, лишних зубов нет?» Она замечательная, ни одного зуба не вырвала, лечит кремом каким-то специальным.

У Романова есть мечта – повидаться с Фиделем Кастро. Романов четырежды был на Кубе, с Фиделем его познакомил сам Брежнев, и Фидель, который моложе Романова на пять лет, почему-то долго удивлялся: как такой молодой человек может руководить второй столицей страны.

– Сейчас он у себя в больнице лежит, я у себя, будет о чем поговорить. Фидель из иностранцев – единственный, кого могу назвать другом, а знаком-то я со многими был. У Менгисту Хайле Мариама был в гостях осенью восемьдесят четвертого, со всеми лидерами социалистических стран общался. Интересная жизнь была, много поездил и по миру, и по стране. С Гейдаром Алиевым дружил, а как раз в Баку у него и опозорился – приехал на парад по случаю Дня военно-морского флота, и накануне, на ужине, какой-то дурак мне мой черный костюм вином облил. Костюм отчистить не смогли, пришлось стоять на трибуне в сером. Все в черных пиджаках, а я в сером, как черт знает кто.

Сейчас Романов – член КПРФ, и даже входит в «какой– то там, не помню, совет при ЦК», но партийной жизнью не живет и от партии не в восторге.

– Но не для того я в партию на фронте вступил, чтобы сейчас, при капитализме, из нее выходить.

VII

У одного старого писателя был такой рассказ – «Правая кисть». Герой рассказа помог дойти до больничного приемного покоя немощному старику, старик оказался ветераном гражданской войны, обладателем справки, в которой в которой было написано, что он «своей рукой много порубал оставшихся гадов». «Странно, – думал герой рассказа. – На полном размахе руки доворачивала саблю и сносила голову, шею, часть плеча эта правая кисть. А сейчас не могла удержать – бумажника». Я смотрю на правую руку Григория Романова – маленькая, почти детская кисть, аккуратно подстриженные ногти, – и не могу представить, как эта рука, сжимаясь в кулак, стучала по обкомовскому столу в Смольном. Странно, да – что тут еще скажешь.

Ходить Романову больно, – поясница, – но он все равно ходит, потому что если лечь и лежать, то потом можно просто не встать. Встает из-за стола – маленький, мне по грудь. Справочник ленинградского землячества раскрыт на странице с портретом Романова – статного красавца со звездой Героя Социалистического Труда на лацкане.

– Что, не похож? Уменьшился я за эти годы, сел, как после стирки. Но согласись, все равно не дашь мне восемьдесят четыре, да? Максимум – семьдесят. А биографии – лет на сто.

Берет с тумбочки книгу, читает вслух:

– Второй, а с 1970 года – первый секретарь Ленинградского обкома КПСС. Член политбюро ЦК КПСС. Делегат XXIII, XXIV, XXV, XXVI съездов партии, депутат Верховного Совета СССР 8-го, 9-го, 10-го и 11-го созывов, избирался членом президиума Верховного Совета СССР.

Мы уже попрощаемся, мы уходим, а он все читает свою биографию вслух.

Человек-небоскреб

История создателя Ленинианы

I

Издаваемые в нынешней России собрания сочинений когда-то популярных, а теперь забытых советских писателей можно не читать: просто посмотреть на выходные данные, на предисловие – и все про этого автора понять.

Например: тираж триста экземпляров, шрифт «таймс», переплет с золотым тиснением, которое облезло уже на пути из типографии, предисловие Феликса Кузнецова или, скажем, Валерия Ганичева. Все понятно: «бондаревский» союз писателей в конце восьмидесятых, творческие вечера газеты «День» в начале девяностых, сейчас – раз в полгода полосная публикация в газете «День литературы», честная бедность, старость на даче и сдаваемая квартира у метро «Аэропорт». Скорее всего, успешные дети, время от времени помогающие деньгами. К юбилею – фотография на второй обложке «Нашего современника», если за эти годы не рассорился с Куняевым.

Или – увесистый однотомник с предисловием гендиректора какого-нибудь АО «Кемеровокоммунхозмеханизация» (или, что тоже часто бывает, губернатора той области, в которой затерялась родная деревня писателя) и на титуле совместная фотография с ним, красномордым дядькой в плохо сидящем пиджаке. Здесь тоже гадать нечего, среди миллионов прошлых поклонников нашелся один романтик с деньгами – не очень, может быть, большими, но на однотомник и поездки по регионам хватает. Очень трогательно.

И так далее.

Бывают, конечно, и совсем экстремальные случаи – недавно в магазинах появился трехтомник старого советского писателя даже не второго (в лучшем случае – четвертого) эшелона. Но все объяснимо: сын писателя вырос и стал вице-премьером. В таких ситуациях чистой дедукции не хватает, приходится ориентироваться на фамилию.

II

А теперь представьте вот такой пятитомник. Выглядит вполне по-западному, книжечки в мягких обложках. Тщательно откомментированные тексты (при том, что речь в произведениях в основном идет о Ленине и его соратниках!), много фотографий, факсимиле писем, статьи, интервью, и вся эта красота еще сложена в нарядную подарочную коробочку. Окончательно добивает надпись на титульном листе – собрание сочинений издала турецкая строительная компания «Энка», хотя, ну какое дело туркам, застроившим небоскребами пол-Москвы, до старых пьес о Ленине?

III

Загадывать загадки дальше, думаю, нет смысла. Автор пятитомника – президент и председатель совета директоров ЗАО «Москва – Красные холмы» (видная издалека высотка «Свиссотеля», Дом музыки и несколько элитных жилых башен), 75-летний Михаил Шатров, написавший тридцать пьес о Ленине и об отношениях между вождями большевиков в первые годы советской власти.

– Был первый съезд Союза театральных деятелей, бывшего ВТО, 1986 год. Я выступил и говорю: нужно построить в Москве большой театральный центр. Олег Ефремов отвечает: какое строительство, у нас денег на скрепки нет, но если ты так хочешь, сам этим и занимайся. И я занялся, и занимаюсь до сих пор – без права распоряжения финансами. У меня представительские, лоббистские функции. Идея за эти годы немного изменилась, двадцать лет назад я видел этот комплекс совсем другим, но главное – мы его построили. Скоро сдаем последний, седьмой корпус. Я хотел сделать там центр детского творчества, но будут офисы.

О бизнесе мы с Шатровым заговорили после того, как он заметил, что пока существует нынешний разрыв между бедными и богатыми, идеи Ленина будут востребованными.

– Я впервые за 15 лет побывал на Рублевке, это же ужас: заборы, бойницы, колючая проволока. Знают, что придется обороняться.

Я сказал, что странно слышать такое от богатого человека, Шатров замахал руками и поклялся, что двадцать лет назад он был гораздо более обеспечен, чем теперь.

Квартира в Доме на набережной, действительно из тех времен. Когда-то в этом доме в квартире 18 жил председатель Совнаркома Алексей Рыков, муж родной тетки (сестры отца) драматурга. Шатров получил квартиру на Серафимовича, 2 (другую, не рыковскую) от министра культуры СССР Петра Демичева спустя сорок лет после казни Рыкова. Демичев тогда предложил несколько квартир на выбор, и Шатров, посовещавшись с близкими, поехал в Дом на набережной, рассудив, что семью Рыкова выселили оттуда несправедливо и вернуться значит справедливость восстановить.

IV

Шатров – псевдоним. Драматург с удовольствием рассказывает его историю: в 1955 году, он, студент Горного института, принес в Центральный детский театр уже популярному в те времена молодому режиссеру Олегу Ефремову, гремевшему тогда со спектаклем «Димка-невидимка», свою первую пьесу «Чистые руки». Ефремов рукопись взял, спросил, как зовут автора, тот ответил: «Миша Маршак». На следующий день, придя в театр за ответом, услышал на лестнице разговор Ефремова с какой-то актрисой; Олег Николаевич предлагал девушке поужинать в ВТО, а потом, не прощаясь, позавтракать в «Арагви», «только подожди минутку – ко мне тут один психопат пришел, который взял псевдоним Маршак, я его выпровожу и пойдем». Когда Ефремов вышел на лестницу, Миши Маршака там уже не было – обиделся. Друзьями с Ефремовым они стали годы спустя, когда драматург Шатров написал для «Современника» пьесу «Большевики».

Пьесу «Чистые руки» поставили в московском ТЮЗе. Там ее первым прочел другой молодой, но уже популярный человек – Ролан Быков, который насчет фамилии все правильно понял. И предложил взять псевдоним, но не по той причине, о которой можно подумать, а потому, что в ТЮЗе шло четыре спектакля по произведениям Самуила Маршака. Михаил взял сутки на придумывание псевдонима, перебирал варианты: Апрелев, Туманов. С утра на лекции смотрел по сторонам – искал сокурсника с подходящей фамилией (среди сокурсников, между прочим, был Владимир Ресин). Слева сидел Симонов, но такой в советской литературе уже был. Справа сидел Коля Березовский, сейчас Шатров рассказывает об этом с ремаркой «Бог миловал», и это понятно; историю о том, как от Шатрова к Борису Березовскому ушла жена, очень любят журналисты.

– Давайте так, – говорит Шатров. – Если вы считаете, что когда человек расстается с женой, а потом, через четыре или пять месяцев, она сходится с Березовским, это можно называть «ушла к Березовскому» – пожалуйста. Но я так не считаю.

Березовского он, впрочем, все равно не любит – очень. И за то, что тот пытался вмешаться в строительство «Красных холмов», и за то, что именно благодаря ему Ванесса Редгрейв, для которой Шатров в 1993 году написал свою последнюю пьесу «Может быть», из простой английской троцкистки превратилась в защитницу чеченских террористов. Впрочем, Березовского вообще мало кто любит.

VI

Фамилию Мише Маршаку в итоге подсказал Быков. «Кто у тебя в пьесе любимый герой?» – «Шатров». – «Ну и отлично. Ты будешь Шатров, а герой – Лавров, Петров, неважно». Так появился драматург Шатров, в указах о награждениях так и писали: «Шатрову (Маршаку)». Он всю жизнь говорил, что Самуилу Яковлевичу приходится только однофамильцем, а сейчас объясняет:

– Вообще-то, мы родственники. Но причастность к семье Рыкова, даже такая отдаленная, могла доставить Самуилу Яковлевичу неприятности. И тетка сказала мне, чтоб я в школе говорил, что не имею к поэту никакого отношения. А потом я просто привык.

VII

Когда ломали Берлинскую стену, кто-то из демонстрантов в Берлине нес лозунг на русском языке – «Дальше… Дальше… Дальше!» Шатров этим гордится, хотя пьесу о загробной встрече большевистских вождей не поставили ни МХАТ, ни БДТ. Лучшей постановкой «Дальше… Дальше… Дальше!» Шатров называет спектакль режиссера Монастырского в Самаре, но видно, что переживает по поводу столичных площадок до сих пор, хотя очевидно же – комплиментарная пьеса о Ленине в 1988 году уже не могла иметь успеха ни в Москве, ни в Ленинграде.

Зато в 1997 году Олег Ефремов всерьез обсуждал возможность восстановления на сцене МХАТа «Так победим!» – и, ей-богу, жаль, что не восстановил, советская пьеса о Ленине на самой престижной сцене в России девяностых стала бы настоящей сенсацией.

«Так победим!» – наверное, главная пьеса в лениниане Шатрова. По крайней мере, историй о ней больше всего, и даже статья о Шатрове в корпоративной многотиражке вышла под заголовком «Так победим на Красных Холмах».

Название пьесы (вначале было «Вот она, судьба моя», потом, после переработки – «Вам завещаю…») было придумано в ужасной спешке накануне премьеры по требованию замминистра культуры Юрия Барабаша. Ефремов ставил спектакль к XXVI съезду КПСС, это февраль 1981 года. Но из-за трудностей с цензурой премьера состоялась только в день рождения Брежнева, 19 декабря, после того как мхатовские старики во главе с Ангелиной Степановой и Марком Прудкиным написали письмо в ЦК: «Главный пафос этой пьесы и нашего спектакля заключается в мысли о ПРЕЕМСТВЕННОСТИ ленинской политики, ленинского подхода к сложным явлениям жизни в деятельности ЦК КПСС, его Политбюро и лично товарища Л. И. Брежнева».

– Барабаш звонит Ефремову и говорит: «Ничего не спрашивай, но через пять минут нужно новое название, более оптимистическое». В кабинете кроме меня и Ефремова были Калягин и Миша Рощин, долго думали, потом Рощин говорит – «Счастливо оставаться». Посмеялись, но никаких идей не возникло. Взяли фразу из монолога Ленина – «Так победим». Барабаш перезванивает, Ефремов сообщает ему наш вариант, Юрий Яковлевич не кладет трубку, и было слышно, как он бежит к Демичеву, возвращается: «Да, пусть будет „Так победим“, только обязательно с восклицательным знаком». Побоялись поздравлять Брежнева спектаклем с похоронным названием.

VIII

О визите Брежнева и его коллег по политбюро на спектакль «Так победим!» во МХАТ весной восемьдесят второго много и со смаком писали во времена перестройки. Шатров при воспоминании об этом морщится, говорит, что было неприятно видеть Брежнева таким старым и больным. Но добавляет: «В монологе Ленина была фраза „никто не может дискредитировать коммунистов, если сами коммунисты себя не дискредитируют“, и ее в тот раз Калягин произносил с особенным чувством».

Вячеслав Молотов говорил Феликсу Чуеву, что когда Ленина играет комик Калягин, это позор. Спрашиваю Шатрова, согласен ли он с Молотовым; Шатров отвечает, что позор – это когда такие люди, как Молотов, стоят во главе страны. Стоит ли отделять Ленина от Сталина? Шатров считает, что стоит.

– Сталин – это модно сейчас. Эффективный менеджер, государственник и так далее. Я об одном думаю: мне жалко, что я не доживу до тех времен – а они наступят достаточно скоро – когда все поймут, что такое Ленин и Октябрь. О захоронении Ленина и думать не хочу, это не имеет отношения к будущему. А сам Ленин имеет. Кроме презрения у меня ничего нет к людям, особенно интеллигентным, которые сейчас говорят, что Ленина нужно похоронить. Я не из этой интеллигенции, для меня Ленин значит то же, что для Ромена Роллана и для Бернарда Шоу. И я всю жизнь боролся за то, чтобы Ленин из героя рождественской сказки, которым его сделали враги во главе со Сталиным, снова превратился в настоящего живого человека и политика.

IX

Этим же – сопротивлением поклонников «рождественской сказки» – Шатров объясняет цензурные проблемы, с которыми сталкивались его сочинения, прославляющие Ленина.

– Любое произведение о Ленине должно было быть завизировано в Институте марксизма-ленинизма. А там сидели люди, которые не знали ничего, кроме «Краткого курса». С ними я находился в состоянии войны. А что такое война – это и разведка, и контрнаступление, и отступление, и тактические маневры. Первый вариант «Так победим!» запретили. Это 1965 год – накануне 20-летия Победы деятели искусства писали Брежневу письмо о недопустимости реабилитации Сталина. Олег Ефремов подписал, а мне не разрешил. Меня тогда должны были исключать из партии, вызвали для этого на бюро Фрунзенского райкома, Олег пошел со мной. На мой вопрос было отведено два часа, полтора из них Олег рассказывал членам бюро анекдоты и театральные байки. А там не только номенклатурщики были, а и ткачихи, и рабочие какие-то. Ефремова все любили. И благодаря ему у меня не отобрали партбилет.

X

Случай с Ефремовым – это к вопросу о тактических маневрах. По поводу разведки тоже все понятно. Сотрудник Института марксизма-ленинизма Владлен Логинов – соавтор романа «Февраль» и нескольких киносценариев, его портрет на обложке одного из томов пятитомника с подписью: «Больше, чем друг». Он присутствовал при нашей первой встрече с Шатровым, и когда они прощались, Логинов, очевидно, продолжая давний разговор, сказал: «Ты все-таки подумай о том, чтобы твой прах похоронить в нашей могиле. Уход гарантирую». «Ладно, подумаю», – смеется Шатров, кавалер и лауреат, президент и генеральный директор, отец семилетней девочки Саши.

В прошлую предвыборную кампанию был такой анекдот – приезжает Зюганов на дорогой машине в дорогой ресторан, открывает бутылку дорогого коньяку, закуривает дорогую сигару и крякает: «Твою мать, жалко, что Ильич не дожил».

Действительно, жалко, черт подери.

Грустная «Правда»

Что осталось от коллективного агитатора и организатора

I

Татьяна Витальевна Морозова, специальный корреспондент «Правды», рассказывает, что в 1991 году ей предложили хорошо оплачиваемую работу в новой популярной газете. «Я говорю: „Так я же не разделяю идеологию вашей газеты“. А они мне отвечают: „Ничего страшного, вы же не будете писать про политику“. – „А про что тогда?“ – „Как и раньше, на социальные темы“. – „Например?“ – „Ну, вот в таком-то районе открывается детский приют. Вы поедете и напишете репортаж“. Я говорю: „Милые мои, разве вы не понимаете, что детские приюты – это и есть самая политическая политика, потому что если я начну объяснять, почему так получилось, что стали нужны детские приюты, это уже действительно войдет в противоречие с идеологией вашей газеты“. В общем, не пошла к ним, осталась в „Правде“».

Газету, в которую ее звали, Татьяна Витальевна не называет, оговариваясь только, что нет больше той газеты, и я пытаюсь угадать – «Мегаполис-экспресс»? «Куранты»? «Деловой мир»? А может быть, никакой газеты не было вообще, просто Татьяне Витальевне сейчас, в две тысячи седьмом, легче думать, что звали ее куда-то, а она осталась в «Правде» и не прогадала.

II

В 1991 году в «Правде» работало 400 человек, не считая ста собкоров в СССР и за рубежом. Сегодня в штате «Правды» 57 сотрудников, в том числе 25 журналистов. Татьяна Витальевна, как и большая часть ее коллег, в «Правде» с тех еще пор, когда улица Правды называлась улицей «Правды» и удостоверение сотрудника газеты, основанной 5 мая 1912 года Владимиром Ильичом Лениным, значило больше, чем любая нынешняя корочка. Теперь у правдистов – пластиковые карточки-пропуска издательства «Пресса», и в «новом газетном корпусе», который к XXVI съезду КПСС построили специально для «Правды», у правдистов осталось только три комнаты на восьмом этаже и пять комнат на седьмом. В комнате, где теперь сидит Татьяна Витальевна, раньше был музей «Правды». Несколько экспонатов сохранилось до наших дней – непонятно как уцелевшая тарелка с надписью «РСФСР» (настоящий агитфарфор), большой дурацкий самовар с гравировкой и самое главное – огромный (вероятно, это его и спасло – просто так не вынесешь) дубовый стол, за которым когда-то работала Мария Ильинична Ульянова. Теперь на этом столе стоит компьютер заместителя ответственного секретаря Евгения Васильевича Спехова. Он пришел в «Правду» в 1976 году заместителем редактора отдела партийной печати. Писал обзоры прессы и, самое главное, передовые статьи.

– А ты думал, передовые в ЦК писали? – смеется над моей наивностью Евгений Васильевич. – Ни разу такого не было. Все передовые писали сами правдисты. И даже визировать их в ЦК никакого смысла не было. «Правда» была школой ответственности: тот, кто здесь работал, сам понимал, что должно быть написано в передовой.

Евгений Васильевич рассказывает смешную историю – редактор отдела науки Владимир Сергеевич Губарев не умел писать передовых статей, а однажды передовицу поручили именно ему. Он написал, а Евгений Васильевич стал приводить ее к правдинскому формату, и от первоначального губаревского текста остался только один абзац – последний. Потом за статью взялся главный редактор Виктор Григорьевич Афанасьев, который выкинул как раз тот единственный абзац, написанный Губаревым. Смешная история показалась мне не очень смешной, и я, чтобы как-нибудь отреагировать, сказал, что, наверное, Губарев не сильно огорчился, потому что его подписи под статьей не было – правдинские передовицы были анонимными. «Глупость какая, – обиделся Евгений Васильевич. – Они были не анонимные, а редакционные, это разные вещи».

Передовиц теперь нет, зато на последней полосе – анекдоты.

«Футбольный матч Россия – Германия. Последние минуты. Россияне проигрывают 2:0. Состоящая из депутатов Госдумы группа поддержки скандирует:

– Вспомним Сталинград!

Сидящий поодаль старичок вздыхает:

– Э, дорогие, тогда у вас совсем другой тренер был!»

III

Еще одного обитателя музея «Правды» зовут Владимир Петрович Вишняков. Он политический обозреватель, и его зарплата – 12 тысяч рублей (у Евгения Васильевича – 10 тысяч), самая высокая в «Правде». Владимир Петрович – правдист нового поколения. В газете он – с 1995 года, в советские же времена, как сам говорит, тихо диссидентствовал в «Московской правде» («Все тогда диссидентствовали, ничего интересного»). Первая статья Владимира Петровича в «Правде» вышла, однако, в 1964 году – случайно, когда правдинский репортер не сумел попасть на открытие какого-то санатория на Клязьме, куда приезжал Хрущев, и «Правде» пришлось покупать репортаж у «Московской правды». «Правду» Владимир Петрович считает последней газетой, в которой журналист может писать только то, что думает.

– Я всегда, с детства уважал «Правду» за то, что она никогда не торопилась, не забегала вперед. Другие газеты – «Известия», «Литературка», «Комсомолка» – не брезговали дешевыми приемами, и литературными, и пропагандистскими, а «Правда» вела себя уверенно и неторопливо. За «Правдой» всегда оставалось последнее слово, и это – уникальное качество, которое мы бережем и сейчас, – говорит Владимир Петрович, но в его словах трудно не уловить некоторой натяжки. Своим безусловным правом на «последнее слово» советская «Правда» была обязана не своей уверенности или неторопливости, а исключительному положению в системе советских медиа – ее и назвали «Правдой» потому, что с помощью этой газеты партия объясняла человечеству, что именно следует сегодня считать правдой.

С Владимиром Петровичем стоит согласиться – этому принципу газета и теперь верна, дешевых трюков и кричащих заголовков в ней нет (а те, что есть, смотрятся просто пародийно – «Уйди, власть, с миром, ибо Россия гневается!»), но никакого эффекта принцип уже не имеет. «Правда» 1977 года чувствовала себя уверенно, потому что за ней стояли Брежнев, Суслов и восемнадцатимиллионная партия во главе с ленинским ЦК. За спиной «Правды»-2007 – ни Брежнева, ни Суслова, ни ленинского ЦК. Думать, что ничего не изменилось, – это уже не солидная уверенность и даже не безумство храбрых, а вообще непонятно что. При Брежневе к каждому своему юбилею «Правда» выпускала большой альбом с мемуарами правдистов и очерками истории газеты – в этом году, к 95-летию «Правды», такой же сборник вышел под названием «Газета на все времена». Все как раньше – те же портреты Ленина, те же карикатуры Кукрыниксов, плюс бонусом – новая статья Юрия Бондарева «Политиканство»: «На последнем пленуме Народно-патриотического союза Подберезкин вдруг болезненно побледнел, пробормотал что-то язвительное и глянул на меня откровенно враждебно, когда я сказал: „Нет, никогда Волга не будет впадать в Миссисипи!“ Сомнений по поводу Волги, конечно, никаких, но Юрия Бондарева почему-то очень жалко».

IV

Музей, однако, остается музеем, и я спрашиваю правдистов, можно ли увидеть три ордена (два ордена Ленина и один Октябрьской революции), которыми украшен логотип газеты. «Нет орденов», – равнодушно говорит Евгений Васильевич, а на уточняющий вопрос – куда, мол, делись? – не меняя интонации, отвечает: «Да спер кто-то. Они к знамени были приколоты, так со знаменем их и сперли».

Знамя хранилось в сейфе главного редактора, и правдисты считают, что за похищением орденов, как и за расхищением остальных правдинских сокровищ (рукописи Ленина, старинная мебель, артефакты первых лет советской власти и даже цветные телевизоры, которых раньше в редакции было много, а теперь не осталось совсем) стоят «греки». «Греки» – собирательный образ правдинского менеджмента, пришедшего в газету в 1992 году с подачи тогдашнего главного редактора Геннадия Селезнева. Летом девяносто второго, когда у «Правды» окончательно отобрали все производственные мощности, а пожертвований рядовых читателей перестало хватать даже на оплату аренды нескольких кабинетов, Селезнев совместно с семьей греческих бизнесменов-коммунистов Янникосов создал АО «Правда интернэшнл».

– Это спасло газету, – считает Евгений Васильевич Спехов. – Мы тогда выходили три раза в неделю, наскребая последние копейки, нас хотели отсюда выселять, и нам даже приходилось отбивать атаки лужковских бандитов, которые пытались выбрасывать из кабинетов наши вещи. С фасада сорвали вывеску «Правды». Зарплат вообще не было. Потом пришли греки, газета снова стала ежедневной. Мы выжили.

V

К грекам правдисты так и относятся – считая их одновременно и жуликами, и спасителями. Отец братьев Янникосов был известным греческим издателем, которого, по семейному преданию, спасла от убийства в застенках «черных полковников» публикация очерка о его похищении в «Правде». Янникос-старший вышел на свободу и в знак признательности выпустил на греческом языке Большую советскую энциклопедию. А потом его дети купили «Правду».

Единственный человек, который все знает об этой сделке, – сам Геннадий Селезнев, всегда отказывающийся от любых публичных комментариев по поводу греков. Вероятно, речь шла о каких-то личных гарантиях Селезнева, потому что после октября 1993 года, когда «Правда» была запрещена с условием возобновления издания только после смены главного редактора и Селезнев ушел, газета опять стала мучительно погибать. Новый главный редактор Виктор Линник попытался найти других инвесторов, и вроде бы даже нашел, но редакция раскололась – часть правдистов поддержала Линника, часть – греков и их ставленника Александра Ильина, в итоге в 1994 году появилась вторая «Правда», а в 1995-м – и третья, «Правда-5», полностью принадлежащая Янникосам. Год спустя греки закрыли «Правду» Ильина, «Правда-5» стала ежедневной и почти антикоммунистической. Ильин обратился за помощью к Геннадию Зюганова, тот привлек давнего спонсора КПРФ Виктора Видьманова с его корпорацией «Росагропромстрой», которая стала соучредителем новой «Правды» (ее еще называли красной, потому что логотип был красного цвета), и в 1998 году красной «Правде» в суде удалось доказать свои исключительные права на товарный знак. Газета Линника стала называться «Слово» и, кажется, существует до сих пор, «Правда-5» закрылась, а красная «Правда» стала органом КПРФ. Еще один удар по «Правде» нанес ее бывший журналист Вадим Горшенин, который купил в 1999 году доменное имя pravda.ru и организовал по этому адресу интернет-издание, занимающееся политтехнологическими провокациями в том числе против коммунистов (в 2003 году «Правда. ру» выходила в бумажной версии и рекламировала «Родину»).

В прошлом году Александр Ильин умер, успев перед смертью рассориться с компартией и написать злую книгу о Геннадии Зюганове. Новый главный редактор Валентин Шурчанов пришел в «Правду» из Чувашского рескома КПРФ, журналистской работой раньше не занимался, но теперь наверстывает упущенное, после каждой загранкомандировки публикуя в газете очерк с обязательным «здесь нам есть чему поучиться».

VI

«Правда» – странное учреждение. Вроде бы газета одной из ведущих политических партий страны, инструмент предвыборной агитации и просто медиаресурс. Но ни того, ни другого, ни третьего в этих стенах не чувствуется. Просто маленькое зазеркалье. На остальных этажах – шумно и суетно, «Российская газета», «Эксперт», «Труд», издательство «Вагриус». В «Правде» тихо, темный коридор, и старики, собравшиеся вокруг дубового стола Марии Ильиничны Ульяновой, то ли бодрые пенсионеры, которым не сидится дома, то ли просто тихие призраки. Интересно, если бы большевики забавы ради сохранили в каком-нибудь флигеле редакцию «Биржевых ведомостей», которая пережила бы и тридцать седьмой, и сорок первый, и восемьдесят четвертый – это было бы так же трогательно и жутко?

VII

Сегодня «Правда» платит 9 миллионов рублей за аренду своих кабинетов в здании, которое когда-то полностью принадлежало газете. Архив «Правды» помещался в полуподвале здания (сейчас там редакция газеты «Труд»), потом старые подшивки и рукописи оказалось негде хранить. Татьяна Морозова рассказывает, что редакция просила библиотеки и даже Книжную палату принять старые газеты – но везде получала отказ. Только рукописи статей об Америке (в архивах «Правды» материалы систематизировались по темам) забрал Институт США и Канады. Оставив в редакции по одному экземпляру подшивок за каждый год, все остальное правдисты вынесли на свалку рядом со стройкой на улице «Правды» (строили, кстати, третий корпус издательства, сейчас в нем – бизнес-центр «Северное сияние»).

С 2003 года время от времени «Правда» выпускает репринтные издания старых номеров – начало войны, парад 7 ноября 1941 года, День Победы. Такие сувениры раздают бесплатно на коммунистических митингах и продают по 5 рублей в редакционном киоске. Дохода это не приносит, но – «Правда» никогда не существовала ради дохода.

Крепкое рукопожатие

Сухой закон Федора Углова

I

Протягивает руку и представляется:

– Углов.

Рукопожатие оказывается неожиданно крепким, я невольно отдергиваю руку, и бородатый мужчина в черной рубашке, который вывел ко мне старика под руки, замечает мое смущение, и когда мы здороваемся за руку уже с ним, преувеличенно ахает:

– Вот по рукопожатию сразу видно – наш, русский человек.

Мне бы, дураку, по рубашке и словам сразу понять, кто это, но я совершенно искренне, – в конце концов, это он привел Углова в комнату, – интересуюсь:

– Вы врач?

– Да практически, – хохочет мужик. – Друг семьи, – и через паузу: – Ну и соратник, конечно.

Достает откуда-то напечатанную в две краски (черную и оранжевую – цвета «имперки», имперского знамени) газету «Славянская община» и показывает опубликованное на последней странице стихотворение: «Юноше и девушке, обдумывающим житье: что бы сделать для Родины хорошего такого?! Скажу, не задумываясь: Дитё! Поезжай в Комарово, на улицу Отдыха, найди там нашего самого дорогого, бескорыстно доброго, мудрого и простого с лучистыми глазами Учителя, поклонись, познакомься… И делай ее – Жизнь – с Федора Григорьевича Углова!»

– Это я сам написал, – бородатый отбирает у меня газету, чтобы поставить на ней автограф, а я тем временем читаю подпись под стихотворением: от информагентства «Слава России!» А. М. Ковалев.

– Прилечь бы, – просит академик Углов.

А. М. Ковалев укладывает старика на диван. Обычно Федор Углов действительно проводит свои дни на даче в Комарове, но сейчас в больницу на обследование легла Эмилия Викторовна, третья его жена, и Федор Григорьевич – в городской квартире на Петроградской стороне, вместе с сыновьями Владимиром и Григорием и вот этим А. М. Ковалевым. Григорий (он закончил консерваторию по специальности «дирижер-хоровик», но сейчас зарабатывает тем, что пишет музыку для рекламных роликов) работает в другой комнате, а Владимир вместе с поэтом-патриотом помогают мне разговаривать со стариком: я задаю вопрос, Владимир повторяет его криком отцу в ухо (слуховой аппарат остался на даче), Углов отвечает, а Ковалев потом объясняет, что он имел в виду.

Я так подробно описываю эту процедуру не из, упаси Боже, желания поиронизировать над старостью, а прежде всего для того, чтобы самому запомнить эту встречу вплоть до последней детали. Просто мой собеседник – самый старый человек, с которым я когда-либо разговаривал. Ему 104 года.

II

Академик, всемирно знаменитый хирург, самый старый практикующий хирург в мире (последнюю операцию он сделал в 99-летнем возрасте – расширял аорту восьмилетней девочке) лет тридцать назад был и заметным общественным деятелем. С его книги «Из плена иллюзий» (советский бестселлер о вреде даже шампанского за новогодним столом и об истории спаивания русского народа евреями-шинкарями давно не переиздавался, а жаль – книга действительно интересная) задолго до горбачевско-лигачевских антиалкогольных инициатив началось всесоюзное движение борцов за трезвость. Углов – может быть, самый бескомпромиссный во всей русской истории противник алкоголя, поэтому первый мой вопрос: с чего началась его антиалкогольная интифада. Внимательно выслушав вопрос, Углов отвечает:

– У меня отец пил. А мама всегда его ругала, и мы, дети, ей сочувствовали. Еще в молодости, лет в сорок, зародилась мысль что-нибудь сделать против пьянства. И я делал.

Отец Углова работал слесарем в сибирском городке Киринске близ Бодайбо – много пил и много дрался, был первым драчуном в своей слободе. Драчливость передалась и Федору Углову, уже отпраздновав столетие, он лежал в больнице после очередной операции на почках, и когда ему хотелось выйти прогуляться в коридор, даже две медсестры не могли его удержать – он раскидывал их и шел гулять.

Та операция вообще-то и послужила причиной последнего микроинсульта. Пять лет назад, незадолго до столетия, лег удалять камни из почек в родную клинику (при первом мединституте), положили в отдельную палату с телефоном – ночью зачем-то вскочил (потом говорил: «Думал, утро, надо вставать на работу»), запутался в телефонном шнуре и упал, сломал шейку бедра. Вместо операции на почках пришлось делать операцию на бедре – думали, не встанет, а он потом и палочку отбросил, стал ходить самостоятельно, – а почечная операция задержалась на три года, и когда ее все-таки сделали, нелюбовь к алкоголю сыграла с Угловым злую шутку – к наркозу он оказался менее приспособлен, чем тот, кто всю жизнь выпивал. Тяжело отходил от наркоза, не узнавал родных, потом инсульт, потом серия микроинсультов.

– Я сидел у него в палате, – рассказывает сын Владимир, – на мне был больничный халат, и он, когда очнулся, не узнал меня, решил, что я врач. Говорит: «Доктор, скажите, как прошла операция?» А я вообще филолог, но я к тому времени уже неплохо разбирался в медицинской терминологии. Стал ему рассказывать про его операцию. Он на меня так смотрит и говорит: «Вы не доктор». То есть, представляете – родных не узнает, но доктора от самозванца отличить может даже в таком состоянии!

Еще Федор Углов до сих пор играет с сыновьями в шахматы. Чаще всего проигрывает, но некоторые партии сыновья даже записывают – защита Углова, как говорит Владимир, не имеет аналогов в шахматной практике. «Очень необычная картина на доске получается, движение от хаоса к порядку. Вы разбираетесь в шахматах? Нет? Ну тогда просто поверьте».

III

Спиртного Федор Углов действительно никогда не пил, но в доме часто бывали гости, и им до какого-то момента наливали – до тех пор пока маленький Гриша не спросил отца: мол, папа, если ты говоришь, что это яд, тогда почему этот яд стоит у нас на столе? Доводы ребенка показались академику убедительными, и с тех пор даже пьющие гости вроде народного артиста Игоря Горбачева, часто бывавшего у Угловых, не могли рассчитывать на алкогольное угощение – на стол ставили только соки собственного приготовления и разведенное водой из комаровского колодца ягодное варенье.

– Сухой закон мы начали с семьи, потом он распространился по кругу знакомых, а потом приобрел всероссийские масштабы.

Всероссийская борьба за трезвость (общество «Оптималист», с годами выросшее во Всероссийское общество трезвости) началась с сильно пьющего питерского журналиста Юрия Соколова, с которым Углов познакомился в то время, когда он «погряз в пьянстве и просто погибал». Углов познакомил Соколова с биологом Геннадием Шичко, разработавшим собственный метод антиалкогольного кодирования, Соколов по этому методу вылечился и сделался одержимым пропагандистом трезвого образа жизни. Углов пережил и Соколова, и Шичко, теперь обоих соратников вспоминает с нежностью, прежде всего потому, что они разделяли главное убеждение Федора Григорьевича – русские никогда не были пьющей нацией.

– У него есть теория, – рассказывает Владимир, – что последний виток алкогольного геноцида начался со Сталина, который привнес в русскую культуру несвойственную ей практику кавказских застолий. Это же в самом деле неестественно – собираются за столом умные люди, ведут умные разговоры, потом выпивают по рюмке, голоса делаются громче, речь эмоциональнее, потом еще рюмка – начинаются глупые шутки, потом еще – и люди становятся идиотами. Зачем человеку добровольно становиться идиотом? Совершенно незачем.

IV

Я спросил Углова, какие события своей биографии он считает самыми главными.

Таких оказалось три, и первым. Прежде всего – финская война, которую он прошел в должности начальника полевого госпиталя.

– Потери, огромные потери. Врачам работы – ого-го. Впервые в моей жизни столько трупов. Крепко врезалось в память.

На второе место Углов поставил собственное столетие, которое отмечали в 2004 году и на котором случился конфуз – представитель городского правительства в своем выступлении сказал, что власти Петербурга, к сожалению, не успели присвоить Углову звание почетного гражданина города, но обязательно исправят это упущение. Собравшиеся на празднование друзья Углова освистали чиновника и, вероятно, поэтому Углов до сих пор – всего лишь почетный гражданин Петроградского района.

Третье главное событие в жизни – это последняя операция. По расширению аорты.

– Несчастная женщина, – вздыхает старик. – Ради дочки была готова на все, она жила ребенком этим, очень самоотверженная, дом в банк заложила, но мы ее дочку бесплатно оперировали.

На той операции Углову ассистировали двое его учеников – профессора первого Мединститута. В случае непредвиденных обстоятельств они готовы были заменить учителя у операционного стола, но ничего не случилось – Углов сам успешно закончил операцию.

Как у всякого крупного деятеля, у Федора Углова были враги, и первый из них – министр здравоохранения СССР Борис Петровский.

– Тот, который зарезал Сергея Павловича Королева, вы, наверное, знаете, – поясняет Владимир. – Сам взялся оперировать Королева, потом что-то не так сделал, испугался, вызвал Вишневского, тот приехал и произнес свою знаменитую фразу – «Покойников я не оперирую». Так вот, Петровский очень завидовал Федору Григорьевичу, когда приезжал в Ленинград, прямо зеленый ходил по клинике – видел, что у Углова все хорошо и хотел все испортить.

Когда в клинике Углова проворовался завхоз, именно Петровский отстранил Федора Григорьевича от работы – правда, сам Углов за это отстранение министру только благодарен – его перевели в пульмонологическую клинику того же института, в которой бюрократической работы было меньше, а простора для творчества больше. Именно в этой (ее называют нобелевской, потому что здание клиники построила фирма братьев Нобель) клинике Углов оперировал собственную сестру Татьяну, когда у той обнаружили онкологическое заболевание.

А Петровский еще, между прочим, зарубил награждение Углова звездой Героя Социалистического Труда – и к семидесятилетию, и к восьмидесятилетию. Звезда Героя, впрочем, у Углова теперь есть – Сажи Умалатова вручила к столетию.

VI

На стене в комнате Федора Углова висит портрет митрополита Петербургского и Ладожского Иоанна (Снычева), с которым Федор Григорьевич очень дружил и который часто бывал у Угловых дома.

– Он и умер у нас на Петроградской, здесь, рядом, – говорит Владимир. – Очень глупо и нелепо ушел из жизни. Федор Григорьевич постоянно предлагал ему сделать операцию, поставить искусственный клапан, а он все отказывался – мол, Бог рассудит. Бог и рассудил, причем всех. Открывали у нас на соседней улице гостиницу, турки ее построили, была презентация, позвали митрополита. Он приехал, навстречу Нарусова выходит: «Владыка, благословите». Он ее благословил, она говорит: «Подождите, мужа позову». И ушла за Собчаком. Владыка стоит на улице, холодно уже. А Собчак там на презентации задерживался. Через сорок минут выходит, уже навеселе – и к владыке: «Благословите». А владыка упал. Увезли в больницу, но спасти не удалось. И представляете – Собчак потом тоже умер в гостинице, да еще при каких обстоятельствах. А что из его дочки выросло? Да и гостиница та турецкая так и не открылась, до сих пор пустая стоит. Вот так Бог всех и рассудил.

VII

Что Углов дружил с митрополитом Иоанном – в этом нет ничего удивительного, по взглядам они были очень близки. Митрополит считался идеологом радикального националистического крыла православной общественности, а Углова до сих пор называют антисемитом. Он на такие упреки обижается, на своем столетии сказал:

– Антисемитизм – это ненависть. У русских ненависти к евреям нет и не будет. Если бы мы ненавидели евреев, мы бы не дали им захватить всю власть и все богатства в нашей стране. Да и оперировал я евреев так же, как русских.

– И друг его, профессор Дебейки – тоже еврей, – добавляет Владимир.

VIII

Книгу «Из плена иллюзий» Углов писал на заседаниях институтского парткома – коммунистом он был и из партии до сих пор не вышел, но на заседаниях было скучно, и он, делая вид, что ведет конспект, сочинял свой бестселлер. В 1988 году, когда антиалкогольная кампания уже захлебывалась, книгу переиздали в последний раз – многомиллионным тиражом в «Роман-газете». Я спрашиваю, были ли в этот период у Углова какие-нибудь разговоры, например, с Егором Лигачевым, для которого книга Углова могла стать теоретическим обоснованием вырубки виноградников. Углов не отвечает.

– У него со всеми были разговоры, – поясняет сын, – но он об этом вспоминать не любит.

Чтобы попрощаться со мной, Углов встает с дивана и снова пожимает руку. Крепко, очень.

Личный счет Валентина Фалина

Человек, который не сдал ГДР

I

Если рассуждать логически, то в его постсоветской судьбе все слишком очевидно, судите сами: главный в советском руководстве специалист по советско-германским отношениям, заведующий международным отделом ЦК КПСС и бывший посол СССР в ФРГ меньше чем через год после воссоединения Германии уезжает жить в Гамбург, получает сразу несколько должностей в местных научных учреждениях и все девяностые проводит в комфорте вдали от несчастной родины. Понятно, что я не первый, кто спрашивает его об этом именно с такой интонацией (мол, была ли ваша жизнь в Германии вознаграждением за сдачу ГДР?), но на обидный вопрос Валентин Фалин реагирует почти без эмоций, говорит, что остался в Германии, потому что «не хотел присутствовать при разрушении страны». «У немцев не было причин благодарить меня за Восточную Германию, потому что они прекрасно знали, что если кто-то в окружении Горбачева и защищал ГДР, то только я. В Архыз (городок в Карачаево-Черкесии, в котором летом 1990 года произошла решающая для ГДР встреча Михаила Горбачева и Гельмута Коля. – О. К.) Горбачев поехал сам, не посоветовавшись ни с Министерством обороны, ни с ЦК, ни с международным комитетом Верховного Совета. Всех перед фактом поставил, а Шеварднадзе, например, сразу из Архыза полетел не в Москву, а в Брюссель, и там сказал, что нужно немедленно начать реализацию достигнутых в Архызе договоренностей, пока те, кто против, не успели прийти в себя».

Фалин рассказывает, что за несколько дней до встречи в Архызе он позвонил Горбачеву и попросил его о встрече, но Горбачев сказал: «Нет времени, давай по телефону». «Я напомнил ему о разных моделях объединения Германии, о том, что нужно учитывать интересы наших друзей в ГДР, и о том, что прежде чем объединять ГДР и ФРГ, нужно решить экономические вопросы. Вы знаете, какие деньги предлагал нам по специальным каналам Бонн за отказ от ГДР в середине шестидесятых? 125 миллиардов тогдашних марок, а марка тогда стоила в два раза дороже, чем в 1991 году. В начале восьмидесятых только за вывод советских войск и выход ГДР из Варшавского договора ФРГ предлагала нам безвозмездный кредит в 100 миллиардов марок. А Горбачев в Архызе принял 14 миллиардов на новые казармы и дома для военных, даже не списав долги Советского Союза обеим Германиям – при том, что одно наше имущество в ГДР стоило под триллион. Все было списано, все потерялось, а мы так и пасемся в должниках. Вы действительно думаете, что я мог быть сторонником этого варианта?»

Осенью 1991 года бывший секретарь ЦК КПСС Валентин Фалин уехал на операцию в Гамбург. Пока лечился, поступило несколько предложений о работе: университет, высшая школа экономики и институт безопасности. Когда в Гамбурге был Горбачев, он согласился выступить в университете, только если получит гарантию, что Фалина в этот момент не будет в здании.

В Германии Фалин с женой прожили до 2000 года, потом вернулись в Москву. Сейчас Фалин преподает историю в Российской академии госслужбы. Ему 82 года.

II

Наверное, вопрос о награде за сдачу ГДР Фалина все– таки обидел: когда я попросил его рассказать о своей молодости, он начал с того, что у него «большой личный счет к немцам» – новгородская крестьянская семья Фалиных потеряла в войну 27 человек. «В родной деревне моего отца – она называлась Посадников Остров – после войны остался один дом из 1200. А вернулось в деревню два человека – тетка моя, путевая обходчица, и безногий солдат. Двое из двух тысяч жителей. В блокаду другая моя тетка съела свою собаку – собака вначале умерла, тетка ее закопала, а через какое-то время выкопала и съела. Как это все забыть?»

Сам Фалин, коренной ленинградец, блокады не помнит – его, пятнадцатилетнего, эвакуировали в Кунгур Молотовской области, работал на лесоповале («потому что негде больше было работать»), потом взяли на электростанцию, а через полтора года уехал в Москву – работал токарем-инструментальщиком на заводе «Красный пролетарий», точил барабаны для тросов, на которых крепились аэростаты воздушного заграждения. После войны поступил в МГИМО, с 1950 года – в мидовском Комитете информации. «Это был такой главный аналитический центр страны – формально при МИДе, на самом деле замыкался на секретариат Сталина. Одно время в состав комитета даже входили все разведки – и Первое главное управление, и ГРУ. Пока был жив Сталин, мы писали справки и записки для Сталина, а когда он умер, стали работать по заданиям от Президиума ЦК. Как раз тогда, летом пятьдесят третьего, я поспорил с Берией – не лично, конечно, а в письменном виде. Берия говорил, что на земельных выборах в ФРГ победят социал-демократы, а мы писали, что у них минимальные шансы. Выборная система в Западной Германии была создана под лозунгом Маршалла: „У нас нет оснований доверять демократической воле немецкого народа“. Там была такая хитрая система подсчета голосов, что социал-демократам, чтобы получить мандат, требовалось в десять раз больше голосов, чем ХДС, а коммунистам – в сто раз больше. Сейчас об этом почти неприлично говорить, но начиная с 1946 года и до самой смерти Сталина все предложения по демократизации Германии исходили от советской стороны и только от нее. Идею свободных выборов мы предложили еще в сорок шестом году, за три года до создания ГДР».

На выборах 1946 года, которые прошли в советской зоне оккупации Германии, победил, разумеется, Народный фронт, возглавляемый Социалистической единой партией Германии. Партия называлась единой, потому что кроме коммунистов в нее вошли и социал-демократы немецкого Востока. «Сталину идея СЕПГ очень не нравилась, – вспоминает Фалин. – Он все носился с идеей восстановления самостоятельной социал-демократической партии, считал, что коммунисты себя слишком догматично ведут. Об этом мало кто знает, но он требовал от немецких партнеров не строить в Восточной Германии мини-СССР. Сталин говорил: „Ваша задача – довести до ума немецкую революцию 1848 года, прерванную Бисмарком и сведенную на нет Гитлером. Все реформы должны быть буржуазными по сути, никакого социализма“».

III

Комитет информации, в котором работал Фалин, после прихода к власти Хрущева был реформирован и переведен в подчинение ЦК. В 1958 году, когда в очередной аналитической записке сотрудники комитета поспорили с Хрущевым о статусе Западного Берлина, комитет вообще был упразднен, а Фалина позвал к себе на работу новый министр иностранных дел Андрей Громыко. Должность Фалина в МИДе в разные годы называлась по-разному, по сути оставаясь одной и той же – спичрайтерской. Валентин Фалин писал все выступления Громыко и те выступления Хрущева, в которых тот касался внешней политики. «Приходилось писать не только публичные послания. Например, в переписке Хрущева и Кеннеди по Карибскому кризису тоже пришлось поучаствовать, но главное послание, которое в итоге передали по Всесоюзному радио, – вот его Хрущев сам надиктовывал, без посторонней помощи. Почему по радио? Дело в том, что американцы ждали ответа на свой ультиматум о выводе ракет к полудню по вашингтонскому времени. Хрущев и Громыко боялись, что наш посол в Америке Добрынин к этому часу просто не успеет получить и расшифровать послание, поэтому, чтобы не рисковать, отправили Леонида Федоровича Ильичева на Пятницкую, в радиостудию, и он сидел рядом с диктором и следил, чтобы тот все правильно прочитал».

Кубинская и берлинская проблема были главными кризисными направлениями советско-американских отношений в те времена, когда Фалин работал в МИДе. После провала вторжения поддержанных кубинских эмигрантов на Кубу («провал авантюры в бухте Свиней») Фалин присутствовал на встрече Джона Кеннеди и Никиты Хрущева в Вене и слышал, как Кеннеди дал Хрущеву слово чести, что случаев, подобных высадке в бухте Свиней, больше не будет. «Но мы прекрасно знали, чего стоит слово, данное американцами – Эйзенхауэр в свое время тоже давал слово прекратить разведывательные полеты против СССР, и уже после этого к нам прилетел Пауэрс и еще три десятка более успешных самолетов-шпионов. Так вот, в тот самый момент, когда Кеннеди дал Хрущеву слово не трогать Кубу, в Америке начинались приготовления к операции „Мангуст“, над которой работала команда в 400 человек, включая Роберта Кеннеди. Операция была назначена на ноябрь 1962 года, так что я уверенно могу сказать: наши ракеты спасли Кубу от американского вторжения, и ошибкой размещение ракет не было».

IV

Осенью 1961 года, когда в Кремле заседал XXII съезд КПСС, Хрущев вызвал в Кремль Громыко, Фалина и генерала Ильичева (однофамильца знаменитого секретаря ЦК), работавшего в европейском отделе советского МИДа. В кабинете Хрущева, кроме него самого, дипломатов ждали министр обороны Родион Малиновский и маршал Иван Конев. «Хрущев сказал, что он получил копию приказа Кеннеди снести пограничные столбы на чекпойнте Чарли в Берлине, и что американские бульдозеры уже выставлены и ждут команды на снос. Мы этого допустить не можем, – говорит Хрущев, – и поэтому я решил назначить командующим группой советских войск в Германии товарища Конева, характер которого известен всем, и приказал вывести наши танки на расстояние 200 метров от американских бульдозеров, и если бульдозеры тронутся с места – стрелять на поражение». От дипломатов требовалось сообщить об этом решении Хрущева американской стороне – сообщили, американцы попросили отодвинуть танки на двести метров назад в обмен на двести метров, на которые отъедут бульдозеры. Потом еще двести, потом еще – так и разъехались.

«Мы были в 200 метрах от третьей мировой войны, – смеется Фалин. – Вот так и творилась история. Иногда чешешь себя в затылке: черт, и как это все могло произойти?

При Картере был характерный случай. Американцы объявляют ядерную тревогу. Мы тоже приводим вооруженные силы в состояние боевой готовности, но что происходит – непонятно. Через несколько часов тревога снимается, на наши запросы, что это было, американцы отвечают: „Не ваше дело“. Потом выяснили – техник по ошибке запустил учебную программу, и в Пентагон поступил сигнал о запуске советских ракет. Вот так мы жили. Начиная с 1945 года у СССР не было ни часа мирного времени. Начальник Генштаба маршал Огарков говорил мне, что когда НАТО проводит маневры, мы никогда не можем быть уверены, что это именно маневры, а не начало агрессии. Треть стратегической авиации США постоянно находилась в воздухе, постоянные полеты к нашим границам, постоянные разведполеты над советской территорией. Только в 1993 году Клинтон сообщил семьям ста пятидесяти пропавших без вести летчиков, что они были сбиты над территорией СССР. 150 человек! Когда в наших газетах писали о том, что неопознанный самолет нарушил границы СССР, а потом „удалился в сторону моря“, чаще всего это значило, что он окунулся в это самое море. Такая жизнь была».

V

В 1971 году Валентин Фалин стал послом СССР в ФРГ. Отношения с Громыко к тому времени у Фалина были так себе, и дипломатическая служба сильно его тяготила. «Борис Пиотровский хотел видеть меня своим преемником на посту руководителя Эрмитажа, – я же не только дипломат, я еще и искусствовед. Когда в Германию приезжал Брежнев, я ему постоянно говорил, что не хочу быть послом, но он все просил подождать какое-то время».

Наконец в 1978 году Фалина отозвали в Москву – Громыко предложил ему должность заместителя главы МИД, но Фалин ответил, что пусть вопрос о его дальнейшей судьбе решает Брежнев. Брежнев же хотел, чтобы Фалин работал в ЦК. «В общем, я стал первым замом Замятина в информационном отделе. Писали аналитические записки для политбюро, какие-то вещи с самим Брежневым приходилось обсуждать, иногда сопровождал его в поездках – в Баку, еще куда-то. Нужно иметь в виду, что начиная с 1976 года Брежнев был совершенно больной, и это, конечно, мешало работе», – чтобы не получилось, будто Брежнев в последние годы совсем не мог работать, Фалин добавляет: «Однажды мы с ним пять часов подряд проговорили». Я спросил, о чем был разговор, Фалин замялся: «Да ничего важного, на самом деле. Он просил посоветовать ему, какие фотографии из личного архива отдать в музей боевой славы в Новороссийске. Но что меня поразило: огромные групповые фотографии, и Брежнев всех, кто на них изображен, знал по именам, и знал, что с ними стало после войны. Долго мы с ним тогда разговаривали, я снова заговорил об Эрмитаже, он насупился: „Арбатов в науку ушел, Иноземцев ушел, и ты тоже легкой жизни захотел?“ И уговорил меня остаться в ЦК, сказал: „Понимаешь, я же такой человек, для меня самое трудное – отказать кому-нибудь. Все это знают, поэтому ходят ко мне с просьбами – кому орден, кому квартиру. Я пообещаю, а потом неделю больной хожу. А вот ты у меня никогда ничего не просил, и я это очень ценю“».

VI

Осенью 1982 года, когда Брежнев был еще жив, но Андропов уже перешел из КГБ на работу в ЦК, Фалин пришел к Андропову c докладом об очередных темах внешнеполитической пропаганды. Приближалось сорокалетие расстрела польских офицеров в Катыни, и Фалин предлагал организовать на Западе несколько публикаций с комментариями по теме с советской точки зрения. Андропов с предложениями согласился и попросил Фалина собрать все материалы по Катыни из архивов ЦК, КГБ, МИДа. Фалин пошел к новому председателю КГБ Федорчуку, попросил документы, заодно сказал, что хорошо было бы вывести войска из Афганистана, и вместо Бабрака Кармаля, у которого нет будущего, сделать ставку на молодого Ахмад-шаха Масуда. Об этом («Фалин использует поручение ЦК в личных целях») доложили Андропову, Андропов рассердился и сказал, что Фалину в аппарате ЦК не место. «Предложили мне должность зампреда Гостелерадио по иновещанию – 17 тысяч подчиненных, очень хорошая работа, но я сказал, что я не вагон, который хочешь – отцепят, хочешь – прицепят, а живой человек, и я сам буду решать, где мне работать после ЦК. Мне не нужно 17 тысяч подчиненных, мне нужен один умный начальник. И вот из этих соображений я выбрал работу политического обозревателя „Известий“».

В газете Фалин проработал три года – до самой перестройки, – а накануне XXVII съезда партии ему позвонил Александр Яковлев, который попросил помочь в работе над съездовским докладом ЦК. Фалин написал международный раздел доклада – в нем впервые прозвучало придуманное им совместно с Яковлевым выражение «новое политическое мышление», – и в конце концов, когда доклад уже попал на стол к Горбачеву, оказалось, что международный раздел стал единственным, к которому у Горбачева не было претензий по содержанию («только некоторые научные термины убрал, чтобы попроще звучало»). Случай с докладом вернул Фалина в поле зрения политбюро, и однажды ему позвонил Егор Лигачев: «Валентин, вот тебе такое поручение Михаила Сергеевича – возглавить Агентство печати „Новости“». Фалин согласился, но с единственным условием – чтоб дали право напрямую, минуя всех помощников, докладывать генеральному секретарю ЦК все, что он хочет сказать. Лигачев передал это условие Горбачеву, Горбачев согласился.

«А в АПН политика у меня была простая – собрал коллектив и сказал: „Пришло новое время, каждый имеет право писать все, что думает, главное – опираться на факты“. Все, стали работать по-новому».

Кстати, Егора Яковлева в «Московские новости» тоже Фалин рекомендовал.

VII

В июне 1986 года на встрече Горбачева с главными редакторами центральных СМИ Фалин предложил официально отпраздновать 1000-летие крещения Руси «как событие национальной истории». Из коллег его поддержал только главред «Огонька» Виталий Коротич, но Горбачев с предложением согласился. Подготовку юбилея возложили на Фалина, ему же митрополит Питирим принес бумагу со списком вещей, необходимых церкви для встречи юбилея. «Я почитал – да, недотягивают наши попы. Мелкие бытовые просьбы – и все. В итоге составил сам бумагу для Горбачева: вернуть храмы, церковные ценности и так далее. Горбачев все одобрил, и вся сеть АПН по стране контролировала выполнение этого решения, потому что, конечно, сопротивление на местах очень сильное было».

Когда в оперативных сводках МВД СССР появились первые сообщения о случаях рэкета, Фалин на совещании в ЦК предложил опубликовать сообщение о том, что разоблачена организованная группа, занимавшаяся рэкетом, все члены группы приговорены к высшей мере, приговор приведен в исполнение. «Я до сих пор уверен – два-три таких сообщения, и рэкет бы прекратился. Но мне Яковлев сказал: „Ты негуманный“. Ага, как будто они там все гуманные были».

Разочаровываться в Горбачеве Фалин, по его словам, начал года через три после начала перестройки. «Переломным для меня стал момент с протоколами к пакту Молотова – Риббентропа. Когда на втором Съезде народных депутатов Горбачев сказал, что не видел этих протоколов, а я знаю, что за два часа до этого выступления протоколы были у него в кабинете, я думаю – боже мой, почему он так врет? А он, конечно, сам по себе лживый человек. Когда Коль спросил его, каких он хочет гарантий для бывших руководителей ГДР, Горбачев ему ответил – вы немцы, вам и решать, что с ними делать, – и все, и никаких условий больше. Он всегда хотел одного – ехать по Европе, и чтобы все аплодировали. Больше ему ничего не надо было. Кстати, я однажды предложил сократить объем телерепортажей о зарубежных поездках Горбачева – вы же помните, программа „Время“ тогда по два– три часа подряд шла, – но вместо этого стали меня вырезать из таких репортажей, показывают делегацию, потом, вместо меня, склейка, а потом опять показывают делегацию».

VIII

У Фалина нет детей, женат он вторым браком – Нина Анатольевна сильно моложе мужа (он о ее возрасте говорит – «Несколько лет до пенсии осталось»). С первой женой Фалин развелся по совету врачей – у нее было наследственное психическое заболевание, и врач сказал Валентину Михайловичу, что лучше развестись, а то в семье вместо одного сумасшедшего будет двое. С доводами врача Фалин согласился и женился на стенографистке из ЦК. «Когда мы жили в Германии, Нина Анатольевна печатала на машинке мою книгу, и мне с ней по немецким законам даже пришлось договор заключать и платить ей, чтобы это не было эксплуатацией, представляете?»

Еще у Фалина – две кошки и две собаки; дача (это в Баковке – между бывшей дачей Екатерины Фурцевой и дачей бывшего управделами Совмина РСФСР Александра Стерлигова, в начале девяностых изображавшего из себя русского националиста) большая, места хватает на всех. Фотографироваться на фоне дома отказался категорически – «А то люди подумают, что я в роскоши живу».

Явно что-то скрывает.

Хроника утекших событий

Наталья Горбаневская: немонотонная речь

I

Когда в фотохронике какого-то из последних маршей несогласных она увидела транспарант – «1968–2008: За нашу и вашу свободу!», ей, конечно, было очень приятно, хотя, если быть точным, это был не совсем тот лозунг, который она написала на куске ватмана перед демонстрацией на Красной площади в августе 1968 года. «Это была не ошибка, мы прекрасно знали, как звучал классический лозунг польских повстанцев, но я специально написала „За вашу и нашу свободу!“, поставила „вашу свободу“ на первое место, потому что в тот момент, когда все только-только случилось, чужая свобода важнее. Все очень просто – без чужой свободы и своей не будет, а если мы поставим свою свободу на первое место, тогда не будет ни своей, ни чужой».

Я спросил, чью свободу она поставит на первое место сегодня – нашу или чью-то еще; вопрос казался мне риторическим, и я уже приготовился записывать монолог среднестатистического российского оппозиционера, но вместо этого Горбаневская стала перечислять – «Туркменов, узбеков, белорусов, кубинцев, лаосцев, китайцев, вьетнамцев, тибетцев – да много чья свобода нуждается сегодня в защите. Тот же Тибет – он на всех произвел такое впечатление, что все забыли о самом Китае, а ведь там сидят в тюрьмах тысячи китайцев. Кто будет защищать их, если не мы? Или Куба – все радуются, что там разрешили продавать персональные компьютеры, каждый из которых стоит несколько годовых зарплат рядового кубинца, при этом никто не думает о политзаключенных, которые там сидят – а ведь сроки по 25 лет, как у нас в сталинские времена». Наверное, с такой интонацией правильнее всего декламировать стихотворение про «землю в Гренаде крестьянам отдать»: «Есть Туркмения, где от одного Туркменбаши избавились, а теперь другой там. Кто-то скажет: А, может быть, туркмены такое любят, чего им мешать? Но если русский скажет про туркмена такое, то пусть он будет готов к тому, что и о нем кто– то скажет, что он заслуживает несвободы. Поэтому именно так – за вашу свободу, и только потом за нашу».

II

Из Советского Союза Наталья Горбаневская уехала через семь с половиной лет после той демонстрации на Красной площади – в декабре 1975 года, как сама говорит, «обыкновенным путем»: израильская виза, полтора месяца в Вене и только потом Париж. Восемнадцать лет на улице Гей-Люссака окнами на ту мостовую, на которой весной шестьдесят восьмого появились первые баррикады. Зимой семьдесят шестого баррикад, разумеется, никаких уже не было, данные соцопросов свидетельствовали о том, что молодежь снова предпочитает в 18–20 лет жить с родителями, а не самостоятельно, левые настроения почти вышли из моды, и Наталья Горбаневская со своим антикоммунизмом чувствовала себя в бывшей столице левого протеста вполне комфортно. «Вы учитывайте, – поясняет она, – что французские коммунисты – это та же КПСС, хоть они и числились – еврокоммунистами. Совершенно непрошибаемые люди, мне не очень нравилось с ними разговаривать. Я вообще всегда старалась держаться подальше от коммунистов, хоть они, конечно, и жертвы заблуждения в большинстве своем». И даже на вопрос, стала бы она защищать коммуниста, оказавшегося за решеткой из-за убеждений, она, хоть и ответила утвердительно, но оговорилась: «Но только если его посадили не за антиконституционную деятельность».

То есть не стала бы защищать, чего уж там.

III

Когда прошлой осенью Наталья Горбаневская и Владимир Буковский проводили совместную презентацию своих книг – «Полдень», «И возвращается ветер» соответственно – Буковский сказал: «Нам бы в те годы интернет! Лет на двадцать раньше советскую власть свергли бы», и Горбаневская с ним согласна – она активный ЖЖ-юзер, внимательно следит за приключениями активистов либеральных молодежных движений и радуется за них, а когда кто-то говорит об их малочисленности, обижается: «Даже если соберется двести человек, это очень много. Мы о таком только мечтать могли». И вспоминает какого-то своего приятеля, бывшего зека, который во время очередной встречи в «Мемориале» сказал ей: «Сейчас, конечно, со свободой все плохо, с демократией в десять раз хуже, чем со свободой, но почему– то есть ощущение, что все с какой-то точки сдвинулось, стало легче дышать». С этим Горбаневская согласна – как же, в ЖЖ каждый день пишут о каких-нибудь пикетах или акциях протеста. Ей кажется, что вот-вот нечто произойдет, но я считаю иначе. По-моему, оппозиционеры из ЖЖ находятся в такой же ситуации, в какой находились бы советские диссиденты, если бы власти вдруг разрешили легально издавать и продавать в киосках «Хронику текущих событий»: широким массам все равно, зато – иллюзия свободы. Горбаневская перебивает: «Хорошо, представим, что „Хроника“ продается в киосках – даже если тиражом тысяча экземпляров или даже двести. Что это значит? Это значит, что за „Хронику“ никого больше не сажают. Это значит, что „Хронике“ уже не о чем и не о ком писать. Если бы „Хроника“ продавалась в киосках, это была бы уже совсем другая страна».

До такого коварного способа уничтожения «Хроники текущих событий» КГБ, однако, не додумался, предпочитая более консервативные методы. Горбаневская вспоминает, как чекисты вызывали людей, работавших над «Хроникой», и говорили им, что если выйдет очередной номер издания, за решеткой окажется кто-нибудь из диссидентов, не участвовавших в создании «Хроники» – что-то вроде взятия заложников. Накануне выхода двадцать восьмого номера в 1972 году потенциальным заложником оказался Анатолий Якобсон, который незадолго до этого по личным обстоятельствам отказался редактировать «Хронику». Рисковать Якобсоном диссиденты не решились – выпуск бюллетеня прервался на полтора года, при этом «в стол» было сделано три номера, которые были представлены западным журналистам на специальной пресс-конференции в мае 1974 года, уже после эмиграции Якобсона. «Он уехал в Израиль, устроился там на работу, преподавал, полюбил Израиль, но у него была просто бешеная ностальгия, он очень тосковал и покончил с собой. Я часто после этого думала, может быть, в лагере ему было бы лучше? Не знаю. Сережа Ковалев, который был за прекращение издания, потом тоже говорил, что мы, может быть, ошиблись. Я не знаю».

IV

В ноябре 1983 года арестовали Юрия Шихановича, и «Хроника» прекратила свое существование – 65-й номер так и не вышел. У Горбаневской была подруга, которая вместе с мужем занималась фотокопированием «Хроники» и других самиздатовских материалов. Через несколько лет, когда Шиханович был уже на свободе, эта подруга встретила его на улице и призналась: «Когда вас посадили, я облегченно вздохнула». «Я тоже облегченно вздохнул, когда меня посадили», – ответил Шиханович.

«Сейчас почему-то принято говорить, что с приходом к власти Андропова диссидентское движение пошло на спад, как будто бы оно само на спад пошло. Не на спад, а удушили его! В конце семидесятых и начале восьмидесятых репрессии были жесточайшие, массу людей забирали по второму разу, а когда тебя забирают по второму разу, тогда и срок больше, и режим уже не строгий, а особый, а когда Андропов генсеком стал, он ввел статью, по которой за нарушения лагерного режима могли не только посадить в ШИЗО, а просто добавляли срок до трех лет, то есть за два или три замечания человек мог поехать по окончании срока не домой, а в другой лагерь, уже к уголовникам. И еще в эти годы стало много смертей в лагерях – не от голодовок, а просто болезни, неоказание медицинской помощи и так далее».

Горбаневская говорит о «временах Андропова», потом спохватывается: «Хотя, конечно, эти времена сразу начались, как только он в КГБ пришел, в шестьдесят седьмом. Психиатрические репрессии, например, начали применяться при Хрущеве, но при Андропове сделались массовыми».

V

Психиатрические репрессии, или карательная психиатрия – кому о них еще рассказывать, как не Наталье Горбаневской, одной из самых известных жертв андроповских психушек. Когда в 1977 году в Гонолулу был знаменитый Всемирный психиатрический конгресс, Горбаневская уже жила во Франции, и французские участники конгресса показали ей историю ее болезни, вопреки всем врачебным тайнам обнародованную советской стороной. «Французы меня позвали, и мы вместе с ними все это читали. Знаете, когда анамнез психиатрического заболевания начинается с формулировки „Не будучи замужем, родила двоих детей“ – это во всех странах смешно. Дальше написано – „Судьба детей ее не интересует“, – это ладно, это может быть их мнением, Бог с ним. Но больше всего я обиделась, когда прочла о себе: „Говорит монотонно“. Знаете, у меня сегодня голос простуженный, но его и сейчас монотонным назвать нельзя, согласитесь. Это вообще последнее, что обо мне можно сказать! Даже когда я стараюсь себя сдерживать, монотонно я говорить не могу. И еще интересный момент. Считается, что шизофрения подавляет либо волю, либо интеллект, либо эмоции. Что подавлено у меня? Интеллект сразу отпадал – книгу написать, „Хронику“ делать – как тут без интеллекта. Воля? Но я работала на нескольких работах, перевела два толстенных тома Истории эстетики Татаркевича – то есть с волей тоже все в порядке. Остаются эмоции, и вот поэтому в анамнезе написано про детей и про монотонную речь, и ни слова не написано о стихах. Я-то думала, что они меня как раз станут спрашивать – А вы действительно думаете, что вы поэтесса? – и я собиралась скромничать, чтобы мне не пришили манию величия. А стихи, оказывается, противоречили их диагнозу – эмоциональной уплощенности. Уплощенность – это от слова „плоский“».

VI

Своим главным врагом из тех времен Горбаневская называет Даниила Романовича Лунца, на первой психиатрической экспертизе, после демонстрации 1968 года (диагноз тогда был: «Возможность вялотекущей шизофрении не исключена»), он был членом комиссии, а на повторной, через три года – председателем. «Он мне очень активно свой интеллект показывал. На первой экспертизе спросил – а вы Вагнера любите? Я ответила – нет. Он: а кого любите? Я говорю – Моцарта, Шуберта, Прокофьева, а сама думаю, чего это он? Уже когда Валерия Новодворская рассказала мне, что с ней он разговаривал о французской поэзии (она, конечно, таяла от этого), я поняла – это он просто хотел показать, какой он умный». Разговор про композиторов продолжения не имел, зато каждый раз, разговаривая с Горбаневской, Лунц говорил ей: «Вы занимались самиздатом», и Горбаневская вспоминает, что, произнося слово «самиздат» (а не «клеветнические материалы»), он раздувался от самоуважения. Когда Горбаневскую судили («На суде меня не было, потому что мы психи, и суд имел право нас вызывать на заседание, но никогда этим правом не пользовался»), ее адвокат Софья Калистратова (собственно, это рассказ с ее слов) спросила Лунца, каковы симптомы вялотекущей шизофрении, которую Лунц диагностировал Горбаневской после второй экспертизы. Психиатр ответил: «Она страдает такой формой шизофрении, у которой очевидных симптомов нет». Тогда адвокат спросила, почему при отсутствии очевидных симптомов комиссия настаивает на принудительном лечении Горбаневской в больнице не общего, а специального типа. «В спецбольнице стены помогают», – ответил Лунц.

«Он был страшный циник, прожженный совершенно», – говорит Горбаневская и пересказывает очередной разговор с ним – он спрашивал, понимает ли она, что больна, и она отвечала, что понимает (необходимое условие для того, чтобы зафиксировать излечение), а на вопрос о симптомах ничего не могла ответить, но он и не настаивал, потому что сам видел, что никаких симптомов нет. «Признать себя больной – это была программа-минимум, я не осудила ни демонстрацию, ни самиздат, но если скажешь, что ты здоров, это почти гарантированная вечная койка. Это же не лагерь, срока нет – сидишь, пока не вылечишься».

VII

Мы разговаривали с Натальей Горбаневской, пока у нее на кухне жарились котлеты. Разумеется, мы заболтались, и после интервью котлеты нам пришлось есть сильно подгоревшими – самой хозяйке, мне, фотографу и моей приятельнице Насте, которая и привела нас к Наталье Горбаневской.

Три года назад Настя, еще школьница, проникшись новостями из оранжевого Киева, взяла пакет с мандаринами и принесла их к подъезду главного офиса ФСБ на Лубянке – берегитесь, мол, революция близится! Девушку увели в здание, какой-то офицер провел с ней долгую профилактическую беседу, потом она написала об этом в ЖЖ и стала, может быть, самой знаменитой из молодых оппозиционных активисток (например, ее портрет вместе с портретами Эдуарда Лимонова и Гарри Каспарова был напечатан в первых агитброшюрах движения «Наши»). Сейчас, три года спустя, она работает во вполне лояльном, почти придворном издательском доме, пишет заметки о потребительском рынке. Из этой биографии диссидента двухтысячных, сравнив ее с биографией Горбаневской, диссидента шестидесятых, вполне можно было бы вывести какую-нибудь мораль, что-то вроде – как сильно изменилась Россия за сорок лет и так далее. Но любая формулировка насчет изменившейся России, мне кажется, прозвучала бы фальшиво. Россия не изменилась, просто в России теперь нет диссидентов, так что обойдемся без морали.

Умный враг

История умеренного лидера компартии Литвы

I

В любом расколотом обществе рано или поздно (таков уж закон всемирной гармонии) появляются такие пограничные люди. Нельзя сказать, чтобы они находились над схваткой – их позиция ясна и, как правило, неизменна, так что и конформистами их назвать тоже нельзя. Но как-то так получается, что именно эти люди оказываются общими друзьями самых непримиримых врагов и оппонентов. «Свои», может быть, смотрят на них немного настороженно – но не настолько, чтобы торопиться очищать от них ряды. «Чужие» тоже не так чтобы очень здорово им доверяют, но руку при встрече подадут всегда, даже если сами привыкли всех вокруг клеймить «нерукоподаваемыми».

Такие люди нужны всем. Это, наверное, базовый инстинкт разумного человека: если общаться только с единомышленниками, можно быстро и необратимо деградировать; хотя бы минимальный контакт с оппонентами нужен всегда. И среди оппонентов оказываются один или два человека, с которыми, что называется, не западло при случае попить кофе, поговорить почти как с единомышленниками, обменяться какими-нибудь сплетнями и так далее. О таких людях в демократической прессе перестроечных времен писали: «Хороший человек, но коммунист».

И именно таким человеком для национально-освободительного движения тогда еще советской Литвы был второй секретарь ЦК Компартии Литвы (на платформе КПСС) Владислав Швед. Когда в сентябре 1991 года его арестуют и обвинят в том, что это именно он, Швед, – автор плана по свержению литовских демократических властей во время январских событий того же года (создание Комитета национального спасения, ввод танков в Вильнюс и так далее), он спросит следователя:

– Скажите, я враг?

– Враг, – честно ответит следователь.

– Но ведь я умный враг? – уточнит Швед.

– Умный, – следователь не станет спорить и с этим утверждением.

– Так почему же вы меня считаете автором этого идиотского плана?

На этот вопрос литовская прокуратура ответа найти не сможет, и Шведа, продержав в тюрьме Лукишки три дня, выпустят на свободу. Когда через год против него возбудят новое уголовное дело, Шведа в Литве к этому времени не будет.

Но это уже – история независимой постсоветской Литвы. А в последние годы существования Литовской ССР Владислав Швед – умный враг литовской демократии, – был, может быть, единственным «рукоподаваемым» руководителем компартии. До сих пор с удовольствием вспоминает, как однажды после теледебатов лидер сторонников независимости Витаутас Ландсбергис на своей машине довез его до дома, а с первым премьером независимой Литвы Казимерой Прунскене у Шведа вообще были почти родственные отношения – ее брат работал заворгом в том же Октябрьском райкоме партии, в котором Швед был первым секретарем.

II

Между прочим, в этом же райкоме находился ЦК компартии Литвы на платформе КПСС. Только через год после раскола литовской компартии просоветское ее крыло сумеет почти рейдерским способом, сменив охрану, отобрать главный офис ЦК у другой компартии, которую возглавлял будущий президент Литвы Альгирдас Бразаускас, и которая в конце 1989 года вышла из состава КПСС. «Я был против захвата здания, – говорит Швед. – Нормально работать можно было и в здании райкома, а если уж отбирать у Бразаускаса здание ЦК, то это было нужно делать в судебном порядке».

В общем, он действительно был очень умеренным коммунистом, и ничего странного нет и в том, что в 1990 году на первых в советской Литве свободных парламентских выборах, когда во всех округах побеждали сторонники «Саюдиса», 75 процентов избирателей Новой Вильны проголосовали за коммуниста Шведа. «Мои противники пытались доказывать, что я сфальсифицировал выборы, но все понимали – если „Жальгирис“ выигрывает с разгромным счетом, глупо спорить из-за одного очка».

III

«Вначале и я поддерживал „Саюдис“, – вспоминает сейчас Владислав Швед. – Полное название движения вначале звучало очень правильно – Движение в поддержку перестройки. У истоков стояли достойные и уважаемые люди – мой друг писатель Витаутас Петкявичус и олимпийский чемпион по плаванию Арвидас Юозайтис. Ландсбергис был никто и звать никак, но ему очень быстро удалось оттереть всех достойных людей на обочину, и тогда я задумался: а что такое вообще „Саюдис“? В истории Литвы было три таких движения. Первое – в 1918 году, во время первой независимости. Второе – в 1944-м, было создано при активном участии абвера. То, что движение, созданное для поддержки перестройки, очень быстро стало сепаратистским, меня, конечно, не устраивало, и я стал его оппонентом».

Как раз в тот период на каком-то митинге Швед услышал характерную фразу – «Не тех мы евреев стреляли». Насчет «мы евреев стреляли» все было понятно; известно, что еврейский вопрос в оккупированной Литве местное население решило оперативно и без посторонней помощи – еще до прибытия эсэсовских карательных групп в Литве было уничтожено 94 процента литовских евреев. Непонятно было насчет «не тех», и как будто специально для Шведа оратор пояснил: «Русские – это белые евреи». «Не очень приятно, когда тебя называют евреем в таком контексте, – поясняет Швед. – Стало понятно, что русским и вообще всем, кого не устраивают новые порядки, нужно тоже объединяться».

IV

Впрочем, какую-либо инициативу партийных органов по созданию в Литве комитетов граждан СССР (гражданских комитетов) Швед отрицает – по его словам, все происходило стихийно.

«Власти запретили партийные организации на предприятиях, но активисты оставались везде, и потребность в каком-то организационном оформлении была очевидна. Стали создаваться комитеты по всей республике. Потом на их основе был создан республиканский гражданский комитет, председателем избрали меня. Цель была одна – защищать права тех, кто считает Советский Союз своей родиной. Среди таких людей были не только русские и поляки, но и литовцы».

Парадокс литовской независимости – первые структуры то ли гражданского общества, то ли местного самоуправления в республике создавались не с подачи ориентированных на Европу новых властей, а по инициативе просоветской, то есть формально тоталитарной и антиевропейской общественности.

«Мне до сих пор кажется, что это могло быть самой правильной тактикой, – считает Швед. – Я лично говорил Горбачеву: нужно идти на два шага вперед, чем националисты, нужно играть на опережение. Народ все равно возьмет то, что он хочет, так лучше дать ему это самим, а не ждать, пока все обрушится».

Швед был прав – литовский народ действительно хотел независимости.

«Националисты говорили мне: Владислав, пойми – у тебя есть Россия, а у нас ничего нет. Но Горбачеву этого было не объяснить». Я спрашиваю: может быть, у Горбачева действительно был какой-то хитрый план, чтобы поскорее разрушить Советский Союз? – но Швед выразительно стучит по столу – бум-бум. «Никакой хитрости в нем не было. Примитивный самовлюбленный человек. Жил в своем выдуманном мире и не хотел из него выходить».

К созданию самой известной позднеперестроечной «гражданской структуры» Литвы – Комитета национального спасения, – Швед отношения не имел. Когда в Вильнюсе начались волнения (демонстранты, недовольные социальной политикой правительства Прунскене, ворвались в здание Верховного совета, но охрана открыла заглушки отопительных батарей и горячей водой выгнала бунтовщиков из здания; Прунскене в отставку все равно ушла), Швед был в Страсбурге, а когда вернулся в Вильнюс, оказалось, что КНС уже создан, и его анонимные руководители уже попросили вильнюсский гарнизон ввести в город войска.

«В ночь на 13 января я был в гостях у друга, праздновали день его рождения. Я услышал выстрелы, сразу все понял и с тоской подумал: ну на фига применять технику? Военная акция посадила Ландсбергиса на белого коня, и выход из СССР – это вопрос времени. Потом я это же повторил на заседании бюро ЦК, и меня даже хотели исключить из партии».

События января 1991 года Швед, как и многие в Литве и в России, считает заранее спланированной провокацией, но, в отличие от остальных, у него есть доказательства – еще в декабре 1990 года, за месяц до бойни на улицах Вильнюса, Швед направил в литовский минздрав депутатский запрос по поводу устного указания министра главврачам вильнюсских больниц подготовить операционные к приему большого количества раненых – то есть о том, что скоро прольется кровь, литовские власти знали заранее. Ответа на запрос Швед не получил.

VI

О событиях августа 1991 года Швед вспоминает как об анекдоте: только московские телеканалы передали обращение ГКЧП к советскому народу, с кокард полицейских на улицах Вильнюса безо всяких указаний из Москвы исчезла символика независимой Литвы, председатель Верховного совета Ландсбергис стал звонить в Москву Геннадию Янаеву, чтобы узнать, какие будут указания, и Шведу тоже начали звонить лидеры сепаратистов с одним и тем же вопросом: «Владислав, вы будете нас арестовывать?» «Я отвечал, что права арестовывать у меня нет, а за исполнением законов должна следить прокуратура. В этом смысле, мне кажется, я вел себя правильно – законов, которые приняли при Ландсбергисе, я не признавал, но и не нарушал». Вероятно, именно поэтому, когда через несколько дней все изменилось радикальнейшим образом, и под арестом оказался уже сам Швед, обвинение против него развалилось в три дня – к силовым акциям против литовской независимости он действительно не имел никакого отношения.

VII

Риск оказаться в тюрьме, однако, сохранялся, и в конце 1991 года Швед отказался от своего депутатского мандата и вместе с семьей уехал в Витебск. Белоруссия впервые постсоветские годы служила убежищем для многих лидеров советской Литвы, но убежище оказалось ненадежным – в феврале 1994 года первый секретарь ЦК компартии Литвы Миколас Бурокявичус и идеолог компартии Юозас Ермолавичус были арестованы в Минске и выданы белорусскими властями Литве (этот шаг стоил тогдашнему белорусскому лидеру Станиславу Шушкевичу его должности). Шведа спасло только то, что он жил не в Минске. «Когда стало понятно, что со мной им так не повезет, начались угрозы, – вспоминает Владислав Швед. – Регулярно кто-нибудь мне сообщал, что литовская сторона уже наняла каких-то чеченцев, чтобы похитить моего сына и вынудить меня сдаться литовским властям. Спокойной жизни уже не было, надо было уезжать в Россию».

VIII

Швед поехал в Москву – в российской столице у бывшего секретаря республиканской компартии по определению много друзей и знакомых – и бывшие работники ЦК КПСС, и сокурсники по Высшей партийной школе. «Я думал, мне помогут здесь устроиться, но максимум, что мне отвечали – это „У тебя нет московской прописки, извини“. Понятно, что дело было не в прописке, а в том, что в КПСС из людей изживали чувство товарищества. Человек человеку – волк».

Блуждая по коридорам Госдумы в поисках бывших соратников, Швед встретил охранника Владимира Жириновского – тот работал с лидером ЛДПР много лет и помнил Шведа в лицо с тех еще времен, когда Жириновский, шедший на президентские выборы 1991 года под лозунгом защиты русских на всей территории СССР, приезжал в Литву встречаться с избирателями и, помимо прочего, встретился со Шведом. Охранник отвел Шведа к своему шефу, тот пообещал помочь, и уже через несколько дней бывший второй секретарь ЦК компартии Литвы работал в штаб-квартире ЛДПР на Чистых прудах практически в своей прежней должности – заместителя председателя партии. Потом – в Госдуме руководителем аппарата комитета по труду и социальной политике, а в 2003 году вышел на пенсию.

На пенсии Швед написал книгу «Тайна Катыни» – она очень удачно вышла одновременно с фильмом Анджея Вайды и, очевидно, будет хорошо продаваться. Швед не утверждает, что к найденным в Катынском лесу останкам НКВД не имеет никакого отношения («Я считаю, что польских офицеров расстреливали и наши, и немцы, а реальные обстоятельства гибели поляков в Катыни до сих пор не вскрыты»), но вполне убедительно опровергает официальную польскую версию катынских расстрелов.

IX

Литва по-прежнему числит Шведа в розыске и время от времени посылает в Россию запросы о его выдаче. Сам Швед не скрывается, его домашний адрес и телефон есть в любом телефонном справочнике, но, конечно, судьба беглого преступника – это не та судьба, на которую стоило бы рассчитывать одному из самых уважаемых и влиятельных политиков позднеесоветской Литвы, единственная вина которого в том, что он оказался лоялен своей большой родине в большей степени, чем те, кто этой родиной руководил.

Когда общество расколото, «пограничные люди», которые оказываются общими друзьями непримиримых врагов, играют в обществе очень важную роль – являются шансом на преодоление раскола и на будущее примирение. Но когда раскол заканчивается победой одной из сторон, победитель не видит разницы между ортодоксальным Бурокявичусом и умеренным Шведом (камеры в Лукишках одинаковы для всех). Тюрьмы, в отличие от соратников, Швед все-таки чудом избежал, а современная Литва уже и не вспомнит о том, что когда-то у нее был умный враг.

Замечательная толпа

С кого начиналась эпоха

I

Этот день формально до сих пор остается государственным праздником – Днем российского флага, но его уже почти никто не отмечает, только активисты СПС и близких этой партии движений выходят на Новый Арбат. А больше никаких торжеств не происходит.

А тогда казалось, что праздник – на века, и все было впервые. Впервые площадка у Дома советов РСФСР (сегодня он называется Домом правительства, а вокруг площадки – массивная чугунная ограда, за которую никого не пускает ФСО) называлась площадью Свободной России, впервые (решение о смене флага парламент принял именно в то утро) над Домом советов развевалось бело-сине-красное полотнище – маленькое, а тридцатью метрами ниже, на фасаде цокольного этажа, был растянут такой же флаг, только гигантский – тот самый, знаменитый, который утром 19 августа принес к зданию парламента Константин Боровой, по какому-то недоразумению считавшийся тогда живым символом возрождающегося русского капитализма.

Было 22 августа 1991 года.

II

На крыше цокольного этажа (демократическая версия трибуны Мавзолея) стояли вожди – Борис Ельцин, Руслан Хасбулатов, Гавриил Попов, Иван Силаев, Александр Руцкой. Под ними колыхалось людское море. Такие митинги в тогдашней Москве происходили достаточно часто, но впервые митинг в прямом эфире транслировали по центральным телеканалам. Время от времени на экране возникал титр – «Митинг победителей». Вожди говорили какие-то подобающие случаю вещи, людское море скандировало в ответ «Россия!» и «Ельцин!», а потом вожди скрылись в своих кабинетах (годы спустя Александр Коржаков расскажет в мемуарах, что в этих кабинетах происходило), а людское море, поколыхавшись еще с полчаса, содрало с фасада гигантский флаг и потекло переулками к центру Москвы.

III

«Это была замечательная толпа», – ностальгически вздыхает мужчина в сандалиях, с которым мы разговариваем, сидя на лавочке в бетонном дворе на Юго-западе Москвы; домой к нему нельзя – там гости. Мужчину зовут Михаил Шнейдер – в августе 1991 года он был помощником мэра Москвы и ответственным секретарем (то есть начальником аппарата) «Демократической России» – фигурой совсем не публичной и не слишком влиятельной, но тогда, 22 августа, вышло так, что именно он и его коллега по аппарату Александр Осовцов оказались практически единственными (то есть были еще какие-то видные деятели – Александр Музыкантский, Евгений Савостьянов, московские и российские депутаты, но они растворились где-то в хвосте, а Шнейдер с Осовцовым оказались во главе колонн) нерядовыми деятелями в той толпе. А толпа была замечательная.

«Это была очень адекватная толпа, толпа радостных трезвых людей, которые были счастливы оттого, что путч провалился, и начинается свободная жизнь», – вспоминает Шнейдер сейчас, а тогда, очевидно, ему было не до размышлений о качественном составе толпы, потому что толпа напирала, и «нужно было выбрать конечную точку, чтобы было понятно, куда идем». Кто-то предложил идти на Красную площадь – и все пошли на Красную площадь. «Я не помню, – говорит Шнейдер, – можно ли тогда на ней было устраивать демонстрации, но это были революционные дни, когда все было можно. И мы ломанулись на Красную площадь».

IV

Что делать на Красной площади, никто не знал, и тогда Шнейдер сказал Осовцову: «Алик, пойдем на Лубянку». Шедшие рядом демонстранты эту идею поддержали, толпа хлынула по Никольской, и уже через минуту Шнейдер пожалел о своем предложении. «Люди рвались брать здание КГБ, а мне шестое чувство подсказывало, что не надо этого делать – мы жутко боялись провокаций, а гэбэшники вполне могли быть готовы к обороне, и потом действительно выяснилось, что на крышах по периметру площади сидели снайперы, которые начали бы стрелять в толпу, если бы она приблизилась к зданию».

Дальнейшее помнят все – каким-то чудом агрессию толпы (Шнейдер поправляет – «Не агрессию, а положительную энергию») удалось переключить на памятник Феликсу Дзержинскому, демонтаж которого и стал завершением народных гуляний, но при сносе монумента Шнейдер уже не присутствовал – ему, как он говорит, «надо было линять» – на Тверской у Моссовета его уже ждала машина в аэропорт, нужно было лететь в Токио на всемирный конгресс городов – посланцев мира. Оставил Осовцова на Лубянке, сам побежал на Тверскую. По дороге зашел в ЦК КПСС на Старой площади и, предъявив мандат, объявил, что здание будет опечатано. Через несколько часов коллега Шнейдера по «Демроссии» Владимир Боксер действительно наклеил на двери будущей Администрации Президента Российской Федерации бумажки с моссоветовскими печатями. Революция, что тут еще скажешь.

V

Вообще-то Михаил Шнейдер был физиком, работал в ИЗМИРАНе (спрашиваю, кем работал – «Как все, мэнээсом»), но потом закрутилось – митинги на Манежной, выборы в Моссовет. Два раза занимал первое место по округу, но оба раза не было необходимой явки, и депутатом Шнейдер так и не стал – говорит, что не жалеет, нашел себя в аппаратной работе. Под всеми обращениями «Демроссии» – рядом с подписями Ельцина, Попова и Станкевича – его, Шнейдера, подпись. Организовывал митинги («Был у нас митинг на Зубовской площади – так мы треть Садового заняли, люди стояли от парка Горького до Маяковки, представляете?»), проводил заседания («Кто у нас только не был – и Дима Рогозин, и Фима Островский, и Андрей Исаев») – золотое было время.

Листовки тех лет читаются вполне захватывающе: «Консервативные силы ради сохранения власти готовы сейчас на многое. Не удивимся, если в предвыборной борьбе они в очередной раз попытаются применить нечистоплотные методы, прибегнуть к дезинформации и даже фальсификации результатов голосования. Мы обращаемся к тем, кто не пришел голосовать. Именно о вашей неявке на участки мечтала номенклатура», – читаешь и удивляешься, почему на листовке не написано «Ющенко – так!» или что-то в этом роде.

«Демократическая Россия», между прочим, формально существует до сих пор, круглая печать и учредительные документы хранятся у Льва Пономарева, только кому это теперь интересно.

VI

«Кризис в движении начался после того, как Демроссия решила свои задачи – мы же и создавались, чтобы свалить власть КПСС, и нам это удалось, причем гораздо быстрее, чем планировали – я, например, рассчитывал лет на 10–15 напряженной работы. А потом – реформы, рост цен, народ быстро понял, что недостаточно свалить коммунистов, чтобы сразу началась жизнь как на Западе. Появилась фракция, которую я бы назвал „Ребята, нас предали!“ – в нее вошли будущие защитники Руцкого и Хасбулатова – Миша Астафьев, Ребриков, еще люди. Мы с ними согласны не были, мы с самого начала были за Гайдара. Вот в этом была причина раскола».

«С самого начала» – это с сентября 1991 года, когда Ельцин отдыхал в Сочи, а Лев Пономарев с Глебом Якуниным летали к нему (тогда еще тех, кого теперь называют демшизой и маргиналами, пускали к президенту) и уговаривали назначить в правительство Гайдара и его команду. «Мы всегда были за Гайдара, – повторяет Шнейдер, – потому что мы верили в него и понимали, чего нужно ждать от отпуска цен. У многих из нас было хорошее экономическое образование, они объясняли нам, что такое шоковая терапия. Я вообще считаю, что шока-то как раз тогда не было – Гайдар действовал очень мягко».

VII

Сам Шнейдер и после начала реформ оставался помощником московского мэра – даже когда Гавриил Попов уступил свою должность Юрию Лужкову, на аппаратной позиции Шнейдера это никак не отразилось. Он проработал помощником мэра по связям с общественными организациями и избирателями десять лет, до 2002 года, пережив на этой должности и конфликт Лужкова с Коржаковым, и предвыборную кампанию 1999 года, и реформы первых путинских лет.

«Специфика работы не менялась – люди в мэрию всегда ходили с какими-то конкретными делами, и нужно было в этих делах разбираться», – страшно представить, какими глазами смотрели чиновники лужковской мэрии на затерявшегося среди них демократа первой волны.

Когда я спросил, почему Шнейдеру не удалось конвертировать свой аппаратный вес во что-то материальное (даже квартиру на юго-западе он купил в ипотеку, продав свое прежнее жилище и до сих пор не вернув долги всем знакомым), он без каких-либо эмоций ответил:

«А из ближайшего окружения Попова никто ничего не конвертировал. Через меня десятки будущих олигархов прошли, а мне ни разу никто даже взятку не предложил, к сожалению. То есть не к сожалению, конечно, но не было взяток».

Через секунду, впрочем, он вспомнит один случай и (честный все-таки человек) расскажет – пришел какой-то кооператор проситься на прием к Попову, вывалил из большой спортивной сумки на стол сотню или даже больше китайских калькуляторов – мол, это вам. «Я ему говорю – если через минуту ваши калькуляторы с моего стола не исчезнут, я ментов позову. Он все понял, забрал свои подарки».

Попал ли тот мужик на прием к мэру, Шнейдер не помнит.

VIII

Я спрашиваю, как же так получилось, что на смену сумке с калькуляторами и той единственной пачке с долларами (десять тысяч за концерт на Красной площади), за которую чуть не посадили Сергея Станкевича, пришла такая коррупция. Шнейдер трогательно разводит руками: «Ну что вы я же не специалист, я не знаю. Может быть, все началось с олигархов?»

«С олигархов, не с Лужкова?» – может быть, я спрашиваю слишком в лоб; Шнейдер смущается и говорит, что «коррупция не зависит от какой-то конкретной личности. Просто однажды люди понимают, что можно воровать и уже не могут остановиться. Черт его знает».

IX

Единственное, о чем Шнейдер жалеет сегодня – это о том, что демократам в свое время не удалось организовать пропагандистскую работу с населением, не удалось объяснить обществу смысл реформ.

«Мы и Ельцина об этом просили, и Гайдара, и Чубайса, но у них и так было столько дел, что о разъяснительной работе никто не думал, сфера объяснялова была запущена, вначале ее захватил Полторанин, потом – Гусинский с Березовским, которые вообще стали мочить демократов – как потом оказалось, на свою голову».

Больше Михаил Шнейдер ни о чем не жалеет.

Уйдя из мэрии, Шнейдер сосредоточился на работе в аппарате СПС – до сих пор каждый день ездит на работу, налаживает контакты с регионами после очередного поражения партии на выборах. Вначале возглавлял региональный отдел, сейчас – отдел методологии и внешних связей. К нынешнему имиджу СПС относится спокойно, и даже прошлогоднюю акцию с участием Бориса Немцова в магазине «Седьмой континент», когда Немцов скандировал лозунг «Бабушкам и дедушкам не хватает хлебушка», считает вполне нормальным явлением. «Мы просто говорили о либерализме бабушкам и дедушкам на их языке. Это вы смотрите на все как журналист, изнутри, и все понимаете, а если со стороны смотреть, то все правильно – во всех учебниках написано, что надо расширять электорат, а в нашей стране его можно расширять только за счет пенсионеров». Риторику СПС 2007 года Шнейдер не считает левой – «просто в условиях ограниченной свободы слова иногда нужно переходить на птичий язык, не теряя самоидентификации и, конечно, следя за базаром».

В его речи часто проскакивают такие жаргонизмы, но феня звучит совсем не так, как если бы на ней разговаривал какой-нибудь гопник – нет, Шнейдер – это классическое «интеллигенция поет блатные песни». Наверное, если бы не было «Демроссии», он стал бы КСП-шником.

XI

В том, что демократы когда-нибудь снова придут к власти, Шнейдер, конечно, не сомневается, его прогноз – лет через пять, а может, и через двадцать, смотря сколько будет стоить баррель. Михаил Яковлевич даже готов поименно перечислить тех, кто придет к власти – Владимир Милов, Никита Белых, Илья Яшин, Мария Гайдар. У Шнейдера даже есть аккаунт в Живом журнале, поэтому он постоянно в курсе всех оппозиционных дел. Участвует в подготовке очередной объединительной конференции демократов, говорит, что возрождение «Демократической России» обязательно состоится. Всерьез верит во все это или привычка – непонятно. Может, и всерьез.

Когда революция – из гуманизма ли, по невнимательности ли, – в нарушение известного правила не пожирает своих детей, дети вырастают в очень трогательных и симпатичных фриков – вот как Михаил Яковлевич Шнейдер, например. Опечатывал ЦК КПСС, вел замечательную толпу к Лубянке, митинговал, выдвигался – а теперь сидит в своих сандалиях на лавочке в бетонном дворе и рассказывает мне про Машу Гайдар. Жалко, что он не сказал, какой у него аккаунт в ЖЖ – я бы его зафрендил.

Человек, которого не было

Разговор с отставным крестьянским поэтом

I

С тех пор как в селе Константинове Рязанской губернии родился Сергей Есенин, двух мнений по поводу того, где должен жить настоящий крестьянский поэт, быть не может. У лауреата Ленинской премии, Героя Социалистического Труда, крестьянского поэта Егора Александровича Исаева, например, дача в селе Константинове под Москвой. Говорит, что так вышло случайно, но мы ему, конечно, не верим.

Егор Исаев – очень странный поэт. Влюбленные не декламируют его стихи друг другу, романтические особы не переписывают их в тетрадочки. На стихи Исаева не было песен, их не включали в школьные хрестоматии. При этом он, может быть, самый титулованный советский поэт, кавалер и лауреат. Огромные тиражи – и на языке оригинала, и в переводе на языки народов СССР и стран социалистического содружества.

Вероятно, все дело в том, что Егор Исаев был не поэтом, а символом советской поэзии. И, вероятно, сам прекрасно это понимал, потому что, как только советская власть закончилась, отошел от дел и (это вызывало восторг в литературном сообществе начала 90-х) занялся разведением на продажу кур. То ли где-то на родине, под Воронежем, то ли прямо на подмосковной даче.

Этими курами Исаева, очевидно, достали еще пятнадцать лет назад. Когда я, поздоровавшись, попросил показать мне кур, поэт закричал, что не понимает, почему все привязались к этим курам, что Толстой тоже валенки подшивал, а Чехов и вовсе с мужиками копал траншеи, и ничего удивительного в этом никто не находил. Он кричал, а я думал: вот, обидел человека бестактным вопросом. Но скоро стало понятно: это просто такая манера говорить. Потрясающая, кстати, манера. Наверное, Егор Исаев был лучшим среди советских писателей оратором.

II

Про его способ изъясняться я все понял, когда он начал читать свои стихи. Новые.

Дно есть у кружки, у стакана,

Есть дно у моря-океана,

По дну течет-бежит река,

А есть ли дно у родника?

Не злится, но все равно кричит. Фирма «Мелодия» в свое время выпускала пластинки с записями Исаева, читавшего свои произведения. И, в общем, правильно делала. Его нужно слушать.

– Представьте себе, – говорит Егор Исаев, – что есть река без родника, из которого она берет начало. Бывают такие реки? Бывают. Называются – каналы. Мы слишком увлеклись прямой линией. Прямая линия дает нам скорость, еду, удобства. Но на прямую линию нельзя долго смотреть. Прямая – и все, что интересного? Представьте спрямленную Волгу или Черное море с геометрически правильным, как у бассейна, берегом. Я боюсь этой спрямленности.

III

– Я не поэт и не крестьянин. Стесняюсь слова «поэт». Я просто человек. Но я не могу не быть крестьянином. В городе, в море, в небе – везде я крестьянин, потому что у меня есть негасимое чувство земли. Скоро (в историческом значении этого слова) человек полетит на Марс, и кем бы ни были люди, которые туда отправятся, у каждого из них будет чувство земли.

Именно земли, а не, допустим, свободы. Абсолютная свобода от абсолютной смерти – это та же прямая линия. Макет абсолютной свободы – это пустыня. В пустыне одна песчинка с другой не здоровается, вот что такое пустыня.

Пустыня – макет свободы, а почва – макет жизни. Даже саксаул в пустыне корнями уходит на километры в глубь, в песок, – чтобы ухватиться за почву. Почва – это самый великий пласт жизни, самый великий океан. Как можно жить на земле просто так, не благодаря ее, не работая на ней? Люди, которым не понятна работа на земле, должны жить на бильярдном шаре, а не на земном. Отвернуться от земли значит отвернуться от труда. Земля – это первотруд, первоязык, первокультура. Родниковое начало всех людей, всех рек. Не понимает этого у нас почти никто. Зауниверситетились все!

IV

– Помню, как у нас в деревне появился трактор. Это же было живое существо, у него был железный пот, его по холке хотелось погладить, овса ему дать! Деревня – это материнский класс, несущий красоту и страдание. Деревня выстрадала города, деревня в лице танкистов и пехоты была первым бойцом – и не на второй или третьей линии фронта, а на самой передовой. На деревню не распространялась спасавшая город бронь. Вся деревня поголовно ушла на фронт.

Деревня – это наши послевоенные города, послевоенная молодежь, которую безмужно вырастили недолюбившие женщины. Наши женщины, а не Черчилль с Рузвельтом открыли второй фронт.

Деревня – это наша мысль. Рабочий класс – весь из деревни! Наше железо – это тоже деревня. Кто поднимет железо на крыло? Кто поставит его на гусеницы? Только деревня, некому больше. Наши маршалы, писатели, художники кисти и резца – почти все из деревни. Артисты народные – из деревни. А сама деревня осталась под соломой и в пепле. Деревня – это наша совесть, наша сказка, наша песня хоровая.

Все города и города, а между ними

Лежит все то, чему простое имя.

Земля земель, ну а точней – деревня.

Родная мать всему – лугам, полям, деревьям.

Все от нее пошло, живое от живого —

И корень злака от нее, и корень слова.

Она тебе и воздух, и вода.

Не каменейте сердцем, города.

Это из совсем новых стихов, но Егор Исаев повторяется. «Земля земель» – это у него уже было. «Земля земель сомноженных народов, соборный свод согласных языков». Эта строчка поэта, рефрен его почти сорокалетней давности поэмы «Даль памяти», была относительно популярным советским лозунгом, ее часто цитировали в газетах и в речах, если обстановка, в которой произносилась речь, располагала к цитированию стихов.

Я сказал об этом Исаеву, и он заметно оживился: вероятно, поэту нечасто приходится разговаривать с людьми, читавшими его произведения.

– А помнишь, у меня в «Дали памяти» была Кремень– слеза? Ну вот. В ней были и огонь, и слеза. Огонь, печаль, – но и радость, все скипелось в этой слезе.

V

– Если говорить о коллективизации… Я говорю так: коллективизация? Да, а что делать? Трагедия, да. Я, между прочим, был первым человеком, который сказал, что рядом с памятниками комсомольцам первых строек социализма должен стоять памятник раскулаченным, которые на этих стройках были главной силой. Комсомольцы были дрожжами, а тестом были раскулаченные. И надо ставить памятник кулакам. В Магнитогорске, Комсомольске-на-Амуре, Караганде, Кузбассе – везде. Они заслуживают памятника. Но как можно было обойтись без раскулачивания, я не знаю.

VI

Призванный в конце войны, Егор Исаев на фронт не попал, после Победы служил в Чехословакии, потом в Австрии. Работал в фронтовой газете, редактором которой был Михаил Алексеев (будущий автор «Ивушки неплакучей» и «Вишневого омута», главный редактор журнала «Москва») – «божественно деревенский человек». Гвардии майор Алексеев писал роман «Солдаты», гвардии младший сержант Исаев – стихи, которые публиковала не только фронтовая газета, но и московский журнал «Смена». В 1950 году Егора Исаева демобилизовали. Приказом министра вооруженных сил СССР была предусмотрена досрочная демобилизация солдат и сержантов, имеющих среднее образование, чтобы фронтовики успели поступить в вузы. Исаев собирался поступать в Литинститут, но не успел. Завкафедрой творчества Василий Смирнов сказал, что экзаменационная комиссия уже распущена, и ради одного дембеля собирать ее заново он не станет, посоветовал приехать через год. В самом скверном расположении духа Исаев пошел куда глаза глядят. В институтском дворе наткнулся на офицера с орденскими планками. «В чем дело, младший сержант?» – «Опоздал». – «Что за глупости, пойдем. – Повел назад к Смирнову, объяснил: – Это не он опоздал, это армия опоздала». Смирнов поворчал, но принял без экзаменов.

Того офицера звали Юрий Бондарев. Он уже учился на третьем курсе и пользовался в институте большим авторитетом. Вообще, послевоенный Литинститут был под завязку укомплектован будущими звездами советской литературы. Собственно, за роман «Студенты» о будущих бондаревых и баклановых литинститутец Юрий Трифонов в 1948 году получил Сталинскую премию. Я был уверен, что у Исаева отношения с Трифоновым не сложились: слишком разные люди. Егор Александрович эту догадку опровергать не стал.

– Мы не дружили, но, конечно, общались. Мы все друг с другом общались, общительные были. А вообще я Трифонова очень уважаю, глубокий писатель. Тогда вообще писатели были писателями пережитого, а не голого таланта. Талант – явление тягловое, но на нем одном далеко не уедешь, потому что писатель – самая коллективная профессия. Талант имеет один, а принадлежит он миллионам.

VII

Эта статья может показаться фельетоном, но это неправильное представление. Егор Исаев не заслуживает плохих слов. И какими бы ни были его стихи, одна его заслуга перед русской литературой бесспорна: Николай Рубцов. Сейчас об этом не принято говорить (по внутритусовочным причинам), но большой русский поэт Николай Рубцов без Егора Исаева мог и не состояться. Именно Исаев, который заведовал отделом поэзии в издательстве «Советский писатель», выпустил обе московские книги Рубцова – «Звезду полей» и «Сосен шум», с которых началась его всероссийская слава.

– От Рубцова веяло странным бахвальством, он все время что-нибудь устраивал, и его за это каждый раз наказывали. Когда (знаменитая история) он поснимал со стен портреты классиков – Лермонтова, Пушкина, Некрасова, утащил их к себе в общежитие и стал с ними выпивать, его хотели исключить из института. На собрании я (у меня в те годы был в Литинституте свой семинар) сказал: прекрасно, исключаем так исключаем. Давайте еще заодно откуда-нибудь исключим Есенина, он тоже был большой балагур. Все посмеялись, но Рубцова не исключили, только на заочное перевели.

Это был очень странный человек. Он вмещал в себя и хулигана, и священника. И я не то чтобы горжусь тем, что дал ему старт, но очень дорожу этим стартом, как будто это мой старт, а не его. Однажды я его даже привел в «Правду» и оформил ему там командировку на Алтай, и после этой командировки в «Правде» вышли четыре его стихотворения – а он тогда еще не публиковался. «Звезда полей» была его дипломной работой, и на защите я был его оппонентом, и когда он прочитал все свои стихи из этой книжки, я сказал: считаю, что работа заслуживает отличной оценки и издания в «Советском писателе».

А почему священник? Ну, вот однажды был такой случай. Один из моих заочников – Жилин, старший лейтенант – как раз перед сессией получил капитана. И позвал меня праздновать. Я вообще был большим противником того, чтобы пить со студентами, но тут такой случай. Пошли в Домжур, слегка выпили. Расходились за полночь, метро уже не работало, мне ехать домой на Ломоносовский, а все такси почему-то направляются в сторону общежития Литинститута. Пришлось ехать. А там заочники собрались, и все с самогоном, и уже у меня на коленях сидит девица, то ли студентка, то ли просто какая-то приходящая. И я сам не понимаю, что со мной происходит. И тут открывается дверь, и в дверном проеме силуэт Рубцова. «Егор Александрович, неужели и вы?» Я взмолился: «Коля, забери меня отсюда», – и он повез меня домой. Я оставил его у себя ночевать, а уже светает, я сижу у открытого окна и думаю: Бог ты мой, как же это так все получилось-то. Заходит Коля. «Егор Александрович, пожалуйста, ложитесь и не переживайте. Ничего же страшного не случилось, так зачем вам переживать». И мне сразу так легко стало, я лег на диван и заснул. Выспались оба, утром кофе выпили и пошли купаться на Москву-реку, хорошо было.

А в семидесятом году в Архангельске был пленум Союза писателей РСФСР, на котором еще Сергея Михалкова избрали первым секретарем. Там хорошая компания подобралась, и среди прочих была Нина Петровна Жильцова, инструктор ЦК, курировавшая российский союз. Как-то заходим мы с ней в фойе гостиницы, навстречу Коля. И уж не знаю, что там у него произошло, только он как закричит на всю гостиницу: «Уберите эту бл*дь от Егора Исаева!» Скандал, конечно. Меня Михалков к себе вызывает: «Е-е-егор, что б– б-будем делать?» Понятно, что за такое из союза исключать надо, но мы же его все так любили. В общем, иду я к Николаю и говорю: «Знаешь, Коля, нехорошо это все. Не потому, что она из ЦК, а просто потому, что женщина, нехорошо». И договорились мы, что когда все участники пленума будут в сборе, он как-нибудь ненавязчиво перед ней извинится.

И вот момент настал, Жильцова выходит из машины, и Рубцов ей кричит: «Нина Петровна!» Она, надо отдать ей должное, ласково так ему в ответ: «Что, Коля?» И он, как котенок, жалобно: «Ну простите меня!» И тут она так по-бабьи ему: «Ну за что же ты меня так, Николай?!» Ответа уже не требовалось. Конечно, никто Колю из союза исключать не стал.

VIII

Егор Исаев – безусловно, уникальное явление в литературе. Нечитаемый поэт с миллионными тиражами. Не воевавший фронтовик. Проживший 60 лет в Москве крестьянин. Выдумка, фантом. Политтехнологический продукт в чистом виде. Мифологический, в сущности, персонаж.

И при этом живой, восьмидесятидвухлетний, очень хороший человек. Так бывает.

Один против мирового сионизма

В гостях у Ивана Шевцова, создателя «Тли»

I

В советских литературных энциклопедиях о нем писали не на букву «Ш» (Шевцов), а на букву «П» (пасквиль), потому что членом Союза писателей он стал только на шестидесятом году жизни, после девяти напечатанных романов. Самый известный – «Тля» был опубликован лишь однажды, в издательстве «Советская Россия» (в 2003 году вышло второе издание) и почитался за эталонный пасквиль.

Книга о борьбе русских художников-реалистов с евреями-формалистами была написана в 1949 году, в разгар борьбы с космополитизмом, но, очевидно, будучи даже для тех времен слишком жесткой, вышла только пятнадцать лет спустя.

– «Тля» – это мой первый роман, – рассказывает Шевцов. – Его должны были выпустить сразу же, в сорок девятом, я уже подписал договор и с издательством «Молодая гвардия», и с журналом «Нева», получил авансы и там, и там, но неожиданно поменялась идеологическая обстановка, и мне пришлось положить рукопись в стол. Там она и лежала до самого шестьдесят третьего года.

Через несколько часов после знаменитого хрущевского «пидарасы!» Шевцову позвонил его друг скульптор Евгений Вучетич: «Приезжай! Тут такое происходит!» Шевцов поехал к другу. Вучетич часто вызванивал его по самым разным вопросам: мог, например, среди ночи потребовать срочно приехать, чтобы посмотреть свежим взглядом на очередную работу. Но здесь был другой случай: в мастерской скульптора собрались художники, воодушевленные поведением первого секретаря ЦК. Они тоже не любили абстракционистов, и у них в тот день был праздник.

– Вучетич сказал мне: Ваня, у тебя же была рукопись на эту тему. Давай срочно ее издавать! Я вернулся домой, сдул пыль с «Тли» и повез ее в «Советскую Россию». Там был новый директор – работник ЦК, очень хороший человек. Он подписал со мной договор, и книга тут же, в пожарном порядке, ушла в печать.

В первые дни после выхода романа в центральной печати вышло 14 разгромных рецензий на «Тлю». Шевцов был уволен из журнала «Москва», в котором занимал должность заместителя главного редактора, новой работы не нашел, издательства разорвали уже подписанные договоры. После «Тли» карьера успешного советского журналиста Шевцова закончилась. В 44 года он остался военным пенсионером с 84 рублями пенсии и без каких бы то ни было перспектив в жизни.

II

Началась же карьера, когда Шевцову было 15 лет. В городе Шклове комсомолец Ваня Шевцов писал для местной газеты «Проминь коммунизма» небольшие заметки. Заметки редакции нравились, и однажды Ваня получил из редакции письмо с предложением стать литсотрудником «Проминя».

– Я как раз только что закончил семилетку, было лето, и я прямо босиком пришел в редакцию. Газета была белорусская, а редакция у нее – полностью еврейская. Редактор на меня так брезгливо смотрит и говорит: «Молодой человек, это мы не вам письмо писали, а вашему отцу». Я отвечаю: «Нет у меня отца, умер, когда мне год был». Похмыкали, но на работу взяли, хотя я честно предупредил, что смогу работать только до сентября, а потом поеду в Оршу поступать в техникум. И, действительно, уехал, проучился в техникуме два года, а потом произошел скандал.

В общежитии техникума стояли солдатские деревянные кровати, в кроватях гнездились кровожадные клопы. Однажды ночью Ваню укусил клоп, юноша вскочил, попытался клопа поймать, но насекомое убежало вверх по стене. Иван встал на кровати ногами, потянулся за клопом – кровать не выдержала и начала разваливаться. Чтобы не упасть, Иван ухватился за стену, а на стене висел портрет Карла Маркса. Иван упал на пол с половинкой портрета в руках. На следующий день однокашник Шевцова, некто Макович, сообщил о происшествии в записке директору техникума.

– Он писал, что я порвал портрет из антисемитских побуждений и что я однажды обозвал его, Маковича, жидом. Называл я его жидом или нет, я не помню, но портрет-то я точно случайно порвал. Но меня за это отчислили.

У Шевцова был друг, фамилия друга была Ежов. Именно Ежов предложил Ивану поехать в Минск искать правду. Поехали вместе. Пошли в республиканский Наркомпрос, секретарша наркома спросила Ежова, не родственник ли он Николаю Ивановичу («Разве это имеет значение?» – важно ответил Ежов) и попросила подождать. Пока ждали, бродили по коридорам дома правительства БССР. В том же здании несколько кабинетов занимала редакция республиканской газеты «Звязда», зашли и туда. Там разговор о родственниках повторился практически дословно, и редактор сказал, что тема несправедливого наказания «Звязду» занимает давно, и газета готова немедленно отправить в Оршу своего корреспондента, который разберется и напишет все как есть. Действительно, через два дня в «Звязде» вышла статья «Как понимают бдительность в Орше», а Шевцов приказом наркома просвещения БССР был восстановлен в техникуме.

– Но возвращаться туда я уже не захотел, – рассказывает Шевцов. – Хотелось служить родной стране, и я поехал в Саратов поступать в бронетанковое училище.

На собеседовании перед экзаменами капитан-очкарик, рассматривая щуплого юношу, задумчиво произнес: «Танк – тяжелая штука. Одни гусеницы чего стоят. А вы такой слабенький». Шевцов парировал: «Суворов тоже был не богатырь. Вы бы и его не приняли?» «Наверное, не принял бы», – согласился офицер и вдруг спросил: «А почему бы вам не поступить в пограничное училище? Это недалеко отсюда».

– А я просто не знал, что в Саратове учат на пограничников. Знал бы – не задумываясь пошел.

III

В погранучилище Шевцов учился два года. Не доучился, потому что на третьем курсе ему, как и еще нескольким десяткам отличников, досрочно присвоили лейтенантское звание и отправили воевать с Финляндией. На финском фронте лейтенант Шевцов провел всю войну, а 13 апреля 1940 года, когда Финляндия и СССР заключили мирный договор, Ивана назначили начальником погранзаставы на Карельском перешейке – в том самом городе Териоке, в котором Отто Куусинен несколькими месяцами раньше провозгласил Финляндию народной республикой. Прослужил там два месяца, потом перевели на Днестр – на старую советско-румынскую границу (нынешняя граница Молдовы и Приднестровья). Это было накануне предъявления Советским Союзом ультиматума Румынии о передаче Бессарабии. Вместе с 79 м погранотрядом Шевцов форсировал Днестр и вышел к Дунаю. Там и остался – на берегу Дуная была создана новая погранзастава, начальником которой сделали Шевцова.

В апреле 1941 года лейтенант Шевцов оказался под арестом. Случилось это так: он проводил учебно-боевую тревогу и забыл предупредить о ней соседние заставы. Когда на заставе Шевцова началась стрельба (никто же не знал, что стреляют холостыми), все решили, что началась война, по тревоге были подняты стоявшая на границе Чапаевская дивизия, а также Дунайская флотилия и 20 погранзастав. Начальник погранотряда присудил Шевцову за такое хулиганство 5 суток домашнего ареста, но поскольку Шевцов и жил на заставе, то командовать своими бойцами он не перестал даже арестованным. А поскольку инцидент с учебной тревогой вскрыл недостатки в согласованности действий разных родов войск, то после ареста Шевцова назначили заместителем начальника местной комендатуры по боевой подготовке. В подчинении 20-летнего офицера оказалась уже не одна застава, а целых пять.

На одной из них он и встретил 22 июня 1941 года. Первую атаку немцев пограничники Шевцова отбили. Двое немецких солдат были убиты и сброшены в Дунай, с нашей стороны жертв не было.

Продержались неделю – не Брестская крепость, конечно, но все равно достойно. Потом вместе с остальными частями отступали до Тулы, потом – четыре года в действующей армии, в разведке. Шевцов был готов рассказывать про войну, но я перебил, потому что про литературу в его случае интереснее.

IV

Как уже было сказано, газетчиком Шевцов был еще в ранней юности. Во время войны писал очерки для фронтовых газет, а через несколько месяцев после Победы написал письмо в «Красную звезду».

– Захотелось высказаться о «неприкасаемых» в советской литературе, прежде всего – о Суркове и об Эренбурге, которые, как я считал и считаю, занимали в обществе положение, гораздо более высокое, чем позволяли их литературные заслуги.

Письмо опубликовали, а подполковника Шевцова пригласили в Москву – работать в «Красной звезде». В 1948 году он стал спецкором главной военной газеты, одним из четырех. Работал до 1951 года.

– А потом меня вызвали в ЦК партии и говорят: «Нам не хватает журналистов-международников, и есть мнение, что вы справитесь с этой работой». Я говорю: «Нет, спасибо, я хочу до полковника дослужиться, чтобы у меня нормальная пенсия была». Мне говорят: «Понятно», – и через два дня в редакцию приходит бумага: рекомендовать подполковника Шевцова собкором «Известий» в Софии с сохранением в рядах Вооруженных сил СССР. Подписано: Сталин, Маленков, Суслов.

Шевцов проработал в Болгарии пять лет. Писал не только о стране пребывания, но и обо всех балканских делах: о Греции, об Албании и, конечно, о Югославии, которая к тому времени уже стала примерно тем же, чем для нынешней России являются Грузия и Эстония вместе взятые.

– Мне звонят из «Известий» и говорят: «Слушай, Шевцов, ты каждый день по триста строк передаешь. Молодец, что стараешься, но мы не можем делать вид, что Балканы – это центр мира. Если хочется много писать, пиши в другие газеты и журналы, мы не против». И я писал: и в «Огонек», и в «Октябрь», и еще куда-то. Тогда же полковника мне дали.

Когда Хрущев помирился с Тито, софийский корпункт «Известий» был просто ликвидирован, впрочем, вряд ли полковник Шевцов, останься он на Балканах, смог бы писать о титовской Югославии хвалебные статьи.

Вернуться в «Красную звезду» он не смог – спецкоровская ставка была уже занята. Позвали в газету «Советский флот» заместителем главного редактора. Это была генеральская должность, но Шевцов сказал, что редактор из него никакой, и он хочет быть только спецкором. В маленькой военно-морской газете бывший спецкор «Красной звезды» и международник «Известий» сразу же стал самым уважаемым сотрудником, но вскоре закрыли и «Советский флот». Шевцова снова вызвали в ЦК и предложили новую работу.

– Мне сказали: «Редколлегия журнала „Москва“ не справилась с обязанностями, мы их всех разогнали к чертовой матери и вот вам, товарищ Шевцов, партийное задание – рекомендуем вас на должность заместителя главного редактора». Я не очень хотел туда идти, считал себя газетчиком, но Союз писателей сразу давал своим сотрудникам квартиры, а мне было уже сорок лет, и мы с женой жили в ее комнате в коммуналке. Согласился.

V

Военная пресса в конце пятидесятых – это все-таки была периферия. Толстые литературные журналы – мейнстрим. Неудивительно, что в первые же месяцы после нового назначения Шевцов оказался в центре серьезного скандала. Все началось, впрочем, с Вучетича.

– Однажды мы сидели у него в мастерской, и он мне говорит: слушай, Иван, что происходит? Мы, реалисты, чувствуем себя ненужными. Отовсюду прет формализм, еврейское засилье. Давай напишем письмо коллективное в ЦК партии. Ты напишешь, я подпишу, еще кто-нибудь подпишет – товарищи в ЦК озаботятся. Я написал письмо, принес его Вучетичу, он оставил его в мастерской на столе. И с этого стола его и утащил помощник Вучетича Шейман, такой ужасный прохиндей. Отнес своему другу в «Известия», тот отдал Аджубею, Аджубей отнес в ЦК Поспелову, у которого настоящая фамилия была – Фойгельсон.

Петр Поспелов был кандидатом в члены президиума ЦК, его непосредственной начальницей была Екатерина Фурцева, член президиума. К ней и вызвали Ивана Шевцова.

– Вызвали не только меня, но и Софронова, Кочетова, Грибачева (Анатолий Софронов, Всеволод Кочетов и Николай Грибачев – советские писатели-охранители, главные редакторы «Огонька», «Октября» и «Советского союза» соответственно – О. К.) – мы не пересекались, с каждым разговаривали отдельно. Аджубей почему-то решил, что за письмом стоят они, хотя они даже подписывать его отказались, потому что боялись за свои журналы. И вот я захожу в кабинет к Фурцевой, там сидит Поспелов, весь красный. Екатерина Алексеевна стала меня расспрашивать про «Москву», про писательские дела, Поспелов не выдержал и перебивает: «Надо переходить к главному. Что за письмо в ЦК вы написали?» Я отвечаю: «Разве я посылал в ЦК какое-нибудь письмо?» Поспелову ответить нечего, и он начинает: «Вот, вы хотите поссорить партию с народом». Я собрался спросить, с каким именно народом, но тут Фурцева вмешалась: все нормально, работайте. Встреча окончена.

VI

Настоящий покровитель в ЦК у Шевцова появился, впрочем, именно после «Тли»: как раз тогда, когда писателя отовсюду уволили, и его имя шесть лет ни разу не упоминалось в печати. Покровителя звали Дмитрий Полянский – тогда он был членом Политбюро ЦК КПСС.

– Да не покровитель, просто друг. Он сам позвонил мне после разгромных рецензий на «Тлю», пригласил к себе в Кремль (он был первым заместителем Председателя Совета министров, и кабинет у него был в Кремле). Я приехал, он обнял меня и говорит: «Великолепный роман вы написали». Подружились мы. Я стал бывать у него в Кремле дважды в неделю – просто разговаривали, спорили. Он говорит мне: «Только в одном ты, Иван, неправ. Тля – она и есть тля. Партия дунет на нее, и она рассыплется». А я ему отвечаю: «Э, нет, брат. Это они первыми дунут, и вы рассыплетесь, а не они». Потом Брежнев (не в последнюю очередь из– за дружбы со мной) Полянского вначале перевел в министры сельского хозяйства, затем отправил послом в Японию, а после в Норвегию, а потом и вовсе – на пенсию в шестьдесят с чем-то лет. Встретились мы, когда он из Осло вернулся, и говорит мне Полянский: «Ну что, Иван, прав ты был: тля победила».

Даже будучи членом Политбюро, Полянский был не настолько влиятелен, чтобы оградить своего друга Шевцова от свалившихся на него после «Тли» проблем. Единственное, чем он помог – договориться с Воениздатом и «Московским рабочим» о публикации двух новых романов Шевцова (это 1970 год – через шесть лет после «Тли»). В Воениздате в набор ушли «Любовь и ненависть», история об офицере– подводнике, конфликтующем с интеллигентами-космополитами, в «Мосрабе» – «Во имя отца и сына», семейная сага о династии литейщиков с металлургического завода (фраза «Каждому светят свои звезды» о шестиконечных снежинках, разделявших стихотворения в журнале «Юность», – из этого романа). Обе публикации готовились в почти конспиративной обстановке.

– Я упросил директора Воениздата Александра Ивановича Копытина задержать сдачу «Любви и ненависти» в типографию, чтобы роман вышел день в день с «Отцом и сыном». Он ворчал по поводу того, что издательство терпит убытки, но я объяснил, что для меня это очень важно, ведь если один роман выйдет раньше, то поднимется шум, и второму выйти мои доброжелатели просто не дадут.

«Любовь и ненависть» Шевцов вначале хотел отдать в «Октябрь» Всеволоду Кочетову, но тот сказал ему: «Понимаешь, если роман выйдет в журнале, издательства его уже не возьмут, так что решай сам». Шевцов при этом уверен, что все дело было в романе самого Кочетова «Чего же ты хочешь?», который по тематике был близок «Любви и ненависти» и мог отвлечь читателей от кочетовского произведения.

– С Кочетовым у меня были хорошие отношения, но дружбы не было. Да и откуда ей взяться – ведь у него жена была еврейка.

VII

Заявлениям и рекомендациям о приеме Ивана Шевцова в Союз писателей нет счета, но каждый раз московская организация СП СССР отказывала романисту в приеме: вначале Валентин Катаев поставил ультиматум – мол, если примут Шевцова, из Союза выйду я, потом то же повторил Александр Борщаговский, потом – знаменитый правдист Юрий Жуков.

– На очередном собрании Жуков говорит: Шевцова принимать нельзя, он Анну Самойловну Берзер (известный в те годы литературный критик и редактор. – О. К.) из «Москвы» уволил за то, что она еврейка. Я возмутился: что значит за то, что она еврейка? За то, что не работала ни хрена, не умела просто. Уволил. А потом Твардовский взял ее в «Новый мир» секретаршей, поставил ее подпись под двумя статьями, и ее за эти статьи приняли в Союз. А меня за девять романов не приняли!

В 1974 году по ВВС в выпуске новостей передали: «Писатель-антисемит Шевцов строит под Москвой Анти-Переделкино». Действительно, в начале семидесятых на гонорары, полученные после двух последних романов, Шевцов построил дачу под Загорском (нынешний Сергиев Посад) в поселке Семхоз, за ним потянулись его друзья-писатели: Анатолий Иванов, Петр Проскурин, Ефим Пермитин, Аркадий Первенцев и другие. Получилось действительно что– то вроде патриотического Переделкина. Председателем кооператива избрали Шевцова – единственного из дачников, у кого не было писательского членского билета.

О Петре Проскурине, авторе «Судьбы», Шевцов говорит с особенным уважением (но и с сочувствием).

– Он был очень хороший человек. Но у него была жена еврейка, и она постоянно с ним всюду ходила, ни на минуту не оставляла одного. Только за месяц до смерти он позвонил мне, сказал: хочу прийти к тебе один, без жены. И так мы с ним хорошо поговорили, очень откровенно, обо всем. Хороший был человек.

VIII

Антисемитом себя Иван Шевцов не считает (и, наверное, прав: у настоящего антисемита, как известно, обязательно есть друзья-евреи, которыми он гордится, а у Шевцова друзей-евреев нет и никогда не было; он даже с Вучетичем поссорился, когда узнал, что у него мать еврейка) и, по советской традиции, называет себя борцом с сионизмом. Я спросил, почему так парадоксально вышло – официальная советская идеология относилась к сионизму как, может быть, к главной враждебной идеологии, при этом самый последовательный антисионист СССР был чуть ли не диссидентом, отличаясь от обычных диссидентов только тем, что на его стороне не было мирового общественного мнения, дипломатов, журналистов, радиоголосов. Может быть, Шевцов не понял моего вопроса, но ответил он так:

– Я не был врагом советской власти. Я и в ЦК ходил – как коммунист. Например, когда Миша Алексеев бляданул и напечатал в «Москве» (Михаил Алексеев был главным редактором журнала «Москва» в 1971-88 годах. – О. К.) стихотворение Липкина «Союз И», в котором писал, что евреи для человечества – то же самое, что союз «и» для языка, я пришел в идеологический отдел и пожаловался на Мишу. Разве диссидент пойдет жаловаться в ЦК?

История прозвучала странно: мне казалось, что Алексеев был хоть и меньшим, чем Шевцов, но все-таки охранителем, то есть, помимо прочего, «немного антисемитом». Что «Союз И» опубликовал именно он, для меня стало новостью.

– А чему вы удивляетесь? – смеется Шевцов. – Кочетов об Алексееве правильно сказал: «Он хороший парень, но если бы он оказался на оккупированной территории, немцы сделали бы его бургомистром».

С Алексеевым Шевцов дружил до выхода «Тли», потом перестал, и, хотя автор «Ивушки неплакучей» был зятем шевцовского друга художника Судакова, ссоре это не помешало. Не простил Шевцов и другого своего старого товарища Анатолия Софронова, у которого в «Огоньке» вышла чья-то злая статья о Шевцове, и Софронов потом врал Ивану Михайловичу, что не видел этой статьи до выхода журнала, потому что куда-то уезжал.

Леонид Леонов, которому очень понравилась «Тля» и который, как говорит Шевцов, если бы не был таким трусом, сам написал бы что-то в этом роде, после «Тли» Шевцова избегал, только за несколько лет до смерти однажды позвонил и сказал, что Шевцов ему приснился: в бурке, с саблей и на коне. Но к Леонову-писателю Шевцов относится не очень хорошо: считает, что у Леонида Максимовича была только одна стоящая вещь – «Русский лес», а остальное – заслуга Горького, сумевшего в свое время пропиарить молодого автора.

IX

Зато именно после «Тли» Шевцов подружился с митрополитом Волоколамским и Юрьевским Питиримом, который в последние годы жизни часто бывал у него дома и был большим поклонником творчества Шевцова.

– Нехорошо, может быть, этим хвастаться, но когда Питирим умирал, он прижимал к груди мою книгу «В борьбе с дьяволом», – говорит писатель.

«В борьбе с дьяволом» – изданный с благословения митрополита Петербургского и Ладожского Иоанна (Снычева) сборник-роман «Остров дьявола» о секретной лаборатории по производству ядов, в которой под началом сионистов работают бывшие нацистские офицеры, и очерки «Соколы» о друзьях (от Вучетича до бывшего министра печати Миронова). Пытаюсь пошутить: спрашиваю, не в этом ли издательстве выходила «Майн кампф». Шевцов серьезно отвечает:

– Нет, не в этом. Я бы никогда не стал печататься в одном издательстве с Гитлером.

X

В 1997 году Шевцов – уже к тому времени вдовец, – ездил в Тамбов на юбилейную конференцию, посвященную уроженцу Тамбова Сергею Сергееву-Ценскому, биографом которого (книга «Орел смотрит на солнце») был Иван Михайлович. Из командировки он, тогда 77-летний, вернулся с новой женой – дочерью тамбовского профессора, организовывавшего конференцию. Сейчас ей что-то около сорока, совсем молодая. Шевцов наполовину парализован (уже год как не ходит, не работает правая рука – не может писать), передвигается в инвалидном кресле. Мы разговариваем, а Лариса слушает и, смущаясь (очевидно, представляет, что можно написать по итогам такого разговора), просит мужа быть сдержаннее и не зацикливаться на евреях.

В каком-то из тогдашних романов Шевцова (я читал их; это уже какой-то запредельный трэш: «Вы слышали? В Нью– Йорке неизвестным убита Татьяна Дьяченко». – «Собаке собачья смерть!») герой, семидесятилетний художник, женится на юной красавице. Красавица рассказывает подругам о своем муже, подруги ахают: мол, неужели можно жить со стариком, – и она отвечает: «О да, у него такая шелковистая кожа». Вспоминаю этот эпизод, мне делается очень неловко, и я, меняя тему, спрашиваю Шевцова, какой он видит Россию своей мечты, на что она больше похожа: на СССР или, скажем, на допетровскую бородатую Русь.

Шевцов заметно теряется:

– Для меня СССР и православная Русь – это одно и то же. Я православный, но я и коммунист, хотя цену и Хрущеву, и Брежневу знаю. Что говорить, если у Брежнева в Политбюро русские жены были только у Кириленко и у Долгих. Россия моей мечты… Знаете, я хочу, чтобы у нее был президент-патриот. Чтобы говорил, как Путин, но при этом и делал то, что говорит. Или чтобы как Зюганов, но только без зюгановских недостатков, которых у настоящего Зюганова слишком много.

Уточняю: то есть президентская республика? Шевцов кивает:

– Да, президентская. Как у Лукашенко.

Я тоже киваю. Вижу, что России-мечты у Шевцова нет.

XI

В гостиной у Шевцовых стоит гипсовый бюст Ивана Михайловича. Спрашиваю: Вучетич? – Нет, Боря Едунов. Имя Бориса Едунова мне хорошо знакомо: у этого скульптора были хорошие отношения с властями моего родного города, и его работ у меня на родине много. Наиболее знаменита композиция «Мать-Россия» – женщина с гербом РСФСР в правой руке держит левую руку на уровне пояса, выставив вперед указательный палец, и если посмотреть сбоку, кажется, что это памятник гермафродиту. Рассказываю об этом Шевцову, и он, чтобы тоже что-то интересное рассказать напоследок, говорит:

– А Сережа Бондарчук очень хотел поставить «Тлю». Говорил, что это просто готовый киносценарий, и получится очень хорошее кино. Ему не дали, конечно. Но нашей дружбе это не помешало.

Я хочу спросить, общается ли Иван Шевцов с Федором Бондарчуком, но не спрашиваю – и так понятно. Пожимаю парализованную правую руку, желаю здоровья.

XII

Я не понимаю, как мне относиться к этому человеку. Считать его престарелым упырем проще всего, но это совершенно не то. Пацан, который босиком пришел в районную газету, фронтовик (пусть даже он врет, что служил в разведке и на самом деле был заградотрядовцем, я бы этому не удивился), жертва действительно чудовищной травли (а те, кого травят, у меня всегда вызывают сочувствие). И прожив вот такую жизнь, никогда, очевидно, не прогибаясь (у меня нет сомнений, что этот человек всегда делал то, что диктовала ему его совесть), он задолго до своего нынешнего физического состояния превратился черт знает во что (вспомним случай с доносом на Михаила Алексеева). В маньяка, помешанного на женах-еврейках и прочих щупальцах мирового сионизма.

Конечно, Иван Шевцов – классический Иван-дурак, и, пожалуй, его простодушие важнее его маниакальности. В девятнадцатом году он мог стать прекрасным рабселькором или даже знаменитым пролетарским писателем – чтобы через два десятка лет удобрить собой колымские мерзлые почвы. Но он опоздал, и шансов у него уже не было – ни на Колыму, ни на успех. Когда система отстроила себя сама, невежество, легитимированное на словах, на деле порождало сплошные неудобства. Иван-дурак не вписывался ни в суровый позднесталинский режим, ни в либеральный хрущевский, ни в унылый брежневский просто потому, что он, Иванушка, органически чужд любой системе. Тля действительно победила – тут с Шевцовым трудно не согласиться, – и даже перестала ощущать себя тлей. Шевцов же постоянно напоминал ей об этом – но не как обличитель, каким он себя самонадеянно считает до сих пор, – а как зеркало. Вероятно, потому его инстинктивно сторонились даже соратники. Иван-дурак – самый одинокий, самый неприкаянный, самый отринутый русский герой. Поэтому, наверное, и самый любимый.

Человек, который не хотел быть генералом

Вспоминает единственный демократический начальник московского ГУВД

I

В рамке – цветная фотография: вокруг нелепой конструкции с надписью «День Победы» собрались угрюмые пожилые мужчины в милицейских плащах, такой же мрачный ветеран в штатском костюме с красной ленточкой через плечо, а с краю, второй слева – жизнерадостный молодой мужчина в модной красной куртке, джинсах и белых кроссовках. Снимок сделан 9 мая 1992 года на каком-то официальном торжестве по случаю Дня Победы, а мужчина в кроссовках – это начальник Главного управления внутренних дел Москвы Аркадий Мурашев. Здесь ему 34 года, московской милицией он руководит восемь месяцев и впереди у него – еще полгода в главном кабинете знаменитого здания на Петровке, 38.

– Последние полгода были вынужденными, – говорит Мурашев. – Я бы ушел сразу же вместе с Гавриилом Поповым, который подал в отставку с должности мэра Москвы в конце мая девяносто второго года, но я полгода не мог найти себе сменщика. Строго говоря, моя отставка была следствием стилистических разногласий с Юрием Михайловичем Лужковым. Принципиальных разногласий у нас с ним тогда не было, это мы потом поссорились (хотя я с ним не ссорился, это он на меня обиделся из-за чего-то). А тогда у Лужкова было просто свое видение того, каким должен быть начальник ГУВД – ему виделся убеленный сединами генерал, а я в свои тридцать с небольшим в глазах Юрия Михайловича выглядел несолидно и генералом, конечно, не был. У меня вообще никакого звания не было, я не хотел быть генералом.

Нас с Женей (Евгений Савостьянов – начальник управления госбезопасности по Москве в 1991-94 годах, инженер-теплофизик. – О. К.) называли комиссарами. Ну да, комиссарство такое, не спорю.

II

Идея направить в московские силовые ведомства демократических комиссаров принадлежала Гавриилу Попову. Мурашев говорит, что к лету 1991 года он и Савостьянов были наиболее близкими Попову людьми, и назначив их начальниками управлений милиции и безопасности, он показал, насколько важным для него было именно это направление.

– Попов был безумно зол на московскую милицию из-за того, что она никак не проявила себя во время путча, – вспоминает Мурашев, – так что других вариантов смены руководства в ГУВД даже не рассматривал – только свой человек, ни в коем случае не милиционер. К тому же, еще до путча в силовых структурах был серьезный кризис. С 1990 года существовало две параллельные структуры МВД – союзная во главе с министром Пуго и российская во главе с Баранниковым, которому удалось перевести себе в подчинение всю милицию на территории России, кроме внутренних войск, спецназа и московского ГУВД. А ГУВД в свою очередь формально подчинялось Моссовету, реально – союзному министерству, при этом начальник управления генерал Мыриков Николай Степанович старался не ссориться ни с Пуго, ни с Поповым, думая только о том, как бы поскорее уйти на пенсию.

На пенсию Мырикова отправил уже новый министр внутренних дел СССР: Виктор Баранников сменил на этой должности Бориса Пуго, покончившего с собой в день падения ГКЧП. Баранников, будучи соратником Бориса Ельцина, оставался при этом советским консерватором и к идее назначить Мурашева (а формальный приказ о назначении начальника ГУВД всегда подписывал именно министр) относился скептически. К тому же выбор у Баранникова был – Гавриил Попов, став мэром, ушел из Моссовета, а у депутатов был собственный кандидат на должность главного милиционера – генерал Комиссаров, ранее возглавлявший одну из московских школ милиции. За Комисарова проголосовал Моссовет, но в кабинет генерал так и не въехал – через две недели Баранников все-таки утвердил на должности Мурашева.

– Сторонниками моего назначения, кроме Гаврилы, были Горбачев и Ельцин, противниками – Баранников и Лужков, но так как эти двое были фигурами второстепенными, их мнение ни на что не повлияло. Я приступил к работе, а депутаты Моссовета, которые голосовали за Комиссарова, потом даже голодовку объявили, но решение уже было принято.

Сразу после назначения в МВД пошел поток писем и телеграмм от московских милиционеров, которые были недовольны тем, что ими будет руководить молодой физик без милицейских погон и опыта. Погасить конфликт, впрочем, быстро удалось Гавриилу Попову.

– Он собрал всех начальников районных управлений у себя в мэрии, сказал им, что сейчас наступило такое время, когда на руководящих постах должны быть новые люди, потом представил им меня, никто против не высказался, и жалобы прекратились.

III

23 февраля 1992 года на площади Маяковского прокоммунистический «Союз офицеров» устроил митинг в честь Дня Советской армии. Лидер «Союза» Станислав Терехов предложил своим сторонникам пройти по Тверской в Александровский сад и возложить венки к могиле Неизвестного солдата. На следующий день оппозиционные газеты вышли с заголовком «Кровавое воскресенье»: демократическая власть впервые в своей истории применила силу против мирной демонстрации, есть раненые и один погибший, ветеран войны генерал Песков. Разумеется, начальника ГУВД иначе как кровавым палачом «День» и «Советская Россия» не называли – до октября-93 оставалось еще более полутора лет, и палаческие стандарты были совсем вегетарианскими.

Я спросил Мурашева об этом эпизоде, предложив сравнить «демократический» разгон демонстрации с нынешними разгонами «маршей несогласных». Мурашеву сравнение показалось некорректным:

– «Марши несогласных» – это когда каким-то студентам платят по пятьсот рублей за то, что они дерутся с милицией. В 1992 году о таком и думать никто не мог, люди выходили сами и на митингах были готовы сдавать деньги на какие-нибудь нужды. Это началась с наших митингов, когда достаточно было один раз выступить по телевизору, и собрался бы миллион человек, или 600–800 тысяч. Коммуняцкие митинги были на этой же волне, поэтому я сравнивал бы их именно с митингами демократов, а не с «маршами несогласных». О том, что демонстранты подрались с милицией, я узнал даже не по службе. Мне позвонил кто-то из знакомых и говорит: ОМОН какого-то старика убил. А я с самого начала был против того, чтобы как-то мешать демонстрантам, потому что понимал, что народ привык к тому, что никто ничего не запрещает и можно митинговать, где придется, и поэтому любое применение силы будет по определению неадекватным. Но Гавриил Попов – человек упрямый и пожилой. Ему хотелось как можно скорее изменить страну, он хотел, чтобы все было как в Европе – полиция, водометы, резиновые пули. Он думал, что так и должна выглядеть настоящая демократия.

Мэр настаивал на запрете митинга, начальник ГУВД возражал. Сошлись на том, чтобы разрешить коммунистам собраться на Маяковской, но при этом перегородить Тверскую грузовиками и омоновцами.

– А потом они решили идти к Александровскому саду и прорвали оцепление, перевернули один грузовик, подрались с омоновцами. Тут еще этот слух про убитого старика – то ли генерала, то ли просто ветерана. Попов был в ярости. Он требовал, чтобы я их репрессировал, а я никого репрессировать не хотел. В тот же день я положил Гавриле на стол заявление об отставке, но к вечеру выяснилось, что и старик умер не на демонстрации, а в метро, и вообще все успокоились. Мэр мою отставку не принял.

IV

Вторым и последним конфликтом мурашевской милиции с оппозиционными демонстрантами стало десятидневное противостояние с «Трудовой Россией» у телецентра «Останкино».

12 июня на улице Академика Королева начался бессрочный пикет под лозунгом «Долой империю лжи!». Сторонники Виктора Анпилова требовали предоставить прямой эфир своему лидеру. Эфира Анпилову никто не дал, рядом с телецентром образовался палаточный лагерь.

– У меня уже был опыт зачистки палаточного городка, осенью девяносто первого у гостиницы «Россия». Там еще с весны стали собираться какие-то люди со всей страны, у них были требования к Съезду народных депутатов. Кто-то хотел царя реабилитировать, кто-то – Ленина похоронить, кто-то просто требовал себе квартиру или пенсию. Они никому не мешали, но в какой-то момент этот городок стал просто представлять угрозу здоровью москвичей – там началась эпидемия кожных заболеваний. И я приказал эти палатки ликвидировать. Все прошло спокойно, никто даже не обратил внимания. А в Останкине все было шумно – много народу, лето, по ночам костры, песни поют, водку пьют. Я бы их не трогал, но Егор Яковлев, который тогда возглавлял Гостелерадио, попросил меня навести порядок, потому что сотрудники телевидения жаловались на то, что уже невозможно работать в атмосфере морального террора. Идет какой-нибудь оператор на работу, и он должен проходить сквозь строй пикетчиков, которые что-то кричат, бросаются бутылками, избить могут. Действительно неприятно.

Егора, – продолжает Мурашев, – поддержали Руцкой и Лужков, а я как-то спокойно ко всему этому относился. Я тогда был президентом Шахматной федерации России, и мы с Каспаровым должны были лететь на Филиппины на шахматную Олимпиаду, где впервые Россию представляла собственная команда. Это было очень важное мероприятие, а у телецентра эти оглоеды митингуют. Я понял, что не смогу спокойно уехать, оставив их вот так там стоять.

Мурашев к тому моменту уже знал, что должен уйти в отставку, более того – уже был известен его преемник на должности начальника ГУВД. Кандидатура начальника милиции общественной безопасности, заместителя начальника ГУВД Москвы генерала Леонида Никитина уже была одобрена Юрием Лужковым, и именно ему Мурашев поручил ликвидировать палаточный лагерь на улице Академика Королева.

– Хотел, чтобы Леонид Васильевич показал и мне, и Лужкову, на что он способен, – объясняет Мурашев. – А он вместо этого начал саботировать мое распоряжение. Боялся ответственности. Знаете, нет на свете более трусливого человека, чем советский генерал. Если видишь на погонах генеральские звезды, знай, этот человек всю жизнь всего боялся и теперь вообще ни на что не годен. В принципе, именно по этой причине сейчас в Москву во время маршей стягивают столько ОМОНа – все боятся ответственности и пытаются распространить ее на как можно большее число начальников из разных регионов. И вот Никитин приходит ко мне с планом разгона пикета, согласно ему нужно 5 тысяч бойцов Софринской бригады внутренних войск и еще 5 тысяч московских омоновцев. Я говорю: что за бред, давайте новый план. Приносит новый: 4 тысячи бойцов. Это было на заседании оперативного штаба в кабинете Егора Яковлева (а я в этом кабинете даже ночевал, смотрел в окно на пикетчиков, выбирал время для начала операции). В общем, уволил я Никитина прямо на этом заседании штаба. Так и не стал он моим преемником.

Руководить операцией Мурашеву пришлось лично. Помогали ему в этом два заместителя командира московского ОМОНа – Козлов и Фекличев (последний после этого получил от Мурашева прозвище «Фекличев-Останкинский», по аналогии с Суворовым-Рымникским и Потемкиным-Таври– ческим) с 50 бойцами.

– В пять часов утра, когда вся водка уже выпита, все речи произнесены, и пикетчики уже или спят, или собираются спать, наши бойцы их погрузили в автобусы, отвезли в другой конец улицы Королева – на углу с Новоостанкинской была автостоянка, и на этой стоянке их выгрузили и блокировали. Никаких задержаний, никаких протоколов, просто перетащили их на пару километров от телецентра. Потом привезли им их палатки и сказали: стойте тут, а к телецентру больше не ходите. И я спокойно улетел в Манилу.

V

После отставки в ноябре 1992 года Аркадий Мурашев, занимавший множество постов в тогдашних организациях вроде «Демократической России», занялся партстроительством: вместе с Сергеем Юшенковым и другими демократами работал над созданием партии, которая позднее станет называться «Демократический выбор России».

– По конституции выборы нового Съезда народных депутатов должны были пройти в 1995 году, и мы уже тогда начали подготовку к этим выборам. Предположить, что Ельцин все-таки разгонит Верховный Совет и поменяет конституцию, мы тогда не могли. Я до сих пор уверен, что даже в той конфликтной обстановке можно было нормально дотянуть до новых выборов. Когда в августе 1993 года Ельцин снова назначил Гайдара первым вице-премьером, мы думали, что это делается с прицелом на выборы 1995 года, – это уже потом Ельцин будет говорить, что назначение Гайдара было первым шагом к Указу номер 1400. До сих пор не понимаю, что Ельцина подвигло на разгон парламента. Скорее всего, какие-то спецслужбистские штучки, то есть что– то вроде докладов ЦРУ об оружии массового уничтожения в Ираке. Ельцина могли напугать как-нибудь. Сказать ему, например, что Хасбулатов готовит на него покушение. Сейчас уже никто этого узнать не может. А может быть, все это было цепочкой случайностей. В отношениях Ельцина с парламентом вообще было очень много случайного. С чего, например, начался конфликт с Верховным Советом? В 1991 году, в феврале, шестеро заместителей Ельцина выступили против него, Светлана Горячева с трибуны обращение зачитывала. Чем они были недовольны? Тем, что все они были заместителями Ельцина, но почему-то все решал Бурбулис, а не они. Мне кажется, многих конфликтов можно было избежать, кто-то обижался на Ельцина из-за того, что одному депутату дали хорошую машину, а другому плохую, кто-то еще из-за чего-то настолько же ерундового. А Ельцин просто не хотел идти ни на какой диалог.

Были и совсем анекдотические случаи. На каком-то из съездов Ельцин призвал тех депутатов, которые его поддерживают, собраться в перерыве в Георгиевском зале. Читал заявление по бумажке и пропустил слова «в перерыве». Когда собираться – непонятно. Кто-то пошел в Георгиевский зал сразу, кто-то не пошел вообще, в итоге к Ельцину пришло что-то около двухсот депутатов, а он ждал минимум пятьсот и с тех пор был уверен, что с депутатами ему разговаривать не о чем.

Возражая Мурашеву, говорю ему, что не верю в то, что президент и парламент могли доработать вместе до 1995 года. В августе-сентябре девяносто третьего неизбежность силового разрешения сквозила отовсюду. Накануне Указа 1400 Руслан Хасбулатов, выступая с трибуны совещания местных советов, прокомментировал одно из заявлений Ельцина словами: «под этим, очередным» – и характерным жестом щелкнув себя пальцами по кадыку. Разве могли сосуществовать политики, у которых были такие отношения?

– Ну, щелкнул и щелкнул, – пожимает Мурашев плечами. – Все знали, что Ельцин пьет, но ведь и Хасбулатов в открытую курил свою трубочку. Вообще, конечно, один – наркоман, другой – алкоголик, замечательно, да?

Выдвижение Руслана Хасбулатова на спикерскую должность в парламенте Аркадий Мурашев относит к ключевым ошибкам Бориса Ельцина. Говорит, что кандидатуру Хасбулатова предложил тот же Гавриил Попов, который был знаком с Русланом Имрановичем еще со времен научной деятельности: мол, нужен восточный человек, потому что восточные люди уважают старших и потому неспособны предать.

– И еще у Гаврилы была ужасная ошибка – он был уверен, что советских партийно-хозяйственных людей можно поставить себе на службу, оставив демократам только политическое руководство. Интересно, кстати, сравнить двух мэров-демократов – Попова и Собчака. У Попова был Лужков, который оставил практически всю команду Зайкова и Сайкина (первый секретарь МГК КПСС и председатель Мосгорисполкома соответственно. – О. К.), и она управляет Москвой до сих пор, уже в формате реванша крепких хозяйственников. А Собчак сразу всех разогнал к чертовой матери. Взял в председатели исполкома такого Щелканова – морского офицера, больше похожего на диссидента, набрал в команду каких-то никому не известных молодых людей. Вначале в Москве было гораздо лучше – коммунальное хозяйство, транспорт, строительство – все в относительном порядке. А в Питере даже городского бюджета не было, полная разруха и беспредел. Но если смотреть в исторической перспективе, Москва, сейчас с этим уже никто не спорит, находится в кризисе, а Петербург более-менее нормально развивается. И самое главное, вы можете вспомнить хотя бы одного выходца из московского правительства или мэрии, сумевшего выйти на федеральный уровень? Нет таких. А у Собчака вся мэрия – что ни человек, то история успеха. Начиная с Чубайса ну и так далее, даже Чуров сумел вырасти. И все это заслуга Собчака. Собчак показал, что нужно быть смелее. Что нельзя жить без власти – это миф. Сейчас, например, мы фактически живем без милиции и без спецслужб (ну, в самом деле, кто из граждан на них всерьез полагается?), и ничего, живем же. А если бы не побоялись реформировать всю эту систему, еще когда она не разложилась окончательно, то сейчас бы у нас были нормальные силовые министерства. Но это уже претензия к Борису Николаевичу. Он и МИД побоялся реформировать, думая, что это неважно. И партийную систему отказывался строить, потому что из-за КПСС ненавидел все партии как таковые. Да много ошибок у него было.

Спрашиваю, считает ли Мурашев ошибкой Ельцина выдвижение Владимира Путина:

– Нет, – отвечает Аркадий Николаевич, – это было одно из проявлений гениальности Ельцина.

VI

Мурашев – воплощенные девяностые, плоть от плоти и кровь от крови. Девяностые сегодня – что-то вроде ругательства. Дмитрий Медведев даже ввел в обращение выражение «застой девяностых».

– Ну, про застой – это просто абсурд. Девяностые были чем угодно, только не застоем, и я с горечью воспринимаю то, как к ним у нас сегодня принято относиться. Это можно было бы объяснить рационально: ни одна избирательная кампания не может обойтись без образа врага, даже если никакого врага нет. Мы ведь то же самое проделали в 1996 году, когда раздували угрозу возвращения коммунистов, которой тогда уже не было. Я говорю «мы», имея в виду демократов, хотя сам в девяносто шестом входил в общественный комитет в поддержку Явлинского. Мы консультировались с Явлинским, Лебедем, Горбачевым и Святославом Федоровым по вопросу о едином демократическом кандидате, который, я и сейчас так считаю, мог бы выйти вместе с Ельциным во второй тур, обойдя Зюганова. Но ничего не получилось, Федорова просто запугали, пригрозив отобрать бизнес, Лебедь с самого начала работал на штаб Ельцина, Горбачев к тому времени не мог адекватно оценивать обстановку. А Ельцин предпочел раздувать коммунистическую угрозу. То же самое происходило сейчас, во время этих выборов, и я хотел бы надеяться, что борьба с девяностыми – это просто предвыборный трюк, но мне неприятно, что об этом говорят серьезно. Уже сейчас выборы прошли, а, допустим, сериал «Лихие девяностые» по телевизору так и идет, а в нем вообще ни слова правды нет. Зачем это? Я не понимаю.

Я, в общем, тоже не понимаю. Не столько самого Мурашева, сколько тот политический класс, одиноким осколком которого он, президент двух консалтинговых компаний (одна из которых, между прочим, входит в систему «Альфабанка») и какой-то политологической структуры, останется уже навсегда. Бороться за власть на площадях и в парламентах, захватить кабинеты в результате – да чего уж там – революции и без сопротивления сдать все завоеванное просто так, безо всякого повода. Почему? Зачем? Сейчас ему 49 – идеальный возраст для пика успешной политической карьеры. Вместо нее – только воспоминания о прошлых победах и прошлых ошибках. И еще, попытки убедить себя, что никакого поражения не было, что все в порядке, все так и должно было случиться.

Грустное зрелище.

Умный еврей при губернаторе

В гостях у кремлевского либерала

I

Институт Соединенных Штатов Америки и Канады РАН – мечта рейдера. Целый квартал (городская усадьба с двумя флигелями и доходный дом через дорогу) старинных зданий в самом начале Хлебного переулка – за спиной андреевского Гоголя на Никитском бульваре. Внутри института – богатый по советским меркам учрежденческий интерьер, хрустальные люстры с перегоревшими лампочками и ни души в коридорах. Из просторной приемной – вход в два кабинета. Направо – директор института, Сергей Михайлович Рогов, которого на рабочем месте застать трудно: то эфир на «Эхе Москвы», то круглый стол в «Президент-отеле». Дверь налево – на табличке написано просто «Академик Арбатов Г. А.», без должностей. Арбатов всегда на месте. Он приходит на работу к полудню и проводит в своем кабинете весь день, до темноты.

Весной академику исполнится восемьдесят пять. К юбилею выходит очередная книга его мемуаров. Последние пятнадцать лет он, в основном, пишет мемуары – и это неудивительно, человеку, разумеется, есть что вспомнить.

– Вся мебель, которая в кабинете, мне от Брежнева досталась. Когда мы въехали в это здание (здесь раньше Школа рабочей молодежи была), в кабинете был только один поломанный стул, и на стуле стоял телефон. Я обратился в Академию наук, чтобы мне выделили деньги на мебель, деньги мне выделили, но в то время было мало иметь одни деньги, нужны были еще фонды. Фондов у меня не было, а мебель – ну хотя бы 5–6 письменных столов – была очень нужна. А у ЦК КПСС была собственная мебельная фабрика – между прочим, при Бутырской тюрьме, то есть заключенные делали столы и стулья.

Я обратился в ЦК. И звонит мне однажды такой Григорян, заместитель управляющего делами. Говорит: «Тебе директорский кабинет нужен?» – «Конечно, нужен». Институт заплатил, привезли рабочий стол, стол для переговоров, стол для заседаний, кресла, стулья. Я был очень, конечно, доволен. А потом сидим мы с Брежневым в Завидове, работаем над каким-то очередным докладом. Он сидит, уткнувшись в бумаги, а потом поднимает глаза и говорит: «Георгий, ты мебель-то получил?» Оказалось, этот Григорян не сам дал мне мебель, а зачем-то пошел за ней к Брежневу. А я никогда у Брежнева ничего не просил. Мне до сих пор за эту мебель стыдно.

II

На книжной полке, впрочем, – еще один подарок Брежнева: портрет с автографом. Было так: Арбатов вернулся из загранкомандировки, и во время очередной встречи Брежнев спросил советника – ну что, мол, там нового, за границей? Арбатов ответил, что заграница как загнивала, так и загнивает, а вот в совзагранучреждениях повсюду висят портреты Брежнева, на которых Леонид Ильич так серьезен и мрачен, будто только что вернулся с похорон. Брежнев посмеялся, но на следующий день фельдъегерь доставил в институт пакет с этой фотографией – Брежнев на ней даже не улыбается, а просто хохочет.

На книжных полках в кабинете Арбатова вообще много интересного. Например, лакированная дощечка с врезанной в нее чеканкой, изображающей монстрообразный зерноуборочный комбайн. На комбайне гравировка: «Коллективу Института США и Канады от херсонских комбайностроителей». Казалось бы, какое дело херсонским комбайностроителям до США и до Канады? Но разгадка проста. Херсон – родной город академика. Мама – крестьянка в имении барона Фальц-Фейна Аскания-Нова, отец – рабочий-металлист, большевик с семнадцатого года, позднее директор рыбоконсервного завода в Одессе, а потом ответственный работник Наркомвнешторга, проработавший шесть лет (с 1930 по 1936) в разных городах Германии, а потом еще полгода в Париже. Биография по тем временам почти гарантированно расстрельная, но приговор – 8 лет за саботаж – пришелся на переходный (от Ежова к Берии) период в истории НКВД, и, вероятно, именно поэтому председатель суда, дочитав приговор, сказала Арбатову-старшему, чтобы тот обязательно подал апелляцию. Приговор действительно пересмотрели, отца восстановили в партии, и он еще пятнадцать лет проработал на руководящих должностях в Минлесхозе.

III

Умер отец в 1953 году – Георгий Арбатов к тому времени был инвалидом Отечественной войны. Воевал на Калининском и Воронежском фронтах, освобождал Черкассы (уже будучи советником Брежнева Арбатов станет почетным гражданином этого города), в 1944 году был комиссован с туберкулезом и поступил на факультет международных отношений (это будущий МГИМО) МГУ. После института работал в Издательстве литературы на иностранных языках, потом – в журнале «Вопросы философии», потом – в англоязычном журнале «The New Times», формально принадлежавшем советским профсоюзам и поэтому использовавшемся Кремлем для ориентированных на экспорт публикаций, которые по разным причинам не могли появляться в партийной и государственной прессе. На статьи Арбатова в этом журнале обратил внимание Отто Куусинен, к тому времени уже не глава рабочее-крестьянского правительства Финляндии, а секретарь ЦК КПСС, курировавший, среди прочего, новый учебник истории марксизма-ленинизма. Так началась арбатовская карьера тайного советника Кремля. Вначале он консультировал Куусинена на внештатной основе (работая при этом в журналах «Коммунист» и «Проблемы мира и социализма», потом – в Институте мировой экономики и международных отношений), а в мае 1964 года, ближайший соратник Куусинена – секретарь ЦК КПСС по отношениям с соцстранами Юрий Андропов – пригласил Арбатова в свою группу консультантов.

Об этой группе, которую Арбатов позднее ненадолго возглавил, много писали в перестроечной прессе, что неудивительно – это было уникальное явление. Один из секретарей ЦК, интеллектуал, любитель джаза и литературы, даже сам сочинявший стихи (но стеснявшийся их обнародовать – впервые стихотворение Андропова в 1987 году с трибуны съезда писателей прочитала поэтесса Екатерина Шевелева; Шевелева еще не знала, что всего через пять лет она напишет стихотворение «Будь прокляты советские вожди»), собрал вокруг себя в мрачном консервативном Кремле большую группу либерально настроенных экономистов, политологов, журналистов. Александр Бовин, Федор Бурлацкий, Олег Богомолов – «андроповская башня» Кремля до сих пор считается символом постоттепельного либерализма по-советски, а кремлевский эстет Андропов – чуть ли не наиболее адекватным политиком в брежневском политбюро.

Я спросил Арбатова, в чем на практике выражался андроповский либерализм – в конце концов, группа консультантов так же, как и весь ЦК, участвовала в подготовке вторжения в Чехословакию. А, например, высылка Солженицына из СССР – так и вовсе была личным проектом Андропова, его идеей.

Арбатов ответил, что здесь он противоречия не видит. Да, вводу танков в Прагу либералы-андроповцы не помешали, но Александр Бовин написал на имя Брежнева записку, в которой изложил свое особое мнение. Бовин хотел передать записку через Андропова, но тот ответил: «Неси сам». Бовин пошел к Брежневу, Леонид Ильич его выслушал и сказал: «Знаешь, Александр, у нас с тобой на этот вопрос разные взгляды». А что касается высылки Солженицына – то это именно либерализм, ведь если б его не выслали, то силовики обязательно бы добились его посадки. Либералы всегда делают гадости, думая, что силовики поступили бы еще хуже.

IV

Впрочем, все эти события произошли уже тогда, когда «андроповская башня» работала без Арбатова. В 1967 году Юрий Андропов возглавил КГБ, в ЦК его сменил консерватор Константин Русаков, Арбатов пошел к Брежневу и попросил отпустить его в академическую науку – все равно, мол, с Русаковым не сработаемся. Брежнев пригрозил: «Смотри, будешь плохо работать, вернем обратно в ЦК», но Арбатова отпустил, хотя это была такая сугубо формальная отставка – советником Брежнева (как называет эту роль сам Арбатов – «умным евреем при губернаторе») Арбатов фактически оставался до самой смерти Леонида Ильича.

О Брежневе Арбатов много рассказывал раньше, и в мемуарах, и в интервью, и даже неловко снова пересказывать эти истории: о том, как однажды Брежнев выбросил из подготовленной для него речи две цитаты Маркса (потому что «кто поверит, что Леня Брежнев Маркса читал?»); о том, как Брежнев, когда еще позволяло здоровье и не было проблем с речью и памятью, во время застолий декламировал стихи – знал наизусть «Сакья-Муни» Мережковского, но больше любил Есенина; как, убив на охоте кабана, Брежнев лично распоряжался разделкой туши («Заднюю ногу Мите Устинову, переднюю – Косте Черненко», и даже Арбатову с Бовиным какие-то, хоть и не самые сочные, куски доставались), и так далее. Думаю, нет смысла останавливаться на этих историях более подробно – книг и фильмов из серии «Неизвестный (на самом деле – давно и хорошо известный) Брежнев» хватит еще на несколько поколений. Поэтому я попросил Арбатова рассказать об институте: зачем он был нужен, зачем нужен сейчас.

– Мы рассуждали просто, – объясняет академик. – В Америке давно существует куча всяких научно-исследовательских центров – советологических, кремлинологических и так далее. У нас ничего такого не было. А исследования по Соединенным Штатам нужны – и ЦК, и МИДу, и Совету министров. Только у КГБ свои специалисты были, но на них даже сам Андропов не полагался – он же для того и общался и с нами, своими бывшими консультантами, и с творческой интеллигенцией вроде Евгения Евтушенко или Юрия Любимова, чтобы просто понять, насколько можно верить данным КГБ хотя бы о настроениях в обществе, а где они привирают. Обязательно пометьте там у себя – при этом он никого не вербовал, потому что был человеком высоких моральных принципов, никогда не путал ведомственный интерес и личные отношения. Так вот, создали институт. Американцы, естественно, сразу же сказали – ну понятно, еще один филиал КГБ. И надо отдать должное тогдашнему американскому послу в СССР Льюэллину Томпсону, который стал активно нас защищать, просто кричал: «Это не КГБ, это действительно научный институт». Томпсон же организовал мою первую поездку в США. Это уже потом я стал ездить в Америку по 3–4 раза в год, а первое время никого не удивляло, что руководитель Института США не был ни разу в Америке. Вначале мы назывались просто Институт США; года через два приехал наш посол из Канады и говорит: а добавьте «и Канады», страна большая, важная, ее нужно изучать. И действительно, мы фактически заложили основы нашего канадоведения, а Канада действительно очень интересная страна, – не понимая ее, невозможно понять Америку.

V

Арбатов говорит о советском после в Канаде, но не может вспомнить его имени. Ничего удивительного – в памяти остался только один посол СССР в Оттаве, его имя вошло в историю. Посла звали Александр Николаевич Яковлев, и в Канаду он был отправлен с должности заместителя завотделом пропаганды и агитации ЦК КПСС после скандальной статьи «Против антиисторизма», опубликованной осенью 1972 года в «Литературной газете». Статью принято считать классикой советской русофобии – ну или либеральной публицистики, в зависимости от взглядов оценивающего.

– Я считаю, это была очень правильная статья, – говорит Арбатов. – В начале семидесятых совсем подняли голову почвенники, русофилы, и им нужно было ответить. Решился на это только Яковлев, и это стоило ему места.

– Так получилось, что через несколько дней после этой статьи мы встретились с Яковлевым в кабинете Брежнева. Начиналась подготовка к празднованию 50-летия СССР, и нужно было обсудить что-то, связанное с докладом. Зашла речь о статье Яковлева. Брежнев ему говорит: «Ты, конечно, совершил ошибку. Но я знаю, что ты хотел только добра, поэтому ни о чем не думай, работай дальше». И обнял его. А на следующий день появляется постановление Политбюро – направить Яковлева послом в Канаду. То есть даже Брежнев не смог его отстоять. Александр Николаевич Яковлев был удивительным человеком. Из народа, с молодости в партийных органах, и при этом смог остаться порядочным и честным. Это очень большая редкость.

VI

На книжной полке Арбатова рядом с портретом Андропова – портрет Михаила Горбачева, и я, понимая, что к Горбачеву Арбатов относится, по крайней мере, не хуже, чем к Яковлеву, спрашиваю:

– К Горбачеву, наверное, тоже хорошо относитесь?

– Горбачев? – Арбатов начинает заметно волноваться. – Горбачев был самым выдающимся руководителем страны за всю нашу историю, и мне очень жаль, что никто этого сейчас не понимает. Вы не представляете, какое впечатление на меня произвело его появление в ЦК. Мало того, что молодой, по тем меркам – почти комсомольского возраста, так еще и с настоящим образованием, а не с эрзацем, как у большинства первых секретарей. Человек по-настоящему окончил Московский университет, такого в Политбюро никогда раньше не было.

Я, – продолжает академик, – впервые услышал его имя от Андропова. Однажды я пришел к Юрию Владимировичу в таком расстроенном состоянии… Говорю ему: «Смотрю на наших руководителей и думаю: Боже, ни одного яркого человека, а ведь на смену им придет еще большая серость». Андропов обиделся: «Зачем ты говоришь о том, чего не знаешь? Ты хотя бы слышал фамилию Горбачев?» Я, конечно, не слышал, а Андропов говорит: «Ничего, думаю, вы скоро познакомитесь». Это было после смерти Федора Давыдовича Кулакова, который был секретарем ЦК по сельскому хозяйству, и Андропов хотел перевести Горбачева на его место, но сторонников этого предложения в Политбюро не нашлось, и пару раз Андропов мне говорил в сердцах: «Гады, не пускают Горбачева!» Но через какое-то время все получилось, Горбачева перевели в Москву, и мы действительно с ним познакомились. Он мне очень понравился при первой же встрече. Это трудно объяснить – но вот пришел просто нормальный человек. Нормальный, понимаете? Мозги не забиты идеологическим хламом, может нормально мыслить. Умный живой человек.

Все биографы Горбачева и он сам, относят к ключевым эпизодам жизни последнего генсека его визит в конце 1984 года во главе делегации Верховного Совета СССР в Великобританию (например, по мнению Александра Зиновьева, то, что Горбачев не поехал возлагать венок на могилу Маркса, можно было считать доказательством опасности этого человека для советского строя; слова Маргарет Тэтчер по итогам знакомства с молодым членом Политбюро известны, наверное, всем: «С этим человеком можно иметь дело»). Когда стало ясно, что в Лондон придется лететь именно ему, Михаил Сергеевич пригласил к себе Арбатова.

– Он говорит: «Вот тут мне в ЦК дали какие-то бумаги к визиту, посмотри, все ли там правильно». Я прочитал и за голову схватился. Незадолго до этого в парламенте выступал Рейган – это было то самое выступление, в котором он назвал СССР империей зла. Международный отдел ЦК почему-то решил, что Горбачев должен взять в Лондоне реванш за эту рейгановскую речь. Это как если бы вице-президент США поехал в Польшу или Болгарию и попытался бы ее переманить на американскую сторону – ну, бред, понимаете же. Я сказал Горбачеву: «Забудьте, что вам там понаписали, Америки не касайтесь вообще, обсуждайте только советско-британские отношения». Он так и поступил, а когда вернулся, позвонил мне: «Спасибо, Георгий, ты мне все правильно посоветовал».

VII

Институт США и Канады, хоть и числился академическим учреждением, фактически был подразделением то ли правительства, то ли ЦК – в общем, государственной политической аналитической структурой.

– Консультировали всех по всем вопросам – экономика, культура, оборона. На этой почве ссорились и с Демичевым, и с Устиновым, которые с нашими выводами почти никогда не были согласны. Перед каждой встречей в верхах мы на ушах стояли, по ночам работали, потому что если не мы, то достоверной информации у Генерального секретаря не будет. И Брежнев это знал, и Горбачев тоже. И так было до 1991 года, а при Ельцине – как отрезало. Ему хватало Бурбулиса и прочих сикофантов. Вообще мы с Ельциным изначально в хороших отношениях были, я в первые годы даже числился членом Президентского совета, но у меня была своя точка зрения на происходящее в стране – на правительство Гайдара, на другие какие-то вещи. Я считаю начало девяностых самым страшным со времен Сталина периодом нашей истории. При каждой встрече с Ельциным (в первое время мы встречались редко, но достаточно регулярно) я говорил ему, что он во многом неправ. Его это обижало, я это видел. В декабре 1992 года во время Съезда народных депутатов, на котором уже стало понятно, что конфликт между Президентом и Парламентом неизбежен, я сказал Ельцину, что не понимаю, зачем он осознанно идет на конфронтацию. Он отвечает: «У меня к вам тоже есть вопросы». Достает бумагу: «Строго секретно, в ЦК КПСС. Предложить тов. Арбатову использовать личные связи с Киссинджером для форсирования сроков встречи в верхах. Андропов». Смотрит на меня Ельцин и говорит: «Вот вы работали на КГБ, а теперь пытаетесь меня чему-то учить». Я говорю: «При чем тут КГБ, вы на год посмотрите, Андропов тогда еще в ЦК работал». Ельцин ничего не сказал и вроде бы успокоился, но после этого не виделись.

VIII

В годы перестройки об Арбатове часто писали в патриотической прессе, что он масон. Слушаю его – черт его знает, может, и в самом деле масон? Спросил:

– Вы масон?

– Я жидомасон, – вздыхает академик Арбатов.

То есть, наверное, все-таки не масон.

Типичный представитель

Виталий Воротников и его место в истории

I

Покойный Борис Ельцин, разумеется, был первым президентом России, но – и это тоже бесспорный факт – у Ельцина был предшественник во главе того государственного образования, которое сейчас называется Российской Федерацией. Между тем Борис Николаевич, став летом 1990 года председателем Верховного совета РСФСР, занял в Доме на Краснопресненской набережной кабинет Виталия Воротникова – предыдущего председателя. У Воротникова Ельцин и принял дела – вместе с ключами от сейфа, гербовой печатью и прочими тогда скромными атрибутами республиканской власти.

Этого исторического казуса, однако, недостаточно для того, чтобы Виталий Иванович Воротников мог заслужить хотя бы строчку в учебнике истории. Он не был даже последним главой РСФСР – последним был все-таки Ельцин. Он не был и членом «золотого состава» брежневского политбюро: в высший партийный орган его избрали уже при Андропове, во времена почти смутные. Какими-то интересными историями он тоже не прославился – совсем. Был послом на Кубе, но быстро вернулся в Россию, не выдержав умеренно-тропического климата Острова свободы. Брежнев просьбы о возвращении игнорировал, Андропов услышал, и Воротникова бросили на, казалось бы, важный участок партийной работы: в Краснодарский крайком на место скандального Сергея Медунова, которого было принято считать коррупционером узбекского масштаба. Но на Кубани своего Гдляна не нашлось, и Медунов отделался тихой московской ссылкой, а Воротников уехал из Краснодара менее чем через год, стал председателем правительства РСФСР (в Верховный Совет его перевел уже Горбачев) и широким массам запомнился только как элемент заунывно-рифмованного бубнежа телевизионных дикторов: «товарищи Зайков, Слюньков, Воротников».

Нынешней осенью в этом ряду неожиданно появилась еще одна фамилия – Зубков. Новый премьер помимо прочих своих положительных и нейтральных качеств оказался внешне безумно похож на Воротникова. Я постеснялся сказать Виталию Ивановичу, что пришел к нему, чтобы своими глазами увидеть двойника Зубкова, поэтому мы заговорили о России.

II

«Заговорили о России» – выражение исключительно устойчивое. По умолчанию подразумевает долгую и безрезультатную беседу о судьбах родины или о чем-то еще подобном. История той России, которую возглавлял Воротников, к таким разговорам не располагает совсем. Это была не родина, а одна из провинций Советского Союза – самая большая и по многим критериям уникальная. Единственная республика без собственных компартии, телевидения, академии наук и даже КГБ. Республика, которая совсем не ассоциировалась с «великой Русью», сплотившей союз нерушимый. В этой республике Воротников был вначале первым вице-премьером (при столько же неярком премьере Михаиле Соломенцеве), потом – премьером, потом – председателем президиума Верховного совета.

– Совершенно нормальная была республика, не хуже других, – возражает Воротников, и я вздрагиваю. Не хуже? «Не хуже Таджикистана, не хуже Молдавии» – абсурд какой-то. Конечно, не хуже, как же иначе. Воротников не обращает внимания:

– Республиканский бюджет был доходным, как у Украины и Казахстана. Россия никогда не была дотационной республикой. Не было компартии? Но Центральный комитет КПСС относился к РСФСР с особенным вниманием. Не было академии наук? Но были ее отделения в Новосибирске и других городах. Не нужно обращать внимание на формальности. Каждый год на карте РСФСР появлялись новые города, строились школы, строилось жилье, заводы строились. Правительство Российской Федерации обеспечивало повышение благосостояния людей, цифр я сейчас, наверное, не вспомню, но факты говорят сами за себя.

До 1978 года правительство РСФСР занимало два особнячка на улице Делегатской. Полноценное правительственное здание – собственно Белый дом, – у РСФСР появилось только при позднем Брежневе.

Спрашиваю, не скучает ли Воротников по Белому дому, не тянет ли туда – хотя бы посмотреть.

– Что значит «тянет»? Я регулярно там бываю. Последний раз был накануне 9 мая на приеме у Михаила Ефимовича Фрадкова в честь Дня Победы. Не забывают, нет.

В январе 2001 года по случаю 75-летия со дня рождения президент России Владимир Путин наградил Виталия Воротникова орденом Почета.

III

На фронте Воротников не был. В пятнадцать лет, в сорок первом году, пошел работать на паровозостроительный завод в родном Воронеже, через год вместе с заводом эвакуировался из оккупированного Воронежа в Куйбышев, там и остался – уже на авиазаводе, где и началась его партийная карьера. В 1955 году Воротников стал парторгом предприятия и практически сразу столкнулся с большой политикой: город Куйбышев выбрал для своей первой рабочей поездки по стране Вячеслав Молотов, который побывал на авиазаводе, разговаривал с рабочими и даже пожал одной работнице вымазанную в масле руку, чем привел всех в восторг. Парторг Воротников водил Молотова по цехам, а через два года ему же пришлось выступать перед рабочими на митинге, посвященном разгрому «антипартийной группы». Рабочие кричали: «Мы не верим, Молотов был на нашем заводе, он не враг!», и неизвестно, чем кончилось бы дело, если бы Воротников не предложил закончить рассмотрение решения ЦК в следующий раз (которого, разумеется, так и не случилось), выключил микрофон и закрыл митинг.

IV

Через три года Воротников перешел на работу в обком. Отвечал за оборонную промышленность.

– Я, строго говоря, никогда не был политиком. Я технарь, технократ. Куйбышевская область – это и авиастроение, и космическая промышленность. Неоднократно встречался с Сергеем Павловичем Королевым, деятельность которого была неразрывно связана с Куйбышевской областью.

Однажды Воротников с Королевым чуть не погибли – на заводском аэродроме секретарь обкома встречал главного конструктора, приехавшего на Волгу отдохнуть вместе с женой Ниной Ивановной. Обкомовская машина ехала вдоль стоянки самолетов, неожиданно один из «Ли-2» стал выруливать навстречу, и Воротников закричал водителю: «Стой, впереди самолет!» Свернуть было некуда, водитель затормозил, машину стало крутить на обледеневшей полосе. Королев с заднего сиденья спокойно сказал: «Давайте задним ходом. Переключите передачу и назад к нашему самолету». Успели. Нина Ивановна за все время не сказала ни слова. Шофера потом отпаивали валерьянкой.

V

В Куйбышевском обкоме Воротников курировал и строительство Волжского автозавода. О том, почему для стратегического партнерства советская сторона выбрала именно «Фиат», говорит неохотно:

– Масса факторов было. И ценовой вопрос, и политический. С Италией тогда у нас хорошие отношения складывались. Решение принималось на самом высоком уровне, и оно было, я считаю, правильным.

Воротников уехал из Куйбышева, когда завод еще не был достроен, но «Жигули» уже выпускал. Брежнев очень интересовался, сможет ли советский народный автомобиль составить конкуренцию западным брендам на мировом рынке, и Воротников заверял его, что обязательно сможет, потому что у «Жигулей» эксплуатационные показатели высокие. О «Жигулях» Воротников и Брежнев разговаривали 3 февраля 1971 года – в тот день, когда ЦК рекомендовал Виталия Ивановича на должность первого секретаря обкома в родной Воронеж. Брежнев спросил, много ли у Воротникова в Воронеже родственников, и когда услышал, что много, но все дальние, посоветовал: «Вот, смотри, не поддавайся, а то сядут на шею», а потом рассказал историю: когда Брежнева избрали первым секретарем ЦК КПСС, на прием в Кремль пришла женщина. «Пришла и с порога – дядя Леня! А я эту племянницу первый раз вижу».

Разумеется, с воронежскими родственниками Воротников после такого напутствия общаться не стал.

VI

Особенно близких отношений ни с кем из членов политбюро у Воротникова не было никогда. С министром обороны Дмитрием Устиновым часто общались по военно-промышленной линии, когда Воротников работал в Куйбышеве и Воронеже, а уже в последний год жизни Устинова даже перестали разговаривать. После того, как Воротников на заседании политбюро выступил против перевода начальника Генштаба маршала Огаркова на декоративную должность Главкома западного стратегического направления. С Огарковым Воротников дружил, а Устинов считал, что начальник Генштаба его подсиживает и специально, чтобы от него избавиться, создал новое стратегические направления.

Впрочем, конфликт с Устиновым – единственный сколько-нибудь заметный политический инцидент с участием Воротникова. У него не было в политбюро друзей, но не было и врагов – со всеми, как говорит, отношения были ровными. Об Андропове сказал, что общаться с ним было интересно, но напрягало то, что Андропов смотрел на собеседника так, будто все о нем знает. С Черненко, без которого на протяжении всех брежневских 18 лет нельзя было решить в ЦК ни одну проблему, Воротников встречался достаточно часто еще в обкомовские времена, но и об этих встречах рассказать нечего. Черненко молча выслушивал Воротникова, курил одну сигарету за другой, а через день-два бумага, которую Воротников приносил, возвращалась к нему с одобрительной резолюцией Брежнева.

VII

Когда в 1983 году Андропов рекомендовал Воротникова в политбюро, к Виталию Ивановичу пришел Горбачев и по секрету рассказал, что все члены политбюро, кроме самого Горбачева, были против этого назначения. «Вот так, Виталий, не хотят двигать молодых, не хотят». Сейчас Воротников говорит, что с самого начала не поверил Горбачеву, разглядев в нем мелкого интригана, но проверить, правда ли это, уже, вероятно, невозможно. В марте 85-го Воротников Горбачева поддержал. Теперь утверждает, что Горбачев накануне голосования по кандидатуре генсека обошел всех членов политбюро, сообщив каждому, что все остальные уже пообещали проголосовать за него – то есть, по сути, всех обманул. Так или иначе, отношения у них испортились уже потом. Воротникову не понравилось, что Горбачев на октябрьском пленуме ЦК в 1987 году в ответ на скандальное выступление Бориса Ельцина не сразу отправил того в отставку, а поручил политбюро «разобраться»: то есть проработать Ельцина, сделав из него жертву несправедливых партийных репрессий. Воротников считает, что именно этот эпизод превратил Ельцина в лидера оппозиции и, может быть, Горбачев этого и хотел добиться.

Горбачев – больная тема для всех ветеранов ЦК. Воротников обижается, даже услышав вопрос, поблагодарил ли его генеральный секретарь летом девяностого, когда глава РСФСР уходил на пенсию.

– А чего это он должен был меня благодарить? Он всегда только самого себя благодарил. Да и на пенсию я не уходил. Когда Ельцина избрали председателем Верховного совета РСФСР, я остался в Верховном Совете Союза, до последнего дня работал в международном комитете. До сих пор считаю, что в той обстановке мой опыт дипломатической работы был очень нужен стране.

VIII

Сейчас опытом Виталия Ивановича Воротникова пользуется Всероссийская организация ветеранов войны и труда, членом президиума и советником которой он является на общественных началах с 1992 года. Наверное, таким и должен быть профессиональный ветеран – длинная и богатая биография, в которой совершенно не за что зацепиться.

Еще Воротников пишет мемуары, последняя книга называется «Кого хранит память». Из нее можно, например, узнать, что «Краснодарский край – огромный, благодатный, один из наиболее важных и престижных регионов РСФСР, который производит и поставляет стране наибольшее количество продукции сельского хозяйства: мяса, молока, зерна, риса, сахарной свеклы, подсолнечника, овощей, фруктов, семян, трав и многих других культур». Мы разговариваем, и Воротников подписывает книгу: на память, с уважением, дата-подпись. Ставит точку, захлопывает книгу и, не меняя тона, говорит:

– А вообще слушаю я вас и вижу – не понимаете вы, что такое Россия. Не понимаете.

Размахивается и запускает в меня книгой.

Я удивился и не успел увернуться. Брежнев с Андроповым, думаю, тоже удивились бы, но увернулись.

Анатолий Иванович

Что рассказал поэт Осенев

I

В Москву из Смоленска он приехал подающим надежды поэтом, в активе которого были публикации в газетах на родине и доброжелательный отзыв Александра Твардовского. Твардовский, между прочим, и отсоветовал поступать на геолога – Лукьянову казалось, что настоящему поэту нужна именно такая суровая мужская работа, сопряженная с трудностями и романтикой, но Александр Трифонович сказал, что романтика романтикой, но для поэта важнее «быть на такой должности, где будут сталкиваться интересы разных людей». Золотой медалист Лукьянов совета послушался и отнес документы на юрфак МГУ. Поступил.

Когда через тридцать с лишним лет первый Съезд народных депутатов избрал Михаила Горбачева председателем Верховного совета СССР, а Анатолия Лукьянова – первым его заместителем, Рой Медведев нашел в архиве МГУ университетскую многотиражку с отчетом о комсомольском собрании, на котором комсоргом курса на юрфаке избрали Лукьянова, а его замом – Горбачева. Отсканированную газетную вырезку перепечатали «Московские новости», потом еще был сюжет в передаче «Взгляд», – так до сих пор все и думают, что Лукьянов и Горбачев были соратниками еще с университетских времен.

– Да чепуха это все, – возмущается Анатолий Лукьянов. – Горбачев действительно был замом Лукьянова, но другого – Андрея. Это не я. Андрей Лукьянов потом, кстати, погиб, утонул, когда купался в речке. Он был комсоргом курса, а я – заместителем секретаря комитета комсомола всего университета, это совершенно другой уровень. Горбачева я по университету помню, конечно, – ходил такой комбайнер с орденом, – и Раису помню, но мы с ними совсем не общались, не были знакомы потому что. Познакомились только в 1978 году, когда я работал в Верховном Совете, а Горбачев стал председателем комиссии по молодежи в Совете Союза. А раньше – нет, даже не разговаривали никогда.

Интересно, почему в 1989 году Анатолий Лукьянов не выступал с такими опровержениями?

II

Политическая карьера Анатолия Лукьянова действительно началась задолго до прихода во власть Горбачева – практически сразу после университета его, специалиста по сравнительному праву, назначили юристом в советское посольство в Будапешт – послом тогда был Юрий Андропов, по венгерской столице ездили советские танки, а сменившее либералов Имре Надя революционное правительство Яноша Кадара нуждалось в квалифицированных юридических консультациях – требовалось срочно привести венгерские законы в соответствии с принятыми в социалистических странах нормами. «Я выдвиженец Андропова», – говорит о себе Лукьянов, и этим он похож на всех кремлевских либералов брежневских времен – Александра Бовина, Федора Бурлацкого, Георгия Арбатова. Разница, однако, все-таки есть. В ту команду Лукьянов не входил.

– Андропов, когда ему в аппарат однажды хотели вернуть Бовина, сказал мне: «Нет, этих не надо никого, знаю я их».

Разговор, о котором вспоминает Лукьянов, состоялся уже в 1983 году, когда бывший руководитель КГБ уже работал генеральным секретарем ЦК КПСС и одновременно возглавлял Президиум Верховного совета СССР. Секретариатом Верховного совета руководил Лукьянов – на этой должности еще в 1965 году он сменил перешедшего на работу в ЦК КПСС Константина Черненко. После прихода к власти Михаила Горбачева Лукьянов ненадолго перейдет на Старую площадь (вначале – заведовать общим отделом, потом – на должность секретаря ЦК КПСС) – как говорит он сам, «на начальном этапе перестройки Горбачеву был очень нужен квалифицированный юрист». В 1988 году, возглавив Президиум Верховного совета вместо отправленного на пенсию Андрея Громыко, Горбачев снова заберет Лукьянова с собой – реформировать систему советов, готовиться к первому Съезду народных депутатов.

Желая сделать Лукьянову комплимент, я говорю ему, что с него началась новейшая история российского парламентаризма. Комплимент не действует – Лукьянов энергично возражает:

– Чепуха. Съезд народных депутатов продолжал советскую традицию парламентаризма. Альтернативные выборы проводились с первых дней советской власти – выбирали советы, выбирали ЦИК. Новейшая история парламентаризма – это, что сейчас, псевдопарламент, который вопреки всем принципам разделения властей находится под полным контролем президента и правительства. Наш Съезд был парламентом советского типа. Я в этом парламенте с 1961 года работаю, и его история началась задолго до меня, в 1917 году.

Единственное, с чем Лукьянов не спорит – это с тем, что он был первым в советской истории спикером парламента («Но я сам себя спикером никогда не называл»). Именно применительно к нему, председательствовавшему на заседаниях Съезда народных депутатов и Верховного Совета, газеты 1989 года начали использовать это иностранное слово. Лукьянов вспоминает, как какая-то английская газета поставила его на первое место в рейтинге лучших спикеров Европы – трудно сказать, было это его заслугой или просто проявлением общемировой моды на перестройку, но первые заседания перестроечного парламента были звездным часом Лукьянова. Рядом с многословным и суетливым Горбачевым мрачновато-монументальный Анатолий Иванович выглядел то ли респектабельным джентльменом из «настоящего парламента», то ли, как обозвал Лукьянова Сергей Довлатов, «слишком серым кардиналом для перестройки». Так или иначе, в лицо его тогда знала вся страна – и даже теперь в метро Лукьянова узнают каждый день. Подходят и спрашивают, как жить дальше.

III

О своих депутатах Лукьянов вспоминает с теплотой:

– С Андреем Дмитриевичем Сахаровым я был очень хорошо знаком. Он часто бывал у меня в кабинете, однажды даже пришел с табличкой «Власть – советам!» на груди. Его взгляды напоминали мне идеологию Кронштадтского мятежа – «За советы без большевиков». С моей точки зрения он выглядел большим идеалистом. Я к нему очень хорошо относился, и то, что его на съезде как-то захлопывали – ну, не знаю, нужно же учитывать, что именно он говорил. Когда он говорил, что наши солдаты расстреливали своих, если те попадали в окружение, мне была понятна реакция, допустим, Червонописского. Но я всегда уважал Андрея Дмитиревича. Это был большой ученый, и если бы не влияние Боннэр…

О Собчаке:

– Я же в свое время был членом Высшей аттестационной комиссии, и мне поручили дать рецензию на кандидатскую диссертацию Собчака. Я почитал – там было столько ссылок на Ленина и на прочих начальников, что мы в ВАКе решили вернуть диссертацию автору, чтобы он ее переписал. Но на наши отношения в Верховном Совете через десять лет это никак не повлияло, Собчак часто приходил ко мне, приносил свои книги, подолгу разговаривал. Заткнуть этот фонтан было трудно.

Лукьянов, конечно, ностальгирует по временам Съезда народных депутатов. «Мой принцип был таков: в парламенте нужно столкновение умов, но не лбов. Мне было чертовски интересно вести заседания. Люди спорили, люди заводились. Без полемики нет парламента. Жалко, что сейчас у нас об этом забыли».

IV

Нынешний созыв Госдумы – первый в ее истории созыв, в котором нет депутата Лукьянова. Но кабинет Анатолия Ивановича на девятом этаже в здании на Охотном ряду – в самом престижном (по меркам фракции КПРФ, разумеется) месте, рядом с кабинетом Геннадия Зюганова. С 1997 года Лукьянов возглавляет Центральный консультативный совет при ЦК КПРФ – 23 человека, в основном – бывшие члены политбюро и секретари ЦК КПСС. Этот совет старейшин по уставу КПРФ наделен внушительными полномочиями (все законопроекты, вносимые коммунистами, должны пройти через ветеранскую экспертизу, на любом съезде или пленуме ЦК ветераны имеют право вмешаться в любую дискуссию и т. п.), но больше похож на что-то декоративное. Совет создавался по образцу аналогичного органа в Компартии Китая, и Лукьянов говорит, что тратит на работу в совете много сил – изучает документы, отвечает на письма, которые ему так же, как двадцать лет назад, пишут люди, ищущие помощи в любых вопросах. Сейчас Лукьянов вместе с коллегами помогает писать новые устав и программу партии коммунистов. Опыт подготовки документов такого рода у него уже есть – в составе группы из семи человек он писал текст последней Конституции СССР, принятой в 1977 году.

V

За несколько месяцев до августовских событий 1991 года советская пресса сообщила сенсационную новость – оказывается, спикер союзного парламента не оставил юношеского увлечения стихами и издал под псевдонимом целый сборник. Трогательный псевдоним – Анатолий Осенев, – стал любимым поводом для насмешек со стороны демократических газет. Особенно над поэтом Осеневым издевались после того, как Лукьянова посадили в тюрьму по «делу ГКЧП».

– Это была единственная книжка, которую я издал под этим именем. Раньше я тоже печатался под псевдонимами, чаще всего – Анатолий Днепров, но потом посмотрел по справочнику Союза писателей, и оказалось, что поэтов Днепровых в СССР – целых семь. Осенева придумала моя дочка, это ее была идея. Но после тюрьмы я печатал стихи уже только под своей фамилией.

Сейчас у Лукьянова – 21 опубликованный сборник стихотворений. В тюрьме он тоже, конечно, писал стихи, их с удовольствием печатала газета «День» – «А в „Матросской тишине“ – полумрак» или «Не печальтесь, телерепортер, если вашей телепередаче снова закрывают семафор, значит, передача что-то значит». Диссидентские мотивы в исполнении оказавшегося за решеткой бывшего секретаря ЦК КПСС – это очень пронзительно. Лукьянов рассказывает о своих стихах, заметно смущаясь, и его почему-то хочется обнять.

VI

Членом ГКЧП Анатолий Лукьянов, как известно, не был – посадили его за то, что вместе с обращением ГКЧП к народу дикторы советского телевидения в промежутках между «Лебединым озером» читали заявление Лукьянова, в котором спикер парламента осуждал предложенный Михаилом Горбачевым проект нового Союзного договора. Сам Анатолий Иванович уверен, что реальной причиной ареста стало то, что Горбачев и Ельцин боялись, что, если V Съезд народных депутатов СССР проведет Лукьянов, депутаты могут свести на нет все результаты августовской победы демократии.

– Я действительно считал, что подписывать тот вариант договора было равноценно роспуску Союза, потому что Горбачев хотел превратить союзное государство в союз государств, то есть в конфедерацию. Я был против конфедерации, и Горбачев боялся, что депутаты пойдут за мной.

То, что Лукьянову казалось катастрофическим сценарием, сегодня выглядит как утопия о сохранении СССР в его прежних границах. Я спрашиваю Лукьянова, уверен ли он, что Союз можно было сохранить.

– Считаю, что ответственность за то, что случилось с Советским Союзом, лежит на всех руководителях страны, в том числе и на мне. Чтобы сохранить Союз, надо было вести себя еще жестче, – среагировав на последнее слово, я переспросил: «Вводить танки?»

– Нет, не танки, – не меняя тона, говорит Лукьянов. – Надо было сплотиться тем силам, которые были за сохранение Союза. У нас были результаты референдума, формулировка, которая выносилась на референдум, была написана мной (если кто не помнит: «Считаете ли вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?» – над расплывчатостью этой формулировки в 1991 году многие смеялись. – О. К.). Распад Союза не был предопределен.

Среди бывших соратников Горбачева (в «Русской жизни» об этом говорил бывший председатель Гостелерадио СССР Леонид Кравченко) распространено мнение, что распад СССР был именно что предопределен – когда председателем Верховного совета РСФСР стал Борис Ельцин, и что если бы Горбачев направил руководить Россией кого-то из тяжеловесов – Лукьянова или премьера Николая Рыжкова, – Ельцин бы проиграл им.

– Ну, у Горбачева не было возможности отправить меня руководить РСФСР, – Лукьянов делает паузу, дожидаясь моего «Почему?», и продолжает: – Потому что я бы не согласился. К тому моменту шла почти открытая война между мной и Горбачевым. Я уже не верил, что он хочет сохранить Союз. Я уже боролся самостоятельно.

VII

В «Матросской тишине» Лукьянов просидел полтора года. Вопрос об отношениях с сокамерниками оказался бессмысленным – в камере бывший председатель Верховного Совета СССР сидел один. «Но заключенные меня уважали, потому что я феню знаю. Нас же учили фене, я даже экзамен по ней сдавал, оказалось, помню».

У поэта Осенева было стихотворение, посвященное друзьям – «Приходите, Булат и Белла, и Танечка, и Андрей». В оппозиционных газетах начала девяностых много раз писали, что первым вопросом Лукьянова жене на первом тюремном свидании было – «Приходили ли Булат и Белла?» Не приходили.

– На самом деле я их и не ждал, не было между нами никакой особенной дружбы. Журналисты уцепились за одно стихотворение, а вообще у меня дома бывали разные поэты – я действительно их приглашал, но не потому, что мы как-то дружили, а потому, что у меня хобби такое.

Хобби у Лукьянова интересное – он собирает голоса. В молодости с большим магнитофоном ходил к памятнику Маяковскому и в Политехнический музей записывать голоса поэтов, в «Современнике» записывал спектакли, покупал у журналистов диктофонные записи с интервью иностранных звезд, сам записывал голоса знаменитых писателей – Михаила Шолохова, Леонида Леонова, Юрия Бондарева. Многие приходили записываться к нему домой – кроме Булата Окуджавы и Беллы Ахмадулиной, у Лукьянова бывали Евгений Евтушенко, Ярослав Смеляков («Ярослав Васильевич – мой учитель») – да много кто бывал, в общем. В коллекции – более 500 голосов писателей, поэтов, артистов, политиков.

– По-настоящему я дружил из них из всех, пожалуй, только со Львом Николаевичем Гумилевым. Он умер, когда я был в тюрьме, это меня потрясло. Познакомились мы еще в конце шестидесятых, я помогал ему отбить в суде наследство Анны Андреевны Ахматовой, чтобы передать ее архив в Пушкинский Дом. На этой почве подружились, и общались до самого моего ареста.

Видимо, следствием влияния Гумилева стало то, что Лукьянов называет себя евразийцем и следит за высказываниями самого знаменитого евразийца в мире Александра Дугина, обижаясь на него, судя по всему, всерьез:

– Представляете, Дугин числит меня руководителем масонской ложи. Вы же не верите в это, надеюсь?

VIII

На события девяностых у Лукьянова взгляд гораздо более трезвый, чем можно ожидать от руководителя совета старейшин российской компартии:

– В приватизации, я считаю, виноваты коммунисты, директора предприятий, которые однажды поняли, что собственность, которой они управляют, может принадлежать им по-настоящему. Ну и комсомол, конечно, хорошо себя проявил. Фамилия последнего секретаря ЦК ВЛКСМ была Зюкин, вот и я наших комсомольцев называю – зюкины дети.

Он вообще любит афоризмы. На мой банальный вопрос о том, как ему в 78 лет удалось сохранить такую физическую форму, отвечает, что придерживается «принципа велосипедиста – пока крутишь педали, не упадешь». Педали Лукьянова – это не только стихи и законопроекты, но еще и альпинизм, которым он увлекается еще со студенческих лет. В горы перестал ходить совсем недавно – да и то не факт, что навсегда.

Год назад часть своей коллекции голосов он издал в виде сборника дисков со своими комментариями – там только поэты и прозаики. Толстой, Бунин, Куприн и далее по списку. Готовит вторую серию – «Советская Атлантида» с голосами политиков. Ленин, Троцкий, Сталин, Бухарин, все члены политбюро, все маршалы Советского Союза и почему-то среди них – совсем не советские Керенский, Львов, Муромцев, Милюков. Мог бы включить в антологию и свой голос – лет через двести, когда не будет ни КПРФ, ни Госдумы, и людей будут оценивать так, как они того заслуживают, имя Лукьянова, наверное, займет место где-то между Милюковым и Бухариным. Человек из Атлантиды, очень советский и очень буржуазный.

Агент Кремля

Человек, который думал, что он разведчик

I

– Так кем же вы все-таки работали? – спросил я.

– Координатором личной секретной разведки и контрразведки генерального секретаря ЦК КПСС, – ответил он, и мы оба замолчали. Он – вероятно, чтобы насладиться моей обескураженностью, я – чтобы не задать следующий напрашивающийся вопрос: «А вы не сумасшедший?»

Дальнейшее цитирую с его слов. То, что он рассказывает, глупо считать правдой и обидно считать просто враньем, поэтому пока стоит отнестись к его словам нейтрально – как к версии. А выглядит версия вот так:

– Я даже не знаю, кто у кого украл схему – мы у Моссада или Моссад у нас, но принцип был тот же – в своей стране мы работали, как в чужой. Никто о нашем существовании не знал, все думали, что есть только Лубянка, но что такое Лубянка? Пугало для населения. Ходили в погонах, все их знали – вон, мол, разведчик пошел. Что это за разведка? Взять хотя бы бобковский отдел (Пятое управление КГБ СССР под руководством Филиппа Бобкова. – О. К.) – я, когда встречался с митрополитом Питиримом, брал у него список сотрудников его епархии и показывал – вот этот у тебя от Бобкова, этот тоже от Бобкова, – комедия, да и только. Питирим на Бобкова не работал, он работал на нас – сейчас об этом уже можно говорить, а о живых людях я ничего не говорю. Нас было много, друг о друге мы знали мало, работали автономно, каждый подчинялся начальнику системы, или, как мы ее называли, паутины. Начальником был Суслов – всегда, с самого начала. Паутина образовалась из разведки Коминтерна – когда Коминтерн распустили, разведка осталась, и в 1943 году Сталин поставил Суслова во главе этой разведки, и он до самой смерти ею руководил. Менялись генеральные секретари, менялось политбюро, а на Суслове это никак не отражалось, паутина всегда подчинялась ему. Мне Суслов об этом рассказывал, когда брал меня на работу. У него в кабинете хранился составленный Сталиным устав разведки, напечатанный в единственном экземпляре, Суслов мне его показывал. Удостоверений, учетных карточек, конечно, никаких не было – абсолютная секретность, понимаете же. А крыша менялась раз в несколько лет.

II

«Крыша», о которой рассказывает Александр Байгушев, – это легальные места его работы, обозначенные в трудовой книжке. Трудовую книжку он мне даже зачем-то показал – все сходится, и, надо сказать, список рабочих мест свидетельствует в его пользу – и агентство печати «Новости», в котором он проработал почти десять лет, и тем более общество «Родина» и его газета «Голос Родины», ориентированная на эмигрантскую аудиторию – это, конечно, были не просто СМИ.

Своего деда, Николая Филипповича Прохорова (из «тех самых» Прохоровых), он называет масоном и говорит, что дед «по масонской линии» познакомился со Сталиным еще до революции, помогал большевикам деньгами, репрессирован («как и все масоны») не был и умер в 1943 году, будучи валютным экспертом Госбанка («но вы же понимаете, что он занимался не только валютой»). Байгушев утверждает, что именно родство с этим Прохоровым позволило ему поступить на суперэлитное романо-германское отделение филологического факультета МГУ. Понятно, что все, что он говорит, нужно делить как минимум надвое, но рассказывает интересно:

– Я с детства – ну, дворянская традиция, – занимался языками, но куда мне было тягаться с посольскими сынками. Конкурс – 8 человек на место, и все – кто из Лондона, кто из Нью-Йорка. Конечно, сам бы я туда не пошел. Но, когда я учился в десятом классе, к нам в школу приходил человек из МГБ. Вызвал меня и спрашивает: Вам надо поступить на мехмат. Я удивился, конечно – какой, мол, мехмат, если я гуманитарий? Давайте хотя бы на филфак? Он отвечает: хорошо, но только на романо-германское отделение. Так надо. Я пришел поступать, и, видимо, декан Роман Михайлович Самарин уже был предупрежден. Уже потом я узнал, что он тоже работал на Суслова, а тогда я еще ничего не знал, но мне Самарин просто сказал: считай, что ты принят. Я ему говорю: но мне же еще экзамены сдавать, – а он отвечает: херня это все, отдыхай пока. И я уехал на юг, не сдавая экзаменов, а первого сентября пришел учиться. Что это не обычный вуз, было сразу понятно. Железного занавеса для нас не существовало, не играли мы в эти игрушки. На лекциях нам читали про Парвуса, открытым текстом говорили, что он был главнее Ленина. Во все спецхраны допуск был совершенно свободный. В группах было всего по семь-восемь человек, но каждый понимал, что, когда он окончит Университет, обычным советским человеком он не будет никогда.

III

Весной 1956 года, как рассказывает Байгушев, его, дипломника, вызвал к себе на Старую площадь Михаил Суслов – тогда и состоялся тот разговор про секретную разведку и про ее устав в единственном экземпляре.

– И тогда он мне говорит – вот тебе первое задание. Пойдешь учиться. Я возмутился, конечно – зачем это мне еще учиться, я только что прекрасный факультет закончил. А Суслов говорит: Ты не понял, учиться – это только для вида. Тут сейчас может начаться брожение среди студентов, нам в этой среде нужны люди. Иди во ВГИК к Довженко, он предупрежден.

Александр Довженко действительно сказал Байгушеву, что так-то он бы его не взял, но за него просили, и Байгушева сразу приняли на второй курс сценарного факультета:

– А там, вы знаете, вся эта шобла училась. Шукшин Василий Макарыч, Шпаликов Гена, мой ближайший друг. Шукшин меня всегда за говно считал, потому что догадывался, зачем я туда внедрен, а со Шпаликовым мы выпивали вместе постоянно. Тогда же по заданию Суслова я начал печататься в «Московском комсомольце».

Насчет «Московского комсомольца» он тоже говорит правду – трудовая книжка подтверждает, что в 25 лет Александр Байгушев был принят на работу в эту газету в качестве литсотрудника и ответственного секретаря литературного объединения при «Московском комсомольце».

– Что это было за литобъединение – вы только представьте. Там и Женя Евтушенко был, и Беллочка, и Егор Исаев. Вся будущая поэзия эта, исповедальная. Михаил Андреевич задачу четко сформулировал: выпустить пар, но чтобы не было эксцессов.

Потом Байгушев работал в «Культуре и жизни», в отделе изобразительного искусства – разумеется, тоже говорит, что это было задание:

– Суслов уже понимал, чего можно ждать от художников, поэтому приставил меня к Илюше Глазунову и Эрнсту Неизвестному. Об Илюше была моя первая громкая статья, она называлась «Обещание» – Михаил Андреевич поручил мне приручить Илюшу, и я о нем очень хвалебно написал. Если бы не эта статья, он мог бы стать видным антисоветчиком, как Эрнст, который со мной дружить не хотел. Но я Илюше помог, и он всегда был лоялен советской власти.

IV

Я уточняю, каким именно образом Суслов давал Байгушеву свои поручения – сам ли, или через кого-то. Байгушев говорит, что сам:

– Встречались мы два раза в месяц, вполне открыто, но неофициально. Иногда я приходил к нему в ЦК, иногда ловил его в Александровском саду – все знали, что Суслов там каждый день гуляет после обеда, и, в принципе, каждый желающий мог к нему подойти, только все почему-то боялись. Я подходил, он давал мне задание, и я его выполнял.

Еще Байгушев говорит, что дружил с Брежневым – еще когда Леонид Ильич работал в Казахстане, Байгушев ездил в командировку на Целину, написал хвалебный очерк о Брежневе, «а Леонид Ильич умел быть благодарным».

– И когда решался вопрос о том, что Хрущева надо отправлять в отставку, мне было дано поручение – как-нибудь подставить его, чтобы интеллигенция в нем разочаровалась. Мы с Михаилом Андреевичем придумали этот стенд абстракционистов на выставке «30 лет МОСХ». Он там устроил скандал, интеллигенция пришла в ужас, и, когда его сняли, никто за него не вступился.

V

Потом, уже при Брежневе, Байгушева перевели работать в «Театральную жизнь» – разумеется, с новым заданием:

– Михаил Андреевич попросил меня подружиться с Товстоноговым, Кешей Смоктуновским и Любимовым, узнать их настроения и передавать ему. С ними у меня ни с кем не получилось – они очень настороженно к новым знакомствам относились, поэтому Любимовым, например, очень скоро стал заниматься лично Андропов, а мне поручили Высоцкого. Высоцкий меня тоже не принял в друзья, хотя я его ссужал и деньгами, и с наркотиками помогал, и даже книжку его пытался пробить. Про книжку – это мне Брежнев говорил: давай издадим Высоцкого, примем в Союз писателей, дадим дачу – будет советский поэт. Я к Маркову: так и так, Георгий Мокеевич, нужно издать. Он отвечает: я знаю, чья это идея, но я на такой шаг не готов. Мы его примем в Союз, а он что-нибудь устроит, я не хочу за него отвечать. В итоге пришли к компромиссу – если кто-то из «левых» – Евтушенко, Рождественский или Белла, – возьмет его на поруки, тогда печатаем. Но все отказались, сказали, что он не поэт.

VI

После «Театральной жизни» Байгушев работал заместителем главного редактора в «Голосе Родины» и был членом правления общества «Родина» – редакция почти полностью состояла из отставных сотрудников внешней разведки КГБ и ему, единственному, по его словам, «сусловцу», приходилось постоянно лавировать между Сусловым и Андроповым:

– Я лизал жопу всем, – говорит Байгушев. – Был случай – дали мы статью Семанова про Солженицына. Это 1978 год, имя Солжинцына вообще под запретом – даже ругать его нельзя, чтобы не рекламировать. А у нас статья почти хвалебная. Суслов читал гранки и единственная правка, которую он внес – это заменил «Исаевича» на «Исааковича», Я ему говорю: Михаил Андреевич, он же на самом деле не еврей? А Суслов отвечает: пускай все думают, что еврей, но больше недостатков у него нет. К Солженицыну он, в отличие от Андропова, относился хорошо, и когда статья вышла, мне позвонил Андропов, орал: что ты сделал, почему со мной не посоветовался? А я ему: Юрий Владимирович, я был уверен, что Михаил Андреевич действовал по согласованию с вами. Он так смутился и говорит: да, вы правы, наверное, я забыл просто. В аппаратных делах главное – правильно выбрать интонацию, это я хорошо знаю.

VII

Последнее место работы Байгушева перед выходом на пенсию – это творческое объединение «Экран», в котором с 1982 по 1985 год он был главным редактором. «Экран», формально будучи подразделением Гостелерадио СССР, в действительности был крупнейшей советской киностудией, Байгушев говорит, что бюджет «Экрана» был больше, чем бюджет всей Прибалтики, и называет эту должность наградой за то, что после смерти Суслова его команда поддержала Андропова в борьбе за должность генерального секретаря.

– Брежнев пообещал сделать своим преемником украинского первого секретаря Щербицкого. Щербицкий, конечно, нас во многом устраивал, но Андропов привел здравые аргументы: придет Щербицкий, привезет своих людей из Киева, всех разгонит. А если придет Андропов, он никого разгонять не будет, и все мы останемся. И не обманул – отправил меня на «Экран». Там я уже никаких поручений не выполнял, зато делал, что хотел – заключил договоры с Толей Ивановым на экранизацию второй части «Вечного зова», с Калининым на постановку «Цыгана». Еще должен был выйти сериал по «Войне» Ивана Фотиевича Стаднюка, но там все сорвалось из-за Говорухина, который должен был его ставить, но побоялся, потому что «Война» – вещь просталинская, и наша интеллигенция Говорухину такого фильма бы не простила.

VIII

А потом карьера закончилась – в 1985 году, сразу после прихода Горбачева, 52-летнего Александра Байгушева отправили на пенсию. В конце восьмидесятых он стал постоянным автором радикального антиперестроечного журнала «Молодая гвардия», написал два романа о Хазарском каганате, потом возглавил «Славянский собор», в который среди прочих входило «Русское национальное единство» Александра Баркашова, но это уже совсем другая и совсем не интересная история.

О том, что он был секретным агентом Суслова, Байгушев впервые заговорил в начале двухтысячных. Строго говоря, все, что он рассказывает, можно было бы счесть простым бредом. Но если бы он просто фантазировал, он мог бы рассказать какие-то гораздо более захватывающие небылицы в стиле историй о Джеймсе Бонде – все равно все, кто мог бы подтвердить или опровергнуть его слова, уже давно умерли. Но он рассказывает о том, как втирался в доверие то к Шукшину со Шпаликовым, то к Евтушенко с Ахмадулиной, то еще к кому-то – и, кажется, временами говорит правду, потому что выдумать можно было бы что-нибудь гораздо более героическое.

А все остальное легко делится и на два, и на четыре. Давать шпионские задания про ВГИК или про литобъединение «Московского комсомольца» – это, конечно, совсем не уровень Суслова. Наверняка соответствующие просьбы – пусть даже со ссылкой на секретную партийную разведку, почему нет, – Байгушев слышал от каких-то неизвестных и нестатусных клерков. А сегодня, когда проверить уже невозможно, представляет на месте этих клерков самого Суслова или даже Брежнева – и, судя по всему, сам в это верит.

С этой точки зрения его рассказы безумно интересны, потому что таких «разведчиков» и сегодня – и в ЖЖ, и в молодежных движениях, и в помоечных интернет-изданиях – вагон и маленькая тележка. Когда пройдет много лет, когда все умрут, кто-нибудь из нынешних шестерок обязательно поделится с кем-то из журналистов своими рассказами о тайнах Кремля двухтысячных (некоторые, кстати, и сейчас делятся – многозначительным шепотом), и цена этим рассказам будет такая же, как и цена нынешних байгушевских баек.

Человек со «Знаменем»

В гостях у отставного прораба перестройки

I

Толстые журналы перестроечных времен – это такой парадокс в стиле «„Муму“ написал Тургенев, а памятник почему-то Пушкину». Главные публикации горбачевского времени связаны прежде всего с «Дружбой народов» («Дети Арбата»), «Октябрем» («Жизнь и судьба») и «Новым миром» («Доктор Живаго» и «Архипелаг ГУЛАГ»), при этом главных редакторов этих изданий – Сергея Баруздина, Анатолия Ананьева и Сергея Залыгина, – трудно считать настоящими прорабами перестройки. А вот главный редактор гораздо более скромного «Знамени» Григорий Бакланов был действительно прорабом. Сражался с «врагами перестройки», получал (и, разумеется, публиковал) анонимки с угрозами, подписанные (не факт, что настоящими) «боевиками общества „Память“», встречался с Рейганом, вместе с Соросом создавал фонд «Культурная инициатива» – и, в общем, недаром какой-то газетный подхалим тех времен писал о Бакланове, что его редакторский кабинет не случайно выходит окнами на улицу 25 Октября (нынешнюю Никольскую) – через это окно слышен бой кремлевских курантов, а значит, Бакланову проще, чем остальным, сверять свои часы с судьбоносными часами перестройки.

Сейчас из окна Григория Яковлевича в бедно обставленной (да прямо скажем, из имущества – только книги) квартире на шестом этаже писательского дома близ метро «Университет» никакого Кремля, конечно, не видно и не слышно, перестройка тоже давно закончилась, восьмидесятипятилетний Бакланов слушает «Эхо Москвы» и ворчит на Ольгу Бычкову («талантливая, но слов-паразитов много») и Евгению Альбац («фюрер, настоящий фюрер – как она с Кургиняном обошлась!»). Последняя книга – мемуары «Жизнь, подаренная дважды», – вышла десять лет назад, друзья давно умерли, «Знамя» – тоже давно стало другим. Он ворчит, а потом спохватывается: «Мне уже много лет, и такое свойство, как старческое брюзжание, мною давно овладело, так что я часто и сам себе не верю».

Будем иметь в виду.

II

Сейчас об этом, наверное, и вспоминать странно – перестройка в «Знамени» началась с зубодробительного производственного романа Александра Бека (Татьяна Бек обижалась на Бродского, который считал ее отца обыкновенным совписом – ну а кем же он был, если разобраться?) «Новое назначение» – о том, как советская система поедала талантливых металлургов. Прототипом главного героя Анисимова был знаменитый сталинский нарком Иван Тевосян, и, строго говоря, чистой цензуры здесь не было – просто вдова Тевосяна, узнав, что Бек пишет про ее мужа, пошла к Косыгину и уговорила того пролоббировать запрет на публикацию. Через несколько лет роман все-таки издали в Италии, и Бакланову позвонил завотделом металлургии ЦК: «Вы действительно собираетесь печатать эту антисоветчину?». В ответ Бакланов спросил заведующего, не он ли передал «Новое назначение» итальянцам. Аппаратчик испугался, и проблем с публикацией больше не было.

Потом, – и это тоже совсем не «Доктор Живаго», – баклановское «Знамя» отличилось записками Елены Ржевской о маршале Жукове, в которых цензуру не устраивало два момента: во-первых, Ржевская писала, что однажды Жуков назначил ей встречу, а у нее была путевка в санаторий, и к маршалу она не пошла, во-вторых, в записках речь шла о том, что ведомство Берии скрывало от Жукова, где находятся останки Гитлера – тоже не Бог весть какая сенсация, но для декабря 1986 года это было сильно. Собственно, о публикациях Ржевской и Бека Бакланов вспоминает как о главных своих редакторских победах, а о «Собачьем сердце» (а это он, Бакланов, первым в СССР опубликовал «Собачье сердце»!) рассказывает гораздо более сдержанно. Главлитовский запрет на публикацию повести Булгакова еще не был снят, но «Знамя» уже запланировало и проанонсировало (хотя и здесь не обошлось без хитрости – изначально в плане стояли «Роковые яйца», и даже они нервировали цензуру: «Как это, гады наступают на Москву?!») эту публикацию, а параллельно на «Ленфильме» Владимир Бортко уже снимал свой фильм с Евгением Евстигнеевым и Владимиром Толоконниковым. Бакланов и Бортко перезванивались друг с другом – выясняли, разрешена ли публикация, или еще нет. Разрешение из Главлита пришло уже после сдачи номера в набор, это был 1987 год, цензура еще существовала, но задерживать выход популярного журнала никто уже решиться не мог.

III

Тогда же в активе «Знамени» мог оказаться еще и «Раковый корпус», но тут уже сработала не цензура, а копирайт. Бакланов написал письмо Солженицыну с просьбой дать разрешение на публикацию, тот ответил, что хочет, чтобы все его произведения в СССР печатал «Новый мир». Почему, Бакланов не знает. «Солженицын мне не объяснил, а задавать ему какие-то дополнительные вопросы я не хотел».

Они, кстати, были знакомы – условно, конечно, но Бакланов любит об этой встрече вспоминать. Когда тот же «Раковый корпус» обсуждали в Союзе писателей (еще до высылки Солженицына), Бакланов, – так, по крайней мере, об этом рассказывает он сам, – выступил, сказал, что не печатать такую книгу – это позор, а самого Солженицына вне зависимости от того, издадут его сейчас или нет, ждут большие испытания и большое будущее. «Я хотел сказать что-то еще, но забыл, запнулся, а Солженицын, он рядом сидел, на меня так смотрит и шепчет: „Ну говорите, говорите же!“ И у меня все настроение сразу прошло, и я ушел с трибуны – мол, мне больше сказать нечего».

IV

Из «Знамени» Бакланов ушел в 1993 году. Рассказывает, что однажды ночью вдруг подумал: годы идут, в редакции ремонт, надо чинить крышу, надо ремонтировать один туалет и строить другой, женский; жизнь проходит, новых книг давно нет, все силы тратятся на какую-то чепуху – надо уходить. И ушел. Но вообще, наверное, уходить стоило раньше – в девяносто первом, когда у «Знамени» был тираж под миллион и не было проблем с деньгами. Сейчас трудно представить, каково было номенклатурному советскому главреду в первые капиталистические месяцы, но Бакланов, надо отдать ему должное, справился. Январский номер «Знамени» за 1992 год мог не выйти (либерализация цен, инфляция, полностью сгоревшие сборы за подписку), но вышел, правда с логотипом Российской товарно-сырьевой биржи Константина Борового на обложке. Боровой к Бакланову приехал сам, в сопровождении какого-то американского журналиста, взявшегося писать о новых русских меценатах. Рисуясь скорее перед американцем, чем перед Баклановым, Боровой дал главному редактору «Знамени» полтора миллиона рублей наличными. Денег хватило только на один номер, но потом появились еще какие-то спонсоры, потом еще, а потом началось бесперебойное соросовское финансирование.

Фонд Сороса пришел в СССР в 1989 году, и Бакланов сразу же вошел (между прочим, вместе с Валентином Распутиным) в его попечительский совет. Так получилось, что консультировала Сороса переводчица Нина Буис, американка из русского купеческого рода Корзинкиных, переводившая прозу Бакланова на английский. Она и порекомендовала Соросу Бакланова, когда тот решил запускать в Советском Союзе свои программы. «Он спрашивал меня: „Что нужно делать, чтобы позиции Горбачева укрепились?“ Я говорил ему: „Поддерживайте гласность“». К началу девяностых соросовские гранты понадобились уже самому Бакланову – и, надо отдать Соросу должное, спасли российские толстые журналы от гибели в условиях рынка.

«Писатели требуют от правительства решительных действий» – знаменитое письмо сорока двух, опубликованное 5 октября 1993 года в «Известиях», многие помнят до сих пор. Белый дом уже расстрелян, лидеры оппозиции уже в Лефортовской тюрьме, но творческая интеллигенция требовала не останавливаться на достигнутом, запрещать газеты и партии, добивать врагов. Рядом с подписями Дмитрия Лихачева, Булата Окуджавы, Виктора Астафьева и других под этим письмом стояла и подпись Григория Бакланова, и я волновался, спрашивая его об этом письме, полагая, что старый писатель может нервно отреагировать на напоминание о прошлых ошибках. Волноваться, как оказалось, не стоило: внимательно выслушав вопрос, Бакланов ответил:

– Ну да, подписал. И правильно подписал! Белый дом во главе с Хасбулатовым, вел к тому, чтобы растоптать те небольшие ростки реформ, которые только начали Ельцин и Гайдар. Ельцин же шел на уступки, он хотел договориться с Хасбулатовым, и народ проголосовал за Ельцина – помните, «Да-да-нет-да»? Армия выжидала, все всего боялись, и мы не могли в такой обстановке оставаться в стороне.

Ответ показался мне не очень точным, и я спросил еще: не считает ли Бакланов, что требовать у властей жестокости по отношению к оппозиции – это нарушение принципов интеллигентского гуманизма. Бакланов ответил так:

– Когда началась война, я пошел на фронт добровольцем. До войны я не хотел идти ни в военное училище, ни в армию, считал, что у меня другое призвание, хотел быть авиационным техником. Но когда фашисты напали на мою родину, права на сомнения у меня уже не было, и я пошел на фронт. А Хасбулатов и компания – те же фашисты, так что в октябре девяносто третьего я просто снова пошел на фронт и не жалею об этом.

VI

Добровольцем на фронт Бакланов ушел со второй попытки – уже не из родного Воронежа, а из Мотовилихи под Молотовом (нынешняя Пермь), куда семья будущего писателя уехала в эвакуацию. В Мотовилихе стоял пехотный полк, юноша разыскал его командира, но тот его сразу прогнал, а через несколько дней в город пришли артиллеристы – 387й полк майора Миронова, вырвавшийся из окружения и направленный на местный завод получать гаубицы. Бакланов пришел к этому майору, тот принимал какого-то полковника из Москвы. Офицеры выслушали юношу, полковник сказал майору: «Да ну его, посмотри, какой хилый, я тебе настоящих мужиков пришлю», но майор ответил: «Человек – это такой материал, из которого можно сделать что угодно, если он сам этого хочет». И взял Бакланова с собой. Бакланов воевал с 1942 по 1945 год, перенес на фронте туберкулез (о чем узнал уже после войны во время медосмотра), был ранен (в руках и ногах до сих пор четыре осколка, а на левой руке два пальца ничего не чувствуют) и демобилизовался лейтенантом в 1945 году. Своим званием Бакланов, как настоящий автор «лейтенантской прозы», гордится и осуждает, например, Василя Быкова, ставшего уже после войны полковником. А о главном своем коллеге по жанру (и сокурснике – все тот же послевоенный Литинститут) Юрии Бондареве говорить почему-то отказывается совсем. Бондарев – это единственная тема, на которую Бакланов принципиально не говорит.

VII

Я называю фронтовика Баклановым, но это не вполне точно – на фронте он еще был Григорием Фридманом, Бакланов – это литературный псевдоним (теперь, впрочем, фамилия детей и внуков), в честь адъютанта Левинсона из фадеевского «Разгрома».

– В сорок девятом году я принес свой рассказ в одну редакцию, а мне говорят: «Что такое Фридман? Может быть, нам этого Фридмана из Америки прислали. Давайте придумывайте себе русскую фамилию». И я стал Баклановым.

О том, как в Литинституте боролись с космополитизмом, Владимир Тендряков (об этом своем сокурснике Бакланов вспоминает очень тепло) написал рассказ «Охота», опубликованный в «Знамени» спустя девять лет после смерти Тендрякова. Кто-то из героев этого рассказа называл знаменитый сталинский послевоенный тост за здоровье русского народа фашистской речью – это, судя по всему, выдуманная история. Но слово «фашист» в жизни студента Бакланова свою роль сыграло. Владимира Бушина, будущего скандального критика и постоянного автора газет «Завтра» и «Дуэль», Бакланов публично обозвал фашистом прямо на защите диплома. Эту историю описали Юрий Трифонов в «Студентах» и Юрий Бондарев в «Тишине», но никто – и Бушин в том числе – не мог объяснить, почему один коммунист назвал этим словом другого коммуниста.

– А что тут объяснять, – Бакланов явно смущен. – Выпивши я тогда был. Бушин, конечно, мне никогда не нравился, он был националист и вообще очень фальшивый тип, но, будь я тогда трезв, я бы, конечно, промолчал.

VIII

Должность главного редактора «Знамени» – по большому счету, первая постоянная работа Бакланова, до нее никаких должностей у него не было, просто писатель и все. Правда, Бакланов вспоминает, как однажды к нему на дачу (дача не в Переделкине, а на Пахре) пришел его сосед Александр Твардовский, к тому времени уже во второй раз возглавлявший «Новый мир», и предложил стать заместителем главного редактора. «Я не хотел идти туда, – говорит Бакланов, – потому что понимал, что сейчас это все на меня навалится, и по-настоящему работать я уже не смогу. Но Твардовскому отказывать не хотелось, и я приготовился идти работать в журнал. Но Твардовский больше не заходил, а уже потом я узнал, что вместо меня он взял Владимира Лакшина. Ну и хорошо, я только обрадовался».

Именно Владимир Лакшин, когда Бакланов принес в «Новый мир» свой роман «Июль сорок первого», отказал писателю в публикации. Бакланов говорит, что не обиделся, и в это можно было бы не верить, но, судя по всему, обид действительно не было – возглавив «Знамя», Бакланов позвал себе в первые замы именно Лакшина, который после разгрома «Нового мира» работал в «Иностранной литературе». Я назвал Лакшина великим редактором, Бакланов поморщился – слишком сильное слово, – но согласился, что с таким заместителем ему очень повезло, хотя: «Люди мы с ним были разные, и когда он потом вернулся в „Иностранку“, я был только рад».

IX

На книжной полке у Бакланова – годовой комплект «Знамени» за 1990 год. Журналы в белой обложке – до того времени фирменным обложечным цветом «Знамени» несколько десятилетий подряд был цвет шинельного сукна, но в конце восьмидесятых кто-то решил, что этот краситель вреден для окружающей среды, и обложки стали белыми. Так продолжалось года три, потом типографское дело шагнуло вперед, и журнал снова стал зеленым.

– Теперь его никто не читает, конечно, зато обложка зеленая, – смеется Бакланов, потом спохватывается: – Все– таки я ужасный ворчун.

Гений последнего плевка

Владимир Бушин против времен и прохиндеев

I

Собаку, рыжую дворнягу, зовут Анося, потому что Бушин подобрал ее в Аносине – это в двух километрах от Красновидова, где к началу перестройки Союз писателей достроил (семнадцать лет строили) «творческие мастерские» для тех членов Союза, которым по статусу не положено было дач в Переделкине. Творческие мастерские – это три вполне городских кирпичных многоквартирных дома, только дома эти, обнесенные забором, стоят на опушке соснового леса в сорока километрах от Москвы по Новорижскому шоссе. Из писателей здесь сейчас остался только Бушин (то есть какие-то бывшие совписы по соседству еще живут, но их имена вообще никому ничего не скажут), а раньше во втором корпусе жил даже покойный Григорий Горин, который, как и Владимир Бушин, очень трепетно относился к бродячим собакам. Либерал Горин и советский ортодокс Бушин (Горин говорил – «Как бы мы друг к другу ни относились, но все мы связаны одними трубами») вместе притаскивали в дом всевозможных дворняг, и однажды даже, когда и у Бушина, и у Горина ощенились очередные спасенные от холода и голода животные, вместе отвезли щенков на рынок в Истру и продавали их местным жителям – по рублю, чтобы хоть символически, но все-таки не даром.

Сейчас Бушину на рынок ходить не с кем, и он – живой классик левопатриотической публицистики, самый яркий автор всех «красно-коричневых» газет и журналов девяностых и двухтысячных, человек, которого можно было бы считать русским Артом Бухвальдом, если бы «журналистское сообщество» с самого начала не относилось к авторам «Дня» и «Советской России» как к унтерменшам, – вот этот человек сидит в своей комнате, увешанной вырезанными из газет портретами разных людей, и пишет от руки, потому что компьютер сдан в ремонт, очередную статью в газету «Завтра».

Портреты на стенах заслуживают особого внимания – не только потому, что их много, но и потому, что по ним проще всего понять, каких взглядов придерживается Владимир Бушин. Сверху вниз, слева направо – Ленин, Сталин, летчик Девятаев, который бежал из немецкого плена, угнав самолет, Лев Рохлин на фоне портрета Георгия Жукова, Лукашенко, Фидель Кастро, Ростропович и принцесса Диана. Последняя фотография – единственная, которая вызывает вопросы, но отвечает Бушин неинтересно: «А почему бы не повесить на стене Диану?»

Действительно.

II

Бушин – из того, знаменитого Литинститута первых послевоенных лет. На его курсе (курс был маленький – двадцать человек) учились Юрий Бондарев, Григорий Бакланов, Владимир Тендряков, Владимир Солоухин, Евгений Винокуров, Григорий Поженян. Курсом старше – Юрий Трифонов, который всех перечисленных описал в романе «Студенты», удостоенном хоть и третьей степени, но все-таки Сталинской премии за 1950 год. А для тех, кто не понял намеков Трифонова, пятьдесят лет спустя Бакланов (не знаю, почему, но советский патриот, как правило, всегда отчасти антисемит – вот и Бушин, говоря о Бакланове, всегда оговаривается, что настоящая его фамилия – Фридман) написал свои мемуары, в которых, помимо прочего, рассказал о том, что его, Бакланова, карьера, чуть было не оборвалась на самом старте – когда он назвал комсорга своего курса Бушина фашистом. По словам Бакланова, за этот проступок его вначале исключили из партии, но потом заменили исключение строгим выговором.

«Да врет он все», – возмущается Бушин и явно не в первый и не в сто первый раз пересказывает эту историю, «потому что Бакланов ждет моего ответа, иначе у него будет язва двенадцатиперстной кишки».

Было, по словам Бушина, так: «1951 год, защита дипломных работ, руководитель моего семинара Александр Николаевич Макаров дал восторженный отзыв о моей работенке, а критик Андрей Турков, закончивший институт годом раньше, написал разгромную рецензию. Это было до защиты. А на самой защите Макаров вышел на трибуну и стал меня ругать последними словами. Это уже позже я узнал, что замдиректора института Смирнов его накануне вызвал и сказал, что есть мнение, что у Бушина плохая работа. А тогда я впервые увидел, как люди способны переворачиваться на 180 градусов. Мне влепили три балла, и я, ничего не соображая, иду к выходу, а навстречу Бакланов. Я ему: „А, Гриша, и ты здесь!“ А он бледнеет и говорит: „Фашист!“ Почему? Ну черт его знает, не любил он меня».

Я спрашиваю, почему же Бушин считает, что Бакланов врет – ведь обе стороны признают, что Бакланов назвал Бушина фашистом. Бушин объясняет – фашистом назвал, но никто его за это не наказывал. Пятьдесят первый год, нет ругательства страшнее, чем «фашист» – а тут один коммунист другого фашистом называет. Собрали партгруппу, Бакланов извинился, дело замяли.

III

О Юрии Трифонове Бушин любит вспоминать случай на занятии по начальной военной подготовке, когда Бушин спросил Трифонова: «Юра, а почему ты не был на фронте?» Трифонов ответил: «А у меня очки». Бушин сам с детства очкарик, но воевал почти всю войну – с 1942 года. Вначале дошел до Кенигсберга, потом – перебросили на Дальний Восток, воевать с японцами. В эпизоде на военных занятиях, однако, удивительнее выглядит не то, что Бушин воевал, а Трифонов – нет, а то, что через три-четыре года после войны демобилизованные фронтовики должны были заниматься начальной военной подготовкой. Бушин тоже не знает, почему так было.

IV

Родился Владимир Бушин под Богродском (ныне – Ногинск) в поселке Глухово, в котором находилась одна из морозовских мануфактур – мать была ткачихой, а отец – выпускник Алексеевского юнкерского училища 1916 года, – после гражданской войны (на чьей стороне он воевал, Бушин не знает) закончил мединститут и даже вступил в партию. Отец умер в 1936 году от туберкулеза, и много лет спустя сын посвятил ему стихи, вот такие:

Он умер от чахотки, в сорок,

Его в Крыму бы полечить,

Но нелегко туда в ту пору

Путевку было получить.

Несколько лет назад Владимир Бушин зачем-то издал сборник своих стихов.

V

«В Литинститут, – рассказывает Бушин, – я поступал как стихотворец, но стихи – это дело тонкое, интимное, поэтому конкурировать с крикунами типа Поженяна мне не хотелось, и диплом я уже получал как критик. Отошел от поэзии. Это уже когда мне было под сорок, тогда поперли стихи, но делом всей своей жизни я их, конечно, не считаю».

С делом всей жизни у Бушина тоже интересная история – до перестройки таким делом Бушин мог считать Фридриха Энгельса, которому с конца шестидесятых годов он посвятил добрый десяток биографических книг, самая известная из которых – «Эоловы арфы» – выдержала множество изданий и считалась эталонной биографией основоположника. Впрочем, Энгельсом Бушин занялся не от хорошей жизни – просто возникла необходимость в заработке.

«Я тогда работал в „Дружбе народов“, и однажды главный редактор Сергей Баруздин на редколлегии говорит – мол, нам принес рукопись Булат Окуджава, роман называется „Бедный Авросимов“. Я говорю: как замечательно, давайте обсудим. А мне все хором: да что там обсуждать, давайте печатать, это же Окуджава! Начали печатать».

«Бедного Авросимова» печатали в трех частях, после каждой публикации Бушин выступал на редколлегии с антиокуджавовскими речами. Баруздин не выдержал, сказал – напиши статью. Бушин написал, но статью, конечно, не напечатали. Тогда он отнес ее в «Литературную газету».

«Отдал ее такому Мише Синельникову, который отвечал за критику, он мне говорит: „Как же ты попрешь против своего журнала?“ Я говорю: „Это уж мне решать“. Но он все равно испугался, показал статью Александру Борисовчу Чаковскому (главный редактор ЛГ. – О. К.), и тот – умный человек! – сказал: „Да разве непонятно, что этой статьей Бушин спасает Окуджаву, потому что по справедливости ему гораздо сильнее стоило бы врезать“. И напечатал. А из „Дружбы народов“ меня тут же выперли».

Бушин остался без работы, а надо было на что-то жить – и он решил заняться Энгельсом. Почему Энгельсом? Потому что он всегда был в тени Маркса, и Бушину, поклоннику «Анти-Дюринга», это казалось неправильным. А еще ему очень нравились ответы Энгельса на вопросы анкеты, составленной Марксовыми дочерьми: на вопрос «Что такое счастье?» Энгельс отвечал: «Шато-марго 1848 года» (Маркс – «Борьба»). «Что такое несчастье?» – «Визит к зубному врачу» (у Маркса – «Подчинение») – и так далее. В общем, Энгельс был не так прост, как о нем принято думать, и Бушин с удовольствием стал его биографом.

Книга «Эоловы арфы» посвящена памяти сына. Сын погиб на собственном 18-летии – увлекался оружием, в доме хранились какие-то старые пистолеты, и в честь праздника парень решил сыграть в русскую рулетку. Вышел на лестницу с револьвером двадцатых годов – гнезд в барабане было семь, патрон – один, но его хватило.

VI

А отношения с Окуджавой у Бушина на «Бедном Авросимове» не закончились. Когда вышло «Путешествие дилетантов», Бушин снова написал злую статью – уже об этом романе, статью напечатал журнал «Москва», но если после первой статьи Бушин с Окуджавой вместе поужинали в ресторане ЦДЛ, и писатель благодарил критика за верные замечания, то вторая статья почему-то показалась поклонникам Окуджавы началом какой-то санкционированной сверху антиокуджавовской кампании (сам Окуджава говорил, что статью написал не Бушин, а целая команда), а поклонников у Окуджавы было много во всех редакциях – и с 1979 по 1988 Бушина нигде не печатали. Выручал только Энгельс, потому что – ну кто же запретит переиздание биографии Энельса?

VII

Надо отметить, что Бушин, судя по всему, и в самом деле такой человек, с которым лучше не связываться без особой необходимости. Когда Сергей Викулов, двадцать лет возглавлявший журнал «Наш современник», в 1989 году решил уйти на пенсию, он предложил вместо себя Станислава Куняева. Узнав об этом, Бушин пошел к Сергею Михалкову (тот возглавлял Союз писателей РСФСР, которому принадлежал «Наш современник») и сказал: «Назначьте вместо Викулова меня». Михалков оторопел от такой наглости и спросил, почему он должен назначать Бушина главным редактором. «Я сказал ему: а помните, как генерал Ватутин сказал Сталину – назначьте меня командующим фронтом! Сталин тоже удивился, но назначил, и Ватутин стал прекрасным командующим». На Михалкова этот довод впечатления не произвел, и главным редактором все-таки стал Куняев. Разумеется, отношения с новым главным редактором «Нашего современника» у Бушина испортились сразу.

«Я принес ему статью про Сахарова, такую очень критическую. До Куняева ее прочитал Валентин Распутин, и ему она понравилась. И Викулов ее тоже одобрил. Но решение должен был принимать Куняев, а он не хотел начинать с конфликта с Сахаровым. Боязно ему было. И тогда он отдал статью на рецензию Шафаревичу, которого сам же включил в редколлегию. Шафаревич не одобрил, и Куняев струсил. Я ему говорю: ты не прав! А он мне: привыкни к мысли, что я всегда прав».

Антисахаровскую статью Бушин в итоге отнес в «Военно-исторический журнал», главным редактором которого был антиперестроечный радикал генерал Филатов (позднее он станет колумнистом прохановского «Дня» и депутатом Госдумы от ЛДПР). Филатов напечатал статью в декабрьском номере журнала – а Сахаров умер 14 декабря. «Мне все звонили и говорили: ты его и укокошил! А как я его мог укокошить – он что, читал „Военно-исторический журнал“? Нет, конечно».

VIII

Таких историй времен перестройки у Бушина – десятки, но он обижается, когда слышит, что по-настоящему знаменитым публицистом он стал только в конце восьмидесятых. Начинает рассказывать о своей работе в газетах и журналах при Хрущеве и Брежневе. Опубликованная в газете «Литература и жизнь» статья «Реклама и факты», обличающая отдел критики «Нового мира» Твардовского, действительно наделала много шума – но, пожалуй, только она. Зато Бушин знает много историй о жизни толстых журналов – например, о племяннике Пришвина, который некоторое время проработал главным редактором «Молодой гвардии», а потом исчез. «Жена в редакцию звонила – где мой муж? Уже два дня его дома нет. А потом оказалось, что он был сумасшедший, уехал на поезде в Ригу, и там его практически на помойке милиция нашла. Конечно, после этого он уже не работал».

И еще у Бушина – множество историй о том, как его откуда-нибудь увольняли. Когда главным редактором «Литературной газеты» стал Сергей Смирнов («Очень широкой души человек, левак и по взглядам, и в личной жизни»), он первым делом вызвал к себе Бушина. «Говорит: хочу побеседовать с тобой, как мужчина с мужчиной. А я ему: Сергей Сергеевич, сегодня вечером я иду в театр, поэтому на мне парадный костюм. А в рабочем костюме в кармане уже лежит заявление об уходе, так что ничего говорить не надо, я сам уйду. Он потом эти мои слова всем пересказывал, восхищался».

IX

В 1990 году в издательстве «Советская Россия» рассыпали набор книги Бушина «Божья роса» – это был сборник публицистики, которая не могла понравиться новому начальству издательства, уже перешедшего под контроль нового руководства РСФСР во главе с Борисом Ельциным. «Директора издательства звали Борис Миронов – человек Полторанина (министр печати РСФСР. – О. К.). Он сказал, что такую книгу печатать нельзя, я позвонил Бондареву, пожаловался, мне перезванивает Миронов и возмущенно говорит: „Зачем вы прибегаете к телефонному праву?“ Поэтому когда сейчас этот Миронов называет себя националистом, мне просто смешно. Какой он националист, прохиндей он».

Один из сборников статей Бушина так и называется – «Гении и прохиндеи».

X

84-летний Бушин работает круглые сутки. Читает газеты, потом пишет письма в редакции («В „Литературке“ какая-то идиотская статья подписана – „Гамаюнов, литгазетовец с 27-летним стажем“ – я ему отвечаю: Вот из-за таких дураков, которые по тридцать лет сидят на одном месте, страна и развалилась!»), с карандашом в руках изучает новое издание «Архипелага ГУЛАГ» (Солженицын – одна из главных мишеней Бушина, книга «Гений первого плевка» об Александре Исаевиче выдержала уже несколько изданий), пишет статью для очередного номера газеты «Завтра», попутно ворча по поводу Проханова – «Мечтал о третьем сроке, а вот не вышло». Желчный такой старик. Поболтать с ним чертовски интересно, а дружить или просто часто видеться – нет уж, увольте.

Таким, по большому счету, и должен быть настоящий публицист.

Красно-желтый

Главный редактор газеты «Дуэль» и его опасные темы

I

Говор однозначно выдает в нем выходца из Днепропетровска, хотя из родного города он уехал давным-давно, в 1972 году, сразу после института. «Всеми рогами и ногами был против распределения, но не получилось, распределили меня в северо-восточный Казахстан, в Павлодарскую область, в город Ермак на крупнейший в мире Ермаковский завод ферросплавов».

На крупнейшем в мире заводе Юрий Мухин одиннадцать лет руководил научной частью, заведовал цехом заводских лабораторий, потом еще восемь лет был первым заместителем директора по экономике и сбыту. «По должности научился писать, вначале всякие технические бумажки – у меня и публикации есть, и изобретения, – а потом незаметно перескочил на публицистику. Поначалу получалось не очень, сейчас я те свои статьи не опубликовал бы, но самое главное – страх, что у меня не получится быть публицистом, я преодолел с самого начала, мне и сейчас многие говорят – здорово ты, Юрий Игнатьевич, пишешь, все по полочкам раскладываешь».

О первых своих публицистических опытах Мухин говорит скромно: «Заинтересовался причинами советского бюрократизма, понял, что основная причина – в законах поведения людей, и сформулировал учение по управлению людьми». Звучит, может быть, нелепо, но первые публикации Мухина (1987 и 1989 год соответственно) выходили в «Правде» и в «Огоньке» – а тогда ни там, ни там кого попало не печатали. Но «учение по управлению людьми» – это было, что называется, в прошлой жизни, которая закончилась одновременно с работой на заводе.

– В какой-то момент Нурсултан Абишевич Назарбаев в порядке развития рыночной экономики отдал наш завод на разграбление японской фирме, состоящей, в свою очередь, из киргизских евреев. Я, конечно, стал поперек, меня выкинули с завода, но я уперся, жаловался – в Павлодар, в Алма– Ату, – меня пригрозили убить, потом пригрозили посадить, но я поехал в Москву, поднял журналистов – «Комсомолку» и газету «День», которой я тогда деньгами помогал, – потом подключилось казахское телевидение, к тому же и для коллектива я был таким человеком, на которого все смотрели, как на директора, а самого директора они еще раньше выкинули, только он не упирался. А я упирался, и в конце концов эти японцы, которые на самом деле евреи, сломались и предложили мне компромисс. И я бы не пошел на этот компромисс, если бы завод мне сказал – Юрий Игнатьевич, останься. Но рабочие меня в конце концов не поддержали, я предлагал им создавать стачком, но они были против – а если завод против, то зачем за него держаться? И я принял условия евреев.

Условие евреев было таким – зарплата за два года (это 24 тысячи долларов) плюс двухкомнатная квартира в Москве. От Мухина требовалось только уехать, что он в 1995 году и сделал. Что касается нового рода занятий – тут сомнений уже не было, публицистические силы Мухин в себе уже чувствовал, и даже уже была написана книга «Катынский детектив» (позднее переизданная под названием «Антироссийская подлость»), доказывающая, что польских офицеров («этих трусливых ублюдков») в Катыни убили немцы. В общем, Мухин пришел к Александру Проханову и сказал: «Саша, дай мне полосу, хочу работать».

– Александр Андреич, конечно, хитрый человек. Он говорит: «А ты у меня эту полосу купи. То есть ты мне деньги, а я тебе полосу». И я уже приготовился платить – денег-то у меня было много, и я их не очень жалел, – но он мне потом сказал: «Слушай, Юра, не майся дурью. Если есть деньги – делай свою газету». И я подумал: а в самом деле, почему бы и нет.

Название для газеты Мухин придумал сам – «Дуэль», потому что, по его замыслу, по каждой теме нужно устраивать поединок между авторами с разными взглядами. Но замысел разбился о реальность журналистской Москвы – нанятые Мухиным сотрудники (сам он хотел время от времени «пописывать», не вникая в редакционные дела) не хотели никакого поединка, и вообще ничего не хотели, только зарплату получать. Вышло шесть номеров, потом Мухину надоело, он всех уволили («ну, не сразу уволил – вначале сказал, что надо работать, а потом, когда они объявили мне бойкот, всех разогнал к чертовой матери») и взялся делать газету сам. С тех пор (и сейчас тоже) в «Дуэли» всего три сотрудника – сам Мухин, его заместитель и ответственный секретарь. Еще есть приходящая верстальщица на сдельной оплате.

II

– Рынок прессы тогда был забит. Были красные газеты и желтые. И почему-то никому не пришло в голову делать газету, которая была бы и красной, и желтой одновременно – то есть честно и без условностей обо всем, что интересует нормального человека. Ведь когда придумываешь газету, прежде всего нужно понять, кто будет ее покупать, правда же?

Аудитория «Дуэли» сформировалась после первых же «мухинских» номеров и на протяжении двенадцати лет остается почти неизменной – плюс-минус одиннадцать тысяч читателей, которых, как говорит Мухин, он «подсадил на иглу, чтобы человек уже не представлял, как можно жить без газеты». Одновременно с проблемой аудитории Мухин, – быстро и эффективно, – решил проблему с распространением. Договориться с распространительными сетями не удалось с самого начала, зато Мухина и его газету сразу же полюбили бабушки, торгующие в метро оппозиционной и оккультной прессой. В первые годы «Дуэль» продавалась только у них, но и этого было достаточно.

– Но то раньше, а сейчас бабушки в основном поумирали, однако в какой-то момент сети уже сами, – мы же все-таки популярная газета, – начали заключать с нами договоры.

III

«Дуэль» – это действительно и красная, и желтая газета одновременно. Круг тем, поднимаемых газетой, Мухин делит на «легальные» и «опасные». К первым относится всевозможный антиамериканизм – «разоблачение американской лунной аферы», «разоблачение мифа об 11 сентября» и так далее. Опасные темы – все, что касается России.

– По взрывам домов в Москве в девяносто девятом годы мы стоим на той же позиции, что и «Новая газета», это понятно. Про Ельцина – что он умер, и его подменили двойником, мы писали каждую неделю, пока двойник был жив. Сейчас у меня личная беда – доказал, что еврейская мафия целенаправленно вышибает наших евреев в Израиль. Наступил таким вот образом еврейской мафии на яйца, и теперь – вот посмотри у меня в календаре, где красным обведено, это значит, что этот день я должен провести в суде по искам еврейцев.

В календаре действительно все рабочие дни помечены красным. Спрашиваю, не было ли исков по поводу публикаций о подмененном Ельцине.

– А чего со мной судиться, если его действительно подменили? Сразу же, в девяносто шестом году, как только он умер. Это было видно невооруженным глазом – уши не те и не там стоят, глаза не те и не там. Мне говорили – может, он заболел и изменился? Я допускаю, что при болезни внешность меняется, но не до такой же степени! Но внешность – это ладно, есть и другие обстоятельства. В своих мемуарах Ельцин писал, как в молодости решил освоить все строительные профессии – по два месяца на каждую. В частности, работал каменщиком, клал кирпичную стену. На левой руке у него, как известно, не было пальцев, поэтому он брал кирпич не как все каменщики, левой рукой, а правой. А в левой держал кельму. Он клал стену и шел навстречу остальным строителям – все правильно рассказывает, сразу видно, человек этим делом умеет заниматься. Потом вижу по телевизору двойника на торжественной закладке какого-то фундамента. Берет кирпич двумя пальцами покалеченной руки, в правой держит кельму и неумело, как ребенок накакал, кладет раствор. Разучился? Но такие навыки нельзя утратить, это как езда на велосипеде – научился и все, навсегда. Дальше. Двойник всем тыкал свои пальцы – смотрите, мол, у меня тоже пальцев нет, я настоящий. Но настоящий Ельцин стеснялся покалеченной руки! В предвыборном фотоальбоме из 158 фотографий только на шести видно, что у него нет пальцев! Он то руку прятал за спину, то в карман ее засовывал, а когда садился за стол, то вначале клал на стол левую, а потом накрывал ее правой. Меня читали в Кремле – стоило мне об этом написать, двойник тоже стал скрывать свою беспалую руку.

Слушать авторов конспирологических теорий – невероятно увлекательно. Мухин рассказывает о фотомонтажах («На семейной фотографии у Ельцина и у Наины носы отбрасывают тень на левую сторону, а у детей на правую – как это?»), и я даже начинаю верить, что двойников у Ельцина было трое – первый через полгода куда-то пропал, а потом взяли сразу двоих, худого и толстого.

– Похоронили в прошлом году худого, у него была длинная шея и плоская голова. А куда делся Михаил Юрьевич – я не знаю, – вздыхает Мухин. – Хочешь спросить, откуда я знаю его имя? Это тоже интересная история. Мне однажды принесли видеозапись с какой-то церемонии, что-то вроде награждения артистов. И вот там-то они и прокололись. Выходит двойник Ельцина и идет на камеры, в сторону от награждаемых. Сзади помощник семенит, хватает его за рукав и говорит – «Михаил Юрьевич, не туда!» Потом это, конечно, вырезали, но один раз показать успели, и кто-то из наших читателей записал, мне принес.

Мухин делает паузу, потом грустно говорит:

– Не завидую я судьбе этих двойников. И пальцы не нарастишь, и вообще – куда их девать? Я думаю, всем им пришлось умереть. Жалко.

Из-за Ельцина и его двойника, кстати, Мухин рассорился с Александром Прохановым, который в 2000 году обрадовался приходу к власти Владимира Путина.

– Не понимаю я его, – возмущается редактор «Дуэли». – Как можно радоваться Путину, когда знаешь, что его назначил двойник?!

IV

Зарплата, которую Мухин платит сам себе в «Дуэли» – семь тысяч рублей. Столько же получает заместитель, чуть меньше – ответсек. Гонораров авторы тоже не получают. «Дуэль» – бедная газета.

– Когда я был выше ростом и богаче, я платил гонорары. Сейчас – не получается, зато мы вышли на самоокупаемость, деньги с продаж покрывают типографские расходы. Конечно, хотелось бы людям платить, но вообще ничего страшного – если кого-то повыкидывали отовсюду, он, если это стоящий автор, всегда знает, что Мухин-то уж точно его напечатает. И получается смешно – за гонорары люди часто халтурят, а мне приносят самые лучшие свои вещи, потому что именно их нельзя нигде опубликовать! Я всем говорю – вначале попробуйте напечататься там, где платят, а потом несите мне. Сам живу на гонорары от книг. Это не очень большие деньги, но я давно понял, что мне нужно дожить свою жизнь так, чтобы не было стыдно. Ценности для меня деньги не представляют – что мне было нужно, я давно купил, а без остального обойдусь, правда дороже. Армия моя – это ведь тоже ради правды, а не ради чего-то там.

V

Армия – это возглавляемая Мухиным политическая группировка «Армия воли народа». Он создал ее в конце девяностых, чтобы добиться проведения референдума по написанному им же законопроекту «Об ответственности власти». Подготовка к референдуму идет уже много лет, пока – безрезультатно, но Мухин уверен в своем будущем успехе.

– Армия – это потому что мы вне политики, мы не хотим прийти к власти, и в наши ряды мы берем всех вне зависимости от взглядов. На первом собрании, когда я предложил это название, все почему-то испугались – как это, армия, это что же, воевать придется? Кто-то предложил назваться общественным объединением. И тут одна женщина встала и говорит: «Что же это вы за мужчины, если боитесь слова армия»? Всем стало стыдно, и мою идею приняли.

Мухин сам понимает, что пока его армия не очень влиятельна, «зато когда нас будет пятьдесят тысяч, тогда нам будет трудно помешать». Я спрашиваю, чем будет заниматься эта армия, если ей вдруг удастся провести референдум. Мухин удивляется:

– Разве можно о чем-то думать, когда не можешь достигнуть первой намеченной цели? Проведем референдум, а потом решим, что делать дальше. Я еще на производстве понял – больше всего на свете все любят заниматься не своим делом. Самые большие бездельники всегда активнее всего вмешиваются в дела тех, кто по-настоящему работает. Придешь к такому начальнику цеха, спросишь его о чем– нибудь конкретном, а он в ответ начинает смежников материть. Я же не такой.

VI

В книге Мухина «Убийство Сталина и Берии», помимо собственно рассуждений о причинах смерти одного и расстрела другого, есть глава о людях, которым Сталин и Берия «здорово по жизни мешали». В какой-то момент автор делает оговорку: «я называю таких людей жидами», и дальше активно оперирует этим термином – «жиды убили Сталина», «жиды убили Берию».

– Что, тебя тоже это напрягло? – улыбается Мухин и рассказывает про своего друга-еврея, который прочитал книгу, а потом пришел к автору и сказал: «Мне эти твои ‘жиды’ – как серпом по яйцам», но потом подумал и согласился, что не существует более адекватного слова для обозначения всех, вне зависимости от этнической принадлежности, негодяев.

– Но у меня сейчас вышло второе издание, «Убийцы Сталина», оно рассчитано на перевод на всякие иностранные языки – уже есть договоренности, – и поэтому всех «жидов» я оттуда убрал, чтоб не пугать читателей.

Умеет человек рационально мыслить.

Медиаменеджер перестройки

Леонид Кравченко, освободитель и душитель

I

В «Строительную газету» он вернулся пять лет назад из «Парламентской газеты» – был 2003 год, предвыборная кампания, и беспартийный главный редактор без ярко выраженных политических пристрастий перестал устраивать учредителя газеты. Решением Госдумы Леонида Кравченко отправили на пенсию, заменив на более лояльного сотрудника. Но пенсионерский покой в планы 65-летнего Леонида Петровича не входил, он начал искать работу и вспомнил о «Строительной»: в ней в 1958 году он после журфака МГУ проходил практику в качестве литсотрудника, в ней же с 1975 по 1980 год работал главным редактором. Специально для Кравченко в «Строительной» учредили должность первого заместителя главного редактора, выделили ему отдельный кабинет с табличкой «Запасный выход» над дверью. В этом кабинете за столом без компьютера он и сидит, вычитывая распечатанные на принтере заметки. Вот так заканчивается карьера последнего председателя Государственного комитета СССР по телевидению и радиовещанию.

II

Рудольф из фильма «Москва слезам не верит» со своим «сплошным телевидением» был, конечно, большой романтик – в середине шестидесятых, когда Кравченко начал работать на телевидении, у Гостелерадио СССР не было даже синхронных камер: когда корреспондент брал интервью, отдельно на любительскую кинопленку снимали изображение, а на магнитофон записывали звук. Мрачно выглядела и аппаратная обстановка: первые карьерные шаги Леонида Кравченко были связаны со смертями начальников – вначале умер главный редактор второй программы ЦТ (Кравченко был его первым заместителем, а после смерти шефа стал и. о.), затем – гендиректор генеральной дирекции программ ЦТ (такая же история – первый зам, потом и. о.). Страшно представить, что было бы дальше, если бы Александр Яковлев, будущий идеолог перестройки, не позвал Кравченко к себе заместителем в отдел пропаганды ЦК КПСС. На этой должности Леонид Петрович курировал телевидение, вместе с новым председателем Гостелерадио Сергеем Лапиным занимался техническим переоснащением единственной советской телекомпании, потом ушел главным редактором в «Строительную».

– Когда я пришел, тираж у газеты был 62 тысячи, а через пять лет – 600 тысяч, в десять раз. С лучшей стороны себя зарекомендовал, получил орден Трудового Красного Знамени и пошел на повышение – главным редактором газеты «Труд». Это уже совсем другой уровень, совсем другое влияние, совсем другие тиражи. Когда я уходил, в восемьдесят пятом, тираж «Труда» был 19 миллионов 700 тысяч экземпляров. С этой цифрой нас записали в Книгу рекордов Гиннеса, между прочим.

Летом восемьдесят пятого, когда Михаил Горбачев звал Кравченко обратно на телевидение, он тоже говорил ему о тиражах: «Не думай, Леонид, у телевидения тиражи еще большие, чем у твоей газеты». К тому времени они уже были хорошими приятелями – познакомились как раз благодаря «Труду», при Андропове. Главным редакторам центральных газет полагалось регулярно отчитываться перед политбюро, и когда Кравченко выступал с таким отчетом в 1983 году, Андропов поручил ему подготовить серию очерков о производственном самоуправлении «Мы – хозяева производства», а курировал этот проект секретарь ЦК Горбачев. Но к моменту перехода Кравченко из «Труда» в Гостелерадио (вначале – первым замом непотопляемого Лапина) его с новым генсеком связывала еще одна забавная история.

– Первое публичное выступление Горбачева – это торжественное заседание по случаю 40-летия Победы, – вспоминает Кравченко. – 7 мая 1985 года. 8 мая вышел «Труд» с отчетом о заседании на первой полосе, а тогда была такая технология фотографирования этих мероприятий: чтобы получился хороший панорамный снимок, двое фотографов снимали президиум, а еще один – оратора на трибуне. Потом все это монтировалось, ретушировалось, получалась большая хорошая фотография.

В тот раз кто-то из ретушеров проявил преступную халатность, и в печать газета ушла с бракованным снимком – на трибуне стоял докладчик, а на столе президиума, перед председателем КГБ СССР Виктором Чебриковым, лежала отрезанная голова генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачева.

– Вот так отрезали, – Кравченко показывает на себе, – по подбородок. Утром после выхода газеты мне звонит Владимир Севрук из отдела пропаганды ЦК. Вообще-то мы с ним были на «ты», но тут он мне официально так: «Леонид Петрович, вы читаете свою газету хотя бы иногда? Что у вас там на столе лежит?» Я понимаю, что он не решается сам произнести это вслух, и начинаю дурачиться: «Как что? Это же носовой платок!» Севрук злится: «Какой платок?» А я отвечаю: «Или, может быть, графин!» – а сам хоть и смеюсь, но не по себе, конечно, и с должностью я уже мысленно распрощался. А Севрук говорит – приходи, мол, к двенадцати в ЦК, там у Зимянина совещание, полностью посвященное этому вопросу. «Он тебе расскажет, что там у тебя на столе». И бросает трубку.

Сразу после Севрука Леониду Петровичу позвонила Людмила Землянникова, зампред ВЦСПС («Труд» принадлежал этому ведомству).

– Звонит, чуть не плачет – срочно созвали заседание президиума, на повестке дня – единственный вопрос – о газете «Труд». Время начала – 12–00. Я вешаю трубку, и мне уже смешно – там в двенадцать, и там в двенадцать, не могли договориться, что ли? Звоню Зимянину и спрашиваю, как мне быть, куда идти. Он говорит: «Леонид, у нас же демократия, так что решай сам. Я бы на твоем месте пошел в ВЦСПС – ты же в профсоюзной газете работаешь».

На заседании президиума ВЦСПС его председатель Сергей Шалаев сказал, что в прежние времена после такого инцидента Леонида Петровича больше никто бы не увидел, а теперь – новое мышление, так что главный редактор «Труда» получает строгий выговор.

– Бабы – у них же чутье невероятное, – смеется Кравченко. – Землянникова тут же поняла, что гроза миновала, и говорит – «А может, просто выговор?» Но Шалаев нахмурился: «Нет, именно строгий, это же даже страшнее потери партбилета, а за потерю партбилета всегда давали строгача».

III

Времена между тем действительно наступали совсем новые. Через несколько недель Кравченко стал первым зампредом Гостелерадио, причем Сергей Лапин в это время находился в отпуске – как оказалось, последнем. В его отсутствие Кравченко собирал в своем кабинете журналистов, говорил им, что партии нужны крупные перемены на телевидении, и собирал предложения по новым форматам общественно-политического вещания.

– Когда Лапин вернулся из отпуска, он был в ужасе – что происходит с программой «Время», почему всех критикуют, почему новости начинаются не с тракторов, а с остросоциальных репортажей? «Ты партбилет не боишься потерять? Тебе Горбачев не звонил?» Он искренне не понимал, что происходит. А я как раз и пришел, чтобы все поменять. Телевидение тогда было – сплошная развлекаловка, ничего социального вообще. Больше всего писем приходило в передачу «А ну-ка, девушки!» Нужно было ситуацию срочно менять, а Лапин уже был не в состоянии. Той же осенью он ушел на пенсию.

Тогда же в отношениях между советским телевидением и властью произошла первая локальная революция – Горбачев поехал в Ленинград (это была его первая поездка по стране в качестве генсека), впервые говорил на улицах с народом (люди кричали: «Будьте ближе к нам!», а Горбачев, окруженный толпой, смеялся: «Куда уж ближе?»), там же, на встрече с местным партхозактивом, Горбачев впервые выступил с критикой политики своих предшественников. Встреча в Таврическом дворце была закрытой, но съемочная группа ЦТ почти нелегально, не выставляя свет и звук, сняла выступление вождя, Кравченко посмотрел запись и решил дать ее в эфир («Горбачева было трудно уговорить, но у меня получилось»).

– Программа «Время» с этим выступлением очень понравилась Раисе Максимовне, и с этого момента она сама стала оценивать работу телевидения. Стало гораздо легче работать, следующую встречу Горбачева в Минске мы уже снимали как полагается, а я для семьи Горбачевых стал главным экспертом по телевизионным вопросам, и даже когда я уходил в ТАСС (с 1988 по 1990 год Леонид Кравченко был генеральным директором главного советского информагентства. – О. К.), каждый раз, когда Горбачев выступал по телевидению, меня вызывали в Кремль, Михаил Сергеевич сажал меня между двух камер, и я изображал народ – он говорил, обращаясь лично ко мне. Так ему было проще.

Телерепортажи о поездках четы Горбачевых по стране и об их зарубежных визитах были фирменной чертой советского телевидения конца восьмидесятых. В эфир шло, разумеется, не все.

В каком-то совхозе Раиса Максимовна, поскользнувшись на куче навоза, упала – пленка у съемочных групп была изъята, а Кравченко спросил у Горбачева, зачем он повсюду таскает с собой жену – за границу-то понятно, но в совхоз-то?

– Он ответил: «Знаешь, Леонид, когда я без нее, я могу работать только на 40 процентов своего интеллектуального потенциала. Поэтому мы всегда будем ездить вместе, а что показывать – ты сам решай». Я и решал. Например, когда в какой-нибудь стране она фотографировалась в ювелирном магазине, мы старались договориться, чтобы эти фотографии не использовались в рекламных целях. Но получалось, конечно, не всегда.

IV

По-настоящему перестройка на телевидении началась только в 1987 году – когда политбюро ЦК КПСС решило прекратить глушение радиопередач из-за рубежа.

– Об этом решении нам объявил Александр Николаевич Яковлев, – говорит Кравченко. – На встрече присутствовали главный редактор «Правды» Афанасьев, Филипп Денисович Бобков из КГБ и я. Яковлев сказал, что есть такое мнение, и нужно предпринять некоторые шаги, чтобы удержать аудиторию, особенно молодежь, у телеэкранов рано утром и поздно вечером – у «голосов» это был самый прайм– тайм. Я придумал утренний канал – вначале он был без названия, просто подряд шли новости, мультфильм (психологи сказали, что очень важно, чтобы у телевизоров по утрам были дети) и эстрадные номера. Формат оказался удачным, потом продлили до часа, потом я придумал название «90 минут», когда стало полтора часа, потом – «120 минут», а когда дошли до двух часов с половиной, то не стали называть «150 минут», потому что 150 с утра – это слишком, и передачу переименовали в «Утро». Это что касается утреннего эфира. Что было с вечерним – хорошо известно. «Взгляд», «До и после полуночи». Почему две передачи в одном формате – это тоже интересно. Идею предложила молодежная редакция, которую возглавлял Эдуард Сагалаев. А Ольвар Какучая из главной редакции информационных программ эту идею у них украл и, пока они готовили «Взгляд», запустил «До и после». Молчанова я забрал из АПН – он давно хотел работать на телевидении, но его не брали, потому что его сестра Анна Дмитриева уже работала спортивным комментатором, а у нас управление кадров боролось с семейственностью. Тогда я сказал начальнику управления кадров – а почему ваша жена работает в вашем управлении? Это не семейственность? И он завизировал приказ по Молчанову.

«Взгляд» появился через полгода – изначально предполагалось пять эфиров в неделю, но не хватило технических мощностей. Впрочем, и еженедельный формат тоже произвел должный эффект – «голоса» проиграли телевидению всухую.

– Мы называли этот процесс «радиофикацией телевидения». Была установка, что все общественно-политическое вещание должно идти в прямом эфире. К концу 1987 года вживую выходило 75 процентов программ. А это уже бесцензурная работа, потому что как проследить за содержанием, если оно сразу уходит в эфир? Конечно, случались и накладки – на одном из телемостов, например, какая-то девушка из ФРГ произнесла страстный монолог с требованием разрушить Берлинскую стену. Познер заслушался и не нашелся с ответом, тем более что передача на этом монологе заканчивалась. Был ужасный скандал, Хонеккер ноту протеста прислал, меня вызывали на политбюро, и я был уверен, что все, конец прямому эфиру. Но Горбачев сказал: «Леонид, не крути хвостом. Прямой эфир надо беречь, просто к нему нужно лучше готовиться». И это подвигло нас к новым реформам: провели, например, серию встреч в концертной студии – с писателями, журналистами, педагогами. Прямой эфир, честный разговор. Я за этот цикл вместе с коллективом получил Госпремию СССР.

V

Заслуги Михаила Горбачева в раскрепощении советского телевидения и в самом деле трудно переоценить. Во всех конфликтных ситуациях генеральный секретарь был на стороне телевизионщиков. Когда после очередного эфира ток– шоу «Двенадцатый этаж» ректор Ростовского университета Юрий Жданов написал в ЦК письмо с требованием немедленно закрыть эту антисоветскую передачу, вопрос был вынесен на заседание политбюро, и Горбачев поддержал предложение Кравченко – сделать еще один выпуск «этажа» с тольяттинскими школьниками, «а там посмотрим». Школьники оказались еще большими антисоветчиками, чем герои прошлых программ, но Горбачев сказал: «Это наша молодежь, мы же ее не из США завозили» – и передача продолжила выходить.

Считать генсека идеалистом, сражающимся за свободу вопреки всему, впрочем, тоже не стоит – бесцензурное телевидение было его надежным соратником в борьбе внутри политбюро. Вот, например, характерный случай:

– 1985 год, стучится ко мне секретарша: посмотрите в окно. Я смотрю. Вся площадка перед телецентром забита грузовиками с овощами. Забастовка какая-то. Вышел, спрашиваю – что происходит? Водители мне отвечают: «Не можем разгрузиться, на складах взятки требуют». Ну что, делаем сюжет в программу «Время». Часа через два звонит мне Гришин, первый секретарь московского горкома. Говорит: «Давайте так, мы их разгрузим (а их действительно уже начали разгружать), а вы ничего не показываете». Я сказал – «Хорошо», но сюжет все равно вышел, я не боялся Гришина, потому что знал, что Горбачев собрался его менять, и наш репортаж ему в этом смысле на руку.

Так же было с программой «Проблемы – Поиски – Решения» – уникальным по тем временам ток-шоу в прямом эфире со звонками зрителей в студию.

– Подорожали однажды три сорта хлеба на две-три копейки. Скандал на всю страну – хлеб дорожает. Нужно разъяснять. Позвали в студию министра хлебозаготовок Золотухина, а он совсем говорить не умеет. Горбачев звонит, ругается: «Кто этого дурака в эфир пустил?» А я отвечаю: «Лучше скажите, кто его пустил в правительство». «Твоя правда», – сказал Горбачев, и Золотухин через два дня ушел на пенсию. Горбачев любил такие вещи, часто цитировал Петра насчет того, «чтоб дурь каждого была видна», но когда мы начали показывать прямые репортажи с заседаний Совмина, – а дури там было достаточно! – их очень быстро свернули, потому что к тому времени большинство министров были выдвиженцами Горбачева, и позорить их было некстати.

VI

Тогдашнее телевидение – это не только политика. Сенсацией стало появление на втором канале в программе «Время» (ее тогда транслировали по всем каналам одновременно) сурдопереводчиков.

– Это была моя идея – я знал, что в стране 16 с половиной миллионов таких людей, и они, по сути, были оторваны от телевидения. Пообщались с их организацией, они нам бесплатно своих девчат предоставили – и это действительно была революция. Сотни тысяч благодарностей мы получили. Или, например, главная редакция народного творчества. Вы, может быть, спросите, какая может быть перестройка в народном творчестве? А я отвечу – «Играй, гармонь!» На пустом месте создали настоящую народную программу, после первого сезона в стране открылось пять новых фабрик по производству гармоней, потому что оказалось, что есть потребность в этом товаре. Были очень трогательные моменты. Помню гармониста, который дошел до Берлина со своей гармошкой, говорил: «Я был ранен четыре раза, а она шесть». Тут расплакаться можно.

VII

Двухлетняя пауза в телевизионной карьере Кравченко – это как пропущенная серия в остросюжетном сериале.

В 1990 году, когда Леонид Петрович вернулся из ТАСС в Останкино, телевидение и страна были уже совсем другими – власть, которая еще вчера была единственным европейцем, прививающим подданным новое мышление, теперь плелась в хвосте неконтролируемых перемен. Первое интервью Кравченко в должности главы Гостелерадио СССР называлось «Я пришел выполнить волю президента». Телевизионщики острили: «Лучше бы пришел дать нам волю».

– Это были не пустые слова, я действительно пришел как личный посланник Горбачева. К тому времени журналистское сообщество уже разделилось на кланы, происходило постоянное переманивание, перекупка, шла ожесточенная борьба за власть между Горбачевым и теми, кто шел к власти с Ельциным, и в этой обстановке моя должность была ключевой – все понимали, что с помощью телевидения можно любое правительство в отставку отправить.

Вероятно, поэтому в тот момент у Кравченко была самая высокая после президентской зарплата на госслужбе – 1650 рублей в месяц (у президента – 1700, у премьера – 1500).

И поэтому же (не из-за зарплаты, а из-за «воли президента») его очень не любила либеральная общественность. В 1991 году, когда сын Антон поступал на журфак МГУ, его, как говорит Кравченко, за фамилию чуть не зарубили на экзаменах – спасло только вмешательство декана Засурского. А для работы на «Эхе Москвы» Кравченко-младшему пришлось брать псевдоним, он и сейчас по ним работает – Антон Орехъ.

VIII

Он по-прежнему был одним из самых близких соратников Горбачева. Весной 1991 года сопровождал его в поездке в Японию и Южную Корею. На обратном пути сидели в президентском салоне самолета и пили коньяк.

– Раиса Максимовна меня обняла, треплет меня за мочку уха и говорит: «Миша, вот из всех, кто здесь присутствует, тебя только я не предам и Леня. Остальные – уже продали тебя давно». А там все его окружение сидело, и все рты пооткрывали, Игнатенко (пресс-секретарь президента СССР, ныне – гендиректор ИТАР-ТАСС. – О. К.) вообще позеленел. Пришлось еще коньяка приносить, чтобы сгладить неловкость.

С предательствами, впрочем, и по линии Горбачев – Кравченко тогда все было не вполне безоблачно. Втайне от президента СССР председатель Гостелерадио вел переговоры с руководством РСФСР о передаче второго вещательного канала российскому телевидению.

– Мы тайно встречались с Полтораниным, Попцовым и Лысенко (министр печати, председатель и гендиректор Гостелерадио РСФСР соответственно. – О. К.), к маю должны были начать вещание – так и случилось, 13 мая «Вести» вышли в эфир. Тогда начиналась кампания по выборам президента России, Ельцину был нужен телеканал, и, конечно, Горбачева на нем метелили всячески. Горбачев мне звонит: «Кто открыл канал?» Я говорю: «Конечно, я». Он: «Ты что, с ума сошел?» А мне до этого Скоков (вице-премьер РСФСР. – О. К.) приносил тайно сделанную диктофонную запись разговора Ельцина с Горбачевым, когда Ельцин говорит, что ему нужен телеканал, а Горбачев отвечает: «Я только за, но Кравченко почему-то дурачится и саботирует решение». Говорю Горбачеву – я, мол, это слышал своими ушами, наверное, вы просто забыли мне указание дать. Он разозлился, но возразить не смог. А я ему сказал еще, что сейчас уже поздно с Ельциным воевать, надо думать, как с ним сосуществовать в дальнейшем, потому что две главные ошибки уже совершены. Во-первых, зачем-то Ельцину дали Госстрой, который он превратил в свой политический штаб, и во-вторых – не выставили против него в Верховном совете РСФСР кого-нибудь из тяжеловесов типа Лукьянова или Рыжкова, которых депутаты с радостью бы избрали, потому что у Ельцина-то большинства не было. А теперь уже поздно, и не обольщайтесь, Михал Сергеич, Борис Николаич все равно выиграет. Вот так я Горбачеву и сказал.

IX

Гостелерадио СССР Кравченко возглавлял меньше года, но все три события, символизировавшие окончание перестройки на ЦТ – это все он, Кравченко. Закрытие программы «Взгляд», изгнание команды Татьяны Митковой из «Телевизионной службы новостей» и «Лебединое озеро» 19 августа 1991 года.

О «Лебедином озере» Кравченко вспоминать не любит («У нас всегда по понедельникам был день театра, а каждый третий понедельник мы давали в эфир музыкальные спектакли. „Лебединое озеро“ стояло в программе задолго до ГКЧП, мы его запланировали, не зная ни о каком перевороте») – хотя даже в 1998 году, когда Госдума утверждала его главредом «Парламентской газеты», Галина Старовойтова предрекала, что он устроит в газете «Лебединое озеро».

Разгром ТСН после вильнюсского «кровавого воскресенья» Кравченко считает эпизодом, не заслуживающим внимания: просто Татьяна Миткова отказалась читать написанный текст и хотела дать в эфир свой комментарий, а заместитель Кравченко Петр Решетов, курировавший ТСН, не понимал телевизионной специфики, устроил скандал, порвал митковский комментарий и бросил порванные листы на пол – Кравченко потом извинялся перед Митковой, а Решетова сосватал преподавать в Академию общественных наук при ЦК КПСС.

– А со «Взглядом» – с ним да, с ним было интересно. Шел съезд народных депутатов, учредили должность вицепрезидента, Горбачев хотел выдвигать Шеварднадзе, но тот отказался, а потом выступил на съезде, сказал, что надвигается диктатура, и ушел в отставку из МИДа. И уехал куда– то. Взглядовцы решили взять у него интервью. Просят меня его найти. Я звоню в МИД, помощник министра и будущий министр Игорь Иванов говорит мне: «А вы его не найдете, даже не пытайтесь». Пересказываю это ребятам из «Взгляда», они не верят. Я предлагаю Янаева – возьмите интервью у него, издевайтесь над ним как хотите, бомба будет. Они отвечают: «Нет, хотим Шеварднадзе, или не выходим в эфир». Наступила пятница, «Взгляд» действительно уходит в невыход, а на экране появляется диктор Игорь Кириллов, который говорит: «В связи с тем, что взгляды „Взгляда“ на итоги съезда разошлись со взглядами товарища Кравченко, программа снята с эфира, извините». Я в шоке, конечно, тем более что Кириллов до сих пор меня чуть ли не боготворит, но тогда, видимо, деньги оказались для него важнее, «Взгляд» очень хорошо платил. Звоню Любимову: «Ребята, что вы наделали? Я же завтра в программе „Время“ расскажу, как все было на самом деле». Они отвечают: «Ладно-ладно», и обещают в следующую пятницу в эфир выйти. Но через неделю Любимов мне объявляет – мы, мол, решили повторить летнюю передачу про поездку Шеварднадзе в Африку. Это очень актуально и интересно. Я говорю: «Нет, это не эстрадный концерт, это политическая передача, ее повторять нельзя. Давайте заключать договор, чтобы таких эксцессов больше не было». Они отказались заключать договор, объявили себя жертвами цензуры и стали ездить по стране, выступая за деньги во дворцах культуры. Ну, их право.

Между прочим, после падения ГКЧП именно съемочная группа «Взгляда» во главе с одним из ведущих программы (Кравченко просил не называть имя) сделала самое доброжелательное интервью с уходящим в отставку главой Гостелерадио, которого тогда никто иначе как пособником путчистов не называл. Но Леонид Петрович уверен – это интервью было обусловлено необходимостью, просто телеведущий работал на КГБ и боялся, что Кравченко об этом кому-нибудь расскажет.

– Все боялись. У нас же у каждого второго политобозревателя, и это не преувеличение – у каждого второго – была корочка. Но я никого сдавать не стал.

X

Не стал он сдавать и другую телеведущую, муж которой заведовал корпунктом где-то в Африке и звал жену к себе работать корреспондентом, а она не хотела ехать к нему, потому что у нее был роман с партнером по той передаче, которую она вела. Кравченко вызвал женщину к себе и сказал – либо вы едете в Африку, либо мы отзываем вашего мужа. Она сказала, что не поедет, и мужа отозвали, а любовника Леонид Петрович («чтобы в семье разбоя не было») отправил собкором куда-то в Европу.

– Его я спас, а ее нет, и смешно было – выходит газета «Неделя» с ее портретом на первой полосе, а я-то знаю, что ей вчера муж лицо разбил, ну, думаю – хоть в газете красиво выглядит.

XI

В августе 1991 года Леонида Кравченко в главном останкинском кабинете сменил Егор Яковлев. Кравченко какое-то время просидел без работы, потом, когда Руслан Хасбулатов решил отобрать «Известия» у Игоря Голембиовского (Верховный совет России в имущественных делах считался наследником Верховного Совета СССР, которому принадлежали «Известия», но в промежутке между двумя режимами коллектив успел приватизировать газету), Кравченко назначили главным редактором «Известий» по версии парламента – эта газета так и не вышла. Потом работал в «Российской газете», потом в «Парламентской», теперь вот в «Строительной» за столом без компьютера.

Дай Бог ему здоровья. Что-то подсказывает мне, что опыт замены «А ну-ка, девушек» политическим прямым эфиром еще будет востребован – тут-то Кравченко опять и пригодится.

«До чего, христопродавцы, вы Россию довели»

Честная бедность Владимира Крупина

I

Квартиру в писательском доме в тогдашнем проезде Художественного театра Крупины получили в 1986 году, когда Владимира Николаевича избрали секретарем правления Союза писателей СССР. Дом старый, двадцатых годов постройки, и в квартире, которая досталась Крупину, до войны жил поэт Джек Алтаузен, прославившийся, в частности, строчками «Я предлагаю Минина расплавить, Пожарского. Зачем им пьедестал? Довольно нам двух лавочников славить, Октябрь их за прилавками застал». Крупин цитирует это стихотворение и говорит, что, вселившись, он сразу же позвал батюшку и освятил квартиру.

Крупин – очень набожный человек. Когда я сказал ему о чем-то – «Черт его знает», – он перекрестился и попросил меня в его доме так не выражаться: «Лучше уж сказать „Хрен его знает“ или еще как-нибудь, чтобы враг нашего спасения не радовался. А то ведь самый маленький бесенок самым маленьким коготком может перевернуть вселенную. Не призывайте бесов».

Сделать набожному человеку комплимент – очень просто. Достаточно сказать ему, что о нем давно ничего не слышно, что его книг нет в магазинах, а сам он уже лет двадцать как не выступает по телевизору. «Я как раз этого и добивался, – говорит Крупин. – Мне кажется, что чем человек значительнее, тем он незаметнее, а мне очень хочется быть значительным. Зайдите в книжный магазин – кто там торчит? Маринина, Быков да Донцова. Мне среди них делать нечего. Да и спасение наше совершается не в толпе, не на трибуне, а в одиночестве. Поэтому я принципиально не принимаю литературных премий – еще с 1989 года, когда мне присудили премию имени Льва Толстого, а я не смог ее взять, потому что разделяю мнение святого Иоанна Кронштадтского о Толстом. Раньше было сложно отказываться, но потом привыкли, перестали давать».

II

Сегодня Владимир Крупин – может быть, самый забытый из популярных писателей позднего СССР, и даже трудно понять, куда и каким образом исчезла та слава, которая сопутствовала ему двадцать-тридцать лет назад. Написанную в 1981 году повесть «Сороковой день» («Я никогда не считал ее художественной прозой, это забытый жанр эпистолярного романа»; в подцензурном советском издании повесть так и называлась – «Тринадцать писем») опубликовали на Западе и читали по «Немецкой волне», называя при этом автора «самым смелым из трусливого поколения», что, впрочем, никак не повлияло на взаимную лояльность писателя и советской власти.

– Это логично, и я даже не считаю, что пережил какое– то перерождение – и будучи членом КПСС, и воцерковившись, я всегда оставался одним и тем же человеком. Дело в том, что даже самая советская литература, которая славила тогдашнюю идеологию – даже она была нравственной. Своего членства в партии я не стыжусь и не считаю свою партийность противоречащей христианству. Свою общественную позицию я всегда выражал не на кухне, а на трибуне. Всегда говорил то, что думал – и с женой, и в кругу друзей, и на каких-то собраниях, и в печати. Для меня всегда диссидентство было неприемлемым. Вот литераторы типа Приставкина, объединение «Апрель» – они всегда говорили: мол, как только нам можно будет говорить без цензуры, так мы уж скажем такое, что мир вздрогнет. И что они сказали? Да ничего. Пошла похабщина, пошла порнография, пошла литература этих приговых да сорокиных. Но это все скоро провалится в черную дыру, вот увидите. В России сначала надо умереть, а потом подождать лет пятнадцать, чтобы понять, кем в действительности был писатель. О Пушкине в последние годы его жизни говорили, что он исписался, жена родная писала ему: «Саша, ты исписался!» Время показало, кто исписался, а кто нет.

III

«Время покажет» – это, пожалуй, единственное сколько-нибудь весомое утешение для писателя Крупина сегодня. Литературные занятия заработка не приносят совсем, журнал «Благодатный огонь», главным редактором которого он работал последние несколько лет, закрылся, и теперь единственный источник доходов для семейного бюджета – зарплата жены. Надежда Крупина работает главным редактором журнала «Литература в школе».

– Если бы не жена, я бы по миру пошел. Да и у нее в журнале все не слава богу – школе литература уже не нужна, с этими ЕГЭ скоро все превратятся в англоговорящих роботов. Тираж журнала падает, денег нет, и для меня это горько не как для человека, который живет за счет жены, а как для гражданина и для писателя.

Последняя книга Крупина – путеводитель по Афону, – написана им по заказу какого-то православного коммерсанта, оплатившего командировку и типографские расходы.

– Мне очень немного надо, поэтому купить меня нельзя. Но если кто-то оплатит поездку в Святую землю – тогда я с радостью. С Афоном как было – я даже не знаю, чьи это деньги, мне главное, чтоб на доброе дело. И даже если заказчик этой книги на самом деле отмывает деньги, то это благородная отмывка. Но о деньгах я не думаю, мне повезло, что я познал большую нищету. В детстве лебеду рвал, чтобы печь из нее хлеб. Картошку прошлогоднюю под снегом искал. Свобода от денег заключается в том, что тебе не очень много нужно. И я свободен.

IV

Когда-то жизнь была совсем другой. К концу восьмидесятых Владимир Крупин превратился в настоящего номенклатурного писателя – не только секретарь правления Союза писателей, но и главный редактор толстого журнала. В 1989 году Михаил Алексеев ушел на пенсию с должности руководителя ежемесячника «Москва», преемником Алексеева стал Крупин.

– Долго меня Сергей Михалков, Юрий Бондарев и Владимир Карпов уговаривали взять «Москву». Я согласился и много раз об этом жалел – тяжелый был хомут.

«Москва» наряду с «Нашим современником» и «Молодой гвардией» в те годы считалась рупором консервативной части советского писательского сообщества. Но если «Наш современник», что называется, жег, публикуя «Русофобию» Игоря Шафаревича или «Россию распятую» Ильи Глазунова, то «Москва», кажется, нарочно сторонилась любых сколько– нибудь скандальных публикаций. Даже мода на перепечатку ранее запрещенных книг обошла «Москву» стороной – когда в 1986 году Михаил Алексеев опубликовал «Защиту Лужина», член редколлегии Петр Проскурин назвал это некрофилией (в смысле – нужно печатать живых советских писателей, а не мертвых эмигрантов), и больше ничего такого журнал себе не позволял. Единственным исключением стала публикация «Истории государства Российского» Карамзина – ее пробивал через ЦК еще Алексеев, а заканчивал издание уже Крупин.

– С тем, что «Историю» в Советском Союзе напечатать можно, не спорил никто еще с начала восьмидесятых. Я помню, после 600-летия Куликовской битвы, в начале 1981 года, мы, большая делегация писателей – Залыгин, Астафьев, Белов, Лихоносов, Личутин, я и другие, – ходили вначале в Госкомиздат, а потом в Совет министров просить напечатать Карамзина. Мы были такие идеалисты, нам казалось, что как только Карамзина напечатают, Россия будет спасена. Нам отвечали, что принципиальных возражений нет, но в стране дефицит бумаги, и как раз именно Карамзина печатать не на чем. Тогда мы заявили, что готовы отказаться от публикации всех наших книг, только бы Карамзин был напечатан. Это не помогло, и стало ясно, что после 600-летия Куликовской битвы, когда на Куликовом поле собралось несколько сот тысяч человек, пришедших отпраздновать годовщину, враги России просто испугались этого подъема русского духа, поэтому тогда нам никто не дал напечатать Карамзина.

В 1988 году публикацию «Истории государства Российского» санкционировали сразу два члена политбюро – Егор Лигачев и Александр Яковлев. «Москва» начала печатать труд Карамзина, и тираж журнала достиг рекордной (хоть и достаточно скромной по сравнению с «Новым миром» или «Знаменем») отметки в 700 тысяч экземпляров.

– А когда Карамзин закончился, тираж начал провисать. Надо было что-то делать, и – это еще Алексеев запланировал, – начали печатать, к моему величайшему сожалению, «Агни-Йогу». В какой-то момент я не выдержал и сказал, что мы перестаем печатать эту оккультную вещь. Что тут началось! Редакция у нас тогда была на Арбате, и вот эти «Харе Кришна, харе рама» стали собираться у меня под окном, бить в свои бубны, протестовать, угрожали мне даже. Я к ним выходил, спрашивал – слушайте, если у вас такая мирная религия, почему вы мне угрожаете? А они молчат и барабанят.

Вместо «Агни-Йоги» Крупин завел в журнале рубрику «Домашняя церковь» и стал печатать жития православных святых. Тираж «Москвы» упал на 200 тысяч экземпляров, и, как говорит Крупин, в утешение аудитории стали печатать «Сиддхартху» Германа Гессе. На тираже это, впрочем, не сказалось.

VI

Работая главным редактором «Москвы», Крупин оставался членом редколлегий консервативного «Нашего современника» и прогрессивного «Нового мира», поэтому каждый раз на творческих вечерах «Нового мира» кто-нибудь присылал на сцену записку «Зачем вы привезли этого фашиста?», а на вечерах «Нашего современника» – «Зачем вы привезли этого жидомасона?» Впрочем, к концу перестройки желающих записать Крупина в «жидомасоны» уже не осталось – «фашист» победил.

– В 1992 году у меня вышло две статьи – «Демократы нужны России, как корове седло» и «До чего, христопродавцы, вы Россию довели». Статьи были очень резкие, мало кому они понравились, и однажды мне даже кто-то квартиру поджег. И на телевидение меня перестали звать, и вообще тяжело было. Фашистом я, конечно, никогда не был и антисемитизма в себе никогда не чувствовал. Мне приходилось в своей жизни встречать настоящих антисемитов, прямо зоологических, и я видел, что это обкрадывало их, они и писать начинали хуже. Все эти антисемиты теперь в могиле. Так и напишите – с антисемитизмом покончено. Но нужно понимать разницу между еврейством и, допустим, жидовством. Жид – понятие интернациональное. Вот Плюшкин у Гоголя – он хоть и русский, но на самом деле жид. Жидовство – это паразитирование, наживание богатства нечестным путем. Вот это глубоко отвратительно. От жидовства надо всегда подальше держаться.

VII

В начале девяностых Крупин пытался заниматься политикой. Вместе с Валентином Распутиным ходил к Геннадию Зюганову, предлагал переименовать коммунистическую партию в народную – Зюганов отказался, сказал, что это лишит партию тысяч сторонников. Из КПСС Крупин, однако, вышел еще в 1990 году – за компанию (вместе ходили подавать заявления в партком) с Владимиром Солоухиным, который к тому времени уже написал книгу «Последняя ступень» («При свете дня») о том, что Ленин был воплощением дьявола и о том, что Гитлеру, к сожалению, не удалось спасти Россию от большевизма. Известно, что взгляды Солоухина на коммунистическую идеологию сформировались при активном участии Ильи Глазунова – у Крупина с этим художником отношения были достаточно сложными. В 1979 году Крупин опубликовал сатирический рассказ «Картинки с выставки», в герое которого художнике Зрачкове Глазунов узнал себя и обиделся. Помирились они только через пятнадцать лет, когда Глазунов позвал Крупина в Академию живописи, ваяния и зодчества преподавать древнерусскую литературу.

– Я преподавал три года, потом подумал – зачем это нужно? Факультет искусствоведения – я называл его «искусство ведьм», – сидят такие девицы, красавицы, конечно. Большего количества красавиц я нигде не встречал, чтобы сразу в одном месте. Умные все, рассуждающие. Босха знают и Кафку. Смотрел я на них и думал – ну зачем им нужна эта древнерусская литература? И ушел из академии. Пустое это.

VIII

30 августа 1991 года правление Союза писателей СССР собралось на свой последний пленум – после неудачной попытки Евгения Евтушенко и Юрия Черниченко возглавить Союз организация фактически распалась, и Крупин, не будучи формально отправленным в отставку, перестал быть секретарем правления.

– Интересный был пленум. Самые рьяные кричали – надо открыть архивы КГБ, чтобы узнать, кто на них работал. А большинство кричало – не надо ничего открывать, не пришло еще время! – и мне было понятно, почему они так кричат. Мне было тоже, конечно, интересно узнать, кто в наших рядах был агентом КГБ – тем более что про себя я точно знаю, что с этим ведомством я никогда не связывался, хотя с властью контакт поддерживал. Часто бывал в ЦК, до сих пор помню эту атмосферу, когда ты сидишь, а девица с тремя высшими образованиями тебе чай приносит. Часами можно было разговаривать о литературе и о насущных делах, ощущение было – вот до чего же людям делать нечего. Конечно, что-то раздражало – и обращения на «ты», и все эти прибаутки: «Ну как, все на месте, борода на месте?», и то, что некоторым казалось, что если ты общаешься с русским писателем, то нужно матюгнуться или анекдот похабный рассказать. Но в целом общение было приятное. Завотделом пропаганды Альберт Беляев производил очень – не скажу, что отрадное, но приличное впечатление. Секретарь ЦК Михаил Васильевич Зимянин был очень симпатичным человеком. Но общее впечатление было скорее отталкивающим, потому что я понимал – нет за этими людьми той основы, на которой все держится. Православия нет.

IX

Сейчас Владимир Крупин от политики далек, даже на вопрос об отношении к коммунистической идеологии отвечает, что ему это уже неинтересно – идеология, политика, суетно это все. Единственное, что его связывает с политическими делами – племянница, Татьяна Миронова, жена осужденного этой весной за разжигание межнациональной розни бывшего министра печати Бориса Миронова. На довыборах в Госдуму в 2005 году Татьяна возглавляла предвыборный штаб Владимира Квачкова.

– С Таней у меня взгляды во многом совпадают, но иногда ее заносит. Например, я не согласен с ней в том, что нужно канонизировать Ивана Грозного и Григория Распутина. Распутина я и сам считаю оклеветанным человеком, достоверно знаю, что в ресторанах и борделях гуляли его двойники, чтоб его опорочить, а сам он все время молился за Россию – но канонизировать его не стоит.

X

Мы прощаемся с Владимиром Крупиным, он провожает нас до дверей, в прихожей на пороге спит пес писателя.

– Вы перешагивайте через него, только аккуратно, – просит Крупин. – Будить его бесполезно, он старый уже, совсем глухой и ничего не соображает. Недавно нас не было дома, пришли грабители, так он им, не поверите, тапочки принес.

Собаки всегда похожи на своих хозяев, чего уж там.

Человек с глазами-сверлами

Филипп Бобков, тот самый

I

16 августа в Спас-Деменске Калужской области будут праздновать 65-летие освобождения города от немецко-фашистских захватчиков. Генерал армии Бобков тоже приедет на торжества – он в тех краях воевал, под Спас-Деменском получил первое ранение, но высокое воинское звание, которое он носит, к военным делам никакого отношения не имеет, как и к фронтовым заслугам. После второго ранения (осенью сорок третьего в Латвии) на фронт Бобков уже не вернулся: долго лежал в госпитале, а потом его вызвал особист и сказал, что есть, мол, у нас такое соображение – перевести вас в органы госбезопасности, в «Смерш». И Бобкова отправили учиться в Ленинград.

Закончив курсы, в 1945 году он пришел работать помощником оперуполномоченного в центральный аппарат НКГБ СССР. В здании на Лубянке (сначала в бывшем офисе страхового общества «Россия», потом в новом корпусе рядом) Бобков проработал до января 1991 года, уйдя в отставку с должности заместителя председателя КГБ СССР. Перед тем, как подписать указ об отставке, президент Горбачев пригласил Бобкова к себе в Кремль – попрощаться. Разговаривали долго, спорили, а потом, уже у порога, пожимая президенту руку, Бобков сказал что-то вроде «Будущее покажет». Горбачев ответил: «Не знаю, каким будет будущее, но внуков жалко».

II

О своей работе в абакумовском МГБ Бобков вспоминает неохотно и коротко и не соглашается с тем, что каждый, кто работал на Лубянке при Сталине, может считаться участником репрессий – говорит, что у него был другой характер работы, «шпионов ловил» (я спросил: «Ну а если человек не был шпионом, а вы его посадили?» – Бобков удивился: «А зачем же его сажать, если он не шпион?»). Своего первого начальника – Виктора Абакумова – видел несколько раз, близко с ним не общался, но говорит, что настоящий Абакумов был совсем не таким, каким его описывал в «В круге первом» Солженицын («То, каким его показывают, останется на совести того, кто показывает»). О Солженицыне при этом отзывается вполне уважительно: «Я отношусь к нему гораздо лучше, чем раньше. Он не менял себя, он не приспосабливался, как те люди, которые были за советскую власть, а потом переменились и стали подписывать письма с требованием расстрелять Белый дом. Солженицын не такой, как они. Он как был врагом советской власти, так им и остался».

Мнение Бобкова о Солженицыне – это мнение вполне авторитетного эксперта. Основной задачей пятого («идеологического») управления КГБ, которое возглавлял Бобков, как раз и было противодействие таким, как Солженицын, противникам советской власти.

– «Диссидент» – я не знаю такого слова, – говорит Бобков. – Его придумали на Западе, чтобы наша деятельность выглядела как борьба с инакомыслием. Но мы не боролись с инакомыслящими, мы боролись с теми, кто вел нелегальную борьбу против существовавшего в нашей стране строя. Надеюсь, вы понимаете разницу. Тот, кто написал какую-нибудь книгу или статью – тот еще не враг, не борец против нашей страны. А тот, кто организует какие-то выступления против советской власти, печатает листовки и так далее – вот с такими людьми мы боролись.

Создание пятого управления было одним из первых шагов Юрия Андропова сразу же после того, как он возглавил КГБ.

– Надо было знать обстановку в стране, – объясняет Бобков. – Надо было видеть то, чего нельзя увидеть с помощью традиционной оперативной работы. Каких-то людей можно было удержать от того, чтобы они не превращались во врагов государства, и мы это делали, удерживали их. Кого-то удержать не удавалось. Но до нас этим вообще никто не занимался. Например, Никита Сергеевич Хрущев – при всех его положительных сторонах – часто практиковал такие решения, последствия которых с точки зрения доверия народа были очень серьезными. Например, изъятие скота у крестьян, или изъятие приусадебных участков – даже когда эти решения были отменены, доверия это не вернуло, потому что люди думают: конечно, сегодня вернут, а завтра все опять отберут. Обстановка требовала новых методов работы, новых отношений с обществом.

Видимо, решив, что эти слова могут быть истолкованы как критика советского строя, Бобков делает оговорку:

– Это очень серьезный вопрос. Вопрос о том, что мы первыми – первыми в мире – следовали по пути строительства социализма. Поиск этого пути – не самая простая вещь. Посмотрите на Китай – он сейчас этот путь нашел. Путь сочетания китайских традиций и марксизма-ленинизма. Но и у них были ошибки, и у нас были. На основании ошибок нельзя делать выводы о социалистическом строе.

III

Наверное, создание внутри КГБ структуры, которая отслеживала бы настроения в обществе, к концу шестидесятых действительно назрело. Хрущевский период советской истории – это не только журнал «Новый мир» и Фестиваль молодежи и студентов, но и регулярные массовые народные волнения в разных городах страны.

– Каждый раз, когда случалась какая-нибудь такого рода вспышка, власть оказывалась перед фактом. Саму вспышку видели, а то, что ей предшествовало – нет, никто этим не занимался. Никто не анализировал причины, никто не работал над тем, чтобы предотвращать события не тогда, когда они уже возникли, а когда только появляется чувство, что что-то может произойти. Тот же Новочеркасск – вспышку можно было предотвратить, если бы за дело с самого начала взялся обком партии. Это был редкий случай, когда власть знала, что происходит – знала, но при этом ничего не сделала. Надо было сразу же идти в народ, а в народ никто не пошел. Или Грозный 1958 года, когда там были столкновения – это же все из-за непродуманности решения о возвращении чеченцев и ингушей в республику. Нужно было думать, прежде чем возвращать.

После создания пятого управления и до самой перестройки народных волнений в СССР не было. Я спрашиваю Бобкова, считает ли он это своей заслугой, Бобков отвечает:

– Это не заслуга, это работа.

IV

Пятое управление – оно и по названию пятое, то есть не первое. В лубянской иерархии противодействие идеологическим диверсиям значило гораздо меньше, чем разведка или контрразведка. Но с разведчиками в повседневной жизни советские люди, конечно, не сталкивались, поэтому для большинства современников КГБ – это именно Бобков. В мемуарах Евгения Евтушенко он, не названный по имени, фигурирует как «Человек с Глазами-Сверлами». Говорю об этом Бобкову, он делает вид, что не знал, и вздыхает – давно, мол, не видел своего старого друга Евгения Александровича.

– При этом напрасно считают, что активнее всего мы работали с московскими писателями. О них даже и говорить нечего. Кто-то, конечно, писал что-то не то, – но это совсем не подрывная работа. Подрывная работа – это организованные действия, направляемые из-за рубежа. И НТС активно ею занимался, и какие-то еще структуры. Вот это был основной наш фронт.

Об НТС, Народно-трудовом союзе, Бобков говорит много и с удовольствием – очень активную подрывную деятельность вели, широкая разветвленная сеть, большие деньги. Я спрашиваю, в чем именно заключалась опасность, которую, по мнению Бобкова, представлял НТС:

– Чем они занимались? О, много чем занимались. Постоянно пропагандировали необходимость свержения советской власти. Чаще всего – распространение листовок и подрывной литературы, но это была всего лишь одна из форм их деятельности. Кое-где (ох уж это вечное гэбэшное «кое-где». – О. К.) были попытки организовать тех, кто мог встать на путь террора.

В ответ на просьбу привести примеры случаев террора Филипп Денисович почему-то вспомнил взрывы на Измайловской ветке московского метро, устроенные армянскими националистами (а вовсе не боевиками НТС), и «дело Дымшица и Кузнецова» 1971 года, когда группа еврейских активистов попыталась угнать в Швецию самолет «Ан-2»: «Эффект был бы очень большой, если бы этот самолет улетел. Собрали бы на Западе пресс-конференцию, говорили бы о притеснениях евреев в Союзе». Тогда я еще раз спросил, почему же основным фронтом для КГБ был именно НТС. Бобков снова ответил: ну как же, мол, они ведь листовки распространяли.

V

Я спросил, почему пятое управление, призванное предотвращать крупномасштабные эксцессы на стадии зарождения, не смогло остановить межнациональных столкновений в годы перестройки. Бобков вздохнул:

– Все дело в том, что КГБ – это был только инструмент власти. Не хочу сваливать всю вину на власть, но то, что наверху не всегда обращали внимание на изъяны, которые у нас были, – это факт. Помню, летели мы с покойным Соломенцевым в 1986 году из Алма-Аты, и я ему говорю: «А вы знаете, я, например, могу приехать в Ереван на два дня и устроить там серьезную социальную вспышку». Он удивился: «Как это?» «А вот так, – говорю, – слишком остро карабахская проблема стоит». А ведь это было задолго до карабахских событий.

VI

Однажды, уже в начале девяностых, на какой-то презентации Бобков случайно встретил Владимира Максимова, с которым общался на Лубянке незадолго до его эмиграции. Максимов к тому времени был активным критиком ельцинского режима, справедливо полагая, что та самая номенклатура, против которой он боролся в «Континенте», осталась у власти и продолжает приносить стране вред.

– Он сказал мне: «Филипп Денисович, многие из ваших бывших агентов сегодня заняли положение в обществе, стали демократами, давайте вместе будем их разоблачать!» А я ответил: «Я не предаю своих людей, даже если они сами меня предали. А вы, Владимир Емельянович, лучше бы сами рассказали людям правду о том, как вы уехали, а то все думают, что вас выслали из СССР, хотя вы сами попросились на выезд. А потом работали на американское правительство. Расскажите об этом, а то люди видят вас по телевизору и не понимают, как такого человека могли выслать из Советского Союза». Максимов мне ничего не ответил.

В то время Филипп Бобков, строго говоря, сам был как раз одним из таких представителей номенклатуры, о которых говорил Максимов: бывший зампред КГБ СССР возглавлял управление аналитической работы в холдинге «Медиа-Мост». С точки зрения имиджа решение взять на работу такого человека было, конечно, гениальным ходом Владимира Гусинского – в самом деле, если у него такие люди на посылках, то насколько всемогущ сам олигарх?

– Гусинский меня на работу не звал, – говорит Бобков. – Просто так получилось, что к началу девяностых в его структурах работало много ребят из нашего управления. Они меня и позвали, когда узнали, что я остался без работы (группу генеральных инспекторов при Министерстве обороны, в которую по советской традиции отправляли всех высокопоставленных отставников, Борис Ельцин распустил в 1992 году. – О. К.). Я пошел на том условии, что буду заниматься только той работой, какой хочу. И занимался.

Спрашиваю, в чем именно заключалась эта работа. Бобков начинает вспоминать 50-летие Победы в 1995 году, когда он организовывал ветеранские собрания и вручал их участникам памятные наручные часы (на вопрос, какое отношение к этому имел «Мост», Бобков ответил: «„Мост“ имел к этому такое отношение, что он на это давал деньги»).

– А все остальное – обычная аналитическая работа. Мы анализировали ситуацию в стране, писали записки. О том, что я делал в «Мосте», существует много небылиц, но поверьте – к службе безопасности я отношения не имел. Уйдя из органов, я ушел от всякой оперативной работы, потому что оперативная работа подразумевает секретность, а вне органов секретности быть не может.

О самом Гусинском он отзывается обтекаемо:

– Он был полезен для страны ровно в той мере, в какой любой олигарх может быть полезен для страны. Но одна бесспорная заслуга у него есть – это создание НТВ. Я считаю, это очень важная заслуга.

VII

Вообще, разговор с Филиппом Бобковым о его жизни – это такая увлекательная игра. Он много говорит, но старательно обходит любую конкретику. Приходилось ли кого– нибудь вербовать? «Если бы я никого не вербовал, я бы не смог работать». Почему при Сталине сажали, а при Брежневе высылали? «Да бросьте, никого не высылали, все уезжали сами». Чем вы мотивировали тех, кто с вами сотрудничал? «Могу сказать, что за деньги на нас не работал практически никто». Немногословен, загадочен, и глаза, черт подери, действительно похожи на сверла – по крайней мере, если долго в них смотреть. К ведомству, основанному Феликсом Дзержинским, может быть сколько угодно претензий, но в одном советская Лубянка была безупречна всегда – вот в этих имиджевых делах, в этой таинственной многозначительности, которая не стала менее таинственной, даже когда памятник Дзержинскому работы Вучетича переехал с Лубянской площади в парк на Крымской набережной.

Но я смотрю в глаза-сверла и с тоской понимаю, что, скорее всего, он не лукавит, когда говорит, что главное воспоминание о работе в «Медиа-Мосте» – это ветеранские собрания к юбилею Победы, а главный враг времен службы в органах – это полумифический НТС.

Во всесильных и всезнающих людей с глазами-сверлами верить, конечно, приятнее, но, кажется, их придумали Юлиан Семенов и Лев Овалов, а на самом деле их не было – никогда.

Отцы города

Попов и Прокофьев: московское двоевластие

I

Константин Устинович Черненко и сам понимал, что жить ему оставалось считанные дни, и не сегодня – завтра на Красной площади пройдут торжественные его похороны. В палате ЦКБ, по случаю выборов в Верховный совет РСФСР замаскированной под избирательный участок, Константина Устиновича навещал первый секретарь московского горкома партии Виктор Васильевич Гришин, и на совместной фотографии, которую на следующий день (за четыре дня до похорон Черненко) на первых полосах напечатают все советские газеты, у Гришина было жуткое выражение лица, как будто он, Гришин, уже проводил Черненко в загробный мир, и теперь не может прийти в себя от увиденного.

Чуть позади Гришина стоял еще один человек – мужчина лет под пятьдесят с пышным букетом цветов в руках и с удивительно счастливым выражением лица. Заведующий орготделом московского горкома Юрий Анатольевич Прокофьев, сопровождавший Гришина в больницу к умирающему генсеку, вероятно, знал, что зарубежные радиоголоса, уже не первую неделю подряд анонсирующие скорую смерть Константина Устиновича, называют Гришина наиболее вероятным кандидатом на пост генерального секретаря. Если Гришин уйдет в ЦК, место лидера московских коммунистов освободится и, чем черт не шутит, может быть как раз ему, Юрию Анатольевичу, работающему в горкоме уже почти двадцать лет, удастся возглавить московскую городскую парторганизацию и стать хозяином города.

Черненко действительно умрет послезавтра, в остальном все сложится по-другому – генсеком станет Михаил Горбачев, Гришин продержится во главе города до декабря и тихо уйдет на пенсию, уступив свое место варягу с Урала Борису Ельцину. Прокофьев так и останется заведовать орготделом. Первым секретарем горкома он, однако, все равно станет – но позже, четыре года спустя, а хозяином Москвы не станет никогда, потому что у Москвы к тому времени будет уже совсем другой хозяин.

II

У Межрегиональной депутатской группы на Съезде народных депутатов СССР было пять сопредседателей – Андрей Сахаров, Юрий Афанасьев, академик Виктор Пальм из Эстонии, Борис Ельцин и Гавриил Попов – такое демократическое политбюро, вожди советской оппозиции. Выборы в Верховный совет РСФСР и в Моссовет проходили одновременно, и именно это политбюро решило, что на российские выборы демократов поведет Ельцин, а на московские – Попов. Весной 1990 года Гавриила Попова изберут председателем Моссовета, а через год на всенародных выборах – мэром Москвы. Впервые в истории советской Москвы во главе города встанет антикоммунист, и КПСС в Москве превратится в оппозиционную партию.

Юрий Прокофьев, впрочем, говорит сегодня, что такая конфигурация городской власти его вполне устраивала: «Я всегда считал, что КПСС должна быть именно политической партией, а не управленческой структурой. Когда я руководил Куйбышевским райкомом, это было ужасно – не райком, а совнархоз какой-то. Политики в нашей работе не было вообще, только хозяйственные дела. Разве это правильно? Поэтому мы не держались за управленческие функции, сами с удовольствием от них отказались в пользу Моссовета».

Юрий Прокофьев, конечно, не лукавит. У нормального человека в 1990 году не было и быть не могло никакого желания удерживать за собой управление городским хозяйством – экономика Москвы разваливалась, город то и дело оказывался на грани настоящего голода.

– Советская система окончательно рухнула, – вспоминает Гавриил Попов. – До сих пор Москва держалась на том, что отбирала продукты у других регионов, я же не мог уже ничего отбирать, потому что и в регионах к власти пришли демократы – что же мне, демократов раскулачивать? Поэтому начались перебои со всем – с табаком, с хлебом, с овощами. Единственное, что нас спасало – люди понимали, что нашей вины в этом нет, и что мы сделаем все, чтобы им помочь. К осени девяностого три миллиона человек получили у Моссовета землю в Московской области под огороды. А во время уборки картофельных полей я распорядился, чтобы каждый десятый мешок люди имели право забирать себе. Чтобы хотя бы картошка у москвичей была.

Прокофьев тоже вспоминает об уборке картофеля:

– Моссовет не хотел посылать людей на картошку, говорили, что это пережиток административно-командной системы. Тогда мы собрали аппарат горкома, выехали в Раменское и сами начали копать картошку. Это показали по телевизору, после чего Станкевичу (Сергей Станкевич, заместитель Гавриила Попова в Моссовете. – О. К.) тоже пришлось ехать копать картошку самому, чтобы не терять авторитет, а потом и людей дали.

Продовольственный кризис 1990 года Прокофьев считает искусственным:

– Меня до сих пор удивляет, что никто не понял этой очевидной вещи. Когда при плановом хозяйстве вдруг одновременно закрываются на ремонт четыре табачные фабрики, или сразу все заводы по производству моющих средств или предприятия по производству комбикорма для птицефабрик – то это происходит не само собой, это кто-то такое решение принимает. Я уверен, что это была диверсия. Я знаю, например, что осенью девяностого года на подъездных путях около Москвы стояли составы с мясом и маслом, но кто– то их не пускал в Москву. Кому-то было выгодно, чтобы Москва голодала. Кому? Я не знаю.

III

7 ноября 1990 года во время демонстрации на Красной площади они единственный раз в жизни все вместе стояли на трибуне Мавзолея – Михаил Горбачев и Борис Ельцин, Юрий Прокофьев и Гавриил Попов. Противостояние Моссовета и горкома при всей видимой жесткости никогда не переходило в открытый конфликт. Даже Юрия Лужкова на должность председателя Мосгорисполкома Попову порекомендовал Прокофьев – как «наименее политизированного и наиболее адаптируемого к новым условиям», а когда в августе 1991 года перед зданием горкома на Старой площади собрались демонстранты, и возникла угроза погрома, Попов прислал своего заместителя Василия Шахновского, чтобы тот вывел Прокофьева и сотрудников аппарата из здания, обеспечив их безопасность. «Я понимал, что горком не должен отвечать за все семьдесят лет», – объясняет Попов свое решение.

У Юрия Прокофьева о том дне – гораздо более мрачные воспоминания:

– Нам пришлось пройти сквозь строй, через пьяную толпу, которая улюлюкала, бросала в нас что-то, и все это снимали иностранные телевизионщики. Меня остановили какие-то немецкие журналисты, попросили дать им комментарий, я сказал: «Вы что, разве не видите, что это фашисты?» И пошел дальше. Это был очень тяжелый день.

До разгрома здания горкома дело тогда, как известно, не дошло. Шахновский опечатал здание, а через несколько дней Прокофьеву даже разрешили забрать личные вещи – в кабинете все было на месте, исчезла только рукопись Александра Зиновьева «Буря в стакане воды». Наверное, какой– то интеллигент забрал на память.

IV

Юрий Прокофьев находился под следствием по делу ГКЧП, но арестовывать его так и не стали, хотя гэкачепистом он, конечно, был, хоть и не входил в состав комитета.

– ГКЧП был создан в марте 1991 года Михаилом Сергеевичем Горбачевым, – говорит Прокофьев, – и я до сих пор не понимаю, почему, когда я говорил об этом на допросах в прокуратуре, это никого не интересовало. В марте, накануне поездки Горбачева в Японию, он собрал в Кремле совещание по положению в стране. Я приехал туда с Олегом Семеновичем Шениным (секретарь ЦК КПСС, был арестован по делу ГКЧП. – О. К.), присутствовали Язов и Крючков, вместо Павлова (премьер-министр СССР. – О. К.) был Догужиев, его первый заместитель. Положение в стране было действительно очень серьезное, бастовали шахтеры, останавливались домны на металлургических заводах. Горбачев сказал: «Надо, видимо, вводить в стране чрезвычайное положение. Законов, которые регулируют эти вопросы, у нас нет. Я даю вам поручение подготовить документы по введению чрезвычайного положения».

Через два месяца, в мае, был опубликован указ президента СССР «О порядке введения чрезвычайного положения в отдельных отраслях народного хозяйства и отдельных местностях СССР», который в августе 1991 года станет единственным правовым основанием для создания ГКЧП. По словам Прокофьева, тогда же был подготовлен и текст обращения к народу, констатирующего, что «политика перестройки в силу ряда причин зашла в тупик». Вводить чрезвычайное положение, однако, Горбачев не стал, и еще через три месяца, в начале августа, Прокофьева пригласил поговорить председатель КГБ СССР Владимир Крючков:

– Он говорил, что положение в стране еще более сложное, чем весной, что мы сейчас завалим уборку урожая и подготовку к зиме, и если не предпринять срочных шагов, то случится катастрофа, поэтому нужно вводить чрезвычайное положение. Он спросил меня, как москвичи отреагируют, если будет изолирован Горбачев. Я ответил, что на Горбачева всем уже наплевать, народу гораздо важнее, что будет с Ельциным. Крючков махнул рукой: «А что Ельцин? Попросим его пожить недельку на даче у Язова».

Через две недели, 16 августа, Прокофьеву позвонил Олег Шенин и сказал, что вместе с другими соратниками летит в Крым к Горбачеву разговаривать о чрезвычайном положении.

– Восемнадцатого перезвонил, сказал, что Горбачев подписывать указ отказался, но сказал им: «Черт с вами, делайте что хотите».

Моральные основания участвовать в антигорбачевском заговоре у Прокофьева, как он считает, были – первым секретарем горкома он стал вопреки воле Горбачева по инициативе секретарей московских райкомов, которые после отставки Льва Зайкова (бывший первый секретарь ленинградского обкома партии сменил во главе московского горкома Бориса Ельцина в 1987 году) на специальном совещании предложили Горбачеву два варианта кадрового решения: либо он отправляет в московский горком кого-то из своих ближайших соратников (звучали имена Анатолия Лукьянова, Аркадия Вольского и Евгения Примакова), либо первым секретарем становится Прокофьев – Москва устала от варягов, и было бы правильно поставить во главе городской парторганизации москвича.

– После совещания мы вдвоем с Горбачевым ехали в лифте в здании ЦК, и он мне говорит: «Прошу вас взять самоотвод». Я отказался, меня избрали, но с этого момента я оказался в негласной оппозиции Горбачеву.

VI

Гавриила Попова о самоотводе никто не просил. Сам себя он сравнивает с теми московскими профессорами, которые осенью сорок первого надели шинели и пошли в ополчение.

– Пошли защищать Москву, но не собирались идти до Берлина, и потом, кто остался жив, вернулись на кафедры. Я тоже шел во власть не навсегда, только потому, что понимал, в каком состоянии находится страна и что если не мы, номенклатура так и не отдаст власть народу. Я был уверен, что Горбачев не сумеет отстранить номенклатуру КПСС от власти, и демократизация останется только лозунгом.

Удивительно, но демократизация и для демократов была только лозунгом – как вспоминает Попов, идею «демократической диктатуры» вместе с ним разделяли все его соратники по будущей Межрегиональной группе, и по поводу того, что демократической интеллигенции не обойтись без номенклатурного лидера, у демократов тоже было единодушное согласие.

– В Госстрой к Ельцину от нас ходил Сахаров. Ельцин с ним поговорил и согласился идти вместе с нами в народные депутаты, а Сахаров вернулся с этой встречи, смеется, говорит – табула раса!

Попов вспоминает, что Ельцин рядом с ним, Сахаровым, Афанасьевым, Собчаком чувствовал себя крайне неуверенно и не раз жаловался, что считает себя среди этих людей чужим – но терпел, потому что понимал – так надо.

– Если бы он остался в том окружении, в котором был тогда, страна развивалась бы совсем по-другому, – говорит Попов. – Но все сложилось сами знаете как, и когда мы последний раз с ним виделись накануне выборов 1996 года, он выглядел уже совершенно сломленным человеком. Сказал мне: «Гавриил Харитонович, знали бы вы, сколько вокруг меня ворья». Но он уже не мог и не хотел ничего менять, потому что цель у него была только одна – удержать власть. Дороже власти для него ничего в жизни не было.

В тех же выражениях о Ельцине говорит и Юрий Прокофьев, два года проработавший с будущим президентом России в горкоме:

– Страсть у него была одна – власть. Он весь был посвящен власти. Я слышал, что Ельцин в Свердловске здорово выпивал, и потом о его пьянстве легенды ходили, но я два года проработал с ним, встречался каждый день, и ни разу не то что не видел его пьяным – даже ни разу запаха спиртного от него не было. Единственным допингом для него была власть. Я, например, ни разу не видел, чтобы Гришин с охраной по горкому ходил – а Ельцин только с охраной по коридорам, и не потому, что боялся за свою безопасность, а потому, что ему очень нравились эти атрибуты. Даже когда он в троллейбусе ездил на завод имени Хруничева, на остановку приезжал на машине с мигалкой, а когда он ходил записываться в поликлинику, карточку тут же передали в кремлевскую больницу на Мичуринском, и уже оттуда к Ельцину приезжала дежурная бригада. Для него эти вещи были важнее всего, и я уверен, что если бы он стал генсеком, у нас был бы очень жесткий догматический режим, а совсем не демократия.

VII

Демократы, впрочем, и не скрывали, что полноценная демократия никогда не относилась к их базовым ценностям – уже через несколько месяцев после победы «Демократической России» на выборах в Моссовет Гавриил Попов опубликовал статью «Что делать?», в которой призвал соратников к демонтажу системы советов народных депутатов, а летом 1991 года, став мэром Москвы, провел в городе административную реформу, создав административные округа с назначенными префектами во главе. Когда я спросил Попова, что он, первый избранный мэр Москвы, думает об отмене выборов мэра, Попов ответил, что прямые выборы он считает ненужными:

– Массовые выборы должны быть только на низовом уровне власти, а даже на уровне районов прямые выборы несут больше вреда, чем пользы. И президента тоже выбирать напрямую бессмысленно – что народ может оценить? Ему важнее внешние проявления, посмотрите на Америку – там же все ориентируются только на то, как Обама одет и как Маккейн шепелявит. Смешно думать, что это и есть демократия. Даже советская система в этом смысле была более логично выстроена.

По мнению Попова, гораздо важнее прямых выборов – уничтожение номенклатурной системы, и даже свой уход с должности мэра объясняет нежеланием встраиваться в номенклатуру, победа над которой к тому времени (лето 1992 года) уже казалась ему невозможной.

– Я понимал, например, что коррупция неизбежна, даже если в Моссовете большинство у противников номенклатуры. Коррупция – органическое свойство любой бюрократической системы, потому что не существует способов остановить коррупцию, если есть люди, которые распоряжаются суммами, в тысячи раз превосходящими их собственные заработки. Чем больше государства, тем больше коррупции, и коррупцию нельзя победить, можно только свести к минимуму, и способы очень просты. Во-первых, гласность. Во– вторых, сменяемость власти – я как мэр сам был заинтересован в том, чтобы мои оппоненты искали коррупционеров в моем окружении, помогая мне тем самым бороться с коррупцией.

И самое главное – экономические инструменты. До сих пор все помнят, что я предлагал легализовать взятки, хотя на самом деле я предлагал не это, а систему, при которой чиновник получает легально некоторый процент от прибыли, которую дает то или иное его решение. Это не мое изобретение, это действующий во всем мире принцип государственных корпораций. Вы же понимаете, что то, что у нас сегодня называют госкорпорациями – это не более чем попытка бюрократии захватить собственность?

VIII

Юрия Лужкова Гавриил Попов, по его словам, с самого начала ценил за то, что тот был признанным лидером московской бюрократии.

– Тот Моссовет, что был у меня, был переполнен людьми, которые мечтали участвовать в дележе собственности и ни о чем больше. С точки зрения коррупции и воровства они были гораздо более уязвимы, чем чиновники вроде Юрия Михайловича. Депутата вообще проще купить, чем чиновника, депутат гораздо более устойчив, чем чиновник (потому что его выбрал народ и никто не может снять), и если депутат начнет воровать, то его уже не остановишь. Поэтому именно Юрий Михайлович и его люди могли наиболее эффективно противостоять коррупции, реализуя те принципы, которых придерживались и мы. Но в его положении невозможно было не стать выразителем интересов номенклатуры, и меня, если бы я остался, ждала бы такая же участь. Ну, или пристрелили бы меня, если бы я сопротивлялся.

Современную Россию Попов считает страной победившей номенклатуры – по его мнению, номенклатурное развитие будет продолжаться очень долго, потому что даже если бы во власти были «конструктивные силы», никакой социальной базы у них нет, а на ее создание могут потребоваться многие годы.

IX

Юрий Прокофьев о Гаврииле Попове отзывается почти тепло:

– Я знал его еще по тем временам, когда он работал в университете. Неглупый, со способностями, но – не хочу говорить «лживый», – двуличный. Мог приходить ко мне, говорить одно, а на следующий день на митинге – совсем другое. Потом мы снова встречались, и он вот так разводил руками – «Юрий Анатольевич, это же политика!»

Политики тогда в работе московских властей было гораздо больше, чем теперь. Митинги в поддержку демократии на Манежной площади и в других местах проходили чуть ли не ежедневно. Это сейчас мэр Москвы выступает только в передаче «Лицом к городу» на телеканале ТВЦ – тогда мэр выступал на митингах. Митингов в поддержку КПСС в Москве не было.

– Это не совсем так, – поправляет меня Прокофьев. – Один митинг мы провели – 23 февраля 1991 года, и людей у нас было больше, чем собирали демократы. Но это было один раз, потому что существовала принципиальная рекомендация Горбачева – не противопоставлять КПСС демократическому движению, выступать только на тех митингах, которые проводят демократы – как будто они давали нам выступать. Вообще, линия Горбачева мне уже тогда казалась направленной на капитуляцию перед нашими оппонентами. Например, еще перед первыми выборами народных депутатов в 1989 году была установка: мол, народ у нас грамотный, сам разберется, кого выбирать, поэтому партия не должна активно вмешиваться в предвыборную кампанию. А после выборов, когда первые секретари обкомов массово провалились, вышла передовица «Правды», в которой было написано, что выборы показали реальное отношение масс к некоторым партийным руководителям. Это просто было нечестно, и зачем была нужна такая политика, я не мог понять. Уже на выборах в Моссовет мы проигнорировали эту установку, боролись и сумели образовать в Моссовете большую фракцию коммунистов «Москва» во главе с Валерием Павлиновичем Шанцевым. И с этой фракцией Попову приходилось считаться, а Лужков потом Шанцева даже взял себе в заместители.

X

Эпоха митингов пошла к закату уже при Гаврииле Попове – частью стихийно, частью искусственно. Именно в бытность мэром Попова московская милиция начала силой разгонять массовые выступления оппозиционеров, которыми к тому времени уже стали коммунисты.

– Разгон коммунистических митингов – это абсолютно необходимая вещь, – говорит Гавриил Попов. – Та часть номенклатуры, которая почувствовала себя обделенной, пыталась дестабилизировать ситуацию. Мы этому противостояли.

Именно угрозой дестабилизации со стороны коммунистов объяснил Попов Борису Ельцину необходимость назначения на должности начальников управлений госбезопасности и внутренних дел по Москве представителей «Демократической России». ГУВД возглавил Аркадий Мурашев, УКГБ – Евгений Савостьянов.

Во время первого разогнанного демократической милицией митинга 23 февраля 1992 года в давке (по одним данным, на митинге, по другим – в метро) умер ветеран войны, генерал в отставке Песков. Газета «День» называла его первым великомучеником нового времени, Попова это возмущало:

– Они писали, что он фронтовик, а я навел справки – в годы войны он был особистом, участвовал в расправах над солдатами и офицерами. Когда я об этом сказал, шумиха по его поводу тут же закончилась, хотя дело вообще не в этом – умер же он в давке, а не по нашей вине.

XI

Но это будет потом, а весной 1991 года, пока «Демократическая Россия» собирала на Манежной свои митинги, московские коммунисты пытались найти асимметричный ответ наступлению демократов. В апреле в Смоленске прошло совещание руководителей парторганизаций городов-героев с участием Прокофьева. На совещание было принято обращение к коммунистам страны с призывом перед лицом общей опасности прекратить внутрипартийные разногласия. В июле аналогичное совещание прошло в Москве, на него были приглашены секретари обкомов КПСС из Сибири. Участники совещания единогласно приняли еще одно обращение к партии – уже с требованием созыва внеочередного съезда КПСС и смены всего руководства партии во главе с Михаилом Горбачевым.

– После этого на заседании политбюро Горбачев меня раскритиковал и обещал поставить на пленуме ЦК вопрос о моем пребывании на посту первого секретаря горкома. Но наше обращение поддержали первые секретари компартий Украины и Азербайджана Станислав Иванович Гуренко и Аяз Ниязович Муталибов, и Горбачев вынужден был отступить, и на пленуме по моему поводу промолчал.

Июль 1991 года – внутренняя борьба в политбюро ЦК КПСС интересует, кажется, только самих членов политбюро.

XII

Посла августа 1991 года Юрий Прокофьев занялся бизнесом – стал вице-президентом какого-то АО «Панорама» (на вопрос, чем занимался, отвечает – инновациями), затем возглавил АО «ТВ-информ»:

– Это была очень интересная работа. Вы, наверное, знаете, что стандартный телевизионный растр – это 625 строк, то изображение, которое при трансляции телепередач видит зритель. Еще 50 строк – технические. Их можно видеть только с помощью специальных декодеров, иногда через эти строки передавали какую-то служебную телевизионную информацию, а чаще всего они использовались впустую. И в какой-то момент мои товарищи из НИИ радио придумали передавать таким способом информацию для специальных потребителей на коммерческой основе. Создали АО, арендовали операторскую в телецентре, стали заниматься этим делом. Нашими услугами пользовались МВД и МИД – мы и посольствам какие-то вещи сообщали, и по федеральному розыску информацию давали.

В 2000 году Юрий Прокофьев за эту работу получил Госпремию РФ в области науки и техники. В 2004 году после окончательного перехода федеральных телеканалов на цифровое вещание «ТВ-информ» закрылся, Прокофьев возглавил «Фонд стратегической культуры» – такой маленький политологический институт. Сидит теперь, пишет аналитические записки непонятно кому.

XIII

Похожий путь Гавриил Попов проделает через несколько месяцев после Прокофьева – уйдя в отставку, возглавил Международный союз экономистов и Вольное экономическое общество (это особняк на Тверской через дорогу от Музея революции) и стал президентом Международного университета, созданного по инициативе Джорджа Буша– старшего и Михаила Горбачева – в последнюю их официальную встречу, летом девяносто первого, Буш и Горбачев договорились об организации в США советско-американского университета, в котором работали бы советские преподаватели и учились бы советские студенты.

– Горбачев спрашивал меня, что я об этом думаю, я ответил, что создавать университет в Америке не нужно, потому что если наши преподаватели и студенты уедут в Америку, они там и останутся, и никакой пользы от этого не будет, поэтому лучше создать такой университет на американские деньги в Москве. Горбачев согласился, Буш тоже, а потом пришел Клинтон, и Америка перестала давать деньги. Приходилось самим находить, и Гусинский помогал, и Ходорковский, и сейчас где-то находим. Хороший университет, мне кажется, получился.

Занимает хороший университет бывшее здание Московской ВПШ на Ленинградском проспекте – Попов называет его единственным имуществом КПСС, которое досталось народу, а не Управлению делами президента.

XIV

Еще Попов пишет книги, серию исследований по советской истории. Год назад вышла пятая книга, посвященная генералу Власову – по словам автора, к этой теме он подошел случайно, когда задумался о том, почему Сталин, любивший устраивать открытые процессы, организовал над Власовым закрытый суд.

– Сталин был умным человеком и понимал, что открытый процесс поставил бы перед ним многие неудобные вопросы. За что судить Власова? За то, что он был гитлеровским наймитом? Но Гитлер отказывался с ним встречаться и хотел его расстрелять. Американским шпионом? Но американцы сами выдали его Сталину. Открытый процесс показал бы, что Власов был самостоятельной личностью, только использовавшей в своих интересах обстоятельства. Он был не большим предателем, чем Курбский. И когда я начал изучать документы, оставшиеся после Власова, я даже пожалел, что в 1989 году мы не использовали власовскую программу – более четкого изложения идей постиндустриального общества я, если честно, не видел. И мысли Власова о социальном государстве мне очень близки – это и есть настоящая социал-демократия.

На пиджаке у Попова – два значка: белый медведь и панда. Белого медведя ему подарили полярники на Северном полюсе, когда он там купался в проруби («Вокруг земной оси плавал»), панда – из Тибета. Попов уважает тибетскую медицину и часто ездит в Тибет.

XV

Каждый год первого сентября президент Международного университета Гавриил Попов выступает перед студентами с большой («актовой») лекцией. В этом году выступал не первого сентября, а второго, потому что первого лекцию студентам читал Юрий Лужков. Попов продолжает с ним общаться, и даже служебный кабинет в мэрии на Тверской, 13 у него остался.

– Не могу сказать, что я даю ему какие-то советы, но на все его вопросы я отвечаю, как и он на мои.

У Юрия Прокофьева, в отличие от Попова, никаких преемников нет, и в здании горкома на Старой площади кабинета у него не осталось – приходится арендовать офис в жилом доме на Солянке, в минуте ходьбы от старого места работы. Но если задумываться о том, кто из них проигравший, а кто победитель, ответа не найдешь.

Content

Олег Владимирович Кашин
Развал. Действующие лица свидетельствуют

От автора

«Настоящий диссидент, только русский»

I

II

III

IV

V

VI

Последний враг перестройки Иван Кузьмич Полозков, которым всех пугали

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Валентин Зорин, проповедник В гостях у ветерана холодной войны

I

II

III

IV

V

VI

Он хотя бы попробовал Человек, который не разрушил КГБ

I

II

III

IV

VI

VII

Хвалебный примитив юродивый Три седмицы Глеба Якунина

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Почему русские танки не вошли в Киев Федор Шелов-Коведяев и тайны козыревского МИДа

I

II

III

IV

V

Автограф на купюре Вспоминает основатель Центробанка России

I

II

III

IV

V

VI

Абалкин-блюз В гостях у Гонтмахера восьмидесятых

I

II

III

IV

V

VI

Лагерный иврит Судьба правдиста Михаила Полторанина

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

XI

Изгнанник В Жулебине у первого президента Азербайджана

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Первый неподпольный Советский миллионер Артем Тарасов

I

II

III

IV

V

VI

VII

DJ народный депутат К двадцатилетию первого Съезда

I

II

III

IV

V

VI

Хозяин Ленинграда У Григория Романова в Романовом переулке

I

II

III

IV

V

VI

VII

Человек-небоскреб История создателя Ленинианы

I

II

III

IV

VI

VII

VIII

IX

X

Грустная «Правда» Что осталось от коллективного агитатора и организатора

I

II

III

IV

V

VI

VII

Крепкое рукопожатие Сухой закон Федора Углова

I

II

III

IV

VI

VII

VIII

Личный счет Валентина Фалина Человек, который не сдал ГДР

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Хроника утекших событий Наталья Горбаневская: немонотонная речь

I

II

III

IV

V

VI

VII

Умный враг История умеренного лидера компартии Литвы

I

II

III

IV

VI

VII

VIII

IX

Замечательная толпа С кого начиналась эпоха

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

XI

Человек, которого не было Разговор с отставным крестьянским поэтом

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Один против мирового сионизма В гостях у Ивана Шевцова, создателя «Тли»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Человек, который не хотел быть генералом Вспоминает единственный демократический начальник московского ГУВД

I

II

III

IV

V

VI

Умный еврей при губернаторе В гостях у кремлевского либерала

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Типичный представитель Виталий Воротников и его место в истории

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Анатолий Иванович Что рассказал поэт Осенев

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Агент Кремля Человек, который думал, что он разведчик

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Человек со «Знаменем» В гостях у отставного прораба перестройки

I

II

III

IV

VI

VII

VIII

IX

Гений последнего плевка Владимир Бушин против времен и прохиндеев

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Красно-желтый Главный редактор газеты «Дуэль» и его опасные темы

I

II

III

IV

V

VI

Медиаменеджер перестройки Леонид Кравченко, освободитель и душитель

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

«До чего, христопродавцы, вы Россию довели» Честная бедность Владимира Крупина

I

II

III

IV

VI

VII

VIII

IX

X

Человек с глазами-сверлами Филипп Бобков, тот самый

I

II

III

IV

V

VI

VII

Отцы города Попов и Прокофьев: московское двоевластие

I

II

III

IV

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV