Джонатан Сампшен

Альбигойский крестовый поход

Терезе

Если услышишь о каком-либо из городов твоих…, что мы пойдем и будем служить богам иным…, порази жителей того города острием меча, истреби его до основания и все, что в нем, и сожги город огнем за Господа, Бога твоего. И сожги огнем город и всю добычу его до последней крошки для Господа, Бога твоего. И будет он в развалинах на веки, и не будет построен вновь.

(Второзаконие 13: 12–16.)

I. Лангедок

В землю, где пшеница, ячмень, виноградные лозы, смоковницы…

Второзаконие 8: 8

К северу от Арля, где река Рона разделяется на два русла, январским утром 1208 года был убит папский легат. Легат, Пьер де Кастельно, покинул аббатство Сен-Жиль с небольшим отрядом телохранителей в предыдущий день и добрался до западного берега Роны после наступления темноты. Поскольку было уже поздно переправляться через быстротекущую реку на лодке, отряд провел ночь на берегу. Перед рассветом 14 января путники поднялись, отслужили мессу и направились к реке. В этот момент сзади незаметно подъехал всадник и вонзил копье в спину легата. Пьер упал со своего мула и умер через несколько минут, когда уже рассветало. Его убийца ускакал галопом в соседнюю крепость Бокер, оставив сопровождающих легата нести его тело обратно в Сен-Жиль, находившийся примерно в десяти милях по дороге. В аббатстве монахи похоронили его с зажженными свечами и пением Kyrie Eleison.

Убийца скрылся, но его успели опознать как слугу Раймунда VI, графа Тулузского. Он был в свите Раймунда в Сен-Жиль накануне и, возможно, стал свидетелем бурной ссоры между графом и папским легатом. Какой-то оставшийся неизвестным поступок лишил его благосклонности графа, и он искал возможность вернуть себе его милость. Но был ли Раймунд вдохновителем его затеи или даже знал о нем, далеко не ясно. В ходе бурной беседы Раймунд, как говорят, угрожал Пьеру насилием и возражал против телохранителей, предоставленных ему аббатом Сен-Жиль. У графа был и мотив, и возможность, и доказательства, которые в то время казались запутанными, но приобрели обманчивую ясность к тому времени, когда они достигли Рима. Иннокентий III объявил Пьера де Кастельно мучеником и недвусмысленно назвал графа Тулузского его убийцей.

"Вера и мир: нет более благородных причин для мученической смерти", ― заявил Папа в своем некрологе об убитом легате. Несомненно, что мученическая смерть Пьера произошла по идеологической, а не какой-нибудь мирской причине. Ересь восточного происхождения укоренилась во владениях Раймунда и сумела обратить в свою веру значительную часть населения. Более пятидесяти лет Церковь отступала перед лицом конкурирующей организации, учение которой, как казалось ортодоксальным теологам, ставило под сомнение основы христианской мысли. Гражданские власти не смогли, а некоторые считали, что и не хотели, предотвратить дальнейшее распространение еретической секты. Более того, многие дворяне, на вмешательство которых Церковь возлагала свои надежды, сами были заражены распространяющейся гангреной. Сменявшие друг друга папские эмиссары не могли решить, был ли среди них сам Раймунд. Несомненным было то, что он не смог подавить ересь силой, и это делало его защитником еретиков, если не самим еретиком. Метод убеждения больше не казался необходимым или даже полезным. На севере Франции была набрана армия с обещанием индульгенций, равных тем, которые давали рыцарям, сражавшимся с неверными в Святой земле. Смерть Пьера де Кастельно была отомщена в ходе одной из самых жестоких средневековых войн. Католическая вера в конечном итоге победила, как и предсказывал Иннокентий III, но последствия Альбигойского крестового похода вышли далеко за рамки его целей. Полунезависимое феодальное средиземноморское княжество (principality) было завоевано не только французскими войсками, но и цивилизацией и нравами северной Франции. Вместо местной династии провинцией завладел член французской королевской семьи, управлявший из своей резиденции в Париже, оставляя детали бальи, чиновникам и инквизиторам. Впервые за четыре столетия власть французской монархии распространилась до Средиземного моря.

Эти события ознаменовали триумф политики над географией. Центральный массив, малонаселенный, с небольшим количеством рек и отсутствием дорог, был грозным барьером для любой амбициозной централизованной власти, расположенной на севере. Ближе к Атлантике горы были более пологими, но их разделяли великие реки, текущие на запад — Сомма, Сена, Луара, Дордонь и Гаронна, которые слишком легко становились границами мятежных и независимых княжеств. Главным путем из Парижа в Средиземноморье тогда, как и сейчас, был коридор по долинам рек Рона и Сона, через который проходил один из самых активных и богатых торговых путей Западной Европы. Но богатство порождало власть, и великие города, через которые проходил этот путь, не служили ни одному королю, несмотря на все их внешнее проявления почтения.

В XVII веке кардинал Ришелье мог рассматривать Рейн, Альпы и Пиренеи как "естественную территорию" Франции. Но только значительные бюрократические ресурсы его собственного правительства сделали это возможным. В XII веке, когда люди говорили о "Франции", они подразумевали "северную Францию", и их терминология, столь странная для наших современников, имела под собой политическую реальность. Власть королей из династии Капетингов была признана менее чем на десятой части "естественной территории" определенной Ришелье. Территория, на которой они осуществляли эффективный контроль, была еще меньше и составляла не более Парижа, Иль-де-Франс, кусочка Бургундии и изолированных анклавов в северной и центральной Франции. Справедливо будет заметить, что влияние французских королей простиралось дальше, чем их реальная власть. Но на западе и юге своего королевства им не хватало даже этого влияния. Держава королей Англии из династии Плантагенетов включала в себя все атлантическое побережье Франции от Ла-Манша до Пиренеев и простиралась вглубь страны до Вернона, Тура, Клермон-Феррана и Ажена. Граница Священной Римской империи проходила не по Альпам, а по Роне, Прованс был имперским графством а Лион и Авиньон ― пограничными городами.

Но политические границы имели меньшее значение, чем культурные. Плохие коммуникации и независимость крупных феодалов оставляли каждому региону возможность развивать свою собственную культурную и политическую идентичность. На периферии различия были размыты. Но пуатевинец по-прежнему мог считать гасконцев иностранцами, а бургундский аббат говорил о своем родном регионе, что у него "нет ни короля, ни герцога, ни принца". Богатая провинция Лангедок, лежавшая за Авероном, между долинами рек Рона и Гаронна, вероятно, имела с севером Франции меньше общего, чем многие районы Германии. Жители Лангедока, по словам нормандского хрониста, были высокомерными, вспыльчивыми и "отличались от франков, как цыплята от уток". Сохранение римского права, важная роль женщин и утонченность общества, не организованного для войны, отличали его от более дисциплинированного севера. Его литература была более светской и создавалась на языке ок, языке, который современники Данте, к большому отвращению поэта, считали более изысканным, чем итальянский или французский. Процветание Лангедока зиждилось на торговых путях Средиземноморья. Его города развивались по итальянскому, а не по северо-французскому образцу. Историческая случайность и географическое расположение способствовали его особому развитию. Распад Римской империи оказал здесь меньшее влияние, чем на севере, а последующие вторжения франкских армий никогда далеко в Лангедок не проникали. Хотя Карл Великий преуспел там, где его предшественники потерпели неудачу, его достижения ненадолго пережили его смерть. Упадок империи Каролингов ощущался прежде всего на ее окраинах. Местные графы, которые изначально были простыми чиновниками-администраторами, получили неограниченный контроль над своими провинциями. Их должности стали наследственными и со временем независимыми от франкской монархии. В XII веке правители юга признали сюзеренитет королей Капетингов и принесли им оммаж за свои владения. Но они прекрасно знали, что Капетинги слабы и далеки, а их сюзеренитет не более чем номинальный.

Величайшими из этих южных правителей были графы из Тулузского дома, "пэры королей, начальники герцогов и графов", как описывал их в начале XIII века англичанин Герваз Тилберийский. Тулузское княжество было создано в 924 году, когда Раймунд III Понс, уже бывший графом Тулузы, присоединил древний маркизат Готия, включавшее епархии Нарбона, Безье, Агда, Лодева, Магелона, Нима и Эльна. К этим обширным владениям добавились стратегически важный замок Тараскон на восточном берегу Роны, приобретенный в результате брака в 990 году, и несколько разрозненных опорных пунктов в соседнем имперском графстве Прованс. Однако после каждой смерти правящего графа власть Тулузского дома ослабевала из-за практики раздела его владений между сыновьями и дочерьми. Раймунду IV (ум. 1105 г.) удалось соединить свое разрозненное наследство в единое целое и сделать свою семью самой могущественной на Юге (Midi). Он сделал это благодаря выгодной женитьбе, серии династических браков и, прежде всего, союзу с Церковью. Когда Раймунд увенчал свою карьеру, возглавив Первый крестовый поход в Иерусалим в 1096 году, он был правителем тринадцати графств, консолидированных владений, простиравшихся от Тулузы до Нима, от Каора до Нарбона.

Однако несмотря на свои внушительные размеры, мощь Тулузского княжества была скорее кажущейся, чем реальной. В северной Франции сокрушительный опыт двух веков нашествий викингов создал сильное военное сообщество. Землей владели в качестве фьефа, в обмен на регулярную военную службу, службу в суде, а также специальные пособия и подати. Крупные фьефы севера, такие как Нормандия, Анжу и Шампань, были по сути централизованными, авторитарными государствами. Лангедок, со своей стороны, почти не был потревожен захватчиками, и постоянные войны не сформировали его институты власти. Упорные усилия его правителей не смогли навязать ему феодализм севера, и, следовательно, ему не хватало впечатляющей социальной сплоченности, как у его соседей. Одним из симптомов этого была высокая доля аллодиальных владений, свободной земли, с которой не требовалось нести никаких феодальных повинностей. Аллодиальный землевладелец был ничьим человеком и не мог рассчитывать на чью-либо защиту. По этой причине аллоды почти полностью исчезли на севере и превратились в фьефы; на юге, однако, доля аллодов, в течение IX и X веков, фактически увеличилась. Даже там, где земля находилась в феодальном владении, связь между сеньором и вассалом была слабой. Феодал мог иметь право требовать от вассала военную службу, но чаще всего он просто взимал ренту. В этом и заключалась непреодолимая слабость графов Тулузы. В регионе, который был достаточно богат, чтобы возбуждать зависть соседей, и где частные войны были эндемией, правительство не могло собрать феодальную армию. Оно зависело от наемников, которым не всегда могло позволить себе платить и чья недисциплинированность только усугубляло его проблемы.

Если социальные связи в Лангедоке были слабее, то это во многом было связано с сохранившимся влиянием римского права. "Мы слышали, ― писал Людовик VII Французский в 1164 году, ― что там применяется право империи, и, что его преподают доктора из Болоньи". На самом деле, южные хартии XII века обнаруживают очень слабое знакомство с римским правом, но одна область, где оно, несомненно, применялось, была связана с завещательными распоряжениями. Владелец фьефа имел такие права на землю, какие на севере были бы немыслимы. "Человек может делать со своей собственностью все, что пожелает, и распоряжаться ею так, как ему заблагорассудится", ― говорится в одной из хартий того времени. Владелец мог свободно продать свою землю или завещать ее кому угодно, и тот факт, что он обычно предпочитал делить ее между своими детьми, мог только усугублять тенденции южного общества к разобщению. Несколько знатных домов были доведены до разорения постоянным разделом имущества, и только чрезвычайная удача спасла Тулузский дом от той же участи. После того как, в начале X века граф Тулузы Эд I разделил свои огромные владения между двумя сыновьями, потребовалось более столетия, чтобы воссоединить их. Великое графство Каркассон было разделено примерно в 950 году, и к середине XI века насчитывалось пять графов Каркассона. В течение XII века крупные дворяне, включая графов Тулузы, усвоили этот урок и приняли северную практику первородства. Но мелкое дворянство так и не усвоило его. Накануне Альбигойского крестового похода замок Монреаль безраздельно принадлежал тридцати шести рыцарям, Мирпуа — еще тридцати шести, а Ломбез — пятидесяти. Фьеф считался владением семьи, а не отдельного человека. По этой причине женщины могли, и обычно так и поступали, наследовать по своему праву, что является заметным симптомом невоенного характера южных фьефов. Эрменгарда, виконтесса Нарбона, управляла своими владениями, верша правосудие и отбиваясь от врагов, в течение шестидесяти лет. Другие сильные женщины были готовы выйти на поле боя, если того требовал случай. Феодализм на севере был чем-то большим, чем договором о владении землей. Это была система управления, и ее отсутствие в Лангедоке серьезно подорвало усилия графов Тулузы по созданию на Юге государства по образцу державы Плантагенетов. Несмотря на внушительные размеры своих владений, графы обладали реальной властью, гораздо меньшей, чем Капетинги в своих собственных, меньших по размеру владениях. В самом Тулузене они ситуацию контролировали. В других местах у них были фьефы здесь, юридические права там, несколько зависимых церквей, разбросанных по округе. Реальная же власть принадлежала их вассалам.

Кто были эти вассалы? Графы Фуа, хотя номинально и причислялись к ним, управляли княжеством, которое располагалось в Пиренеях, и на практике не признавали никакого сюзеренитета, кроме своего собственного. Размеры их территории колебались при каждом изменении их политической судьбы, но к концу XII века они прочно укрепились на севере до Памье и оспаривали владение Савердёном у Раймунда V Тулузского. К востоку от графства Фуа располагалась небольшая, но богатая территория Нарбона, чьи виконты, якобы чиновники Тулузского дома, на самом деле были независимыми наследственными князьями с начала X века. Их непростые отношения с соседями и постоянные ссоры с архиепископом Нарбона были источником нестабильности в регионе, имевшем большое торговое и стратегическое значение. Более амбициозными и могущественными, чем любой из этих князей, были виконты Безье из рода Транкавелей. Как и виконты Нарбона, они были, по сути, чиновниками. Но в X веке их должности стали наследственными, и они, используя сочетание династических браков и вооруженной силы, постепенно присоединили к своим владениям Агд, Ним, Альби, Каркассон и Разес. В момент смерти Бернарда-Атона IV в 1130 году Транкавели, несомненно, были более могущественными, чем графы Тулузы. Их княжество простиралось от Тарна до Пиренеев, разделяя владения Тулузского дома на две части и угрожая самой Тулузе.

Власть, которую эти вассалы осуществляли в своих собственных владениях, хотя и была значительно больше, чем у графов из Тулузского дома, все же была далеко не полной. Даже Транкавели зависели от поддержки множества мелких сеньоров, таких как графы Родез и виконты Монпелье, которые поддерживали то одну, то другую сторону в отчаянной попытке сохранить свою независимость и воспользоваться преимуществами текущего момента. В действительности, вассалы Тулузского дома сталкивались с теми же проблемами, что и сам Тулузский дом, только в меньших масштабах, с проблемами военной дезорганизации, раздробленности земельных владений и ослабления социальных связей. Лангедок в XII веке демонстрировал классический симптом социальной дезинтеграции в условиях постоянной войны: появление целого ряда небольших замков, гарнизоны которых, как правило, были единственной властью в той области, где они господствовали. Несколько таких замков принадлежали графам Тулузы, еще больше — их крупным вассалам. Но большая часть была во владении беспокойных и полунезависимых местных землевладельцев. Большинство крупных сеньоров запрещали своим подданным строить замки и требовали от них клятв, в которых они обещали этого не делать. Однако эти запреты далеко не всегда были эффективными. Рожер-Транкавель не смог помешать аббату Сен-Понс-де-Томьер построить замок на своей земле, даже разграбив монастырь с помощью наемных войск. По мере того как беспорядки распространялись по его владениям, посыпались просьбы о разрешении на строительство укреплений, особенно от незащищенных монастырей. Если владелец замка был достаточно богат, он мог доверить его защиту наемникам, но чаще всего гарнизон замка состоял из нескольких местных рыцарей, обедневших из-за постоянного раздела их семейных владений. Таким образом, даже самые маленькие замки были разделены между местными семьями. Документ 1126 года показывает, что стены Каркассона принадлежали шестнадцати различным семьям, каждая из которых владела башней, небольшим домом внутри стен и полем снаружи.

В этой нестабильной обстановке частные войны были скорее правилом, чем исключением. Из-за отсутствия местных хроник их ход трудно проследить, но постоянные упоминания в хартиях того периода о землях, приобретенных "путем завоевания" или "в ходе войны", служат напоминанием о том, что государство Лангедок было далеко не мирным в течение двух столетий до того, как армии Альбигойского крестового похода прибыли, чтобы усугубить его беды. Дарственная на землю монастырю Сент-Илер-дю-Лаке в 1034 году относится к замку, который даритель захватил у врага, убившего его сына. Четверть века спустя жалобы Беренгера, виконта Нарбона, на архиепископа включали постоянные войны, которые вели против него наемники архиепископа, иногда возглавляемые им самим. В Мюре, ярмарку в день Святого Жермера, в 1090 году, пришлось перенести внутрь стен из-за непрекращающихся набегов графов Тулузы на своих непокорных баронов.

Самой сильной картой в руках сменявших друг друга графов Тулузы был тот факт, что у их вассалов были свои непокорные вассалы. Когда в 1141 году виконт Монпелье отказался от сюзеренитета Тулузского дома, граф Альфонс-Журден в ответ поддержал восстание горожан. В следующем году сеньоры Ле-Бо нашли в лице Альфонса-Журдена могущественного союзника против своего непосредственного сюзерена, графа Прованса. Такие методы, если бы они применялись последовательно, могли бы быть столь же успешными в Лангедоке, как и в случае с Капетингами в Иль-де-Франс. Но они не применялись последовательно. Сменявшие друг друга графы Тулузы отказывались от борьбы в Тулузене и поддавались соблазну приобретения владений в Средиземноморье и, на Ближнем Востоке. Они редко проживали в Тулузе, предпочитая более гостеприимные регионы южной долины Роны. Раймунд IV называл себя Раймундом де Сен-Жиль и умер как граф Триполи. Восток сохранил свое очарование и для его преемников. Его сын Бертран отправился в Святую землю в 1109 году, оставив своего шестилетнего брата Альфонса-Журдена перед угрозой нападения на его столицу герцога Аквитанского. Но даже этот суровый урок не удержал самого Альфонса-Журдена от принятия креста в 1146 году и смерти на Востоке. Сменивший его Раймунд V стал первым за более чем полвека графом, который посвятил всю свою взрослую жизнь проблемам родной земли.

Однако большую часть своего правления Раймунд V был занят решением самого серьезного кризиса, с которым его княжество столкнулось за два века своего существования. Кризис возник из-за союза непокорных вассалов Раймунда с растущей державой, Каталонией, расположенной за Пиренеями. Каталонией управлял Барселонский дом, чьи способные и амбициозные графы, уже отвоевавшие у мавров большую часть северо-восточной Испании, теперь начали интересоваться южной Францией. С начала XII века они активно завоевывали территории в Провансе, и эта политика привела их к острому конфликту с Тулузским домом. География располагала каталонцев к союзу с Транкавелями, которые имели свои собственные разногласия с графами Тулузы, а также могли отделить западный Лангедок от Прованса. Этот грозный союз состоялся в 1150 году. Раймунд-Транкавель отказался от оммажа графу Тулузы и принес его Раймунду-Беренгеру IV, графу Барселоны. В следующем году к ним присоединился граф Фуа, а в 1158 году — Генрих II Английский, который недавно приобрел Аквитанию в результате брака и вынашивал планы на Тулузу. В результате почти полвека продолжались спорадические, но жестокие войны, которые временами перерастали в крупные международные конфликты. Тулузское княжество выжило, но страшной ценой. Любые мысли о внутренних реформах пришлось оставить. Между 1179 и 1185 годами в восточной части Лангедока шли ожесточенные бои между наемниками трех государств, и одна из самых богатых областей Западной Европы подверглась ужасающим разрушениям. Когда Барселонский и Тулузский дома окончательно примирились заключив в 1198 году Перпиньянский договор, стало ясно, как много потеряли графы Тулузы. Территориально они уступили большую часть северных предгорий Пиренеев. Не только начавшие войну повстанцы, но и Монпелье, Нарбон, Руссильон, Беарн и Бигорр признали сюзеренитет каталонской династии, а в 1201 году за ними последовал и Комменж. Некоторые из этих территорий оставались испанскими до XVII века.

В тех землях, которые остались за графами, большая часть их власти перешла к их вассалам. Даже в Тулузене обнесенные стенами деревни на холмах и мелкие шателены перестали подчиняться графской власти. Епископ Тулузы просил предоставить ему вооруженный эскорт перед поездкой по своей епархии. Аббат с севера, проезжавший через регион в 1181 году, рассказывал о "безлюдной пустоте, оставленной наемными войсками, образе смерти и дыме пожарищ, висящем над каждым городом". То, что анархия способствовала распространению ереси, признала и сама Церковь, когда на Латеранском соборе 1179 года она объединила свои проклятия еретикам с горьким осуждением рутьеров, опустошавших Лангедок. Именно в общинах, разрушенных войной, ересь пустила прочные корни под защитой местных сеньоров, которых война сделала независимыми. "Что касается меня, вооруженного одним из мечей Божьих для отмщения Его гнева, ― писал Раймунд V аббату Сито, ― то я бессилен положить конец всеобщему отступлению от веры. Эта задача не под силу моим слабым силам. Величайшие вассалы моих владений сами заражены ересью, а вместе с ними и множество их подданных. Я не могу и не смею навязывать им свою волю".

Несмотря на постоянные войны и политическую дезинтеграцию, Лангедок сохранял необычайную жизнеспособность. Во всяком случае, до войны 1179 года он был богатой провинцией. Ее богатство было богатством развитого торгового общества, расположенного на торговых путях Средиземноморья. Она была связана скорее с Италией, чем с Францией. В Мюре, Каркассоне и Сен-Жиле проходили ярмарки международного значения, на которых, по слухам, торговля шла оживленнее, чем на ярмарках в Шампани. Их торговля, безусловно, была достаточно ценной, чтобы пизанцы и генуэзцы вступили в войну из-за нее в 1166 году. Сохранившиеся тарифы показывают, что в Сен-Жиле торговали шелком, пряностями и духами, а указ от 1178 года свидетельствует о существовании в городе 109 менял. Между Безье и Нарбоном добывалось серебро, что в сочетании с притоком денег от паломников, купцов и графов Барселоны способствовало созданию относительно развитой денежной экономики.

Общество, основанное на деньгах, а не на договорных услугах, неизбежно было более подвижно организовано, чем преимущественно сельскохозяйственное общество севера. Оно также, естественно, было городским обществом. Раймунд VI, по словам французского хрониста Гийома Бретонского, имел столько городов, сколько дней в году. Новые города, такие как Монпелье, вырастали вокруг аббатств и замков, а также на перекрестках дорог. Старые города разрастались до неузнаваемости. Тулуза, как сообщили ее консулы Раймунду VII в 1226 году, "ежедневно увеличивалась в размерах". Большинство этих городов развивались по итальянскому, а не по французскому образцу. Они управлялись представителями городской олигархии, известными как консулы. В начале XIII века консулы Тулузы имели ратушу и общую печать, и даже пытались, хоть и без особого успеха, подчинить себе окружающую сельскую местность Тулузена. Жители южных городов были столь же щепетильны в вопросах своих привилегий, как и любой итальянец. Монпелье изгнал своего графа в 1141 году. Жители Безье линчевали Раймунда-Транкавеля в соборе в октябре 1167 года. В 1180-х годах Тулуза почти постоянно воевала со своими графами. Но такие восстания были относительно редки, поскольку слабость номинальных сюзеренов в большинстве случаев делала их ненужными. Гораздо более распространенными были споры с епископом, который (в отличие от графа) обычно проживал в городе и неизменно имел интересы, которые нужно было защищать. В 1202 году горожане Лодева восстали против своего епископа и пытались заставить его принести клятву верности консулам. Епископ отказался от присяги и отлучил горожан от церкви, а восстание, по-видимому, было позднее подавлено. Подобные вспышки, некоторые из них были менее жестокими, чем эта, произошли в Нарбоне, Ле-Пюи и Менде. Неприязнь между епископом и горожанами во многом объясняет ту легкость, с которой ересь проникла в малые епископские города и небольшие укрепленные городки Лангедока. Здесь, как и в других отношениях, опыт Юга был предвосхищен в Северной Италии.

Во Франции были такие же большие и процветающие города, как на Юге. Однако Франция не была городским обществом в том же смысле, что и Лангедок, поскольку разделение между городом и деревней на севере было если не абсолютным, то уж точно четко определенным. Городские порядки почти не проникали в сельскую местность. В городах Юга, напротив, жили не только буржуа, но и городские рыцари и местные дворяне. В Тулузе рыцарские семьи владели частью стен и контролировали консульство до 1202 года. Знатные тулузские семьи, такие как Баррави и Мауран, строили собственные башни, подобно тому, как это делали их коллеги в Италии. Этот процесс происходил и в обратном направлении. Богатые буржуа становились рыцарями в Нарбоне и, вероятно, в Тулузе. Они обычно вкладывали свои состояния в земельные владения за пределами города, что было небезызвестно на севере, но, конечно, встречалось крайне редко. Возвышение тулузской семьи Капденье иллюстрирует как изменчивость южного общества, так и взаимодействие между городом и деревней, что придало цивилизации Лангедока ее особый характер. Бернард де Капденье родился в одноименной деревне, примерно в десяти милях от Тулузы, и переехал в город в 1161 году. Он умер в 1198 году, оставив несколько арендованных домов своему сыну Понсу. Понс стал консулом в 1202 году, сколотил значительное состояние на спекуляции землей и, наконец, удалился в свои поместья за городом. Таким образом, через два поколения Капденье вернулись в сельскую местность, откуда они вышли. Завещание Понса, датированное 1229 годом, включало 10.000 солей только на благотворительность, часть которого была использована для покупки участка, на котором сейчас стоит доминиканская церковь.

Богатство Юга отражалось во вкусе к роскоши и утонченности, который был присущ отнюдь не только высшей знати. На улицах каждого города, утверждал один моралист, можно было увидеть женщин, склонившихся под тяжестью палантинов, накидок и меховых уборов. Они слишком часто моются и слишком долго укладывают волосы. Другой считал, что они наносят на лицо столько краски, что ее не хватает для росписи статуй святых. Наставления по вежливости с запретами на грубые манеры за столом, хамский разговор и неприятный запах изо рта, являются отражением целого мира деликатности и утонченности, созданного обществом, в котором доминировали женщины. Если судить по предостережениям тогдашних проповедников, подобные жеманства не были неизвестны на севере. Путешественники с Юга, однако, находили дворы северных правителей слишком мрачными по сравнению с дворами своей страны. Гасконский трубадур Бертран де Борн жаловался на грубость двора Ричарда Львиное Сердце в Аржантане. Он находил женщин замкнутыми, духи резкими, а смех сдержанным. Гостя не осыпали щедрыми подарками, а охота была единственным доступным развлечением. Похоже, что Бертрану де Борну больше всего в Аржантане не хватало вычурных жестов и культа бессмысленной экстравагантности. И то, и другое было характерно для жизни аристократов Юга. Слова провансальского трубадура "Светлость — это щедрость", "дарить, чтобы было приятно " могли бы стать их девизом[1]. Возможно, Эбль II де Вентадур на самом деле не рубил, как утверждали его поклонники, телегу с ценным воском топором, чтобы произвести впечатление на своих гостей. Великолепные церемонии, проведенные Раймундом V в Бокере в 1174 году, были, конечно, менее экстравагантными, чем представляют причудливые сообщения о том, что ради показухи были зарезаны дорогие лошади, а золотые монеты посеяны в землю. Но эти истории легко прижились в обществе самоуверенных личностей, которые очень ценили богатство, делая вид, что совершенно равнодушны к нему.

I. Лангедок в 1204 году: территориальное деление.

Центром придворной жизни в Лангедоке был не двор графов Тулузы, а более мелкие сеньориальные дворы Каркассе и Лораге. Мирпуа, Кабаре, Ломбез и Минерв были теми местами, которые с любовью вспоминались в песнях трубадуров. Именно в Каркассе трубадур Раймунд де Мираваль отправил обедневшего друга в поисках покровительства. "В Каркассоне ты найдешь Пьера Роже, сеньора де Кабаре, и если он не сделает тебе роскошный подарок, я удвою твое содержание. Затем езжай к Оливье, сеньору де Сесак, который наверняка подарит вам прекрасную легкую мантию. Никто не держит двор лучше, чем сеньор де Минерв, и он должен подарить тебе по меньшей мере лошадь и модную одежду. Ты не покинешь двор Бертрана де Сесак с пустыми руками… а сеньор Аймерик обязательно отправит тебя в путь на оседланной лошади". На основании таких рассказов вполне можно предположить, что трубадуры были королями южного общества. Но за некоторыми известными исключениями это было очень далеко от истины. Лучшие из них были талантливыми любителями, чья слава была обеспечена не только пением, но и социальным положением. К этому классу принадлежали Вильгельм IX Аквитанский и Бертран де Борн; умение сочинять и хорошо петь были достижениями, которые стали характерны для людей их положения. Очень немногие трубадуры сколотили состояние пением, большинство из них оправдывали щедрость своих покровителей и другими способами. Раймбаут де Вакейрас, певший для Бонифация де Монферрата, был также его соратником по оружию и политическим доверенным лицом. Раймунд де Мираваль оказывал те же услуги Раймунду VI Тулузскому. Пистолета стал успешным торговцем. Фолькет Марсельский стал епископом. В тени этих трубадуров существовала пестрая компания странствующих аккомпаниаторов и артистов, которые отнюдь не вызывали всеобщего восхищения; "подлые, вероломные, развратные, пьяные, лживые посетители кабаков", как описывал их один современник. Другой причислял их к нищим, жонглерам и проституткам — к нежелательным членам общества.

Придворная любовь и война были общими темами трубадуров и жонглеров Лангедока XII века. Песни Бернарда де Вентадура о войне и героизме обеспечили ему место в "Преисподней" Данте, вместе с Магометом и разжигателями раскола и раздоров. По словам его современного биографа, "он хотел бы, чтобы между отцом и сыном, братом и братом была вечная война. А если бы был заключен мир или перемирие, он бы пел о позоре и бесчестии, которое оно на них навлекло". Идеализируя свои собственные представления о "придворной любви", трубадуры затронули еще один ответный аккорд в светском обществе малых матриархальных дворов. Интерпретация любовных песен трубадуров вызвала большое количество пролитых учеными чернил. Предположение о том, что они изобрели литературную тему прелюбодеяния, является излишне пренебрежительным по отношению к претензиям "Илиады". Однако несомненно то, что они были одними из первых, кто выразил эту тему в идиоме, которая была понятна средневековой аудитории. Использование юридической и религиозной терминологии является заметной особенностью их песен. "Я ваш вассал, преданный вашей службе, ваш вассал по присяге и покорности", ― пел Бернард де Вентадур. Любовник — вассал своей дамы, а она в свою очередь обязана ему своей защитой. Природа этой защиты была описана в грубых выражениях некоторыми из ранних трубадуров. Очевидно, что некоторые трубадуры действительно питали плотские желания и иногда их удовлетворяли. Но это не так важно, поскольку суть придворной любви заключалась в том, что это была любовь разочарованная, "наслаждение страданием", описанное Кретьеном де Труа. "Я люблю любовью столь совершенной, что часто плачу, находя в своем горе своего рода экстаз", ― писал один из них. Постоянно повторяющейся темой была любовь, разочарованная социальной дистанцией. Другой темой была идеализация целомудрия и поклонение фрустрации, которые возвышали человека, испытавшего их, над простыми смертными. Вот почему трубадур Маркабрюн с горечью осуждал супружескую неверность и почему от многих его современников звучит упрек в моральном вырождении, которое они видели в своих покровителях.

Трубадуры удовлетворяли потребности в богатом, изысканном и образованном обществе, и они же сформулировали некоторые из его ценностей. Однако их влияние не было ни важным, ни оригинальным. Далеко не очевидно, что они имели какое-либо отношение к распространению альбигойской ереси. Те трубадуры (а их было немного), которые выражали какое-либо мнение об альбигойцах, почти всегда были настроены к ним враждебно, и их враждебность следует воспринимать как враждебность большинства их покровителей. Антиклерикальные настроения, которые были чрезвычайно распространены в Лангедоке, редко встречались в произведениях трубадуров. Некоторые из них, правда, добивались удивительно благочестивых целей. Бернард де Вентадур и Бертран де Борн умерли в цистерцианском аббатстве Далон. Пердигон якобы принял постриг в монастыре Сильвабела. Фолькет Марсельский поступил в цистерцианское аббатство Тороне и в конце концов стал епископом Тулузы, зарекомендовав себя как яростный противник ереси и грозный антагонист Раймунда VI, сына своего бывшего покровителя. Судя по тому, что сохранилось, не похоже, что в горьком утверждении, которое граф Фуа сделал перед Латеранским собором 1215 года, о том, что целое поколение его сверстников было сбито с пути "песнями, в которых звучит проклятие", было что-то серьезное.

Нельзя также с уверенностью сказать, что трубадуры были цветом цивилизации, которая была сметена северянами во время крестового похода. Идиома языка ок была порождением Гаскони, а не Лангедока, и большинство лучших трубадуров были гасконцами. Если кто и был их покровителем, то это была Элеонора Аквитанская, а не Раймунд V. Странствующие поэты, которые зарабатывали себе на жизнь при дворах мелких сеньоров Каркассе и Лораге, как правило, были жонглерами, чья низкая репутация полностью оправдывается теми их произведениями, которые сохранились. Более того, цивилизация Лангедока, какой бы она ни была, угасла еще до того, как крестоносцы окончательно разрушили сеньориальные дворы, которые жонглеров поддерживали. Каталонская война прервала процветание Каркассе и Лораге. Продолжающийся раздел земельных владений разорил многих меценатов. Некоторые трубадуры Лангедока перебрались через Пиренеи в Испанию, где пристрастие арагонского двора к цивилизации Юга продлило их существование еще на столетие. Но большая часть отправилась в Италию, где на смену угасающему Лангедоку возникла мозаика мелких правителей, у которых богатства было больше, чем вкуса. В Лангедоке крестоносцы столкнулись с обществом, находящимся на стадии распада, которое все еще цеплялось за шелуху цивилизации, которая почти исчезла.

II. Дуалистическая традиция

Земля отдана в руки нечестивых; лица судей её Он закрывает. Если не Он, то кто же?

Иов 9: 24

Ересь, питавшаяся разлагающейся политической ситуацией в Лангедоке, затрагивала вопросы, которые были слишком древними и слишком фундаментальными, чтобы их игнорировали. Тому, кто верит во всемогущего всесоздающего Бога, нелегко объяснить существование зла. Бог бесконечно могущественен, но он допускает существование зла и остается в стороне, когда оно нападает на тех самых людей, которых он создал по своему образу и подобию. Католическое богословие не предложило удовлетворительного решения этой проблемы, кроме исторического объяснения, содержащегося в книге Бытия. Но у дуалистов было решение, которое было одновременно простым и поверхностно правдоподобным. Бог, говорил они, не был творцом мира. Вся материя была творением Демиурга, духа зла, самостоятельного, самосозидающего, который создал человека по своему подобию. Бог вложил в человека сознание добра, тем самым дав ему возможность спасти себя. Но Он не мог контролировать материальный мир, и в этом смысле Он не был всемогущ. Урок для человека был ясен. Если он хочет спастись, он должен отделить себя от всего материального и стать духом, насколько это возможно. Он должен воздерживаться от брака и деторождения, которое умножает злой род; он должен подавлять, насколько это возможно, все свои телесные потребности.

Ни проблема, ни ее решение не свойственны христианским дуалистам. Древняя зороастрийская религия Персии представляла мир как поле битвы добра и зла, материи и духа. Неприятие материи было характерно как для стоицизма, так и для неоплатонизма, двух великих языческих направлений поздней античности. Вдали от мира Рима и века Плотина Будда учил своих последователей стремиться к нирване, покою, который приходит от полного бессознательного восприятия материального мира.

Христианский дуализм почти так же стар, как и само христианство. Союз неопределенности и глубокого пессимизма, который был так характерен для поздней античности, породил спекуляции о происхождении зла. "Еретики и язычники постоянно возвращаются к одной и той же теме, — писал Тертуллиан в начале второго века, — откуда появилось зло и где его искать? Откуда появился человек и как?" Согласно Иренею, дуалистический ответ на эти вопросы широко обсуждался уже в конце I века. Но только в середине II века дуализм, или гнозис, получил сколько-нибудь организованное существование. Основание гностической Церкви было заслугой Маркиона, богатого судовладельца из Малой Азии, который начал создавать свою секту в Риме примерно в 144 году. Маркион был бескомпромиссным дуалистом. Он не принимал веру большинства гностиков своего времени в то, что Демиург был "падшим ангелом", произошедшим от Бога. В его понимании эти два начала были абсолютно разными. Демиург, которого Маркион отождествлял с ветхозаветным Иеговой, был творцом мира, Богом возмездия. Другой, истинный Бог, посланником которого был Иисус Христос, был Богом любви. Вся материя по своей сути была злом, поэтому последователей Маркиона учили избегать ее, насколько это было возможно. Для крещеных маркионитов брак и сексуальные отношения были под абсолютным запретом, а аскетизм и самоотречение главными принципами жизни. Строгость взглядов Маркиона побуждала его последователей откладывать крещение на поздний период жизни, часто даже накануне смерти. Так возникло различие между крещеными маркионитами, теми, кто подчинился строгой дисциплине основателя, и простыми верующими, которые приняли его взгляды и намеревались, возможно, принять крещение в будущем. Для всех остальных, неверующих, не существовало никакой возможности спасения.

Не все дуалисты в последующие века разделяли убеждения Маркиона. Тонкости дуалистического богословия отличались в разных регионах, и большинство групп развивали свои собственные особенности. Кроме того, оставалось значительное число тех, кто придерживался более умеренного, но менее логичного мнения, что Демиург изначально произошел от Бога. Тем не менее, после Маркиона все дуалисты имели два общих фундаментальных момента. Первым из них была вера в создание материи дьяволом, или Демиургом, и, следовательно, в желательность полного воздержания и крайнего аскетизма. Второй, вытекающий из этого, был церковной организацией, которая делила своих членов на практикующих и верующих, разделенных внушительной церемонией посвящения. Отсюда различие между гнозисом, знанием посвященного практикующего, и пистисом, верой обычного верующего. Идея церемонии посвящения и очень часто используемые слова были заимствованы из практики ранней Церкви, которая обычно откладывала крещение на поздний период жизни. Святой Августин был крещен в возрасте тридцати трех лет, император Константин — только на смертном одре. Дуалистические секты просто сохраняли идею духовного избрания долгое время после того, как ортодоксальная Церковь отказалась от нее в пользу крещения младенцев.

Как ясно показывает Плиний в своем знаменитом письме императору Траяну, именно их сектантские наклонности вызвали подозрение римских властей по отношению к ранним христианам. Эта подозрительность к замкнутым сектам, все еще была очень жива в христианской империи, и она, естественно, была направлена на те группы, как маркиониты, которые обозначали пропасть между собой и остальным обществом церемонией посвящения. Антисоциальная тенденция гностицизма стала еще более очевидной в случае самой знаменитой из всех дуалистических сект, манихеев, которая в IV веке охватила христианский мир, а в Западной Азии просуществовала как основная Церковь в течение шестисот лет. Манихеи получили свое название и доктрины от перса Мани, который начал свою проповедь в Ктесифоне в Месопотамии в 242 году и, вызвав гнев зороастрийских священников, был замучен в 276 году в Гондишапуре на юго-западе Персии. Хотя Мани называл себя апостолом Христа, он жил и умер в зороастрийском царстве Персии, и совсем не очевидно, что его следует считать христианином. Мани считал всех великих духовных лидеров посланниками истинного Бога. Его причудливая теология включала в себя элементы буддизма и зороастризма, а также классический христианский дуализм, который приглянулся и молодому Августину. Самые строгие последователи Мани шли на крайние меры, избегая любых контактов с материальным миром, отказываясь работать, воевать или жениться. Все это во многом объясняет, почему манихеи стали одними из первых христианских еретиков, подвергшихся постоянным преследованиям со стороны государства. Хотя вклад Мани в историю дуализма был гораздо меньше, чем у Маркиона, дурная слава, которую его последователи заслужили своими анархическими взглядами, распространилась на все дуалистические секты. На протяжении всего средневековья слово манихей применялось к еретикам, из которых мало кто слышал о Мани, а некоторые даже не были дуалистами.

Ересь, как и само христианство, имела тенденцию двигаться с востока на запад. Но только в VIII веке дуализм впервые прочно укрепился на европейской стороне Босфора. Источником инфекции была Армения, где с V века существовала крупная дуалистическая община, известная как павликиане. Армяне были агрессивной, беспокойной расой, чье подчинение Византии порой было не более чем номинальным. В VIII веке император Константин V переселил их колонии во Фракию, где, как он надеялся, их воинственность пригодится для защиты балканской границы. Другие последовали за ними примерно в 975 году и поселились в районе Филиппополя. Эти армянские колонисты принесли с собой не только свои военные навыки, но и еретические убеждения. К концу IX века миссионеры павликиан уже проникли в соседнее Болгарское царство.

Политические обстоятельства им благоприятствовали, так как Болгария только недавно была обращена в христианство миссионерами из Византии. Но хотя сами булгары приняли новую веру достаточно легко, крестьяне-славяне, составлявшие основную часть населения, ее не приняли. Их ненависть к своим греческим и булгарским повелителям распространялась и на чужую Церковь, которая была им насильно навязана. Павликиане имели то существенное преимущество, что они не были греками, и их строгая религиозная практика заметно контрастировала с изощренными ритуалами ортодоксальной Церкви. Во время правления болгарского царя Петра (927–969) нарождающийся национализм славян умело использовал один простой священник по имени Богомил, который стал основателем первой великой дуалистической Церкви Европы. О самом Богомиле почти ничего не известно, кроме того, что он был убежденным дуалистом, чьи верования, по-видимому, были заимствованы у поселенцев-павликиан во Фракии. Эти верования очень интересны, поскольку они поразительно похожи на те, которые позже появились среди альбигойцев на юге Франции. Богомилы отвергали Ветхий Завет и приписывали сотворение мира дьяволу. Они отказывались от таинств и не соблюдали церковные праздники. Они не почитали крест, поскольку он был символом смерти Христа, а также материальной вещью. Они воздерживались, насколько это было возможно, от мяса и вина, а также от половых сношений. Косма, булгарский священник, описывающий эти отклонения, был потрясен их враждебностью к своим булгарским правителям, которую он принял за антиобщественное упрямство. Богомилы, похоже, приняли политику пассивного сопротивления властям. "Они осуждают богатых, ненавидят царя, высмеивают церковных старцев и осуждают вельмож. Они считают проклятыми всех, кто служит царю, и запрещают рабам исполнять волю своих господ".

Таково было кредо болгарских дуалистов, описанное умным наблюдателем, который был почти современником Богомила. Позднее последователи Богомила, по-видимому, вступили в контакт с греческой сектой, известной как мессалиане, чей дуализм был более ограниченным. После этого река богомильства разделилась на два потока: одна группа придерживалась строгого дуализма основателя, а другая, гораздо более многочисленная, приняла более древнее гностическое представление о том, что Демиург был изначально создан Богом. Раскол, однако, не помешал миссионерской деятельности богомилов. В XI веке они распространились в Македонии, до сих пор самой ортодоксальной славянской провинции, а затем в Сербии и Боснии, Хорватии и Далмации. На востоке они добрались до Малой Азии и на короткое время основали свою церковь в самом Константинополе. И вот, в конце XI века, когда западные христиане впервые вступили в длительный контакт с Балканами, они обнаружили там множество дуалистических сект, прочно укоренившихся в этих местах.

По каким каналам балканский дуализм впервые попал на Запад, далеко не ясно. Уже в первой половине XI века в Северной Европе происходили спорадические вспышки ереси, которую современники, читавшие своего Августина, называли манихейской. Но во что именно верили эти еретики, не сообщается. Не раскрывается и источник, из которого они все это почерпнули. Торговцы тканями из северных городов часто имели экономические связи с Востоком. Итальянские купцы, могли столкнуться с дуализмом в Константинополе, в далматинских городах Рагуза (Дубровник) и Спалато (Сплит), или даже, в Сербии и Хорватии. Паломники тоже обычно следовали по великой имперской дороге из Белграда в Константинополь, которая вела их через центр павликианского дуализма. Более важными, чем эти случайные носители восточной ереси, были крестоносцы, которые столкнулись с дуализмом как на Балканах, так и в Малой Азии. В 1097 году крестоносцы обнаружили поселение армянских павликиан возле Антиохии, а в 1099 году — еще одно возле Триполи. В XIII веке считалось, что некоторые французские крестоносцы были обращены в дуализм константинопольской общиной богомилов, а затем вернулись, чтобы распространить свои заблуждения в Северной Европе. По крайней мере, таков был вывод, который итальянский инквизитор Ансельм Александрийский сделал на основе изучения западной ереси в течение всей своей жизни. Ансельм мог быть прав, а мог и нет. Но несомненно то, что те регионы, в которых дуализм впервые проявился в XII веке: Фландрия, Шампань, долина Луары и Рейнская область, — все это были области, из которых крестоносцы, по большей части происходили.

Западная Европа в XII веке была благодатным полем для новой ереси. Великая реформа Церкви, связанная с именем Папы Григория VII, привела к впечатляющему улучшению качества религиозной жизни, и это улучшение нигде не было столь очевидным, как во Франции. Но если стандарты духовенства возросли, то возросли и ожидания мирян. Новые миряне, освобожденные в некоторой степени от ограничений феодального общества, более богатые и образованные, чем их предшественники, были страстными сторонниками борьбы за реформу духовенства. В некоторых районах Франции безнравственные или женатые священники подвергались угрозам со стороны толпы. В других местах растущее богатство и институционализация Церкви вызывали ожесточенные протесты, а иногда и вооруженные восстания. Напряженность была особенно острой в городах северной Франции и Нидерландов, где впервые появился дуализм и где, как правило, феодальное господство принадлежало епископу. Английский сатирик Найджел Вирекер рассказывал о баронских собраниях, где епископы были неотличимы от светских магнатов.

Задолго до того, как дуализм стал значительной силой, антиклерикальные ереси вызывали серьезную тревогу у церковных властей. В первые годы XII века некий Танхельм обзавелся фанатичными последователями в Антверпене, проповедуя против распущенности местного духовенства. Танхельм признавал необходимость добродетельного священства, но не иерархии епископов и администраторов. Точный характер его взглядов трудно вычленить из массы враждебной полемики, направленной против него, но несомненно, что ортодоксальные современники находили их шокирующими. После короткого пребывания в епископальной тюрьме в Кельне Танхельм бежал в Брюгге, где был убит одним священником в 1115 году. Еще более серьезной была череда яростных вспышек антиклерикализма в Италии. В 1143 году мирское господство Папы было свергнуто в результате народного восстания в Риме, лидером которого стал язвительный антиклерикальный демагог Арнольд Брешианский. Арнольд был бескомпромиссным противником всех клерикальных привилегий. Он провозгласил, что исповедь должна совершаться не священнику, а мирянину, и отрицал, что другие таинства имеют какую-либо силу, если они не совершаются достойными священниками. В отличие от Танхельма, Арнольд не основал свою Церковь и оставил мало последователей. Привлекши внимание всего мира благодаря случайному восстанию, он был схвачен в 1152 году и казнен императором Фридрихом Барбароссой. Но многие из его убеждений стали общим достоянием антиклерикальных еретиков его времени. Суть этих убеждений заключалась в отказе признать, что посредничество монолитной, институциональной Церкви необходимо для спасения человека. Согласно преданию, в августе 1173 года богатый лионский купец по имени Пьер Вальдо (Петер Вальдус) внезапно решил вести жизнь апостольской бедности, услышав пение менестреля о святом Алексии, который оставил свою жену и имущество, чтобы жить отшельником в Сирии. Вальдо быстро обзавелся последователями и посвятил себя проповеди. В 1182 году Церковь, после некоторых колебаний, окончательно отлучила его от церкви. Архиепископ Лиона, по-видимому, был обеспокоен не столько содержанием проповедей Вальдо, сколько тем, что они проводились без официального разрешения. Вальдо ни в коем случае не был богословом, но, насколько можно судить по его взглядам, они были полностью ортодоксальными. Однако его последователи, которые быстро распространились по Ломбардии и южной Франции, в течение нескольких лет заняли позицию, не похожую на позицию Арнольда Брешианского. Они осуждали владение духовенством имуществом и отвергали необходимость священника при исполнении таинств.

Скорость, с которой размножались вальденсы, показала, что эти идеи нашли отклик у современников Вальдо. Культ бедности и почитание "святых людей" нашли как ортодоксальное, так и еретическое выражение. Аскетичные отшельники в традиции Пьетро Дамиани, первых картезианцев и францисканцев, были одними из великих духовных героев эпохи. Были ли эти "святые люди" почитаемы как святые или отлучены от Церкви как еретики, похоже, было делом случая. Вальдо был осужден, в то время как другие странствующие проповедники, столь же самовольные, как Роберт Арбриссельский, запомнились как великие реформаторы и основатели монашеских орденов. Некоторые из этих странников, однако, были явными еретиками, а некоторые — столь же явными еретиками-дуалистами.

Шампанский крестьянин по имени Климент, основавший тайную секту в Суассоне примерно в 1114 году, был одним из самых первых западных еретиков, проповедовавших в дуалистической традиции. Помимо осуждения таинств, Климент учил, что следует избегать мяса, и что брак и деторождение являются злом. Хотя Жан I, граф Суассонский, объявил его самым мудрым человеком, которого он когда-либо встречал, однако это не спасло Климента от пожизненного заключения в тюрьму вместе с его братом и еще двумя другими еретиками. Еще более странной была карьера Одо де Л'Этуаль, бретонского еретика, который предстал перед Собором в Реймсе в 1148 году. Одо создал секту посвященных, посвятивших себя аскетизму и целомудрию и нападавших на скиты и монастыри. Его теология, если она у него действительно была, неясна, но современники описывали его как манихея, и, вероятно, справедливо.

Ранние проповедники дуализма обычно были необразованными бывшими монахами и крестьянами. В целом, маловероятно, что Климент или Одо были знакомы с неогностической теологией. Иначе обстояло дело с крупными дуалистическими общинами, которые образовались в нескольких городах Рейнской области и Нидерландов в 1140-х годах. В 1144 году четко организованные еретические Церкви появились в Льеже и Кельне и были подавлены в обоих городах со значительной жестокостью. Кельнские еретики проявляли почти все признаки восточной дуалистической традиции. Они избегали мяса и молока, не одобряли деторождение и высмеивали таинства. Они были строгими дуалистами, приписывая создание всей материи дьяволу и считая, что дьявол сосуществует с Богом. Они делились на верующих и посвященных, причем последние назывались катарами, и это название отныне использовалось для обозначения всех западных дуалистов. Само греческое слово катар (очищенный) указывает на восточное происхождение их вероучения. И действительно, когда их спрашивали о происхождении их веры, они утверждали, что она пришла из Греции, но когда именно, они точно не знали. К этому времени дуализм уже быстро продвигался в производившие сукно города Нидерландов. Архиепископ Реймсский признал в 1157 году, что "манихейская чума" поразила большую часть Фландрии и до сих пор активно распространяется странствующими ткачами и торговцами тканями. Из обсуждений на Соборе, состоявшемся в Реймсе в том же году, ясно, что Церковь к этому времени была серьезно встревожена распространением ереси. Новые секты были не только хорошо организованы, но и включали в себя людей образованных и состоятельных. Они были достаточно богаты, чтобы в 1162 году попытаться купить покладистость архиепископа Реймсского за 600 марок серебра.

Ничто в долгом опыте западной Церкви не подготовило ее к такому кризису. Не было ни четкого определения преступления ереси, ни юридических принципов, на которые можно было бы ориентироваться, ни процедур, ни предписанных наказаний. Время от времени академические споры приводили к осуждению ереси, но виновных было немного, и обычно это были клирики, над которыми Церковь осуществляла прямую власть. Столкнувшись с грозными доказательствами организованного инакомыслия, церковники некоторое время держались за веру в то, что самый упрямый еретик в конце концов уступит аргументированным доводам. Большинство из них все же прислушались к совету, который Вазо, епископ Льежский, дал своему коллеге-епископу в 1045 году. "Мы не вправе, — писал Вазо, — лишать еретиков жизни, дарованной им Богом, только потому, что считаем их находящимися в лапах Сатаны. Те, кто являются нашими врагами на земле, могут, по милости Божьей, быть нашими начальниками на небесах". Более века спустя Геро Райхерсбергский выразил то же мнение, протестуя против казни Арнольда Брешианского. Но к тому времени настроение уже менялось. Если прелаты XI века и были склонны к снисходительности, то только потому, что они всерьез не предполагали возможности того, что ересь вытеснит ортодоксию даже на местном уровне. Однако именно такая перспектива, по мнению разумных церковников, ожидала их в 1160-х годах. Святой Бернард, как и подобает человеку, предпринявшему две крупные миссии против еретиков, верил в убеждение и примирение. "Ошибки опровергаются аргументами, а не силой", — советовал он кельнскому духовенству. Тем не менее, продолжал святой, если после неоднократных предупреждений еретики будут упорствовать в своих заблуждениях, их следует отлучить от церкви, "а если окажется, что и тогда они предпочтут умереть, чем уверовать, то пусть умирают". Интеллектуалы среди духовенства продолжали опровергать мнения дуалистов в аргументированных трактатах. Петр Достопочтенный, аббат Клюни, написал трактат против петробрусианцев. Алан Лилльский написал огромный труд по опровержению ереси иудеев и вальденсов Франции. Экберт из Шонау написал тринадцать проповедей об ошибках дуалистов долины Рейна. Но в большинстве регионов Северной Европы Церковь уже начала проводить политику жестоких репрессий. Экберт сам руководил сожжением кельнских еретиков в августе 1163 года.

В эпоху, которая мало заботится о догмах и разделяет неприязнь епископа Вазо к гонителям, нелегко понять безжалостную жестокость, с которой в средние века пытались подавить религиозное инакомыслие. Объяснение вряд ли можно найти в теократических амбициях церкви. Хотя Папы XIII века взяли на себя руководство преследованиями и создали инквизицию как наиболее эффективный инструмент, инициатива исходила двумя веками ранее из других мест — от светских властителей и толп линчевателей. В обществе, которое считало религию основой светской жизни, такое отношение к инакомыслию не удивительно. Средневековая община определялась своей религией в той же степени, что и политической лояльностью или территориальной сплоченностью. "Populus et christianitas una est"[2] — гласил договор, заключенный императором IX века Карлом Лысым. И эта максима была применена далеко за пределами имперской дипломатии. Неверующий человек не мог принадлежать к христианскому обществу; он был чужаком. И гораздо серьезнее, чем неверующий, был случай еретика, который принимал то же откровение, что и его ортодоксальный сосед, но давал ему иное толкование, искажая и извращая его, уводя более несведущих людей от спасения. Ересь была распространяющимся ядом, и общество, которое терпело ее, побуждало Бога лишить его своей защиты. Неверие отдельного человека угрожало всем окружающим. Фома Аквинский знал это, когда сравнивал еретиков с фальшивомонетчиками; и если государство имело право казнить фальшивомонетчиков, подрывающих светские устои общества, то разве Церковь не имеет такого же права уничтожать еретиков, подрывающих ее духовные устои? Эти опасения были вполне реальны, даже когда ереси, о которых шла речь, возникали в результате заумных спекуляций по вопросам минимальной теологической важности. Гораздо более серьезной была угроза дуализма, приверженцы которого были организованы и убедительны, а их учение поднимало настолько фундаментальные вопросы, что вызывало сомнения в том, можно ли их вообще называть христианами.

В северной Франции, Германии и Нидерландах подавление дуализма продолжалось неравномерными темпами около восьмидесяти лет и закончилось почти полной победой Церкви. Этот успех был обусловлен рядом причин. Относительно развитая судебная организация Церкви на севере, более образованное духовенство, поколение исключительно способных и энергичных епископов — все это ему способствовало. Однако два фактора преобладали над всеми остальными. Первый — это народная ярость против еретиков, которая была по меньшей мере столь же сильной, как и ярость самих еретиков против духовенства. Городские толпы искренне боялись гнева Божьего на свои дома и обычно первыми требовали жестоких наказаний для инакомыслящих. Еретики, сожженные в Кельне в 1163 году, были выявлены соседями, которые заметили, что те не посещают мессу. В Суассоне в 1120 году, в Кельне в 1144 году и в Везеле в 1167 году еретиков линчевали толпой, прежде чем церковные власти смогли решить, что с ними делать. Дуалисты, обнаруженные в Льеже в 1144 году, лишь чудом избежали той же участи.

Вторым фактором успешного подавления дуализма была постоянная поддержка со стороны светских властей. Церковь никогда официально не отказывалась от своих возражений против того, чтобы священнослужители выносили смертный приговор. Поэтому она полностью зависела от готовности гражданских властей делать это за них. Канонические юристы начали применять определение римского права lèse-majesté (оскорбление величества) к ереси. Богословы требовали вмешательства светской власти, указывая на мятежный подтекст ереси и сексуальную развращенность ее приверженцев. В 1184 году Папа Луций III окончательно договорился с императором о процедуре, которая была воплощена в декрете Ad Abolendam. Торжественно осудив большое количество еретических сект, Луций объявил, что осужденные за ересь должны быть переданы светской власти для такого наказания, какое она сочтет нужным. Однако короли Франции уже давно потеряли терпение из-за нерешительности Церкви. Еще в 1022 году Роберт I Благочестивый созвал собрание сановников, чтобы разобраться с тремя священниками-еретиками из Орлеана, один из которых был человеком весьма известным, бывшим духовником королевы. Сразу же после разбирательства они были сожжены на костре за стенами города, и возможно, это была первая казнь за ересь со времен античности. Людовик VII постоянно поддерживал своего брата, архиепископа Реймсского, в его кампании против катаров, и не раз призывал Папу к дальнейшим действиям против них.

К середине 1160-х годов катары из северных городов уже начали искать более гостеприимную среду для своего обитания. Группа еретиков из Фландрии была достаточно неразумна, чтобы бежать в Кельн, где их быстро обнаружили и сожгли. Другая группа фламандских изгнанников оказалась на западе Англии, где им поставили клеймо на лбы и выгнали голыми на снег. Но подавляющее большинство беглецов скрылось на юге, в Ломбардии и Лангедоке. В Лангедоке они нашли общество, которое сильно отличалось от северного. Это было общество, в котором светская власть была слабой, а у дворянства было мало причин сотрудничать с Церковью. Яростный конформистский гнев северного населения уступил место мягкой и культурной атмосфере, в которой терпимость, если не превозносилась, то, по крайней мере, практиковалась. Только там, во Франции, катаризм пустил прочные корни и процветал, пока к концу XII века укоренившаяся еретическая Церковь не столкнулась с ортодоксальной иерархией на равных. Результатом этой невообразимой ситуации стал Альбигойский крестовый поход.

III. Церковь катаров

Пойдём вслед богов иных, которых ты не знаешь, и будем служить им.

Второзаконие 13: 2

О существовании еретических сект на юге Франции властям было известно давно. Если они не вызывали такой паники на Юге, как в северных городах, то это объяснялось как тайностью их деятельности, так и праздностью или светскими заботами их преследователей. Задача инквизитора нелегка в высокомобильном, слабо организованном обществе, правитель которого мог свободно нанять еврея в качестве сенешаля. Тем не менее, церковный Собор, собравшийся в Тулузе в 1056 году, отлучил от церкви нескольких еретиков неопределенных взглядов. Другой Собор собрался там же в 1119 году под председательством Папы Каликста II и обратил внимание на деятельность тех, кто осуждал таинства, выступал против крещения младенцев и осуждал брак как грех. Последние, возможно, даже были дуалистами, хотя оппозиция к священным таинствам не ограничивалась дуалистами. Диссиденты были преданы анафеме, и светской власти было предложено подавить их. Однако учение против таинств никогда не исчезало, даже когда более серьезные ереси привлекали внимание Церкви. Теснота средневековой приходской жизни придавала большое значение необычному. Отшельники, не отличавшиеся образованностью, но очевидной святостью, становились духовными героями для простых людей, которые почитали впечатляющую внешность и вдохновляющие слова.

Зарождение катаризма в Лангедоке неясно. Но, очевидно, он уже успел значительно проникнуть в католические общины, когда один из этих воинствующих индивидуалистов, северянин по имени Генрих, резко обратил внимание на духовное состояние Юга. Генрих был во всех отношениях характерен для своего вида. Он был высоким и худым, с коротко остриженными волосами и длинной бородой; он мало ел и одевался строго; его голос был властным. Генрих уже успел прославиться, когда впервые появился на Юге. В 1116 году он прибыл в Ле-Ман, объявил себя дьяконом и попросил разрешения проповедовать. Когда разрешение было получено, он и его ученики подняли антиклерикальное восстание и в течение нескольких недель фактически управляли городом. Епископа, вернувшегося из поездки в Рим, не впустили в городские к воротам. Только когда пригород был уничтожен пожаром, горожане потеряли доверие к своему пророку, который спокойно бежал, оставив разбираться с ситуацией епископу. Дальнейшая карьера Генриха подчеркивает диапазон, а также упорство этих самозваных пророков. В последующие два десятилетия о нем слышали в Лозанне, Пуатье и Бордо. Наконец, он объединил усилия с Пьером Брюи, еще одним еретиком-демагогом, который действовал в долине Роны в 1130-х годах. Собственные идеи Генриха, похоже, не были тщательно продуманы, но Пьер был основателем секты, которой аббат Клюни придал всеобъемлющую теологию и название петробрузианцы. Это богословие было скорее антисакральным, чем дуалистическим. Пьер не одобрял крещение младенцев и настаивал на повторном крещении своих учеников. Он разрушал церкви на том основании, что Бог находится везде и Ему можно поклоняться в любом месте. Он возражал против церковных праздников и почитания креста. В течение нескольких лет он оставил за собой опустошительный след по всему Провансу, сжигая распятия, разрушая алтари, нападая на священников и монахов. Лишь около 1140 года его карьера резко оборвалась, когда он попытался сжечь распятие в Сен-Жиль но возмущённое местное население бросило в огонь его самого. Однако в лице Генриха он нашел достойного ученика. Генрих уже познал слабость своих противников в 1135 году, когда он был арестован архиепископом Арля и доставлен на Собор в Пизу. Там он предстал перед Святым Бернардом, который убедил его официально отказаться от своих заблуждений и предложил принять его в монастырь в Клерво. Генрих согласился на отречение, но отказался от места в Клерво. Вскоре после этого он вернулся к своей подстрекательской проповеди в Тулузене с успехом, который вызвал растущую тревогу местного духовенства. Евгению III было предложено разобраться в ситуации почти сразу после его избрания на папский престол в феврале 1145 года. Написав из Витербо, куда он бежал от римской толпы, Папа поручил Альберику, кардиналу-епископу Остии, восстановить порядок в неспокойной провинции.

Альберик не был оптимальным выбором для такой миссии. Он был французом, родился в Бовези и получил формальное образование в благочестии аббатства Клюни. Десять лет служения папству сделали его способным дипломатом, но не миссионером, о чем он, возможно, знал, поскольку именно он решил пригласить Бернарда Клервоского и Жоффруа, епископа Шартрского, сопровождать его в Тулузу. За год до произнесения проповеди, положившей начало Второму крестовому походу, Святой Бернард находился на вершине своих сил. Созданный им орден цистерцианцев стал главенствующим духовным влиянием в Западной Европе. Силе его личности удалось почти без посторонней помощи положить конец расколу антипапы Анаклета. Более того, Бернард противостоял самому Генриху в Пизе и проповедовал против дуалистов в долине Рейна. Для таких столкновений у него была хорошая подготовка. Вкус к богословским диспутам, полное отсутствие сомнений в себе и впечатляющие ораторские способности делали его лучшим защитником ортодоксии в провинции, духовенство которой уже начало терять уверенность в силе своего дела.

Три эмиссара прибыли в Тулузу летом 1145 года и сразу же столкнулись с враждебностью и сопротивлением. Еретики города отказались встретиться с Бернардом в публичных дебатах, и даже католики не были убеждены, что Генрих — еретик. Граф, Альфонс-Журден, разделял их мнение и оказывал архиеретику свое покровительство. Альби был более гостеприимен к Бернарду. Горожане приветствовали его въезд в город и заполнили улицы и церкви, чтобы послушать его проповеди. Эмоциональные толпы поднимали руки перед собором в знак неприятия лжи. Бернард был в восторге, но он недооценил стойкость своего врага. Еретические последователи Генриха бежали от восторженных толп, которые привлек Бернард, оставив только ортодоксов, которые могли заявить о своей поддержке истинной веры. В маленьких городках отдаленных округов ересь пустила более прочные корни. В городе Верфей прихожане покидали церкви, когда аббат начинал говорить, и стучали в двери, чтобы заглушить его уличные проповеди. Бернард считал, что успехи его миссии перевесили неудачи, и в этом его подбадривали оптимистичные сообщения, дошедшие до него после возвращения в Клерво. "Волков выследили", — писал аббат Грансельва скорее с энтузиазмом, чем с уверенностью. Но не все разделяли его мнение. Жоффруа Осерский, монах из Клерво, сопровождавший Бернарда в его странствиях, понимал, что ересь Лангедока не искоренить за два месяца проповеднического турне. Даже сам Святой Бернард не мог не заметить, что эти ереси выходят далеко за рамки поверхностных учений Пьера Брюи и Генриха. В Тулузе многие из еретиков были признаны textores — название, которое на севере применялось к дуалистам. Еретики, напавшие на Бернарда в Верфее, почти наверняка приняли дуализм катаров еще в 1145 году. Более того, Жоффруа Осерский заметил нечто, что делало эти факты более тревожными, чем они казались. Мелкие дворяне довели свой антиклерикализм до того, что стали защищать видных еретиков и даже, в некоторых случаях, приняли их веру. По сравнению с этим карьера архиеретика Генриха была незначительной. Но и ей не суждено было продлиться долго. За некоторое время до 1148 года Генрих был схвачен епископом Тулузы и предстал перед Собором в Реймсе, где вскоре после этого умер в тюрьме.

Но Генрих был лишь предвестником. В течение двадцати лет после миссии Бернарда церковь Юга столкнулась с кризисом, который казался еще более серьезным из-за неудачи ее самого грозного евангелиста. Когда в 1163 году под председательством изгнанного Папы Александра III собрался церковный Собор в Туре, ересь задушила религиозную жизнь Тулузена и распространилась на Гасконь и соседние регионы. "Змея пробралась в виноградник Господа", ― говорили отцы Собора. Еретические миссионеры приобрели множество новообращенных. Но приверженцы соперничающей Церкви составляли лишь незначительное меньшинство, и репрессии на Соборе еще не обсуждались. Постоянная бдительность и остракизм нарушителей все еще были теми методами, к которым призывали верующих. Ни то, ни другое не могло быть эффективным в сплоченных общинах, лидеры которых сами были охвачены сомнениями.

У южных епископов еще было достаточно веры в силу убеждения, чтобы попытаться провести дебаты с еретиками на их собственной территории. Местом для этого был выбран город Ломбе, примерно в десяти милях к югу от Альби. Ломбе был типичным маленьким укрепленным городком, в котором преобладало сочувствующее дворянство из глубинки, и где еретики из великих соборных городов находили безопасное убежище. Он стал резиденцией одного из четырех катарских епископов Юга. В 1165 году, за сорок четыре года до того, как он пал перед крестоносцами, Ломбе стал ареной более мягкого противостояния. Пять южных епископов, семь аббатов и множество мелких церковников собрались вместе с большинством видных ортодоксальных мирян региона, включая Раймунда-Транкавеля, виконта Безье, и Констанцию, графиню Тулузы и сестру короля Франции. Перед ними с несколькими помощниками предстал некто Оливер, которого еретики назначили своим представителем. Допрошенный епископом Лодева, Оливер признался, что еретики отвергают авторитет Ветхого Завета и не одобряют крещение младенцев. Дальнейший допрос показал, что они считают греховным принесение клятв и отрицают сакральную силу священства. Делегация еретиков не ограничилась ответами на вопросы епископа. Жестоко оскорбив своих собеседников, они назвали католическое духовенство "лжепророками и волками посреди стада Господня". Неудивительно, что четыре председательствующих судьи, все из которых были католическими священнослужителями, заявили, что епископ доказал, что его противники — упрямые еретики. Победа ортодоксов, возможно, была несколько неубедительной. Но, возможно, все же им удалось убедить некоторых слушателей в том, что при всей своей кажущейся святости еретические проповедники уступают авторитету католической Церкви. В конце проповеди епископ Лодева официально предал еретиков анафеме и призвал шателенов этого места прекратить их защиту. Согласно католической версии, они согласились это сделать. Но Ломбе, как и большая часть епархии Альби, все еще находился в руках катаров, когда в 1209 году туда вторглись крестоносцы, и тщательные расследования инквизиции продолжали выявлять еретические группы в городе в течение многих лет после этого. Любой церковник, который все еще верил, что имеет дело с последователями харизматичного проповедника с эксцентричными взглядами, должен был быть разочарован событиями в Ломбе. Было видно, что их противники имеют организацию и определенную степень интеллектуальной подготовки. Очевидно, они неявно распространяли свои взгляды в течение многих лет, прежде чем Генрих отвлек внимание властей на себя.

Взгляды катаров нелегко восстановить из-за эффективности, с которой их труды преследовались в XIII веке. Роберт, граф де Монферран, сам безупречно ортодокс, потворствовал дилетантскому интересу к ереси, собрав за сорок лет огромную библиотеку катарской литературы; но на смертном одре в 1234 году его доминиканские исповедники убедили его сжечь ее, возможно, лишив потомков ценного источника сведений о верованиях тех, кто был близок к тому, чтобы выкорчевать французскую Церковь в одной из ее старейших провинций[3]. Также нелегко делать обобщения на основе работ итальянских катаров, которые сохранились в большем количестве, поскольку среди дуалистов существовали региональные и даже индивидуальные различия. Лишенные сочинений самих еретиков, мы можем судить о них только по прозаическим опровержениям, написанными католиками, такими как парижский богослов Алан Лилльский. Существуют также обширный архив записей инквизиторов XIII века. Однако они имеют тот недостаток, который присущ всем подобным документам: инквизиторы имели тенденцию развивать стереотипное представление о верованиях своих жертв и получали признания, которые с ним согласуются. Нетрудно было заставить деморализованных узников подтвердить фантазии своих преследователей. Тем не менее, по некоторым пунктам все эти фрагментарные источники информации согласуются, и вырисовываются контуры дуалистической теологии.

В ее основе лежал тот глубоко пессимистический взгляд на мир, который характерен для всех дуалистических учений. "Все, что существует под солнцем и луной, — говорил епископу города Але один из жителей Сен-Поль-де-Фенуе, — есть лишь разложение и хаос". Вся материя преходяща и есть зло, она содержит семена своего собственного разрушения. Какую связь она может иметь с Богом, который постоянен и совершенен? Добрый Бог не мог создать мир, который, как показывает опыт каждого человека, является злым. Когда тулузского еретика Пьера Гарсиа допрашивала инквизиция о происхождении мира, он ответил таким силлогизмом: "Бог совершенен; в мире же ничто не совершенно; поэтому ничто в мире не было создано Богом". Но если Бог не мог создать материю, то столь же очевидно, что дьявол не мог создать душу. Соответственно, считал Гарсиа, существует два Бога. "Один, добрый Бог, создал невидимый мир, а другой, злой Бог, создал видимый". Поэтому, когда инквизитор Бернард Ги обвинил катаров в отказе от монотеизма, он был в некотором смысле прав. "Еретики утверждали существование двух богов, двух владык".

Дуализм катаров неизбежно предполагал отказ от Ветхого Завета. Помимо того, что книга Бытия предлагала совершенно иной взгляд на происхождение материального мира, большинству дуалистов со времен Маркиона казалось, что капризное, тираническое и часто несправедливое поведение Иеговы делает немыслимым, чтобы он был совершенным Богом. Поэтому Иегову следовало отождествить с Сатаной, а Ветхий Завет — с его законом. Даже Новый Завет вызывал у катаров некоторые интеллектуальные сомнения, особенно в вопросе о Воплощении. Полное разделение между Богом и материей вынуждало их толковать его в высшей степени символически и аллегорически. Некоторые еретики, допрошенные инквизицией, не до конца продумали логику своих взглядов. Они продолжали говорить о том, что Бог принял человеческое тело и был распят. Но большинство катаров полностью отрицали Воплощение и предполагали, что человек Христос был простой иллюзией, созданной Богом для облегчения своей миссии. Из этого следовало, что в действительности не было ни смерти Христа, ни его воскресения или вознесения.

Был еще один вопрос, по которому катары не были согласны с ортодоксами. Существование зла в мире объяснялось постулированием существования сверхъестественного духа зла. Но происхождение этого сверхъестественного духа было предметом разногласий. Убежденные дуалисты считали, что дьявол существовал всегда. Он был столь же могущественным и древним, как и сам Бог. Другая школа мысли, называемая монархианами, придерживалась теории падшего ангела, не похожей на теорию ортодоксальных католических богословов. Согласно этой теории, дьявол сам был творением Бога и упал с небес после того, как поднял восстание против Божьей власти. Это разделение убеждений соответствовало расколу, который уже давно произошел среди дуалистов на Балканах. Он был разрешен таким образом, который полностью подтверждает то, что можно было бы ожидать из деталей их доктрин, а именно, что происхождение ереси было восточным, и, что она сохранила тесные связи с дуалистическими Церквями восточного Средиземноморья. До 1167 года французские дуалисты были монархианами, как и большинство богомилов Болгарии. Однако в том же году "Папа" Никвинта, представитель строгой дуалистической Церкви Константинополя, председательствовал на коллоквиуме в городке Сен-Феликс-де-Караман близ Кастельнодари, на котором катары Франции официально приняли бескомпромиссный дуализм греков.

Встреча в Сен-Феликс стала грозным проявлением влияния и организации Церкви, которая недавно на равных дискутировала с пятью католическими епископами. Там также присутствовали Роберт Эпернонский, епископ катаров северной Франции, и Марк, катарский епископ Ломбардии. Помимо решения сложных доктринальных проблем, собрание занималось вопросами организации зарождающейся Церкви. В епархии Альби, где катары были наиболее сильны, уже был свой епископ-еретик. Теперь же были назначены другие епископы для общин катаров в регионах Тулузы, Каркассона и Ажена, а также делегаты для определения границ их епархий. Функции этих епископов неясны, но кажется, что они были чем-то большим, чем административными чиновниками, которыми стали католические епископы. Как и подобает главе миссионерской Церкви, главная роль катарского епископа была пастырской, и в ее выполнении ему помогали два заместителя, filius major (старший Сын) и filius minor (младший Сын). Судя по итальянской практике, которая, возможно, не была всеобщей, осле смерти епископа filius major становился его непосредственным преемником. Ниже этих двух сановников располагалось большее число диаконов, которые жили со своими покровителями-аристократами в укрепленных городах и выступали в качестве странствующих служителей для широко рассеянной паствы.

Поскольку катары не признавали необходимости в священнослужении, различие между "духовенством" и "мирянами" в их глазах было менее значительным, чем у их католических соперников. Различие, которое имело значение, отделяло совершенных от других. Совершенные (лат. perfecti) не были посредниками в общении с Богом, как католические священники; они были просто учителями и исключительно святыми людьми. Процесс, который превращал верующего в совершенного, имел много общего с духовным ученичеством, которое требовалось от изучающих основы вероучения в раннехристианской Церкви. Кандидата приставляли к уже существующему совершенному, который давал ему почувствовать аскетизм, которого от него ожидали, и убеждался, что он не отступит впоследствии. Этот период подготовки, abstinentia, был не просто формальностью. Он длился не менее года, а в некоторых случаях и дольше; судя по опыту тех, кто представал перед инквизицией, за ним не всегда следовал consolamentum, который официально принимал кандидата в ряды совершенных. После двух лет пребывания в качестве кандидата Дульсия де Вильнёв-ла-Конталь была признана слишком молодой для вступления в совершенные. Послушничество Раймонды Югла было прервано, когда совершенные, с которыми она жила, были вынуждены бежать в Монсегюр и поскольку она была "недостаточно обучена", они отказались взять ее с собой. После abstinentia кандидат, удовлетворивший своего совершенного, подвергался consolamentum. Подробности этой церемонии известны из рассказов отступников и из руководства по проведению ритуала, сохранившегося в рукописи хранящейся в Лионе. В ярко освещенной комнате, заполненной верующими и сочувствующими, кандидат представал перед старшим совершенным и двумя его помощниками. В длинной проповеди излагались обязательства, которые брал на себя кандидат, и далее он произносил фразу за фразой Pater Noster, единственную официальную молитву, которой учил сам Христос, и, следовательно, единственную, которую признавали катары. Кандидат торжественно отказывался от креста, который был начертан на его лбу при крещении, и принимал вместо него крещение духа. Он обязывался отказывать себе во всех роскошествах, не есть ни мяса, ни молока, ни яиц, всегда странствовать в компании друзей по вере и никогда не позволять страху смерти отвлечь его от взятых на себя обязательств. Затем кандидат преклонял колена в почтении перед совершающим обряд совершенным. Положив на голову кандидата Евангелие Святого Иоанна, совершенный возлагал руку на книгу и, вместе с другими присутствующими совершенными, призвал Бога ниспослать на нового совершенного благословение Святого Духа. Впечатление, которое производил consolamentum на тех, кто его получил, не требует лучшего свидетельства, чем постоянство совершенных во время крестового похода. Ибо хотя простые верующие часто возвращались в лоно католической Церкви, отступничество совершенных было на удивление редким явлением; и многие сотни из них погибли на костре, когда города, в которых они проживали, пали под натиском крестоносцев.

По окончании церемонии consolamentum новый совершенный облачался в одежду, которая отличала его касту до тех пор, пока гонения не сделали благоразумным отказ от ее ношения — длинную черную мантию с кожаным поясом, к которому была прикреплена пергаментная копия Нового Завета. Совершенный не часто оставался в одиночестве. Когда он не странствовал в компании другого совершенного или кандидата на consolamentum, он обычно жил в небольшой общине совершенных, где жизнь не отличалась от жизни членов строгих католических монашеских орденов. Эти дома катарских сановников покупались и содержались за счет подарков или завещаний богатых сочувствующих. В таких оплотах катаров, как Лорак и Фанжо, их было несколько. Стоимость их содержания была такова, что вызывала обвинения в вымогательстве у смертных одров зажиточных людей. Но на самом деле сочувствие и щедрость местной знати обычно делали практику дарений ненужной. Дома женщин-совершенных часто наполнялись богатыми и благородными дамами, которые, в отличие от мужчин, членов их семей, часто доходили до получения consolamentum.

Простые верующие, конечно же, не были исключены из внутренней жизни Церквей катаров. Верующий (лат. credentes) также отмечал свое членство в секте церемонией convenientia, во время которой он обещал стремиться к consolamentum и получить его на смертном одре, если не раньше. Дом совершенных был центром его духовной жизни, где он представал перед совершенными, получал их благословение и принимал ритуальную пищу, которая становилась основной "службой" рядового верующего. Раз в месяц он посещал общую исповедь, известную как apparelliamentum, на которой дьякон читал молитвы и, как правило, слушал проповеди. От простого верующего не требовалось никаких аскез, присущих совершенным. Он мог жениться, есть мясо (даже в присутствии совершенного) и предаваться роскоши. Единственной его обязанностью было стремиться к consolamentum, получение которого в случае верующих мужчин почти всегда откладывалось до самой смерти. Тем не менее, не все катары были истинно верующими. Вероятно, подавляющее большинство из них были сочувствующими, которые предоставляли продукты питания совершенным, периодически посещали службы и не возражали, когда их жены и дочери получали convenientia. Даже солдаты, защищавшие Монсегюр в 1244 году, не были, как положено, членами секты, пока не состоялось массовое празднование convenientia незадолго до падения замка.

Пытаясь отречься от своей человеческой натуры и стать чистым духом, некоторые совершенные приняли медитативные практики, схожие с буддистскими. Через много лет после того, как она из любопытства посетила одного из таких людей, женщина из Пюилорана рассказала инквизиторам о "необыкновенном зрелище" совершенного, сидящего в кресле "неподвижно, как ствол дерева, не обращая внимания на окружающее". Доведенный до логического завершения взгляд совершенного на жизнь предполагал самоубийство как на желанное освобождение души, заключенной в тюрьму в бренном теле. Однако это было менее распространено, чем утверждали ужасающиеся антагонисты. Но совершенные действительно морили себя голодом и в редких случаях налагали пост до смерти на больных, которым они давали consolamentum. Иногда применялись и более жестокие методы. Некая Гилельма, совешенная из Тулузы, ослабляла себя пускала кровь находясь в горячей ванне и, наконец, выпила яд и съела толченое стекло. Несколько человек перерезали себе вены. Все рассказы об этих мрачных самоубийствах сходятся в том, что верующие, присутствовавшие при этом, относились к умирающей совершенной с благоговением и восхищением.

Грех, смерть, искупление, спасение. По всем этим вопросам глубокие разногласия отделяли катаров от католиков, и из них возникли радикально различные кодексы социального и морального поведения. Угроза проклятия становилась центральной темой морального учения католической церкви. Но катары отрицали существование Ада и Чистилища. Власть Сатаны, утверждали они, ограничивается материальным миром; даже самая грешная душа находится вне его власти и неизбежно должна быть спасена после соответствующего периода очищения. Проблема очищения без Чистилища была той, к которой обращались не все катары. Те, кто обращался, пришли к выводу, не похожему на метемпсихоз греческих и индуистских философов. Душа переходила из одного тела в другое, пока не очистится от греха. "Она покидает тело умирающего человека, чтобы найти спасение в теле осла", — утверждал один из совершенных. Другой считал, что святой Павел прошел через тридцать три реинкарнации, прежде чем был допущен в Рай.

Не одна доктрина катаров имела антисоциальные последствия, на которые ортодоксы не замедлили указать. Некоторые из тех, кого допрашивала инквизиция, были анархистами, которых можно встретить на задворках любой неортодоксальной секты. Те, кто критиковал все уголовное правосудие и считал, что правители прокляты, имели мало сторонников даже среди своих единоверцев. Однако возражения против смертной казни были более распространены, а осуждение клятв было всеобщим, что было опасным предрассудком в обществе, которое не знало никаких других гарантий выполнения обязательств. В руководствах для инквизиторов, которые различались по многим вопросам, все сходились на том, что катара можно определить по его отказу принести клятву. Сексуальное поведение катаров вызывает больше споров. Обвинения в сексуальной развращенности слишком часто выдвигаются против меньшинств, чтобы их можно было принять без сомнений. Тем не менее, существует множество доказательств того, что катары не одобряли брак, и это мнение логически вытекает из их презрения к материальному миру. Человеческая плоть — зло, а ее порождение — невыразимо порочно. "Плотский брак всегда был для них смертным грехом, — писал Ренье Саккони, сам еретик-отступник, — законный брак так же сурово наказывается Богом, как прелюбодеяние или кровосмешение". Действительно, брак был хуже этих грехов, так как через него сексуальные отношения получали официальную санкцию. Не только показная доброта заставила инквизиторов принять брак как доказательство примирения совершенного с католической Церковью. Неестественные половые акты простить было труднее, и Алан Лилльский был не единственным католиком, обвинявшим катаров в том, что они предпочитают содомию естественным половым актам. Как и утверждение о том, что в общинах совершенных проводились оргии, эти предположения, вероятно, можно отбросить как фантазии инквизиторского ума. Однако как пропаганда они были эффективны. Очевидная святость совершенных была неоспорима. Почти каждое их миссионерское предприятие увенчивалось успехом, и было далеко не очевидно, что Бог не с ними.

Вальденсы представляли меньшую угрозу, хотя к концу XII века они создали значительные общины в Лангедоке. Они отрицали, что для спасения человека необходимы священники, и довели эту точку зрения до логического завершения, призывая мирян читать Библию на просторечии, проповедовать и совершать те таинства, которые они признавали. Они также разделяли неприятие катарами клятв и смертной казни. Но по большинству вопросов католики и вальденсы оказались в одном лагере. Один из первых аргументированных трактатов против катаризма был написан испанским вальденсом Дюраном из Уэски, который позже был обращен в католичество в присутствии Святого Доминика. Но и сам Доминик, кое что перенял у вальденсов. Сандалии первых доминиканцев и их упор на публичной проповеди были сознательно заимствованы у них. Среди вальденских мучеников было мало жертв крестовых походов и даже инквизиции, что является отражением чувства меры, которое не покидало Церковь даже в моменты разгула ее мстительности.

В письме Людовику VII в 1173 году архиепископ Нарбона указал, что духовенство его осажденной епархии уже думает о насильственных репрессиях. "Корабль Святого Петра слишком потрепан, чтобы плыть дальше; нет ли у Вас сил взять в руки пояс веры и меч правосудия для защиты Господа и нашей Церкви?" Если обращение архиепископа было адресовано королю Франции, а не графу Тулузскому, то это потому, что он знал, как сильно ослабла власть графа в результате непрерывных войн. Во время Собора катаров в Сен-Феликс Раймунд V находился в состоянии войны с королем Арагона и большинством его крупных вассалов. Сам Раймунд был хорошо осведомлен об успехах, которые еретики делали в его владениях, и о причинах этого. В письме, адресованном главе ордена цистерцианцев, он указал на запустение церквей и прекращение богослужений. "Немногие еще верят в Сотворение или Воскресение; таинства презираются, и религия двух принципов повсеместно утвердилась". Признавая собственное бессилие, граф мог надеяться только на вторжение французского короля в его княжество. "Я открою ему свои города и отдам свои замки. Я покажу ему, где можно найти еретиков, и поддержу его в кровопролитии, если врагов Христа удастся таким образом сбить с толку".

Призыв Раймунда к крестовому походу был воспринят с энтузиазмом, пока не стали очевидны трудности этого предприятия. В сентябре 1177 года Людовик VII заключил мир с Генрихом II Английским, и Анри де Марси, аббат Клерво, призвал обоих монархов направить свои мечи против еретиков Юга. Но физическое и финансовое истощение, которое послужило причиной заключения мира, сильно препятствовало крестовому походу. Ни одно драматическое событие не привело к появлению католических армий, как это должно было произойти тридцать лет спустя. Уже через год аббат задумался о проповеднической миссии по примеру путешествия святого Бернарда по провинции в 1145 году. Папа одобрил эту идею и назначил главой миссии своего легата во Франции Пьетро ди Павия, кардинала церкви Святого Иоанна Златоуста. Ему должны были помогать сам Анри де Марси и два англичанина, Реджинальд Фитц Джосселин, епископ Бата, и Жан Белльмен, епископ Пуатье, последний в свое время был выдающимся слугой Генриха II.

Эти четверо прибыли в Тулузу в декабре 1178 года. Приветствие графа не было поддержано его подданными. Еретическая община, которая возмутилась прибытием Святого Бернарда в 1145 году, собралась у ворот города, чтобы осмеять его преемника. Миссионеры все еще прибывали в уверенности в эффективности публичных дебатов, и как показали последующие события, были чрезмерно оптимистичны. После тщетных попыток поговорить с толпой у своих покоев Анри де Марси попросил городские власти предоставить ему список известных еретиков. Составление списка затянулось на несколько дней, и миссионеры попытались выбрать из него подходящего защитника дела катаров. Выбор пал на Пьера Морана, известного местного деятеля с солидным состоянием, чья репутация тщеславного человека позволяла предположить, что он может принять приглашение на дебаты. Но результат оказался разочарованием для тех, кто надеялся стать свидетелем драматического конфликта принципов. Моран был напуганным стариком. Столкнувшись с большой и явно враждебной толпой, он потерял самообладание, отказался от всех своих еретических взглядов и на следующее утро примирился с Церковью в базилике Сен-Сернин (Святого Сатурнина). Его отступничество привело к тому, что несколько его собратьев-катаров обратились с просьбой о примирении, но главным образом оно повлияло на моральный дух католических проповедников. Им было предложено попробовать свои силы в борьбе с другими катарскими ораторами. С этой целью двум видным еретикам из отдаленного города Лавор выдали охранные грамоты на проезд в Тулузу и обратно. Но второе противостояние было еще менее удовлетворительным, чем первое. Еретики не говорили на латыни, а католическая делегация лишь с трудом понимала язык ок. К удивлению тех представителей католиков, которые понимали его, их оппоненты зачитали с пергамента совершенно ортодоксальную декларацию веры и когда их спросили, они даже согласились, что брак и крещение младенцев законны и что архиепископы могут быть спасены. Несколько обескураженный всем этим, папский легат перенес заседание из собора в соседнюю церковь Святого Иакова, где собралась толпа заинтересованных мирян. Их представители вышли вперед, чтобы поклясться, что они слышали, как эти два еретика проповедовали, что есть два Бога, добрый и злой, что таинства не имеют ценности, и что те, кто живет вместе как муж и жена, не могут быть спасены. Еретики отрицали это, и когда их попросили подтвердить свои заявления о вере под присягой, они отвергли все про них сказанное. Папский легат отлучил их от церкви, а Раймунд объявил их вне закона. Но если бы католики и доказали, что их противники — еретики, ни одна из сторон не получила бы никаких преимуществ. Охранные грамоты были соблюдены, и оба преступника скрылись под защитой графа Безье. Вскоре после нового года католическая делегация разошлась: Анри де Марси вернулся в Бургундию, а папский легат отправился в Рим.

Должно быть, по прибытии легат представил, мрачный доклад Александру III, и вопрос о Лангедоке был должным образом поднят на 3-м Латеранском соборе, который открылся два месяца спустя, 5 марта 1179 года. Собор не смог сделать больше, чем произнести еще одно отлучение от Церкви против еретиков и их союзников. Папа, однако, счел нужным предпринять еще одну миссию. Анри де Марси, который к тому времени уже прибыл в Рим, был назначен кардиналом-епископом Альбано и отправлен во Францию с общими полномочиями действовать от имени Папы. Неясно, были ли действия, предпринятые Анри, тем, что имел в виду Александр. Несомненно то, что Анри получил достаточно опыта борьбы с южными катарами, чтобы понять, что безоружные миссионеры мало что могут сделать. В июле 1181 года, разобравшись с другими делами, он собрал небольшую армию и двинулся на город Лавор, где жили два представителя еретиков, охранные грамоты которым он выдал двумя годами ранее. Городок располагавшийся на холме между Тулузой и Альби, принадлежал Рожеру II Транкавелю, и в 1181 году был самым сильным катарским городом Тулузена, "средоточием сатаны и столицей ереси", как описали его южные епископы много лет спустя, когда он пал перед крестоносцами. Здесь находилась резиденция катарского епископа Тулузы и несколько домов совершенных. Шателен открыто симпатизировал ереси, а его жена, совершенная и знатная дама, позже приняла жестокую смерть от рук крестоносцев. Застигнутые врасплох, горожане не успели подготовиться к обороне. Жена Рожера II, которая находилась в городе в момент прибытия легата, приказала открыть перед ним ворота. Двух еретиков быстро нашли и привели к легату, который долго их изводил допросом и побудил отказаться от длинного списка дуалистических ошибок. Вероятно, в этой встрече было нечто большее, чем сообщают нам источники, так как еретики, похоже, были совершенно искренни, отказавшись за один день от убеждений всей своей жизни. Несколько лет спустя оба находились в Тулузе, один из них среди каноников Сен-Сернин, а другой помогал епископу в качестве каноника собора.

Анри де Марси не мог надеяться достичь большего с теми небольшими силами, которые были в его распоряжении. Каким бы впечатляющим ни было его выступление в Лавор, оно осталось единственным значительным действием против еретиков за почти десятилетнюю легацию. Восемь лет жизни, которые ему оставались, прошли в заботах о великих делах Церкви при французском дворе и в проповеди Третьего крестового похода. Если бы силы катаров были сосредоточены в крупных городских центрах, как это было на севере, союз между графом Тулузы и местным епископом, вероятно, остановил бы их продвижение на ранней стадии. Но хотя катарские епископы получили свои титулы от крупных городов, они в них не жили. Тулуза, Альби и Нарбон к этому времени были относительно незначительными центрами ереси. Более важным был Безье, но единственным крупным городом, который еретикам удалось взять под контроль, был Каркассон. Катаризм пустил свои глубочайшие корни в маленьких провинциальных городках, подчиненных виконтам Безье из рода Транкавель. В южной половине епархии Альби дуалисты были достаточно многочисленны, чтобы крестоносцы применили название альбигойцы без разбора ко всем еретикам Юга. В Ломбере и Лотреке они, вероятно, пользовались симпатией, если не формальной поддержкой большинства населения. То же самое можно сказать о Верфее в епархии Тулузы, где Святой Бернард был унижен в 1145 году, и о Лаворе, где его преемник одержал столь значительный триумф в 1181 году. Далее на юг, Лорак, Фанжо и Монреаль были типичными из бесчисленных городов, обнесенных стенами, где благосклонность сеньора обеспечивала безопасное убежище для катаров и их лидеров. Статистические данные, которые можно найти (а их не так много), свидетельствуют о том, что, возможно, от четверти до трети населения западного Лангедока симпатизировали катарам. В отдаленных регионах, Гаскони, Керси, Руэрге и долине Роны, эта доля была, конечно, меньше. Церковь довольно медленно осознавала серьезность ситуации. Но в конце концов необычный опыт союза между народной религией и аристократией убедил ее в том, что только крестовый поход может решить дело. Во Франции ничего подобного не происходило, пока религиозные войны XVI века не отдали эти же регионы в руки воинствующего и пуританского вероучения.

Хронист Пьер Сернейский, который прибыл на Юг вместе с крестоносцами, обнаружил, что сторонниками катаров были "почти все баронские семьи провинции, оказывавшие им гостеприимство, дружбу и защиту против Бога и Его Церкви". Этот вывод в значительной степени подтверждается записями инквизиции, которые, хотя и охватывают период только после 1230-х годов, содержат показания о событиях, произошедших еще в 1180-х годах. Накануне крестового похода более трети всех известных совершенных были благородного происхождения. В Сен-Поль-Кап-де-Жу, как и во многих других подобных городах, общины совершенных были заполнены женщинами из главенствующей семьи сеньоров; на кладбищах катаров находились безымянные могилы их мужей и сыновей, получивших consolamentum на смертном одре. Традиции, гордость, а зачастую и невысказанная обида на католическое духовенство — все это вместе взятое создавало связи между общинами катаров и местными семьями, многие из которых сохранялись на протяжении нескольких поколений. Сеньор де Лорак, который был повешен за сопротивление крестоносцам, возможно, был не более чем сочувствующим, но он причислял свою мать, трех сестер и двух племянников к посвященным секты.

Описать сохранение ереси в таких семьях как плод зависти и антиклерикализма — это лишь половина правды. Те дворяне, которые поддерживали катаров при жизни, но умерли с отпущением грехов Церковью, вполне могли руководствоваться подобными соображениями. Но менее знатные дворяне мало что выигрывали от принятия ереси. И если их ненависть к католическому духовенству была тем не менее сильной, то для объяснения того, почему высший класс южного общества вел себя столь радикально иначе, чем их столь же антиклерикальные собратья на севере, требуется нечто большее. У этих людей было обостренное сознание вины, свойственное дворянству XII века, но мало средств для ее успокоения. Они нуждались в религии, которая ставила бы во главу угла личное благочестие и индивидуальность. Все более институциональная Церковь не могла удовлетворить их обычными формулами, которые давно потеряли ту остроту, которая когда-то их вдохновляла. Знатные дворяне находили удовлетворение в создании новых орденов — цистерцианцев в Грансельве и Фонфруаде, ордена Святого Духа (также известного как Госпитальеры Святого Духа) в Монпелье. Такие пожалования были частью непрерывного обмена землей и правами на землю, который связывал церковников провинции со светскими господами. Но что могло впечатлить владельца ста акров земли и четверти полуразрушенного замка? Аббат Грансельва не предложил бы ему большего утешения, чем цена за его землю, цена, которая отражала ситуацию на рынке недвижимости в регионе, где смерть и раздрай сделали сеньориальные владения нерентабельными. Монастыри зачахли, а их владения были разделены силой или отобраны вовсе. В других местах, в Нормандии и Бургундии, сильные духовные течения сделали рыцарство почетным орденом Церкви и примирили ее с потерями. Но после Второго крестового похода эти течения обошли стороной Лангедок. На мелком сеньоре-землевладельце лежала вина за не искупленные грехи, так как приходской священник, своим служением наводил скуку даже на неграмотных членов своей паствы, и поместье, уменьшившееся за счет благочестивых завещаний его деда. Катары предлагали такому человеку альтернативу, и он ее принимал.

Крупному дворянству было труднее отделить духовные вопросы от их политических последствий. В то время как сельские дворяне, умирая, отдавали себя в дома совершенных для получения consolamentum, крупные феодалы почти всегда умирали с церковными таинствами и по-прежнему наполняли свои завещания благочестивыми распоряжениями. Рожер II, виконт Безье, хотя сам и не был еретиком, несомненно, был другом еретиков, а еретики Лавора, Лорака, Фанжо и Минерва жили под его защитой. После своей смерти в 1194 году Рожер назначил известного еретика Бертрана де Сессака опекуном своего сына, что не обязательно подразумевает пристрастие к катарам, поскольку Бертран был сильнейшим из его вассалов, и любое другое назначение было бы политическим безрассудством. Хотя это назначение не превратило молодого графа в еретика, оно поставило его под контроль во время его несовершеннолетия. В 1197 году регент заставил монахов Але избрать одного из его креатур аббатом на Соборе, на котором председательствовал эксгумированный труп предыдущего аббата.

Граф Фуа был не более сдержан в использовании своей власти. Хотя он и не вступал в секту катаров, он отказывался снять шляпу, когда мимо него по улицам проходили процессии со святыми реликвиями, и не сделал ничего, чтобы помешать своим родственникам и друзьям получить consolamentum. В 1204 году он присутствовал на церемонии в замке Фанжо, во время которой его сестра Эсклармонда стала совершенной; его жена, тетя и еще одна сестра также стали еретиками. Постоянные ссоры графа с аббатом Сент-Антуан в Памье стали поводом для возмущения даже в регионе, славившемся своими антиклерикальными эксцессами. В одном из владений аббатства граф основал дом совершенных во главе со своей матерью. Когда каноники Сент-Антуан попытались изгнать их силой, один из них был зарублен насмерть у алтаря рыцарем, состоявшим на службе у графа, а другому выбили глаз. Памье, которым совместно владели граф и аббат, в течение многих лет было предметом спора. Защищая свои права, монахи неоднократно подвергались нападениям и грабежам, а однажды их заперли в монастыре и оставили на три дня без еды. Характер религиозных убеждений самого графа теперь выяснить не удастся. Но почти нет сомнений, что он был согласен со своим внебрачным братом, который однажды заявил, что совершенные — святые люди, и, что спасение не может быть получено от католического духовенства.

Католическому духовенству Лангедока, конечно, не хватало личной харизмы и очевидной святости многих катарских миссионеров. Но их пороки могли быть преувеличены как еретиками, так и католическими миссионерами, которые не могли найти другого оправдания неудачам своей Церкви. Цистерцианским миссионерам в провинции враждебная аудитория регулярно напоминала о плачевном поведении католического духовенства по сравнению с аскетичной жизнью совершенных. Но даже катары редко осуждали их так сурово, как Иннокентий III, который называл их невежественными, неграмотными и неисправимо испорченными, "сторожевыми псами, потерявшими свой лай", "наемниками, бросившими свою паству на съедение волкам". С момента своего восшествия на престол в 1198 году и до начала крестового похода в 1209 году Иннокентий III сместил не менее семи южных епископов, включая епископов Тулузы и Безье. Большинство из них были заменены монахами-цистерцианцами или, во всяком случае, чужаками, от которых можно было ожидать, что они будут свободны от паутины коррупции и аристократического влияния. Однако Иннокентий, возможно, был нереалистичен, ожидая триумфа там, где потерпел неудачу даже Святой Бернард, и весьма сомнительно, что он когда-либо по-настоящему понимал ситуацию в Лангедоке. Его письма, которые, вероятно, отражают предрассудки его информаторов, показывают слишком простой взгляд на очень деликатную проблему. Конечно, трудно всерьез воспринимать его предположение в 1200 году, что единственной причиной распространения ереси в епархии Нарбона была коррумпированность ее архиепископа. Архиепископ Нарбона был не более коррумпирован, чем многие из его северных коллег. Если его богатство было значительным, то его использование не всегда было дурным; и среди его собственной паствы было заметно меньше ереси, чем среди паствы нищих епископов Тулузы и Каркассона. Епископы, подобные Нарбонскому и Монпелье, управлявшие небольшими княжествами и использовавшие небольшие наемные армии, возможно, не представляли собой назидательного зрелища; но несомненно, что они были наиболее эффективными противниками ереси, которая могла рассчитывать на вооруженную поддержку сельского дворянства. Менее влиятельные церковники столкнулись с проблемами сбора доходов, подорванных поползновениями дворян, и анархии, которая делала невозможным выполнение их пастырских обязанностей. Фулькранд, епископ Тулузы, должен был вести переговоры с местными шателенами каждый раз, когда он объезжал свою епархию; он жил "как буржуа", и после его смерти в 1200 году в епископской казне было найдено всего 96 су.

Миряне, заметил Гийом Пюилоранский, имели привычку заявлять, что "лучше быть священником, чем делать то-то и то-то". Неудивительно, что оказалось трудно найти приемлемых священников для выполнения таких неблагодарных обязанностей. На севере практика первородства делала священниками амбициозных и грамотных младших сыновей дворян; в Лангедоке не было даже этой закваски, чтобы улучшить клерикальный класс, который разделял все ограниченные возможности своих прихожан. Неграмотные кандидаты принимались к рукоположению еще до достижения канонического возраста, и даже они не могли охватить всю провинцию, имея лишь мелкие бенефиции. Большинство из них были скорее деморализованы, чем развращены. Они хотели бы последовать за Отоном, епископом Каркассона, который в 1198 году умолял освободить его от обязанностей. Другие впадали в отчаяние, зачесывали волосы так, чтобы скрыть свои тонзуры, или пытались договориться с катарами. Некоторые сами стали еретиками, как монахи из Але и Сент-Илера, которых папский легат разогнал после крестового похода.

По прошествии восьми веков можно с большей симпатией относиться к этим церковникам, чем их современники. Если истеблишмент не смог сплотиться вокруг Церкви в Лангедоке, как это произошло в Рейнской области или Иль-де-Франс, то это произошло потому, что его члены были глубоко разделены между собой. Когда Раймунд V сказал аббату Сито, что раскол разделил мужей и жен, отцов и сыновей, он произнес нечто большее, чем клише, которое обычно подразумевают подобные выражения в словах средневековых авторов писем. Аббаты Сен-Папуль и Сен-Волюзьен-де-Фуа принадлежали к еретическим семьям. Нет никаких доказательств того, что они даже тайно симпатизировали катарам, но их эффективность как лидеров католического возрождения была слабой. Вероятно, они чувствовали себя так же, как Гийом Пейре, епископ Альби, когда его собственный кузен сказал ему, что его похоронят на кладбище катаров, и ему придется добираться туда ползком. Несколько лет спустя епископ Тулузы спросил одного рыцаря-католика, почему он не изгоняет еретиков из своих земель. "Как мы можем? — ответил он, — Мы выросли бок о бок с ними. Среди них есть наши ближайшие родственники. Каждый день мы видим, как они ведут достойную и почетную жизнь среди нас". Ответ показал, насколько еретики могли полагаться на силы социального консерватизма для своего выживания.

IV. 1194–1208: Раймунд VI

Человек, который, будучи обличаем, ожесточает выю свою, внезапно сокрушится, и не будет ему исцеления.

Притчи 29: 1

Раймунд V умер в Ниме в декабре 1194 года. Его долгое правление стало свидетелем поражения католической Церкви от мятежной ереси и расчленения его наследства мятежными вассалами и агрессивными соседями. Раймунд вел ожесточенную борьбу с обоими этими напастями, но хотя он был самым энергичным и находчивым представителем своей династии, его враги были слишком многочисленны и сильны. Ему не хватало военных навыков и политического блеска, благодаря которым Генрих II Английский пережил еще более серьезные посягательства на свою власть. То, что он был очаровательным и великодушным там, где Генрих II был грубым и подлым, не имело особого значения по сравнению с тем обнищанием и беспорядком, в котором он оставил свое княжество. Раймунд обладал добродетелями и пороками, и хвалебные речи, сопровождавшие его погребение в кафедральном соборе Нима, были искренней, хотя и условной, данью уважения последнему графу Тулузы, который мог с полным основанием претендовать на звание "пэра королей".

Что касается качеств его преемника, то здесь было меньше согласия. Раймунду VI было уже тридцать восемь лет, когда он вступил в наследство. У него не было жестокого воспитания, как у его предшественников, все из которых пришли к власти очень молодыми и научились управлять на собственном опыте. Он обладал обаянием своего отца, но, в отличие от него, был бестактен и непостоянен, а в кризисных ситуациях терял самообладание. Не менее серьезными были его неудачи как военачальника в княжестве, где вассалы уважали лишь немногие другие навыки. В 1194 году военный опыт Раймунда ограничивался несколькими грабительскими экспедициями против врагов его отца. В обоих случаях, когда он сталкивался в бою с крестоносцами, он покидал поле боя, не обнажив меча. Его мать, Констанция Французская, была дочерью короля Людовика VI, но она не привила ему ни капли твердости и уверенности в своих целях, присущих Капетингам.

Личная привлекательность Раймунда VI не вызывала сомнений. Он содержал великолепный и дорогостоящий двор, что сделало его популярным среди знати и трубадуров. Он любил роскошь, а также был знатным бабником и поклонником песен Раймунда де Мираваля, одного из последних трубадуров первого ранга, чье владение искусством обольщения, как говорят, привязало его к графу. Если верить недоброжелателям Раймунда, он мало нуждался в подобных советах, поскольку уже в раннем возрасте соблазнял любовниц своего отца, вступил в кровосмесительную связь со своей сестрой и отказался от двух из пяти своих жен. В глазах современников он был романтической фигурой, но его некомпетентность как правителя привела к катастрофе в его владениях и которая была неизбежна, даже если бы в лице Иннокентия III он не столкнулся с одним из самых выдающихся государственных деятелей средневековой Европы.

Ни один аспект личности Раймунда не был столь туманным и противоречивым, как его религиозные убеждения. Если история осудила его как циника и лицемера, то в значительной степени благодаря желчному свидетельству одного человека, хрониста Пьера Сернейского, цистерцианца и северянина, чья первая встреча с южанами произошла, что, возможно, показательно, через три года после начала крестового похода. Главным пунктом обвинительного заключения Пьера было то, что Раймунд был закоснелым еретиком "с самой колыбели". Он окружил себя придворными-еретиками и всегда держал при себе совершенного, чтобы тот мог провести consolamentum, если он внезапно заболеет; он защищал совершенных, давая им деньги и еду, и даже преклонял перед ними колена; ходили слухи, что он отвергал Ветхий Завет как бесполезный и приписывал сотворение мира дьяволу, "потому что ничто из происходящего в нем никогда не идет по моему пути"; он пригласил епископа Тулузы послушать проповеди катаров в своем дворце посреди ночи; он отказался наказать еретика, который помочился на алтарь; он избавился от своей второй жены, заставив ее вступить в общину катаров. Многие из этих обвинений были совершенно необоснованными, но в искренней литании ненависти Пьера было достаточно правды, чтобы убедить тех, кто не знал истинной слабости Тулузского дома. Раймунд VI, несомненно, держал при себе еретиков, включая свою вторую жену Беатрису де Безье, которую, вероятно, не нужно было уговаривать вступить в общину катаров в 1193 году. Он также был вспыльчив и мог быть крайне груб с духовными лицами. В 1209 году можно было составить список из двадцати шести городов графских владений, где еретики безнаказанно исповедовали свою веру. Но такие же списки могли быть составлены и для многих частных владений. Они отражали политическое состояние Лангедока, а не религиозные симпатии его правителей. Раймунду вполне могло не хватать воли для искоренения ереси; но то, что у него не было для этого средств, не вызывает сомнений. Он принадлежал к поколению, которое выросло на ереси и примирилось с ее существованием. Он понимал, как, в конечном счете, и Церковь, что только кровавая война поможет искоренить катаризм, но, в отличие от Церкви, он не считал, что за это стоит платить. Все это не доказывает, что он сам симпатизировал еретикам, а то немногое, что известно о его личной жизни, говорит о том, что он был человеком неординарным, и в общем благочестивым. После смерти Раймунда доказательства его ортодоксальности были представлены папской комиссии, назначенной для решения вопроса о том, следует ли разрешить ему христианское погребение. Его сын составил меморандум о благочестивых и благотворительных делах умершего графа, и 110 свидетелей, большинство из которых были священниками и монахами, дали показания о его ортодоксальности. На членов комиссии эти показания не произвели впечатления, но многое из них подтверждается хартиями, в которых Раймунд показал себя щедрым благотворителем Церкви, включая такие ордена, как цистерцианцы, которые были тесно связаны с крестовым походом. Его завещание, составленное во время осады Тулузы, было образцом католического благочестия, в нем выражалась надежда, что он сможет умереть в обычае ордена рыцарей-госпитальеров Святого Иоанна, которым он оставил большое наследство.

Первое столкновение Раймунда с церковью произошло через несколько недель после его воцарения. Он построил каменный замок Мирпитура на земле, принадлежавшей аббату Сен-Жиль. На протесты аббата было отвечено насилием, а обращение того к Папе привело к гневной отповеди из Рима, угрожавшей графу отлучением от Церкви. Этот конфликт показал, как трудно было отделить светское от духовного в управлении средневековым государством. Аббатство Сен-Жиль долгое время пользовалось особой защитой папства; но своим благополучием и большей частью своих земель оно было обязано предкам Раймунда. Их мотивы были лишь отчасти духовными. Аббатство стояло в наиболее уязвимой части владений графа, недалеко от великой водной артерий Роны и Домициевой дороги, а также рядом с мятежными мелкими сеньорами западного Прованса, которые неоднократно посягали на контроль графа над его богатейшими владениями. В таких обстоятельствах владелец не расставался с землей, отдавая ее монастырю, а передавал ее на хранение общине, которая, как он ожидал, будет следить за его интересами. Ни один граф Тулузы не мог принять духовные теории, которым едва исполнилось столетие и с помощью которых Церковь пыталась освободить себя от этих слабо определенных обязательств. Из этих семян выросло большинство споров Раймунда с духовенством: захват им укрепленного собора Родеза, присвоение двух замков, принадлежавших епископу Карпантра, изгнание епископа Ажена из города, заключение в тюрьму епископа Везона и аббата Монтобана, постоянные ссоры почти с каждым церковным землевладельцем по поводу полей, деревень и виноградников, право собственности на которые оспаривалось или границы которых были неопределенны. Конфликт Раймунда с аббатом Сен-Жиль не был прерван угрозами из Рима, и в 1196 году он подвергся первому из многочисленных отлучений от Церкви. Хотя оно было снято в 1198 году, покорность Раймунда не завершила этого дела. Неоднократные жалобы Папы и аббата Сен-Жиль показали, что Раймунд вслед за своими предками ставил сохранение своей власти выше духовного благополучия.

Целестин III не дожил до того момента, когда его повеления были попраны. Девяностодвухлетний Папа умер в Риме 8 января 1198 года, и в тот же день кардиналы собрались в развалинах дворца Септимия Севера, чтобы избрать его преемником тридцатисемилетнего юриста-каноника. Лотарио де Сегни, принявший имя Иннокентий III, был, вероятно, самым могущественным и, безусловно, самым впечатляющим из всех средневековых Пап. Он происходил из мелкой знати римской Кампаньи, что ставило его вровень с катарской знатью Лангедока. Но симпатии, которые он мог бы испытывать к ним, были невозможны после его юридического образования в Болонье, где зародились теории реформированного папства. Скромность условных формул, с помощью которых он объявил миру о своем избрании, лишь ненадолго скрыла его авторитарную натуру. Иннокентий имел возвышенное представление о полномочиях своей должности. Он был призван "царствовать над королями с престола славы". Он был первым Папой, который использовал титул "наместник Христа". В молодости Иннокентий написал несколько трактатов о духовной жизни, и его чувствительность к духовным вопросам сохранилась до избрания на папский престол; он дружил с первыми францисканцами, несмотря на враждебность к ним епископов; даже его отношение к еретикам показывает некоторое понимание того, что Церковь не может удовлетворить духовные стремления ортодоксальными альтернативами. Однако по своему характеру он был политиком и юристом, и если ему были свойственны автократические манеры политика, то он также был приверженцем процедурных формальностей и конституционных тонкостей.

Иннокентий верил, что князьям вручен меч Божий для отмщения Его гнева. Если они не воспользуются им или, что еще хуже, обратят его против Церкви Божьей, они могут быть обличены и в конечном итоге уничтожены. При его твердых взглядах на единство Церкви, он не мог быть равнодушным к распространению ереси в Лангедоке. Упоминания в его письмах "ненавистной чумы", "распространяющейся раковой опухоли" или "мерзких волков среди стада Господня" свидетельствуют о фанатичной, даже истеричной ненависти к ереси. Но письма Иннокентия были манифестами; использование им звучных библейских выражений было показателем их публичного характера, а также естественным инстинктом того, чье образование научило его мыслить фразами из Писания. Действия Иннокентия были более сдержанными, чем его слова. У него было чувство меры, здравая политическая мудрость, которой часто не хватало его легатам на местах, увлеченным быстрой чередой событий. Его юридическое образование постоянно напоминало ему о судебных процедурах и убедительных доказательствах, которые требовались для того, чтобы лишить сана некомпетентного епископа или свергнуть еретического князя. Энтузиазм, с которым крестоносцы избавлялись от своих врагов без суда и следствия, вызывал у Иннокентия огорчение, которое отнюдь не было лицемерным. Не раз он указывал своим легатам, что Раймунд VI никогда не был уличен как еретик, и по этой причине он решительно возражал против их попыток поставить на его место другого. Но фанатизм крестоносцев был так же мало понятен Иннокентию, как и фанатизм еретиков. Он дав волю войне и не мог контролировать разрушения, которые последовали за этим.

Иннокентию впервые пришлось познать разочарование от быстро меняющейся ситуации на расстоянии месяца пути от его резиденции. Будучи одним из тех людей, которые хотели бы сами заниматься каждой деталью сложного администрирования, он был раздражен необходимостью полагаться на легатов, и его первые назначения были неудачными. В апреле 1198 года он назначил итальянца Раньеро да Понца, мягкого цистерцианца, некогда ученика и друга странного калабрийского мистика Иоахима Флорского. У Раньеро не было ни времени, ни интереса для выполнения этой задачи, которую он должен был совместить с важной дипломатической миссией при испанском и португальском дворах. Он не раз выражал желание покончить с церковной политикой и вернуться в мир своей обители. Единственным его достижением за два года стало принятие отставки немощного и недееспособного епископа Каркассона. Несомненно, именно он был ответственен за официальную доктрину Рима, согласно которой решение проблемы катаров заключалось в смещении с поста архиепископа Нарбонского, поскольку тщательное расследование пороков архиепископа было главной задачей, которую Иннокентий поручил своему следующему легату, кардиналу Джованни Сен-Приск. Джованни прибыл в Монпелье осенью 1200 года, но его деятельность в Лангедоке не оставила следов, и он поспешил вернулся в Рим в следующем году.

Затем последовали три года бездействия, в течение которых южное дворянство предсказуемо не откликнулась на обещание индульгенций от Рима за изгнание еретиков из их земель. Только летом 1203 года Иннокентий нашел в лице Пьера де Кастельно легата, способного решить эту проблему. Пьер был монахом аббатства Фонфруад, расположенного недалеко от Нарбона. Он был богословом и каноническим юристом, способным и энергичным, но со всей узостью взглядов, которую предполагало его происхождение. Он был цистерцианцем, как и все его предшественники, но в отличие от них у него было преимущество — он был человеком с Юга, родившимся в плоской, поросшей виноградом стране к северу от Монпелье, которая на протяжении всей его жизни оставалась оплотом католицизма на Юге. Другой монах из Фонфруада, некто Ральф, получил назначение вместе с Пьером в качестве солегата, но он редко выходил из тени своего властного коллеги. Более мощное подкрепление пришло в следующем году с назначением третьего легата, Арно-Амори, аббата Сито. Арно-Амори также был южанином и до избрания на высший пост своего ордена был аббатом Грансельве и филиала Фонфруада в Поблете, Каталония. Из всех церковников, участвовавших в Альбигойском крестовом походе, Арно-Амори был ближе всего к фанатизму. Ему было сподручнее вести 40.000 человек на поле битвы при Лас-Навас-де-Толоса, чем заниматься тяжелой, часто не приносящей удовлетворения работой по обращению катаров. Сдержанность, которую налагал на него статус легата и священника, стесняла его. Иннокентий поручил ему миссию, и он сделал все возможное, чтобы ее выполнить. Но сердце его не лежало к этому, пока крестовый поход не предоставил ему возможность для решительных действий, которые пришлись ему по вкусу. "Убейте их всех; Бог узнает своих", — возможно, Арно-Амори не произносил эту фразу, но она полностью раскрывает характер человека, который больше, чем Святой Доминик, заслуживает звания отца инквизиции.

Легаты Иннокентия были наделены абсолютной властью. Юрисдикция епископов на искоренения ереси была передана им; они были уполномочены добиваться своего путем отлучения и интердикта; любого церковника, который казался им препятствующим или недостойным своей должности, они могли сместить без уведомления и права на апелляцию. Эти всеобъемлющие полномочия не способствовали расположению легатов к местному духовенству и, вполне возможно, оказались скорее помехой, чем подспорьем. Архиепископ Нарбонский жаловался, что легаты вели себя грубо и бесцеремонно, не уведомляя его о своем присутствии в его епархии в соответствии с принятыми нормами вежливости и давая ему императивные указания, как будто он был простым аколитом. Он отказался сопровождать их к Раймунду VI и даже предоставить им вооруженный эскорт. С некоторым трудом им удалось убедить архиепископа выделить одного рыцаря для охраны в пути. Епископ Безье и избранный епископ Магелона были столь же непреклонны в своем отказе сопровождать папских легатов. Однако в Тулузе, куда легаты добрались со своим небольшим эскортом в декабре 1204 года, теплый прием опроверг репутацию города как "ядовитого гнезда ереси". Епископа, аббата Сен-Сернин и консулов убедили поклясться, что они не потерпят еретиков в своих владениях. В обмен на это были подтверждены их привилегии, и это было бесцеремонным присвоение власти, которое, должно быть, раздражало графа не меньше, чем епископа. Жители Безье, возможно, менее ортодоксальные или менее поддающиеся на взятки, отказались принести подобную клятву; епископ не согласился заставить их сделать это, пока ему не пригрозили отлучением в присутствии подчиненного ему духовенства.

Трех месяцев легатства хватило, чтобы убедить Пьера де Кастельно, что в первую очередь начинать надо с епископов Лангедока. Епископ Безье был немедленно лишен сана и заменен администратором. Епископ Вивье был отстранен от должности после того, как его каноники обвинили его в различных злоупотреблениях, и был бы смещен, если бы не принадлежал к влиятельной семье. Даже аристократические связи не спасли епископа Тулузы Раймунда де Рабастана, который был вынужден уйти в отставку после того, как стало известно, что он подкупал своих избирателей и распродавал имущество епископства для финансирования личной войны. Дело Беренгера, архиепископа Нарбонского, требовало большей осмотрительности. Низложение архиепископа было серьезным делом, особенно если он был дядей короля Арагона, в котором Иннокентий уже видел лидера возможного крестового похода. Беренгер, по которому папская курия не принимала решений, оставался архиепископом Нарбона до 1212 года. К этому времени, однако, почти никто из его коллег не занимал постов, которые они занимали по прибытии Пьера, девятью годами ранее.

В 1204 году Педро II Арагонский был для легатов особенно важен. Обладание обширными, хотя и несколько номинальными феодальными правами в Лангедоке делало Педро приемлемой заменой графу Тулузскому, который не хотел с ними сотрудничать. В феврале 1204 года он председательствовал на официальных дебатах в Каркассоне, в которых участвовали представители и вальденсов, и катаров. Это было драматическое событие, и для легатов оно стало откровением о масштабах их проблем. Но неизбежное отлучение еретиков от Церкви не имело смысла. Давно прошло то время, когда можно было добиться обращения в христианство, просто указав на то, что катары не обладают авторитетом Церкви. Подводя итоги своих достижений в конце первого года деятельности легатом, Пьер де Кастельно признал, что они были весьма незначительны. Он начал испытывать ту ностальгию по тихой монастырской жизни, которой поддавались предыдущие легаты, и ему требовалось напоминание своего далекого начальника о том, что "вера сияет в невзгодах… и усилия так же угодны Господу, как и достижения". Sursum corda (Укрепите свои сердца).

Сам Иннокентий уже думал о другом. Узнав, что катары захватили Лескюр, собственность Святого Престола, он предложил город в качестве фьефа Педро II Арагонскому, если тот сможет его взять. Педро, всегда стремившийся получить реальную власть к несколько неопределенным правам, которыми он уже обладал в западном Лангедоке, захватил город в начале следующего года. С другими своими поборниках Папа был менее удачлив. Он уже однажды писал королю Франции Филиппу II Августу о распространении ереси в южной части его королевства. В феврале 1205 года, через две недели после обнадеживающего письма легатам, Иннокентий вновь обратился к номинальному сюзерену Раймунда, умоляя его вмешаться в дела Юга или хотя бы послать для этого своего сына. Однако Филипп был озабочен планами вторжения в Англию, а его армия располагалась под стенами Лоша и Шинона. Ответ короля не сохранился, но вряд ли он был обнадеживающим. Однако растущие свидетельства папского негодования начали тревожить Раймунда VI. Летом 1205 года он решил успокоить легатов, дав клятву изгнать еретиков из своих владений. Это было обещание, которое как он знал, не в состоянии был выполнить, но которое легаты не забыли.

К концу июньского дня 1206 года случайная встреча у восточных ворот Монпелье изменила направление миссии Пьера. Два кастильца, Диего, епископ Осмы, и иподьякон его собора Доминик де Гусман, возвращались на родину после трех лет бесплодных странствий по делам Альфонса VIII Кастильского. С ними были несколько цистерцианских монахов и остатки некогда внушительной дипломатической свиты. Римская дорога проходившая через город по извилистой улице, привела их к церкви Нотр-Дам-де-Табль. Почти наверняка здесь, где проводились публичные церемонии и стояли столы менял, Диего и Доминик встретили папских легатов, занимавшихся своими делами. Легаты были деморализованы и измотаны. Они жаловались, что непрекращающаяся борьба с южным духовенством не оставляла им времени на проповеди; то, что они проповедовали, было холодно выслушано ожесточенными и упрямыми слушателями; все трое были близки к тому, чтобы отказаться от своей миссии. Оба кастильца уже однажды сталкивались с катаризмом, три года назад в тулузской гостинице, где Доминик обнаружил, что хозяин гостиницы был еретиком, и почти всю ночь противостоял ему в споре с искренней ортодоксией выпускника Паленсийского университета. Возможно, воспоминание об этом случае придало ему оптимизма, который три года неудач вытравили из папских легатов. Диего предложил им попробовать еще раз, странствуя из города в город без обуви и денег, проповедуя не только словом, но и примером. "Именно притворство бедности принесло еретикам победу; поверните их оружие против них и проповедуйте на собственном примере, противопоставляя истинную веру иллюзии". Легатов пришлось убеждать. Идея показалась им необычной, а потому неправильной, и они сомневались, имеют ли они право принять предложение епископа. Но достоинство этого предложения заключалось в том, что оно применяло к католикам евангелический метод, который оказался поразительно успешным, когда его практиковали их еретические противники. Диего отправил свой багаж и сопровождающих в Испанию. Арно-Амори отправился в Сито, чтобы провести генеральный Собор своего ордена. Оставшиеся, Диего, Доминик и два легата, покинули Монпелье без сопровождения и отправились пешком по Домициевой дороге в сторону Безье.

Миссия Диего к катарам была неудачной, но на будущее это была поучительная неудача, ознаменовавшая конец многих веков официального оптимизма по поводу способности Церкви убеждать. Из нее возникло не только основание ордена доминиканцев, но и тот образ мыслей, который сделал инквизиторами многих из последующего поколения доминиканцев. В Сервиане миссионеры обнаружили укоренившееся еретическое меньшинство, живущее под защитой крупнейшего местного землевладельца Этьена де Сервиана. Четыре года спустя этот человек признается в том, что укрывал в своем замке ряд выдающихся еретиков, включая катарского епископа Каркассона и бывшего каноника Невера, который сменил имя и бежал на юг, спасаясь от преследований на родине. В июле 1206 года последний и его спутник в течение восьми дней вели с легатами дискуссию и не признали своих заблуждений. Но католики города были ободрены этим выступлением и при отъезде сопровождали легатов за стенами на протяжении лиги. В Безье команда Диего "утвердила веру католиков и сбила с толку еретиков" — обнадеживающая, но все еще несущественная победа. Из Безье они отправились в Каркассон, а затем, следуя за столь же нищими, но более роскошно одетыми жонглерами, из одного сеньориального города в другой, неуклонно продвигаясь к Тулузе.

Доминик все еще находился в тени своего епископа. Он еще не разработал риторических приемов, с помощью которых нищенствующие ордена должны были преобразовать искусство проповеди для народной аудитории. Его речи все еще были суровыми, бескомпромиссными богословскими диспутами без словесных трюков, которые приводили в восторг позднесредневековых прихожан. Катары были более искусны. В Монреале в апреле 1207 года Доминик и его спутники столкнулись с грозной командой поборников катаров, среди которых был знаменитый проповедник Гилаберт де Кастро, епископ еретиков Тулузы. Спорящие обменивались письменными списками аргументов и ссылками на авторитеты, а затем устно опровергали, обличали или уточняли. Четыре арбитра, два горожанина и два рыцаря из Монреаля, все симпатизировавшие еретикам, отказались вынести вердикт, возможно, опасаясь раздоров среди населения. Но некоторые были убеждены и обращены в истинную веру, возможно, даже 150 человек, о которых говорили современники, известные своей небрежностью в вопросах статистики. Миссионеры все еще находились в Монреале в конце апреля, когда Арно-Амори вернулся из Сито, привезя с собой около тридцати цистерцианских проповедников. Миссионеры, которых было уже сорок человек, разделились на небольшие группы и разошлись в разные стороны. Доминик и епископ Осмы отправились на юг в Памье, где они столкнулись с депутацией вальденсов на официальном заседании, проходившем под эгидой графа Фуа. Утверждение епископа, что он одержал верх в этом споре, подтверждается несколькими документально подтвержденными обращениями, а также, возможно, возгласами сестры графа, которую монах заставил замолчать. "Уходи, женщина, и займись своей прялкой; эти вопросы не для тебя" ― заявил он. Дебаты в Памье стали мощным стимулом для поднятия морального духа католиков, поскольку среди новообращенных были видные и образованные мужчины. Один из них, испанец Дюран де Уэска, позже создал малоизвестную ассоциацию бедных проповедников, которая стала первым из нищенствующих орденов.

Но не все находили католическую проповедь убедительной. Еретики Каркассона изгнали епископа летом 1207 года, а горожан городской глашатай предупредил, чтобы они не общались с ним и не поставляли еду его домочадцам. Примерно в то же время катары смогли провести собрание примерно шестисот верующих в Мирпуа во владениях графа Фуа. Очевидно, сами миссионеры не питали особых иллюзий относительно долговечности своих достижений после того, как первоначальный энтузиазм угас. Некоторые из цистерцианцев, привезенных Арно-Амори, вернулись обратно через несколько недель после прибытия, а к концу года ушли все. Ральф из Фонфруада, солегат Пьера, удалился в аббатство Франкево, где и умер в июле 1207 года. В сентябре Диего, епископ Осмы, вернулся домой, чтобы уладить дела своей епархии, где через несколько недель после своего прибытия, тоже умер. Доминик же все больше посвящал себя основанию общины обращенных женщин-катар в Пруйе, альтернативы домам совершенных, где рыцари без гроша в кармане, как правило, оставляли своих дочерей, которых они не могли позволить себе одарить приданным. Он не отказался от своей проповеднической миссии. Но в 1208 году политические события обошли его стороной, и религиозное будущее Лангедока решалось в другом месте.

Пьер де Кастельно покинул коллег легатов во время дебатов в Монреале и перебрался через Рону в конце апреля 1207 года. Прошло почти ровно два года с тех пор, как Раймунд VI обещал уничтожить ересь силой, и его бездействие было очевидным. Пьер уже решил, что без сотрудничества с графом нельзя ожидать дальнейшего прогресса в Тулузене. В Провансе он заключил перемирие между враждующими вассалами графа и создал лигу, посвященную сохранению мира и уничтожению ереси в провинции Нарбона. В эту лигу был приглашен и Раймунд. Но непредвиденная смелость легата застала его врасплох. Хрупкий баланс сил, который граф установил в долине Роны, теперь был нарушен, и его раздражало, что ему предлагают присоединиться к лиге, столь явно направленной против него самого. Граф отказался и был немедленно отлучен от Церкви. Предполагаемая защита Раймундом еретиков была лишь одним из обвинений против него. Он нанимал иностранных наемников для ведения своей личной войны; нарушал перемирие, объявленное в дни великих церковных праздников; назначал евреев на государственные должности; грабил монастыри и превращал церкви в крепости. В Риме Иннокентий подтвердил приговор своего легата и обратился к графу с беспрецедентно жестоким письмом:

Не забывайте, что жизнь и смерть находятся в руках Бога. Бог может внезапно поразить Вас, и его гнев предаст Вас вечным мукам. Даже если Вам будет позволено жить, не думайте, что несчастье не настигнет Вас. Вы сделаны не из железа. Вы слабы и уязвимы, как и другие люди. Лихорадка, проказа, паралич, безумие, неизлечимая болезнь — все это может напасть на Вас, как и на любого другого из Ваших родичей. Разве Вам не стыдно нарушить клятву, которой Вы поклялся искоренить ересь в своих владениях?… Неужели Вы уже настолько безумны, что считаете себя мудрее всех верных Вселенской Церкви?… Рука Господа больше не будет остановлена. Она протянется, чтобы сокрушить Вас, ибо гнев, который Вы вызвали, не останется без кары.

Трем архиепископам Юга было приказано зачитывать этот приговор в своих церквях каждое воскресенье, пока Раймунд не подчинится. Ни одна церковная служба не должна была проводиться ни в одном месте, где останавливался. Ни один принц, рыцарь, шателен или чиновник не должен был общаться с ним под страхом отлучения. Ни судья, ни нотариус, ни врач не должны были ему прислуживать, "даже кузнец, подковывающий его лошадь". Его вассалы были освобождены от оммажа, его подданные — от обязанности повиноваться. В случае же неподчинения графу грозило еще более худшее. Иннокентий оставил за собой право низложить его и пригласить соседних правителей вторгнуться в его владения.

Запустив процесс отлучения, Пьер де Кастельно прибыл ко двору Раймунда, чтобы лично сообщить ему о его последствиях. Он был принят с характерным проявлением нетерпения. Граф хвастался, если верить легату, что он может найти множество еретических епископов, чтобы доказать, что их Церковь превосходит католическую. Много лет спустя высокомерное поведение Раймунда перед лицом легата опровергли его друзья; сын Раймунда утверждал, что граф искренне сожалел об отказе в церковных услугах своим домочадцам и даже произносил молитвы у закрытых дверей церквей по воскресеньям и святым дням. Вероятно, ни та, ни другая версия не были очень близки к истине. Отлучение от Церкви было раздражающим фактором, но Раймунд, конечно, знал, что его двоюродный брат Филипп Французский перенес двухлетний папский интердикт и остался невредимым. Он еще не имел перед глазами пример короля Иоанна I Английского, чтобы понять влияние отлучения от Церкви монарха, который не полностью контролирует своих подданных. Сила же Иннокентия заключалась в силе его союзников, а в Лангедоке его союзники были немногочисленны и слабы.

Понимая слабость своего положения, Иннокентий III возродил проект, который уже дважды приходил ему в голову, — вторжение короля Франции в Лангедок. 12 ноября 1207 года он обратился с очередным призывом к Филиппу Августу. Тулузские еретики, писал он, показали свою невосприимчивость к аргументам и угрозам. Вердикт Церкви был объявлен, но не имел никакого веса, и теперь настало время, когда меч гражданской власти должен прийти на помощь. "Пусть сила короны и страдания от войны вернут их к истине", — заявил Папа. Иннокентий предложил индульгенции крестоносцев всем, кто последует за французским королем против неверных, засевших в сердце христианского Запада. Копии обращения Папы были отправлены некоторым из потенциальных крестоносцев: графам Фландрии, Бара, Дрё, Невера и герцогу Бургундии; были даны указания обнародовать его содержание в городах катаров на юге.

Весть о обращении Папы быстро достигла Раймунда VI. Провозглашение крестового похода было совершенно неожиданным, и граф немедленно принял меры, чтобы предотвратить любую угрозу с севера. Папское письмо прибыло в Париж в середине декабря, и король Филипп поручил местному епископу подготовить ответ. На юге Раймунд поспешно попытался добиться капитуляции путем переговоров. В конце декабря он отправил Пьеру де Кастельно известие, что готов удовлетворить все его требования, если отлучение будет снято, и пригласил легатов на встречу в Сен-Жиль в январе. Два легата, сам Пьер и епископ Кузерана, прибыли в Сен-Жиль на второй неделе января. 13-го числа их принял угрюмый и обиженный граф. Раймунд ничего не знал о переговорах в Париже, и был намерен удовлетворить легатов, сохранив при этом свободу маневра, насколько позволяло его уязвимое положение. Он чередовал смиренную покорность и гневное неповиновение. К концу дня легаты так и не добились никаких существенных уступок, и Пьер объявил, что предлагает всем разойтись. Граф настаивал на том, чтобы они остались, гневно угрожая, что "нет места на суше или на воде, где бы он не следил за ними". Несвоевременное вмешательство аббата Сен-Жиль и ведущих горожан не смогло успокоить Раймунда, и с наступлением темноты легаты покинули город в сопровождении телохранителей из аббатства, направившись на восток вдоль болотистого берега рукава Роны.

В Риме же папские чиновники изучали ответ французского короля, который, был далеко не обнадеживающим. Филипп не отказался от вторжения в Тулузское графство, но выдвинул свои жесткие условия. Английскому королю Иоанну удалось поднять против него восстание в Пуату, а его союзники заперлись в крепости Туар. Филипп не мог вести две войны одновременно. Но если Папа поспособствует заключению перемирия с Иоанном и обеспечит, чтобы французское духовенство и баронство оплатили расходы на войну, король рассмотрит возможность проведения кампании на Юге. Если же король Иоанн нарушит перемирие, Филипп оставлял за собой право немедленно отозвать свою армию. Филипп знал, что Иннокентий был не в состоянии выполнить эти условия. Английский король находился под угрозой интердикта, и эта угроза была воплощена в жизнь лишь два месяца спустя. Влияние Папы на Иоанна было незначительным. Французские дворяне также не могли быть более сговорчивыми, чем их государь. Решение проблемы Иннокентия было еще далеко не ясным, когда совершенно непредвиденное событие в корне изменило ситуацию. 14 января Пьер де Кастельно был убит придворным графа Тулузского.

V. 1208–1209: Начало крестового похода

Я приведу на вас… народ издалека… народ сильный, народ древний, народ, языка которого ты не знаешь…

Иеремия 5: 15

В феврале 1208 года весть об убийстве легата достигла Рима. Папа, по словам наваррского посла, опустил голову на руки и удалился помолиться в святилище Святого Петра под главным алтарем Ватиканской базилики. Через несколько дней после этого прибыли аббат Сито и епископы Тулузы и Кузерана с полным отчетом об обстоятельствах смерти легата. Они не оставили у Иннокентия сомнений в том, что виновником смерти был Раймунд. Папе, вероятно, рассказали о злобных слухах, утверждавших что Раймунд публично почтил убийцу как "единственного человека, достаточно преданного, чтобы избавить меня от моего врага". Эти истории, конечно, были неправдой, но ни в коем случае нельзя сказать, что граф был невиновен; личность убийцы была хорошо известна, и по мнения многих современников, Раймунд несомненно был причастен к убийству, из-за того, что не наказал его. Воспоминания о смерти Томаса Бекета должны были всплыть во многих умах. Позже Иннокентий признал, что улики были не более чем "сильным подозрением", но в то время он должен был немедленно отреагировать. В окружении аббата Сито и двенадцати кардиналов Иннокентий возобновил отлучение графа Тулузского, погасив зажженный светильник, как того требовала традиция для этого случая. 10 марта он обратился с новым письмом к рыцарям и баронам Франции, приглашая их наложить руки на графа и завладеть его имуществом. "Вперед, воины Христовы! Вперед, добровольцы армии Божьей! Идите вперед с воплем страдания Церкви, звучащим в ваших ушах. Наполните свои души благочестивой яростью, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное Господу". За свершение Божьей мести каждый должен был получить всеобщую индульгенцию, равную индульгенции для крестоносцев в Святой земле[4].

Поскольку известие о смерти Пьера де Кастельно было еще у всех на слуху, Арно-Амори не составило труда завербовать Эда III герцога Бургундского и Эрве де Донзи, графа Неверского, которые были одними из самых знатных баронов Франции. Эд же был человеком особой важности. Его герцогство было одним из самых богатых фьефов короны, а его рыцарская дружина была самой многочисленной в королевской армии после дружины самого короля. Крестоносные традиции были сильны в его семье, поскольку его предки были среди предводителей крестовых походов XI и XII веков в Испанию. Мотивы Эрве де Донзи менее ясны, но среди них, несомненно, было стремление расширить свои владения. Десятью годами ранее он был малозначительным бароном в Ниверне. В августе 1199 года он победил и захватил в сражении графа Невера и заставил своего пленника выдать за себя замуж его дочь и уступить управление графством. В королевскую армию Эрве должен был выставлять всего одиннадцать рыцарей, но для своих целей он, вероятно, мог собрать в три или четыре раза большее число. Эд и Эрве заявили Арно-Амори, что вдвоем они могли бы собрать 500 рыцарей, которые составили бы ядро значительной армии. Но поскольку эти рыцари были в первую очередь обязаны военной службой французскому королю, они поставили свою поддержку в зависимость от его одобрения.

Сотрудничество Филиппа Августа было важно и по другой причине, поскольку ему, как сюзерену Раймунда, предстояло вернуть себе владение графством Тулуза. В марте Иннокентий написал королю вкрадчивое письмо, в котором поздравлял с успехами его правления и указывал, что нет лучшего применения его силе, дарованной Богом, чем сражение за Церковь на Юге. Когда это послание достигло Франции, Филипп Август все еще был поглощен делами в Пуату. Он находился со своей армией под Туаром осаждая союзников короля Иоанна, да сам и чувствовал себя неважно. Вместо ожидаемого обещания помощи Иннокентий получил бесплатную лекцию по праву. Граф Тулузский, ответил Филипп, конечно, не является его другом, но не дело Папы приглашать французов вторгнуться во владения графа. Если Иннокентий уведомит его в надлежащей форме, что граф осужден за ересь, чего еще сделано не было, то он конфискует фьеф в надлежащее время. На Филиппа не произвели впечатления инструкции Папы Римского различным французским прелатам с требованием договориться о перемирии между ним и его врагами. Король также был недоволен тем, что его военная мощь уменьшилась, даже временно, из-за набора крестоносной армии среди его вассалов.

В мае, когда Филипп оправлялся от болезни во время кампании, его посетил в Шиноне келарь монастыря Сито, который от имени герцога Бургундского и графа Неверского попросил у него разрешения принять крест. Король неохотно дал разрешение, но с оговоркой, что другим баронам не будет позволено последовать их примеру. Если бы это условие было выполнено, крестовый поход угас бы толком не начавшись. Но в конце месяца войска Филиппа одержали победу в Пуату, и его отношение к крестоносному предприятию смягчилось. Более того, становилось очевидным, что возмущение, вызванное смертью Пьера де Кастельно, было слишком сильным, чтобы сдержать его бесстрастными политическими расчетами Филиппа. Оговорка была отменена и забыта.

Заручившись поддержкой нескольких знатных баронов, чья поддержка была крайне необходима, Арно-Амори дождался 14 сентября, прежде чем официально провозгласить крестовый поход на общем капитуле ордена цистерцианцев. Альбигойский крестовый поход не обладал мощной эмоциональной привлекательностью ближневосточных крестовых походов, а Арно-Амори не был ни Святым Бернардом, ни Урбаном II. Однако цистерцианцы энергично проповедовали поход всю зиму 1208-9 годов, и реакция французской знати оказалась весьма обнадеживающей. Современники не были так шокированы идеей крестового похода в христианскую страну, как антиклерикальные историки XIX века. В обществе, основанном на общности религии, разве еретики не были иностранцами? Не были ли они, как настаивал Иннокентий в своем письме французскому королю, даже хуже сарацин, потому что были ближе к сердцу христианства? Обещание всеобщей индульгенции за уничтожение таких паразитов было слишком хорошим предложением, чтобы от него отказываться. "Я категорически обещаю, — заявил проповедник Четвертого крестового похода в Базеле всего за четыре года до этого, — что каждый из вас, кто примет крест и исповедуется, будет полностью очищен от всех своих грехов". Это обещание теперь повторялось по всей Бургундии и северной Франции. Те, кто слышал его, ничего не знали о богословских угрызениях совести, которые проводили различие между отпущением греха и исповедью. Они хотели быть причисленными к "предприимчивым бизнесменам", к которым обращался Святой Бернард во время проповеди Второго крестового похода в 1146 году. "Крест, говорил он, — это выгодная сделка, которую нельзя упустить: он обойдется вам недорого, но если вы будете носить его со смирением, он будет стоить Царства Небесного". Многие согласились, от вора из Лилля, которого графиня Шампани предпочла бы видеть в тюрьме, до графа Оверни, которого заставили присоединиться к крестоносной армии в качестве наказания за наложение рук на епископа.

Для дворянства существовали как мирские, так и духовные причины для участия в крестовом походе. Их владения, по крайней мере теоретически, были защищены в их отсутствие бдительной Церковью. Проценты по их долгам отменялись по приказу Папы, а на выплату налогов накладывался мораторий. Одна только эта уступка должна была быть непреодолимо привлекательной для рыцарских семей Бургундии, прозябавших в условиях, очень похожих на те, в которых находились сами катарские дворяне, на своих урезанных и раздробленных уделах. Кроме того, существовала перспектива распределения богатых фьефов после успешного завершения крестового похода. Декрет Иннокентия III Vergentiis in senium от 1199 года разрешал конфискацию земель еретиков, а крестоносные буллы Папы недвусмысленно предлагали эти земли тем, кто сможет их взять. Филипп II Август, правда, выдвигал серьезные оговорки на этот счет. Но они не были общеизвестны. Да и не было бы большой разницы, если бы они были известны, ведь если Эрве де Донзи, в 1199 году, без всякого на то права смог захватить графство Невер, то предприимчивый охотник за удачей, при полной поддержке Церкви, мог отвоевать графство Тулуза у его недостойного владельца.

Иннокентий хотел бы, чтобы Филипп Август еще и оплатил значительные расходы на крестовый поход. Но французский король был столь же прижимист в этом вопросе, как и во всех остальных, и Иннокентий был вынужден запустить руку в собственную казну. Епископам и дворянам было предложено внести десятую часть своих доходов в счет расходов на это предприятие. Кроме того, дворяне, принявшие крест, должны были вооружить и снабдить себя и свои контингенты, а это были значительные расходы, которые даже герцог Бургундский мог покрыть только за счет залога своих доходов монастырям.

Раймунд VI оказался слабым и беззащитным перед лицом надвигающейся бури. Осенью 1208 года он отправился на север, чтобы повидаться с Филиппом Августом. Но хотя король не проявил энтузиазма по поводу крестового похода, он не забыл, что Раймунд женился на сестре английского короля в то время, когда Англия и Франция находились в состоянии войны, и что тулузские солдаты были обнаружены среди гарнизона Фалеза, когда он сдался королевской армии в 1204 году. Любая привязанность Филипп Август к своему беспокойному кузену, конечно же, исчезла, когда граф отправился ко двору врага французского короля, императора Священной Римской империи Оттона IV. Оттон был сюзереном Раймунда по его провансальским владениям. Но цель этого визита неясна, и трудно понять, какая выгода от слабого и недалекого императора могла стоить непримиримой враждебности Филиппа Августа. Оттон в то время находился в процессе переговоров о союзе с английским королем Иоанном. Раймунд почти наверняка знал об этом и, возможно, надеялся, что военная диверсия на севере отвлечет крестоносцев, которые уже готовились к вторжению в Лангедок. Но Оттон, находившийся на закате своей карьеры в Германии, и был не в состоянии предложить графу больше, чем сочувствие и совет. Несомненно, именно на обратном пути из этого бесплодного путешествия Раймунд посетил в Обене Арно-Амори в последней надежде предотвратить угрожающее вторжение. Это была их первая встреча после убийства Пьера де Кастельно. Раймунд преклонил колени у ног аббата со всеми признаками смирения и раскаяния и умолял о прощении. Но Арно-Амори отказался простить его теперь, когда подготовка к крестовому походу зашла так далеко, ведь это сам Папа отлучил его от церкви, и только Папа мог снять отлучение[5].

Раймунд вернулся домой вскоре после Рождества в атмосферу, омраченную папским интердиктом. Цистерцианцы проповедовали крестовый поход в Провансе и на севере его собственных владений. В Сен-Жиль монахи эксгумировали тело Пьера де Кастельно в годовщину его смерти и обнаружили, что оно нетленно. От саркофага, перенесенного теперь в крипту аббатской церкви, исходил "запах святости", свидетельствующий о жизни усопшего, угодной Богу, хотя на самом деле он часто был результатом помазания тел арабской миррой и другими ароматическими смолами[6]. Инициация культа мученика стала неблагоприятным событием для неистовых попыток Раймунда найти союзников в своем собственном графстве. Жители Нима были публично прощены за то, что поддержали его врагов и разграбили его дворец в предыдущем году. Он подтвердил привилегии крошечного графства Мельгёй, где, поскольку оно удерживалось как папский фьеф, он был особенно уязвим. В середине января граф посетил своего племянника Раймунда-Роже Транкавеля, виконта Безье, и предложил заключить союз или хотя бы перемирие перед лицом общей опасности. Но старая ненависть была слишком сильна для виконта, который не понимал, что крестовый поход угрожает ему не меньше, чем его сюзерену. Он отказался сотрудничать, и расстроенный Раймунд удалился в долину Роны.

В Риме Иннокентий направил еще один призов баронам Франции и начал составлять подробные планы проведения крестового похода. "Используйте хитрость и обман как оружие, ибо в данных обстоятельствах обман — не более чем благоразумие", — советовал Иннокентий своим легатам. Они не должны были начинать с нападения на графа Тулузского, но сначала должны атаковать самих еретиков. Граф не захочет рисковать своим княжеством, помогая им, а когда его союзники будут уничтожены, легаты смогут расправиться и с ним. "Таков мой совет, — заключил Папа, — но, поскольку вы будете на месте, используйте свое собственное суждение, как подскажут обстоятельства момента и вдохновение Господа".

Раймунд не мог знать об этом письме, но он уже понял, что его единственной надеждой является полная капитуляция. Это было нелегко. Нужно было обойти несговорчивого аббата Сито, обратившись через его голову к Иннокентию III. Поэтому в конце января в Рим было отправлено посольство с инструкциями согласиться на любые условия, какими бы унизительными они ни были, если Папа только пришлет ему легата менее непреклонного, чем Арно-Амори. Раймунд пообещал сделать все, что от него потребует Папа, даже обязался передать Церкви семь замков и графство Мельгёй в качестве подтверждения своего хорошего поведения. Если бы потребовались дополнительные доказательства неуклюжести Раймунда как дипломата, их обеспечил его выбор послов. Среди них были Раймунд де Рабастан, бывший епископ Тулузы, и Бернард де Монто, архиепископ Оша; оба имели репутацию красноречивых ораторов, но первый был смещен легатами в 1205 году за подкуп своих избирателей, а второго должны были отправить в отставку в 1211 году из-за недостатка евангельского рвения. Тем не менее, этим бесперспективным эмиссарам удалось добиться назначения двух специальных легатов для получения безоговорочной капитуляции графа. Новые легаты, апостольский нотариус Мило и каноник по имени Тедизий из Генуи, оба были итальянцами, совершенно не имевшими опыта в делах Лангедока. На какое-то время восторг Раймунда не знал границ. Он был бы менее доволен, если бы прочел тайные инструкции выданные Мило. Ведь Иннокентий был не более склонен, чем Арно-Амори, отказаться от крестового похода теперь, когда приготовления были почти завершены. Без постоянной угрозы применения силы не было никакой гарантии, что Раймунд сможет или захочет выполнить свои обещания. Соответственно, Мило должен был стать не более чем рупором для Арно-Амори. "Аббат будет принимать решения, — сказал ему Иннокентий, — а ты будешь его инструментом, потому что граф подозревает его, но не тебя". Арно-Амори встретил новых легатов в Осере и дал им инструкции. Не должно было быть и речи об отказе от крестового похода против подданных Раймунда, даже если сам граф решил покориться. Более того, Арно-Амори сильно сомневался в искренности Раймунда и велел двум итальянцам относиться к графу с максимально возможной осторожностью.

Подготовка к священной войне продолжалась всю весну и начало лета 1209 года. Проблема Иннокентия по-прежнему заключалась в отсутствии эффективного командующего. Перед его мысленным взором стоял ужасный опыт Четвертого крестового похода, который, несмотря на все его усилия, превратился в войну против христиан Далмации и Константинополя. У предприятия было слишком много лидеров. Многие из них выставили свой собственный контингент, и их тщеславие и противоречивые амбиции нельзя было игнорировать. Опыт XII века научил Иннокентия, что наиболее эффективными крестоносными армиями являются национальные армии под руководством национальных же лидеров. В феврале он написал французскому королю письмо с предложением назначить командующим его старшего сына Людовика, но ответа не получил. Когда это письмо получили в Париже, послы императора Оттона находились при английском дворе. Если Филипп знал, а он почти наверняка знал, с какой теплотой Иоанн принял их предложение об антифранцузском союзе, он не мог с большим сочувствием отнестись к просьбе Папы. 1 мая 1209 года Арно-Амори и Мило присутствовали на королевском Совете в Вильнёв-сюр-Йонн, чтобы получить ответ короля. Филипп заявил им, что у него "два свирепых льва по бокам" — император Оттон и король Англии и он не может ни сам покинуть северную Францию, ни отправить на Юг своего сына. Но он согласился послать отряд рыцарей, который, если и не был пятнадцатитысячным, как утверждал его биограф, то, по крайней мере, был достаточно большим, чтобы произвести впечатление на крестоносную армию. Сбор крестоносцев был назначен на 24 июня в Лионе. В конце месяца, когда Людовик был посвящен в рыцари своим отцом в Компьене, на многих туниках в толпе присутствующих были видны кресты крестоносцев.

Пока Филипп посвящал в рыцари своего сына в Компьене, Мило советовался с южными епископами, собравшимися в Монтелимаре. Их решение, представленное в письменном виде и скрепленное печатями, было единодушным. Епископы считали, что Церковь должна завладеть семью замками и графством Мельгёй, которые Раймунд уже предложил отдать в качестве залога, а консулы Авиньона, Нима и Сен-Жиля должны поклясться, что в случае нарушения графом своих обещаний они откажутся от верности ему. На этих условиях Раймунд мог быть вновь принят в лоно Церкви. Эти условия были представлены Раймунду в Валансе, и он, хоть и неохотно, их принял. Последний акт трагедии Пьера де Кастельно был разыгран месяц спустя в Сен-Жиле. 18 июня освященная трапеза и небольшая коллекция реликвий были разложены на столе перед центральной дверью западного фасада аббатства, возможно, уже тогда украшенного прекрасными скульптурами жизни и воскресения Христа. Графа, раздетого до пояса, повели вверх по ступеням, где собрались три архиепископа и девятнадцать епископов. Он поклялся во всем подчиняться указаниям Церкви и ее легатов и, в частности, выполнить длинный список накопившихся претензий, включавший: его благосклонность к евреям и еретикам, использование наемников, нарушение Божьего мира, превращение церквей в укрепления, взимание платы в воротах, нападения на епископов Везона и Карпантра и, прежде всего, его покровительство убийце Пьера де Кастельно. Значительная сдержанность присутствующих избавила графа от унизительного признания в том, что он действительно заказал убийство легата. Он лишь признался, что его "подозревают" в этом. Затем Мило коснулся своим посохом шеи графа и таким образом вернул его в лоно Церкви, после чего, с алтаря было произнесено отпущение грехов. По окончании церемонии Раймунд не смог выйти через западную дверь, которая была заблокирована толпой паломников, сановников и праздных зрителей. Вместо этого его поспешно вывели через крипту и заставили пройти полуголым мимо саркофага убитого легата.

Следующие четыре дня Раймунд оставался в Сен-Жиле, чтобы завершить унизительный процесс передачи управления своими владениями папским легатам. Его чиновникам было поручено выполнить обещания, данные 18-го числа. Гарнизонам семи замков было велено держать их по приказу легатов. От главных городов и баронов долины Роны были получены обещания о сотрудничестве. Затем, 22 июня, Раймунд сам принял крест, пообещав на Евангелии помогать и давать советы воинству Божьему и делать все, о чем его попросят командиры. Этот последний поступок был, возможно, самым проницательным политическим ходом Раймунда, и уж точно единственным, который подтверждает описание Пьера Сернейского, назвавшего его "хитрым тонким змеем". Раймунд понимал, что останавливать крестовый поход уже поздно. Сбор должен был состояться менее чем через неделю. Но, приняв крест, он получил бы иммунитет крестоносца; его титулы и владения были бы защищены, за исключением, возможно, тех, которые находились в руках катаров. Он станет лидером крестового похода, который таким образом превратится в войну против величайшего врага Раймунда, Раймунда-Роже Транкавеля, виконта Безье. Когда крестоносцы уничтожат Транкавелей, их ресурсы и, возможно, энтузиазм будут исчерпаны, и Раймунд впервые после своего воцарения получит эффективный контроль над своим княжеством. Так все и могло произойти, если бы Раймунд был столь же искусен в исполнении, как и в замысле своего плана.

В западной части графства Тулуза крестовый поход уже начался. Небольшая армия, собранная из дворян Керси, Оверни и Атлантических провинций, собралась в Ажене в мае под командованием графа Оверни и архиепископа Бордо. Экспедиция началась используя преимущества неожиданного нападения, но достигла очень малого. Она без труда захватила бастиду Пюилларок и разграбила окрестные деревни, отправив на костер множество еретиков. Катаров в провинции охватила паника. Жители Вильмюра, находившегося в шестидесяти милях, сожгли свой город и бежали прочь. Но армия вторжения, по-видимому, состояла в основном из феодалов, которые не были обязаны бесплатно служить своим сеньорам более сорока дней. Она не могла вести длительную осаду. В Коснее, сильном укрепленном месте на реке Ло, крестоносцы встретили решительное сопротивление отряда гасконских арбалетчиков, приведенных в город Сегином де Баленксом. Арбалет, хотя и был не слишком дальнобойным и трудным для перезарядки, был настолько эффективен при стрельбе с возвышенностей, что Церковь в 1139 году запретила его использование в войнах между христианами. Когда крестоносцы расположились лагерем вне пределов досягаемости арбалетных болтов выпущенных со стен, их атаковали вылазки dardasiers, конных воинов, которые метали дротики, пробивавшие кольчуги. Гасконцы, чье мастерство в использовании этого необычного оружия прославлено в эпосе Жирара де Руссильона, сделали dard национальным видом спорта[7]. Граф Овернский, который никогда не был особенно заядлым крестоносцем, настаивал на том, чтобы заключить соглашение с гарнизоном и перебраться в другое место. Архиепископ обвинил его в предательстве экспедиции, и первое крестоносное предприятие заглохло под градом взаимных упреков. Похожая судьба постигла и другую небольшую экспедицию, собранную епископом Ле-Пюи, которая, получив деньги за защиту от ряда городов Руэрга, похоже, совсем отказалась от этой затеи.

Основная часть крестоносцев собралась в Лионе 24 июня. Это был праздник покровителя Лиона, Иоанна Крестителя, и город был заполнен толпами торговцев, паломников и карманников, а также рыцарями их Бургундии и северной Франции. Последние, выделявшиеся шелковыми крестами на груди, были конной элитой того, что легаты с гордостью называли "величайшей, когда-либо собранной, христианской армией". "Миланская армия", — единственное сравнение, которое пришло на ум Гийому Тудельскому — значительная дань уважения итальянскому городу, чьи, без сомнения, приукрашенные размеры и богатство, поражали воображение людей XII века. Преувеличение Арно-Амори можно простить, а статистические данные, предложенные его современниками, следует принять за вводящие в заблуждение круглые цифры. Оценки численности армии варьировались от 40.000 до 220.000 человек, но, вероятно, ближе к истине была бы цифра 20.000. Из них многие, возможно, половина, были клириками, ремесленниками, женами, походными слугами и другими некомбатантами.

Средневековые армии были небольшими. В самый ответственный период своего правления Филипп Август смог собрать не более 800 конных рыцарей в армии, общая численность которой составляла около 9.000 человек. Поскольку роль, отведенная пехоте тактиками XIII века, была сведена в основном к обороне крепостей, крупные сражения фактически решались абсурдно малыми силами тяжеловооруженных всадников. Однако крупные сражения были скорее исключением, чем правилом. Они продолжали описываться в героической литературе рыцарского сословия, но постоянное совершенствование фортификационного искусства превратило войну XII века в череду бесконечных осад. Анархия, в которой процветал катаризм в Лангедоке, во многом была обусловлена преимуществом, которое замок давал оборонительной войне перед сражением в поле. Если девять человек в 1138 году смогли сдержать всю армию Давида Шотландского, то Транкавель мог бесконечно долго противостоять Тулузскому дому. Ни одна часть армии крестового похода не была более важной, чем осадный обоз, который был отправлен вперед по реке, чтобы дождаться основных сил в Авиньоне. Саперы, плотники и военные инженеры высмеивались в сатирах и chansons de geste (песнях о деяниях), но они поддерживали существование средневековых королевств, и их ценность была отражена в очень высоких зарплатах, которые им платили.

Армия Арно-Амори имела много слабых мест. Ее очевидный лидер, Филипп Август, отказался присоединиться к ней или даже назначить своего представителя. В результате Арно-Амори остался единственным эффективным лидером, поскольку среди военачальников было слишком много соперничества и личной неприязни, семян будущих раздоров, что прелат вполне осознавал. Эрве де Донзи был вспыльчивым, честолюбивым человеком имевшим множеством врагов. Среди них были не менее честолюбивые охотники за удачей, такие как Пьер д'Андюз и Симон де Монфор. Некоторые из них были друзьями и родственниками Раймунда VI. Пьер и Роберт де Куртене были его двоюродными братьями, а Адемар де Пуатье был его вассалом. Кроме того, существовали проблемы набора и финансирования, которым легаты, возможно, уделяли не так много внимания, как должны были. Добровольцев нельзя было заставить воевать бесконечно. Феодальная практика предполагала срок службы в сорок дней, но далеко не очевидно, что Иннокентий имел в виду именно этот период. Официально срок крестового похода не был определен, и ни один город не представлялся главной целью, достижение которой ознаменовало бы его триумфальное завершение. Крестоносцы, по словам Гийома Тудельского, первоначально думали о Тулузе, но капитуляция графа Тулузского оставила им более туманную цель — захват "альбигойцев". Человек более опытный в военном деле, чем Арно-Амори, мог бы предвидеть, что энтузиазм священной войны рассеется при долгой осаде, и в армии останутся только благочестивые, честолюбивые и хорошо оплачиваемые воины. Но эти сомнения были далеки от его мыслей, когда он вел свое войско по Агрипповой дороге, которая шла по левому берегу Роны на юг от Лиона до Тараскона.

VI. 1209: Безье и Каркассон

Я приведу от севера бедствие и великую гибель.

Выходит лев из своей чащи, и выступает истребитель народов:

он выходит из логова своего, чтобы землю твою сделать пустынею…

Иеремия 4: 6–7

Армия покинула Лион в начале июля, во главе с аббатом Сито, архиепископом Санса, епископами Отёна, Клермона и Невера и герцогом Бургундским, шедшим впереди с развевающимся знаменем. По мере приближения крестоносцев дворянство Юга поспешило заключить с Церковью мир. Провансальский дворянин и ярый антиклерикал Гийом Порселе, приютивший в своем доме убийцу Пьера де Кастельно, подчинился в конце июня. Легат Мило лично руководил сносом двух церквей в Арле, которые Гийом превратил в крепости, чтобы контролировать проезд по берегам Роны. Двенадцать замков, стоявших на пути крестоносцев, были сданы легату их владельцами, включая большие каменные крепости Рошмор и Руссильон.

Раймунд VI лично встретил крестоносцев в Валансе. Он прекрасно понимал свое уязвимое положение и обещал распустить своих испанских и брабантских наемников, что оставляло его без армии, а его самые сильные замки были сданы Церкви. Если бы ему не удалось достаточно убедительно прикинуться крестоносцем, то его владения вскоре оказались бы беззащитными перед мощной и полной энтузиазма армией северян. Очевидно, что выживание графа зависело от того, сумеет ли он обратить крестовый поход против своего племянника, Раймунда-Роже Транкавеля, виконта Безье, который, без сомнения, навлек на себя беду своим отказом рассмотреть, в начале года, вопрос о союзе. Раймунд был готов пойти на дальнейшие уступки и обещал подчиниться решениям командиров крестового похода и найти в своих владениях для них припасы и подходящие места для лагерей. Он был готов сдать больше крепостей и даже предложил им в качестве заложника своего двенадцатилетнего сына. Ведомая графом, армия перешла через большой восемнадцатиарочный мост, который Святой Бенезе (Бенедикт Авиньонский) не так давно построил через Рону в Авиньоне, и достигла Монпелье около 15 июля. Там крестоносцев встретил Раймунд-Роже Транкавель.

Раймунд-Роже был обаятельным молодым человеком, но скорее гордым, чем способным. Он унаследовал свой обширный фьеф в возрасте девяти лет, и ему было всего двадцать четыре года, когда он увидел, что в него вторгся его дядя с большим войском из северян. Сам Раймунд-Роже катаром не был, но большинство его вассалов присоединились к секте и, воспользовавшись долгим периодом его несовершеннолетия, освободились от его власти, превратив свои замки и городки в столицы мелких пиренейских государств. Виконт владел двумя сильнейшими городами Юга, Безье и Каркассоном, но в других местах его власть была зыбкой. Бездействие Раймунда-Роже во время подготовки к крестовому походу можно объяснить лишь его убежденностью в том, что угроза нависла только над его дядей. Сначала, когда он услышал о покорности Раймунда в Сен-Жиле, он отказывался в это верить. Но когда его слабость и изоляция стали очевидны, а союзники покинули его и ушли в свои горные замки, Раймунд-Роже проглотил свою гордость и отправился на встречу с Арно-Амори в Монпелье. Он утверждал, что не сделал ничего для пользы катаров, и, что он не мог контролировать своих вассалов-еретиков. Он просил прощения за свои антиклерикальные эксцессы и заявил, что готов подчиниться Церкви на тех же условиях, что и Раймунд VI. Легат отослал его без ответа[8] и Раймунд-Роже вернувшись домой призвал своих вассалов прибыть к нему в Каркассон. У него оставалось очень мало времени, ведь на сбор армии и подготовку крепостей и замков ушло бы не меньше недели, а Безье находился всего в двух днях пути от Монпелье. Поскольку Безье контролировал мост, по которому проходила римская дорога через реку Орб, виконт надеялся, что горожане задержат крестоносцев на достаточно долгое время, чтобы он мог собрать войска в Каркассоне. Раймунд-Роже скакал всю ночь, и добрался до Безье перед рассветом следующего утра, опередив армию крестоносцев всего на несколько часов. Было созвано собрание горожан, на котором виконт попросил их защищать город изо всех сил, пока он не сможет прислать им помощь. Затем он уехал на запад, забрав с собой всю еврейскую общину Безье.

Еврейские общины южных городов были слишком ценным источником налогов и администраторов, чтобы оставлять их на милость крестоносцев. Раймунд-Роже, как и большинство сеньоров провинции, ревностно оберегал их. Его представителем в Безье одно время был еврей по имени Самуэль. Другие евреи владели домами, платными воротами, соляными копями, обширными землями. Знаменитые школы талмудического права существовали в Нарбоне, Люнеле и Бокере, где странствующий раввин Вениамин Тудельский в 1160 году видел еврейских учеников из "дальних стран". Богатые, обеспеченные, живущие в постоянном контакте с внешним миром, чем их христианские покровители, эти общины внесли большой вклад в процветающий ренессанс еврейской письменности. Растущая сила мистицизма, столь же заметная в еврейском мире, как и в христианском и исламском, зародилась в Лангедоке благодаря произведению Сефер ха-бахир (Книга яркого света) и каббалистическим трудам Авраама бен Исаака "Слепого" из Поскьера. Эти люди пользовались уважением многих южных сеньоров и даже некоторых клириков, что было немыслимо на севере. Отец Исаака, знаменитый ученый-талмудист, был вызволен Роже II Транкавелем из сеньориальной тюрьмы в Поскьере и обосновался при его дворе в Каркассоне. Параллельно с распространяющимся аскетизмом катаров, среди евреев укоренился другой мистицизм, имевший с катарским много общего. Вениамин Тудельский встретил в Люнеле еврея, который "отбросил все мирские дела, учился день и ночь, соблюдал посты и никогда не ел мяса". Эти сообщества Альбигойский крестовый поход должен был изгнать в ту, постоянно уменьшающуюся, часть Испании, где все еще существующая религиозная терпимость позволяла трем религиям вместе процветать. Слово "крестовый поход" вызывало у евреев мрачные ассоциации. Резня, учиненная в Рейнской области участниками Первого крестового похода, была еще свежа в памяти, а крестовый поход против испанских мавров, который прошел через южную Францию в 1065 году, уничтожил всех евреев на своем пути. Евреи Безье были рады покинуть город вместе с виконтом. Они жили зажиточнее, чем их соседи-христиане[9].

21 июля крестоносцы пересекли реку Эро, которая обозначала восточную границу земель Раймунда-Роже. Лето 1209 года было необычайно жарким, а климат в восточном Лангедоке в те времена был более влажным, чем сейчас. Мелиорационные каналы, построенные в римские времена, не поддерживались после VI века и в бассейнах рек Орб и Од, а также в длинной полосе суши на берегу моря у Безье и Нарбона образовались заболоченные водоемы. Соляные бассейны, покрывавшие все побережье Лионского залива, были слишком прибыльными для владельцев, чтобы рассматривать возможность мелиорации. Внутри страны плоская южная равнина, через которую проходила римская дорога, представляла крестоносцам пейзаж, разительно отличающийся от того, к которому они привыкли на севере. Лесов было значительно меньше. Половина сельскохозяйственных угодий, вместо трети, лежала под паром. Обширные участки земли заросли пожелтевшим кустарником, были заняты болотами или твердой каменистой почвой, слишком бедной для какой-либо обработки и непроходимой для деревянных плугов. Только фруктовые деревья — оливы и миндаль — хорошо приживались на такой земле. На возделанных полях, которые, несмотря на дробление владений, все еще несли на себе отпечаток огромных римских вилл, основным злаком был ячмень, а не вездесущая рожь, которая принесла крестьянам на севере ужасы эрготизма. По краям равнины были заметны следы другой войны. Борьба виноградной лозы со злаками, которой не исполнилось и ста лет, привела к тому, что виноградники завладели обочинами дорог и чередой участков мелких землевладельцев вокруг крошечных городков на холмах из осыпающегося камня и розовой римской черепицы на плоских крышах домов. Вместе с виноградниками появились каменные стены, которые не позволяли свободно пастись козам и овцам и постепенно изменяли древний ландшафт. Во времена Плиния в Безье производили лучшее вино во Франции, но лишь недавно расцветшая торговля с Италией и Левантом позволила этим южным городам вновь держать виноградники и покупать зерно в других местах. Монпелье, как говорили его жители Григорию X, не имел ничего, кроме вина; но благодаря прекрасным деловым связям и "жажде наживы его купцов", горожане никогда не оставались без средств к существованию, и делегаты церковного Собора, который Григорий хотел провести там, были бы хорошо накормлены[10].

II. Каркассон-Минервуа-Нарбоне.

Сервиан, где Святой Доминик и его спутники провели бесплодную неделю, споря с видными катарами в 1206 году, сдался без сопротивления 21 июля. В Безье, в восьми милях от него, горожане углубляли ров за городскими стенами и собирали припасы. Крестоносцы же ожидали длительной осады. 22 июля они послали старика-епископа, который верхом на муле сопровождал их из Монпелье, вести переговоры с горожанами. На публичном собрании в соборе епископ подчеркнул силу армии крестоносцев и неизбежность ее приближения и посоветовал жителям сдаться. Он привез с собой список из более чем двухсот известных еретиков и если добрые католики будут готовы передать этих людей в руки легатов или, наоборот, выйти через ворота, оставив еретиков одних в городе, их жизнь и имущество будут пощажены. В противном случае они будут отданы на милость крестоносцев. Эти условия были неприемлемы для большинства горожан. Их город, построенный на уступе с видом на реку Орб, был хорошо обеспечен продовольствием. Они считали, что смогут продержаться по крайней мере месяц. К тому времени, рассуждали горожане, огромная масса крестоносцев и их лагерных слуг исчерпает все запасы продовольствия, которые можно было достать в округе. Кроме того, из Каркассона ожидалось подкрепление. Пока все это обсуждалось, армия Арно-Амори уже заняла позиции на юго-восточной стороне города, под скальной террасой, на которой стоял собор. Епископ, видя, что его мольбы не находят отклика, поспешно удалился, прихватив с собой горстку горожан, чьи нервы не выдержали испытания.

Едва он успел покинуть город, как начались боевые действия. Отряд из горожан, издававших леденящие кровь крики, вышел на вылазку и обрушила на крестоносцев ливень стрел. Один крестоносец, рискнувший выйти на мост под стенами, был тут же зарублен. Это зрелище сильно разъярило боевых и лагерных слуг, которые устанавливали шатры своих господ в нескольких сотнях ярдов от стен. Схватив дубины, шесты и все что попало под руку, они яростно бросились к стенам города. Одни попытались подкопаться под основанию мощных стен, другие же подобрались к воротам и стали разбивать их деревянные балки. Горожане не ожидали столь скорого штурма и стены не были должным образом укомплектованы защитниками. В то время как колокола города начали бить набат, защитники, охваченные паникой, уже бросали свои посты и бежали под защиту городских церквей. Крестоносцы некоторое время с изумлением наблюдавшие, как их слуги штурмуют город, наконец вооружились и прибыли на место в тот момент, когда ворота уже сдавались под напором неуправляемой толпы снаружи. Не прошло двух или трех часов как крестоносцы стали хозяевами Безье.

Лагерные слуги были опьянены успехом, разгорячены фанатизмом и жадностью. От проповедников крестового похода они узнали, что южане, это орудие сатаны, защитники евреев, да к том уже безмерно богаты. Ворвавшись в город, они с криками пронеслись по улицам, убивая всех, кто не успел спрятаться. Начались ужасающие сцены разрушения и насилия. Вооруженные до зубов рыцари, не желая отставать в погоне за добычей, врывались в дома, оттесняя своих слуг и вырывая из их рук ценные вещи. Не получив богатой добычи, лагерные слуги разбрелись по городу, охваченные жаждой уничтожения того, что не могли присвоить. Они вторгались в церкви и вырезали перепуганных горожан, собравшихся там в поисках защиты. Священников, женщин и детей рубили без разбора, когда те цеплялись за реликварии и распятия. Из толпы, заполнившей церковь Мадлен, не осталось в живых ни одного человека. Проходя через город, слуги самодельными факелами и поджигали все лучшие дома, которые попадались им на пути. Пожар быстро распространялся по деревянной городской застройке. У юго-восточной стены загорелась стена собора, и высокий свод обрушился, погребая под собой тела убитых горожан. Грабежи закончились только к вечеру, когда жар пылающего города стала невыносим, и крестоносцы были вынуждены отступить на луга у реки.

Разграбление Безье, хотя вышло спонтанным, было вполне желанным для церковных лидеров крестового похода. По мнению Пьера Сернейского, провидение справедливо наказало этих "отвратительных псов". Один немецкий монах рассказывал, что Арно-Амори, когда его спросили в разгар бойни, как отличить католиков от еретиков, ответил: "Убивайте их всех; Господь узнает своих" и эта фраза вошла в историю как олицетворение духа, который привел крестоносцев на Юг. Однако, произносил ли Арно-Амори подобные слова в действительности, остается неясным. Да это и не важно. Легат без сожаления доложил о резне Иннокентию III, отметив лишь, что "ни возраст, ни пол, ни статус не были пощажены". Ни он, ни его церковные коллеги не сочувствовали даже погибшим католикам. В конце концов, им предлагали мир, если они выдадут своих соседей-еретиков, но они отвергли это предложение. Военачальники крестоносцев, правда, сожалели о пожаре, поскольку в нем погибла большая часть их добычи. Но они рассудили, что весть о произошедшей резне отобьёт охоту к сопротивлению в других городах Лангедока. После того как город выгорел, они собрались на совет и решили, что в каждом городе, который окажет им сопротивление, все население будет предано мечу.

Первые плоды этого решения проявились почти сразу. Через несколько дней, когда крестоносцы отдыхали от своих трудов, из Нарбона прибыла делегация с предложением о полной покорности. Горожане осознавали, что всего один день пути отделяет их от дымящихся руин Безье. Они обязались немедленно выдать легату всех известных еретиков, а также все имущество, принадлежащее еретикам или евреям. Кроме того, они обещали снабжать армию крестоносцев продовольствием и платить шестидесяти процентный налог со своего имущества на расходы крестового похода. На этих условиях вожди армии согласились предоставить им свою защиту. Еще одно доказательство того, что разграбление Безье оказало крестоносцам серьезную услугу, встретилось им во время похода вверх по долине реки Од к Каркассону. Они проходили через деревни и городки, пустые и безмолвные, но с ломящимися от зерна и фруктов амбарами, из которых они могли свободно черпать продовольствие. Некоторые деревни были обнесены крепкими стенами, как Ниссан к югу от Безье, которые могли задержать крестоносцев на несколько недель. Однако их гарнизоны и жители бежали в леса. Жители других поселений, расположенных дальше к западу, забрали своих домашних животных и присоединились к растущей толпе голодных беженцев под Каркассоном.

Передовой отряд армии крестоносцев прибыл к Каркассону вечером 28 июля, когда колокола города звонили к вечерне. Каркассон был несравнимо самым сильно укрепленным городом во владениях Раймунда-Роже. Он был построен на крутом уступе в шестистах ярдах от заболоченного русла реки Од. Его стены, изначально построенные вестготскими королями V века, примерно соответствовали внутреннему контуру нынешних укреплений. Честолюбивые и агрессивные виконты поддерживали их в хорошем состоянии. В 1209 году в Каркассоне насчитывалось двадцать шесть башен, а укрепленный дворец Транкавелей примыкал к стенам с западной стороны. На протяжении веков Каркассон разрастался, и уже давно обзавелся пригородами. Два из них, Бург на севере и Кастелларе на юге, были также окружены стенами и рвами. Третий, пригород Сент-Винсент, включавший еврейский квартал, находился между городом и рекой и был незащищен. Однако у Каркассона была одна серьезная слабость. Он находился слишком далеко от реки, так что гарнизон не мог контролировать узкий деревянный мост, а когда вражеская армия начинала в осаду, то снабжение водой зависело от глубоких колодцев, вырытых внутри городских стен.

III. Каркассон в 1209 году.

Раймунд-Роже не предполагал, что крестоносцы доберутся до него так быстро. Но он с пользой использовал десятидневную передышку. Боевые деревянные галереи, которые во время войны находились на крепостных стенах и позволяли гарнизону защищать их основания от вражеских саперов, были собраны плотниками с поразительной быстротой. Трапезная каноников собора была разобрана на камни, и даже стойла для мулов каноников были распилены для ремонта укреплений. Раймунд-Роже, как и жители Безье до него, надеялся, что армия крестоносцев окажется слишком большой для ресурсов окружающей сельской местности, и продовольствие у нее закончится раньше, чем у гарнизона. За пределами города все съедобное было собрано или сожжено. Старомодные водяные мельницы на реке Од, которые плавали по середине реки, удерживаемые с обоих берегов канатами[11], были разрушены, чтобы осаждающие не могли перемолоть зерно.

Основная часть армии крестоносцев прибыла 1 августа, на четыре дня позже своего передового отряда, и сразу же приступила к осаде города. Осмотр местности вскоре выявил слабые места в обороне. Стены пригородов были низкими и слабо защищены башнями и как только осаждающие проникли бы через них, они смогли бы подойти к городским стенам, под прикрытием домов, на расстояние выстрела из лука. На следующее утро крестоносцы начали занимать неукрепленный пригород Сен-Винсент. Это привело к тому, что город был отрезан от выхода к реке, хотя гарнизон оказал ожесточенное сопротивление. Раймунд-Роже возглавил вылазку из ворот замка, после чего под стенами завязалась кровопролитная битва, завершившаяся отступлением гарнизона. Укрепленный пригород на севере, известный как Бург, был взят штурмом 3 августа, его защитники бежали, когда северное духовенство, собравшееся в лагере крестоносцев, запело Veni Sancte Spiritus (Приди, Дух Святой). Эта секвенция, текст которой, приписывается Иннокентию III, была принята великими исполнителями прекрасных гимнов, цистерцианцами, и сразу же завоевала популярность на севере Франции. Ей предстояло стать гимном крестового похода[12].

После взятия Бурга его стены были разрушены до основания, а камень использован для заполнения рва вокруг северного сектора городских стен. Ободренные успехом, осаждающие решили штурмовать гораздо более сильно укрепленное предместье Кастелларе на южной стороне города. 4 августа они попытались ворваться туда поднявшись на стены по штурмовым лестницам. Однако гарнизон защищался с мужеством, которое вынужден был признать даже немилосердный Пьер Сернейский. Крестоносцам удалось ненадолго занять ров под стенами, но они были отбиты ливнем стрел и камней и отступили с большими потерями. Через три дня была предпринята еще одна попытка с помощью осадных машин, которые обстреливали стены Кастелларе в течение всего утра 7 августа. Группа саперов подобралась под специально построенном навесом на колесах и, прежде чем он было подожжен потоком пылающих снарядов, сумела подкопаться под основание стены. На рассвете следующего утра подкоп был подожжен, и стена рухнула. Крестоносцы с криками ворвались через пролом и продвигались вперед, улица за улицей, пока полностью не овладели пригородом. Но в эйфории от победы они не оставили там достаточно большой стражи, когда уходили в свой лагерь. Поэтому в результате смелой вылазки гарнизону удалось ненадолго овладеть Кастелларе и сжечь его, лишив осаждающих убежища в домах, расположенных под стенами города.

На этом этапе осады в лагерь крестоносцев прибыл Педро II Арагонский с эскортом из ста рыцарей. Интерес Педро к ходу крестового похода на первый взгляд удивителен. В 1204 году король заключил оборонительный союз с Раймундом VI, согласно которому каждый из них обязался помогать другому против "любого человека в мире", в число которых явно входили крестоносцы Арно-Амори. Но Раймунду крестовый поход пока не угрожал, а Педро больше интересовала судьба Транкавелей, чем переменчивого графа Тулузского. Педро происходил из династии традиционных союзников Транкавелей — графов Барселонских, которые стали королями Арагона во времена его отца. Его династические амбиции были тесно связаны с судьбой Каркассона. Благодаря стечению обстоятельств и дипломатическому искусству он стал стержнем средиземноморской державы, которую его предки собирали более века.

Эта держава возникла на руинах, к которым законы южного престолонаследия привели графство Прованс. В течении XI века все ветви по мужской линии древнего рода графов Прованса вымерли. В результате графство осталось в безраздельном владении потомков по женским линиям, и этими потомками были главы южных династий, которые в разное время вступали в браки с женщинами из рода прованских графов: графы Форкалькье, графы Тулузы и Барселонско-Арагонский дом. В 1112 году все они были совместно графами Прованса. Очевидно, что территориальный раздел был необходим. Но точная форма этого раздела была причиной спорадических войн между тремя семьями на протяжении всего XII века. В 1198 году Перпиньянским договором мир между Тулузским и Барселонско-Арагонским домами был восстановлен, и вскоре после этого Раймунд VI женился на сестре Педро II. Но эти договоренности были не более чем подтверждением главенствующего положения, которое каталонская династия заняла в долине южной Роны. Младший брат Педро II был графом Прованса, а сам он, в 1204 году, стал графом Монпелье в результате брака. В итоге этих сложных сделок виконтства Безье и Каркассон, контролируемые Транкавелями, стали важнее, чем когда-либо. Они были связующим звеном между Каталонией и Провансом. Тот, кто управлял ими, мог прервать сухопутные и морские пути, которые были жизненно необходимы молодой державе Педро. Будучи вассалом Церкви и человеком сильной, хотя и условной набожности, Педро мало симпатизировал катарам или их союзникам. С другой стороны, он, как и его предки на протяжении полутора веков, претендовал на роль непосредственного феодального сюзерена Транкавелей. Дважды, в 1067 и 1150 годах, Транкавели отказывались от оммажа Тулузскому дому и приносили его Барселонско-Арагонскому. Права, которыми эти оммажи наделяли каталонскую династию, были довольно спорными, и их законность была под вопросом. Но Раймунд-Роже Транкавель, безусловно, признал их действительными, а Педро II питал амбиции превратить их в основу обширного южного княжества, расположенного вдоль Пиренеев. Эти амбиции зависели от продолжения отношений Педро с Транкавелями. Его не радовала перспектива их смещения и замены каким-нибудь северным бароном или, что еще хуже, графом Тулузским. По таким же соображениям Раймунд-Роже был крайне заинтересован в примирении с Церковью, и Педро приехал предложить свои услуги в качестве посредника.

Когда король прибыл в лагере крестоносцев был ужин. Раймунд VI вежливо принял его в своем роскошном шатре у реки, и ему было разрешено войти в город при условии, что он будет без оружия и только с тремя спутниками. Гарнизон обрадовался его прибытию, решив, что король прибыл с подкреплениями. Но вскоре наступило разочарование. Педро настойчиво указывал, что если бы Раймунд-Роджер прислушался к его совету изгнать еретиков, он не оказался бы в столь затруднительном положении. Королевский эскорт из испанских рыцарей был недостаточно силен, чтобы прорваться сквозь линии осаждающих, и даже если бы он был достаточно силен, это не принесло бы никакой пользы. В городе было слишком много голодных некомбатантов. Его население пополнилось напуганными беженцами, среди которых было много женщин и детей. Колодцы от сильной летней жары пересохли, и среди жителей города и беженцев уже начали распространяться болезни. Влажность, комары и запах гниющих туш животных угнетали. С другой стороны, крестоносцы ни в чем не испытывали недостатка. Они разбили свой лагерь среди тенистых садов, и уже наслаждались плодами раннего урожая. Они захватили солончаки на близлежащем болоте и, несмотря на разрушение водяных мельниц, смогли обменивать соль на хлеб у местных крестьян. Гарнизон, моральный дух которого был на пределе, согласился, чтобы Педро II провел переговоры о капитуляции. Арно-Амори, однако, осознавал свою силу и не был настроен идти на компромисс. Каркассон был гнездом еретиков, он оказал сопротивление армии Бога и подвергнется участи Безье. Только в качестве особой милости арагонский король выговорил Раймунду-Роже право покинуть город с одиннадцатью спутниками по его выбору и с таким количеством имущества, которое они могли унести. "Когда ослы полетят, мы увидим, как это произойдет", — пробормотал Педро. Раймунд-Рожер отверг эти условия, и осада продолжилась, а Педро возвратился в Барселону.

К 14 августа неуступчивость Арно-Амори поугасла. Несколько штурмов было отбито арбалетчиками, а осадный обоз северян не смог произвести никакого впечатления на защитников стен. Крестоносцы уже решили заменить Раймунда-Роже на посту виконта Безье и Каркассона одним из своих и на встрече лидеров было отмечено, что если Каркассон постигнет участь Безье, то кто бы ни был выбран новым виконтом, править ему будет нечем. Поэтому гарнизону были предложены новые условия капитуляции. Их жизни будут сохранены, если они сдадутся, но они и все жители должны будут выйти из ворот вместе, одетые только в рубашки и штаны, оставив все свое имущество. В городе по этому поводу было проведено собрание. Раймунд-Роже с девятью ведущими членами гарнизона согласился на переговоры с крестоносцами в шатре графа Неверского. Но как только условия были согласованы, Раймунда-Роже схватили и заковали в цепи, грубо нарушив условия договора. На следующий день, 15 августа, остальные жители покинули Каркассон в соответствии с соглашением, не взяв с собой ничего, кроме своих грехов, как записал Пьер Сернейский.

Когда вошедшие в город крестоносцы стали делить прекрасных боевых коней виконта и выбирать подходящее жилье в городских особняках, по улицам прошли глашатаи, призывая их послушать проповедь аббата Сито. Аббат, стоя на мраморной глыбе, призывал их сдерживать себя. Он напомнил им, что своей победой они обязаны Богу. Пусть они отбросят все мысли о личной выгоде и вместо этого отнесут всю добычу в одно место, где она поступит в распоряжение нового виконта, которого вскоре должны были избрать. Это предложение, хотя оно явно не могло понравиться всем крестоносцам, было принято. Общий склад ценностей был передан под охрану нескольких надежных рыцарей (которые впоследствии все же присвоили себе 5.000 ливров), а предводители армии приступили к выборам преемника Раймунда-Роже.

Сначала виконтство было предложено главным баронам армии. Но герцог Бургундский, граф Неверский и граф Сен-Поль отказались взять на себя это неблагодарное бремя. Для рассмотрения вопроса была назначена избирательная комиссия, состоящая из четырех рыцарей, двух епископов и аббата Сито. Крестоносцы становились нетерпеливыми и уже стремились разойтись по домам. Мало кого из них интересовало княжество, которое было завоевано мечом и вполне могло быть мечом же и отвоевано, после ухода армии Бога. Некоторые считали владения Транкавеля проклятыми. В конце концов, комиссия обратила внимание на Симона де Монфора, мелкого барона из Иль-де-Франс, который, после некоторых формальных возражений, согласился принять эту честь. Пьер Сернейский говорит, что его пришлось умолять, запугивать и, в конце концов, аббат Сито приказал ему принять эту честь. Но Симон был именно тем рыцарем, чьи амбиции, неосуществимые в маленьком северном владении, нашли выход в крестовых походах. Возможно, сыграло свою роль и его демонстративное нежелание добилась от легата лучших условий, но вряд ли он рассчитывал, что его воспримут всерьез.

Симон де Монфор был отцом того бурного политика, чья карьера должна была стать столь значимым эпизодом в истории средневековой Англии. У отца и сына было много общего. Оба были беспринципными, угрюмыми, интроспективными людьми, с сильной набожностью и огромными амбициями, которые не упускали возможности. В течение столетия экспансия Франции в Англию, Испанию, южную Италию и на Ближний Восток предоставила таким семьям несравненные возможности для реализации своих желаний. Безусловно, Симон-старший был предназначен для большего, чем владением Монфор-л'Амори и Эперноном. Через свою мать он был наследником важного английского графства Лестер. Но смерть его дяди, Роберта графа Лестера, совпала с кульминацией войны между Англией и Францией. Французские бароны, такие как Симон, видели, как их английские земли были конфискованы королем Иоанном, а сами они остались с громкими титулами, не имея состояния, чтобы их поддерживать. В 1202 году Симон, присоединившийся к Четвертому крестовому походу, был искренне потрясен тем, как цинично венецианцы использовали священную войну для реализации собственных амбиций. Когда крестоносцы осадили христианский город Зара в Далмации, Симон отказался участвовать в штурме. Вместо того чтобы последовать за крестоносцами в Константинополь и помочь им в разрушении Византийской империи, он вернулся в Италию и отправился в Сирию, чтобы исполнить свой обет, сражаясь против мусульман. Менее чем через три года после возвращения в Монфор-л'Амори он, по особой просьбе герцога Бургундского, принял крест против альбигойцев, став одним из первых баронов-крестоносцев в Иль-де-Франс. Симон уже отличился во время крестового похода. Он возглавил штурм замка Каркассон, 4 августа, и спас раненого рыцаря из рва, под ливнем стрел, пока остальные отступали.

В 1209 году Симону де Монфору было около сорока лет, и по средневековым меркам он был уже стариком. Это был высокий, похожий на быка человек с густой копной волос, способный, несмотря на свой возраст, на необыкновенные подвиги физической выносливости. Его современники были почти единодушны в своем восхищении, и их мнение заслуживает уважения. Он был безусловно храбрым и настойчивым, образцовым христианином со строгой личной моралью и гениальным полководцем. Он вдохновлял своих солдат на экстравагантную преданность. Другие судили его более сурово, обвиняя в злоупотреблении крестовым походом в угоду собственным амбициям, что иногда кажется таким же циничным, как нападение крестоносцев по требованию Дандоло на Зару в 1202 году. Симон, несомненно, был честолюбив, и он был совершенно безжалостен в осуществлении своих амбиций. Но он не был циником. Он ненавидел ересь лютой ненавистью и искренне считал свое продвижение вперед частью замысла Провидения, предусматривающего ее уничтожение. "Вы думаете, я боюсь?" — спрашивал он одного цистерцианца, который пришел успокоить его в кризисный момент его авантюры; "Мои желания — это желания Христа, и вся Церковь молится за меня. Мы не можем быть побеждены". Симон был "атлетом Христа", орудием Божьего гнева. Среди политиков он был аскетом, фанатиком по велению сердца.

Не все приветствовали избрание Симона. Были и такие, как мрачно намекнул Арно-Амори Папе, кто был "с нами телом, но не духом". Другие точно подсчитали, что они прослужили уже более сорока дней, и что дома приближается жатва. Граф Неверский, в частности, считал Симона ставленником герцога Бургундского, с которым он жестоко рассорился в ходе кампании. Теперь, когда Каркассон пал, граф объявил о своем намерении вернуться на север со всеми своими людьми и немедленно уехал. Его сопровождало более половины армии.

Герцог Бургундский согласился остаться до тех пор, пока новый виконт не будет должным образом утвержден в своих владениях. Это было скорее трудоемко, чем политически сложно, поскольку крестоносцы были радушно приняты католиками, а катары бежали. Фанжо был занят без труда. Кастр, центр важной сети дорог, прислал делегацию, и подчинился Симону, который отправился на север, чтобы лично овладеть городом и понаблюдать за первым публичным сожжением еретиков. Затем последовал триумфальный тур по северной части графства Фуа. Мирпуа был оставлен своим гарнизоном и немедленно сдался. Аббат Памье и жители Савердёна были рады сбросить суровое правление графа Фуа и приветствовали Симона как освободителя. Наконец, сам граф Фуа, не имея возможности выставить армию и не желая быть лишенным владений, как Раймунд-Роже, предстал перед Симоном, осаждавшим замок Прексан, расположенный к югу от Каркассона. Граф принял обременительные условия, обязывающие его полностью подчиниться желаниям папских легатов и оставить своего младшего сына у Симона в качестве заложника. Прексан, который был зависим от Фуа, получил приказ сдаться осаждающим. Основная часть армии не последовала за Симоном в эти походы, а осталась в лагере герцога Бургундского в Альзоне, недалеко от Каркассона; но ее присутствие ощущалось во всем регионе, и урок Безье не был забыт. Однако герцог не мог оставаться в Лангедоке бесконечно долго и в конце сентября он отправился домой, взяв с собой всю оставшуюся армию, кроме горстки тех, кто первыми собрался в Лионе тремя месяцами ранее.

10 ноября Раймунд-Роже Транкавель умер от дизентерии в тюрьме недалеко от Каркассона. Его смерть, несомненно, была удобна для крестоносцев, и не один голос прозвучал, чтобы обвинить Симона в его убийстве; но дизентерия была слишком распространена в антисанитарных условиях средневекового замка, чтобы подобные обвинения имели хоть какой-то вес. Сам Симон первым отдал дань уважения покойному. Он положил тело в соборе в торжественной обстановке и позволил траурной процессии селян пройти мимо него. Вдове Раймунда-Роже было обещано пособие в размере 3.000 солей. Это была первая гримаса иронии Альбигойского крестового похода: армия, собранная для борьбы с отлученным от Церкви, обвиненным в убийстве папского легата, вместо этого уничтожила молодого человека двадцати четырех лет, который не был осужден или даже обвинен в каком-либо преступлении. Политическая некомпетентность Раймунда-Роже была лишь отчасти причиной его плачевной судьбы. Он стал жертвой затруднительного положения своего дяди, из которого Раймунд смог выбраться, сумев направить крестовый поход против Безье и Каркассона. Но истинным виновником гибели Раймунда-Роже был Арно-Амори, который отказался, вопреки принципам канонического права, принять подчинение виконта в Монпелье. Но кодексы канонического права были составлены на основе предположения, что правители могут и хотят подавлять ересь. Эта политическая истина так и не была понята Иннокентием III, но Арно-Амори прекрасно ее осознавал. Иннокентий был легистом, Арно-Амори — завоевателем. Для того чтобы каноническое право соблюдалось в Лангедоке, необходимо было заменить существующих правителей и перестроить институты власти.

VII. 1209–1211: Разрыв с Раймундом VI

Станут ли двое идти вместе, не договорившись между собой?

Станет ли лев рычать в лесу, если у него нет добычи?

Амос 3: 3–4

Через месяц после своего избрания Симон де Монфор написал Папе. Он сообщил Иннокентию о победе крестоносной армии и о своем единодушном избрании виконтом Безье и Каркассона, что, как он считал, произошло благодаря вмешательству Бога и Церкви. В знак признания этого факта он предложил ежегодно выплачивать в Рим налог в размере трех денье с домохозяйства (очага). Симон надеялся, что взамен Папа утвердит его и его наследников во владении виконтством, которое, на взгляд людей, воспитанных на условностях феодальной политики, было приобретено незаконным путем.

Письмо Симона не было песней триумфа, и он ясно дал понять, что ожидает от Рима не только моральной поддержки. Он контролировал два значительных города, один из которых представлял собой груду обугленных руин, а другой был полон добычи, но совершенно лишен жителей. Кроме того, около двухсот деревень и городков были заняты армией на марше из Безье или сдались Симону после падения Каркассона. Но удержание им этих мест зависело больше от блефа, чем от реальной силы. Армия, завоевавшая их, ушла, оставив ему для защиты не более тридцати рыцарей, авантюристов, безземельных охотников за удачей и младших сыновей, друзей из окрестностей Монфор-л'Амори. Кроме рыцарей, которых даже современники затруднялись сосчитать, были еще пешие солдаты, но их явно было немного. Все войска Симона не могли насчитывать более 500 человек, и даже они требовали за свои услуги вдвое больше, чем обычно. С такими силами он должен был обеспечивать гарнизонами по крайней мере дюжину важных замков и держать в поле достаточно сильную армию, чтобы противостоять врагам Христа, "которые свободно бродят среди скал и гор этой земли". Раймунд-Роже был мертв, но его войскам позволили покинуть Каркассон живыми, и большая их часть вновь собралась в трех неприступных замках на скалах Терм, Минерв и Кабаре. Их присутствие ощущалось повсюду.

Иннокентий в ответ горячо поздравил нового виконта и подтвердил его избрание. Было обещано подкрепление, как только оно будет найдено. В течение ноября папская канцелярия рассылала просьбы и приказы государям Европы и поручила французским епископам вербовать крестоносцев в своих епархиях с обещаниями индульгенций и привилегий, столь же щедрых, как и для крестоносцев в Святой земле. Императору Оттону Иннокентий с преувеличением хвастался 500 городами, отвоеванными у еретиков. Сподвижников Симона в Каркассоне похвалили за веру и призвали к терпению, пообещав, что в следующем году с севера придет подкрепление и деньги, чтобы погасить задолженность по жалованью. Он мог бы сделать и больше, объяснил Иннокентий Симону, но насущные нужды Святой земли нельзя было игнорировать; латиняне изо всех сил пытались сохранить свою шаткую власть в Константинополе, а Папа уже получал жалобы на то, что индульгенции для альбигойского крестового похода мешают пополнению христианских армий на Востоке.

Однако Папа сделал достаточно для того, чтобы армия Симона постоянно пополнялась свежими крестоносцами с севера. Каждую зиму в течение следующих десяти лет цистерцианцы проповедовали крестовый поход на севере Франции, в Нидерландах и Германии и каждую весну на юг просачивалась непрерывная струйка новобранцев. Небольшие группы крестоносцев приходили и уходили в течение всего лета, служили недолго и уезжали, чтобы их сменили другие. С наступлением зимы вся армия исчезла, оставив Симона с небольшой группой преданных последователей, чтобы сохранить свои завоевания энергией, безжалостностью и блефом, до прибытия в марте следующего отряда рыцарей. Возможно, как заметил сам Иннокентий, медленное продвижение крестового похода было частью чудесного Божьего замысла, чтобы позволить все большему числу северных рыцарей спасти свои души, приняв крест. Но с военной точки зрения все было далеко не так благополучно. Лишь немногие из новобранцев с энтузиазмом относились к этому предприятию. Получив индульгенцию, они стремились как можно скорее вернуться домой. Так что легаты были вынуждены постановить, что никто не может получить индульгенцию, не прослужив по крайней мере сорок дней; но даже сорок дней — это слишком короткий срок, чтобы освоить особые методы борьбы с врагом, который был повсюду вокруг них, и отступал только для того, чтобы появиться снова, когда армия двигалась дальше. Симон никогда не знал более чем на несколько недель вперед, насколько сильной будет его армия. Он никогда не начинал предприятие с уверенностью, что сможет его закончить.

Преследование ереси уже началось в том духе, в котором оно должно было продолжаться. Для тех, кто был назван легатами защитниками ереси и не подчинился в течение сорока дней, были установлены значительные штрафы. В замках, взятых штурмом, их немедленно вешали. Самих еретиков сжигали десятками на огромных кострах из дерева и соломы — наказание, предписанное традицией, которую крестоносцы принесли с собой с севера. Крестоносцы ничего не знали о судебных гарантиях, которые инквизиция должна была привнести в преследование ереси. В Кастре они не могли решить, следует ли сжигать раскаявшихся еретиков вместе с нераскаявшимися, — вопрос, по которому инквизиторы следующего поколения напишут, что "милосердие в таких обстоятельствах предпочтительнее суровости правосудия"; и более приемлемо, добавили они, для слабой и трусливой публики. Но Церковь в 1209 году еще не имела полицейской системы, чтобы преследовать тех, чье раскаяние было неискренним, и Симон приказал умертвить и тех и других. Эти казни были важной частью его цели в Лангедоке. Но несомненно и то, что они ожесточили сопротивление дворянства и сделали врагами Симона многих умеренных католиков.

Арно-Амори не был человеком, уважающим свободы горожан или мелкие привилегии самовластных городских правителей. В сентябре 1209 года он объявил нескольких горожан Тулузы еретиками и потребовал выдать их и конфисковать имущество. Консулы города с возмущением отрицали, что в городе есть еретики; те, кого назвал Арно-Амори, по их утверждению, исповедовали самые ревностные ортодоксальные взгляды. Они отвергли его требование и обратились к Иннокентию III, а Арно-Амори наложил на город интердикт. Положение же Раймунда VI было более трудноразрешимой проблемой. Пока он не был отстранен от управления своими владениями, мало что можно было сделать с мощными еретическими общинами среди его вассалов. Но Раймунд подчинился церкви. Однако Арно-Амори не доверял и не верил ему. Он считал его покорность лицемерием, простым приемом, чтобы избежать наказания, которого он заслуживал. Но пристрастия Иннокентия к юридическим тонкостям не позволяли легатам вторгаться в Тулузское графство, пока граф не даст им на то достаточных оснований, и Раймунд пошел на крайние меры, чтобы этого избежать. Он привел своего сына, которого предложил в качестве заложника, в лагерь крестоносцев в Альзоне и обещал его в мужья дочери Симона де Монфора. Он разрушил несколько замков на границах между своими землями и землями Симона, чтобы они не вызвали споров. Он неоднократно заявлял о своей ортодоксальности и готовности подчиниться любому требованию легатов.

Арно-Амори не забыл обещаний, данных Раймундом в Сен-Жиле, обещаний, которые будет трудно выполнить. Преследование ереси, отмена пошлин, немедленный роспуск наемников, увольнение еврейских администраторов с его службы — ничего из этого не могло быть выполнено быстро, не приведя к распаду его правительства. Тем не менее, жалобы на медлительность Раймунда раздавались уже через несколько дней после взятия Каркассона. В сентябре 1209 года три легата, Мило, Федисий и Арно-Амори, председательствовали на Соборе в Авиньоне, на котором они отлучили Раймунда от церкви и наложили интердикт на все его владения. Раймунд напрасно протестовал, что с момента его обещаний в Сен-Жиле прошло всего три месяца, в течение двух из которых он активно помогал крестовому походу. Собор лишь согласился отложить исполнение приговора на шесть недель. У графа было время до 1 ноября, чтобы удовлетворить легатов по всем вопросам, поднятым в Сен-Жиле, или же Церковь объявит его графство конфискованным. Раймунд немедленно обратился к Папе. Он объявил о своем намерении отправиться в Рим, чтобы лично подать апелляцию, и сделал приготовления, которые несли на себе все признаки серьезного намерения. Легаты были заметно встревожены. Они превысили свои полномочия, и им была известна привязанность Иннокентия к юридическим формальностям. Поэтому они решили опередить обращение Раймунда, отправив в Рим своего посла. "Если случится, — писали легаты Папе, — что граф Тулузы, этот враг мира и справедливости, предстанет перед Вашим Святейшеством, позаботьтесь о том, чтобы Вас не обманул его лживый язык". Они перечислили жалобы на Раймунда, который обманом уклонился от своего обещания в Сен-Жиле. Жители Авиньона, Нима и Сен-Жиля были готовы отказаться от верности ему в соответствии с клятвой, данной в июне. Замки графа находятся в руках легатов и он бессилен противостоять им. "Он так хорошо связан силой Божьей и усилиями Вашего Святейшества, что борьба будет выше его сил". Агенты, доставившие эти письма в Рим, получили точные инструкции. Были предусмотрены все возможные аргументы в пользу графа, а также правильный ответ, который они должны были получить от Папы.

За агентами Арно-Амори на некотором расстоянии следовали два посла самого Раймунда, отправленные для подготовки почвы и ознакомления Иннокентия с его обращением. Граф решил сначала отправиться в Париж, чтобы изложить свое дело Филиппу Августу и найти союзников среди северных баронов. Он прибыл в Рим только после Рождества, а когда в конце концов добрался до папской курии, то был смущен, обнаружив, что его опередили не только агенты Арно-Амори, но и епископ Ажена, который приехал пожаловаться на жестокое обращение, со стороны графа. Как Иннокентий принял Раймунда, точно неизвестно. По одним сведениям, Папа произнес горькую речь перед изумленным графом, которого обвинил в том, что он убийца, покровитель еретиков и гонитель креста. Однако другой современник утверждает, что Раймунда тепло приняли, осыпали подарками и предложили посмотреть на одну из самых ценных реликвий Ватикана — салфетку Святой Вероники. Конфликт свидетельств остается неразрешимым, что является примером для тех, кто ищет определенности в истории. Несомненно то, что результатом стало унизительное поражение легатов во Франции. Иннокентий был раздражен их беспринципным поведением. И в тоже время он был впечатлен тем, что граф явно выполнил некоторые из своих обещаний и выразил готовность выполнить остальные. Вправе ли в этом случае Церковь обогащаться за его счет, конфискуя его замки и вторгаясь в его владения?

В январе 1210 года Папа отменил отлучение Раймунда. Он назначил Федисия солегатом вместо умершего в декабре Мило и поручил ему созвать через три месяца новый Собор, на котором любой желающий мог выступить с обвинением графа в ереси или соучастии в убийстве Пьера де Кастельно. Но если таких доказательств не будет, графа должны были примирить с Церковью и оставить в покое. Даже если бы нашелся достойный доверия обвинитель, Федисий ни в коем случае не должен был выносить приговор сам, а обязан был отправить досье в Рим, чтобы дождаться решения самого Иннокентия. Дальше было еще хуже. Легатам было приказано лично отправиться в Тулузу, где они должны были снять интердикт и прийти к соглашению с горожанами. Если горожане откажутся выполнить разумные требования, они могут быть вновь отлучены от Церкви. Но в любом случае один легат не должен был принимать против них никаких мер. Иннокентий не доверял Арно-Амори действовать в одиночку. После этих унизительных предписаний Папа обратился с личным письмом к Арно-Амори. После бесконечных лестных слов и поздравлений Иннокентий признал, что затупил оружие Арно-Амори. Он поручил Федисию деликатное дело графа Тулузского, но это не следовало воспринимать как публичный упрек. Федисий был вполне способен самостоятельно справиться с графом и может получать инструкции и от Арно-Амори. Раймунд, отметил Папа, может принять от него условия, которые которые раньше выдвинул Арно-Амори.

Слова Иннокентия мало чем могли подсластить горькую пилюлю, которую пришлось проглотить Арно-Амори. И они прозвучали в особенно неудачное время, поскольку осенью 1209 года Симон де Монфор потерпел серьезные поражения. С севера ожидалось подкрепление, но было далеко не ясно, сможет ли он пережить зиму. Главным виновником его бед был Педро II Арагонский. Педро, будучи номинальным сюзереном виконтов Безье и Каркассона, был крайне недоволен тем, что без его согласия у него появился новый вассал. В ноябре 1209 года он провел две недели с Симоном в Монпелье, но того не удалось убедить принести оммаж королю. Этот отказ вызвал серьезные сомнения в законности правления Симона, поскольку даже каноническое право позволяло сюзерену иметь определенную свободу действий в этих вопросах. Более того, Педро намекнул дворянам во владениях Симона, что они получат его поддержку в сопротивлении своему нежеланному сюзерену. Им не нужно было повторять это дважды. Вскоре после этого на одной из троп близ Каркассона были обнаружены тела двух цистерцианских монахов, состоявших на службе у легата Мило. Один из них был пронзен кинжалом тридцать шесть раз.

Лидером сопротивления был Пьер-Роже, сеньор де Кабаре. В 1209 году он был уже стариком, но возраст не уменьшил ни его душевной независимости, ни даже грозной физической силы. У него была репутация экстравагантного человека способного на широкий жест, ведь его двор был одним из тех, которые трубадур Раймунд де Мираваль призывал своего коллегу посетить в поисках покровителя. Пьер-Роже сыграл видную роль в обороне Каркассона. После его падения многие из гарнизона перебрались вместе с ним в Кабаре, где их число вскоре пополнили мелкие сеньоры региона, беженцы из брошенных или сданных замков. Из всех отдаленных крепостей Каркассе Кабаре был ближе всего к неприступности. Правильнее говоря, это была не одна крепость, а целая линия из четырех независимых укреплений, занимавших хребет длиной около трехсот ярдов над деревней Ластур. С трех сторон их окружали отвесные скалы. До 1847 года к крепости не было подъездной дороги, достаточно широкой для проезда кареты. В начале сентября армия крестоносцев проникла в долину реки Орбьель и попыталась взять это место штурмом. Но крестоносцы были без труда отбиты, а приближение зимы не позволило им организовать длительную осаду. Когда последние крестоносцы отступили на север, защитники Кабаре начали совершать вылазки вглубь территории контролируемой Симоном. В начале ноября около пятидесяти северян, которыми командовал родственник Симона Бушар де Марли, попали в засаду возле Кабаре и бежали, понеся значительные потери. Сам Бушар был схвачен и в течение шестнадцати месяцев содержался в камере в цепях.

Симон не мог позволить себе такие потери. Но зима была на стороне его врагов. Влажный и лютый ноябрь сменил великолепное лето 1209 года. Река Од вздулась от паводковых вод Пиренеев, а ниже Каркассона не было ни одного пригодного для использования моста. Поскольку река разделила тонкую полосу его владений на две части, Симон не мог быстро доставить подкрепления к своим маленьким, широко разбросанным гарнизонам. Он покидал Монпелье, когда до него дошла весть о пленении Бушара де Марти. Сразу же после этого он узнал, что два его рыцаря с горсткой солдат осаждены в замке к югу от Од, но прежде чем он преодолел длинный объездной путь через Каркассон, замок был взят, а его защитники перебиты. Весть о более серьезном восстании в Минервуа заставила его вернуться к мосту в Каркассоне и вернуться на восток по римской дороге. Причиной стала одна из тех неясных ссор, которые неоднократно мешали Симону найти союзников среди южной знати. Один из его соратников убил дядю Жиро де Пепье, рыцаря-южанина, служившего крестоносцам. Симон приговорил убийцу к погребению заживо. Этот варварский способ казни был хорошо известен на Юге, был в ходу в Беарне и Бигорре, и его применение к северянину и дворянину должно было удовлетворить Жиро[13]. Тем не менее, в конце ноября тот с несколькими друзьями ворвался в замок Пюиссергие, расположенный к западу от Безье, перебил гарнизон и заперся в крепости. Симону понадобилось больше недели, чтобы добраться до замка, а затем местные солдаты, которые были с ним, отказались штурмовать стены. Без осадного обоза он был бессилен. На следующую ночь Жиро поджег замок и бежал, сбросив в ров тела пятидесяти солдат гарнизона. Двух рыцарей, которые командовали в замке, Жиро увел в оплот катаров Минерв. Там их зверски изуродовали и голыми выгнали за ворота, чтобы они в таком непристойном виде вернулись к своему господину.

Граф Фуа разорвал свой договор с крестоносцами и захватил Прексан. Попытка ночного штурма Фанжо была отбита лишь с трудом. Казалось, что княжество Симона распадается. Кастр и Ломбер отказались от верности и посадили в тюрьму свои гарнизоны из северян. Монреаль был сдан своему бывшему сеньору священником, которого Симон назначил командовать замком. В Каркассон прибыл вновь назначенный епископ, который застал солдат Симона за спешными приготовлениями к бегству. Прежде чем снег в узких долинах начал таять, очищая проходы осадным обозам Симона, крестоносцы потеряли более сорока замков и цеплялись за восемь изолированных крепостей, разделенных большими участками враждебно настроенной страны.

Помощь начала прибывать в марте. Отряд рыцарей во главе с женой Симона Алисой де Монморанси добрался до Лангедока примерно 3 марта. Симон отправился встречать их в Пезенас. Теплая весна и постоянный приток свежих войск позволили ему перейти в наступление. Теперь реку Од можно было перейти вброд в нескольких местах, и Симон продемонстрировал свою удивительную способность быть везде и сразу. Восстание в Монлоре было жестоко подавлено, прежде чем горожанам удалось одолеть гарнизон. Большинство жителей в суматохе бежали, а тех, кого удалось поймать, повесили. Симон понял ценность этих ужасных репрессий. В Бране, который он захватил в конце месяца, всему гарнизону выкололи глаза, кроме одного, которого пощадили, чтобы он повел колонну несчастных в Кабаре. Священник, предавший Монреаль в декабре, был обнаружен среди защитников Брана. Епископ Каркассона лишил его священнического сана и приказал протащить по улицам на волокуше, прежде чем повесить на виселице на стенах. В апреле быстрый марш через Минервуа принес новые сдачи городков испуганными горожанами. Там, где отдельные гарнизоны еще держались, земля была опустошена, а виноградники выкорчеваны, как только они начали распускаться. Аларик, последний вражеский оплот в долине Од, был взят штурмом в конце апреля 1210 года.

Серия поражений и наступление Симона вызвало ожесточенную борьбу в Тулузе, где сторонники и враги крестового похода сражались за контроль над городом. Тулуза находилась почти в пятидесяти милях от границы княжества Симона. Но ее население и богатство, а также расположение на пересечении нескольких крупных дорог делали ее союз слишком ценным призом, чтобы им можно было пренебречь. Тулуза была важной церковной столицей, одним из святых городов Франции. Благодаря своему расположению на пути паломников в Сантьяго, она стала городом церквей и приютов, а также трактиров, которых в 1205 году было столь много, что пришлось регулировать их деятельность с помощью специального ордонанса. Базилика Сен-Сернин, законченная примерно за пятьдесят лет до этого, была построена для проведения больших процессий священнослужителей и паломников, которые чествовали святых в дни их праздников. Другие шедевры архитектуры, которые приводили паломников в Тулузу, теперь уже не существуют. Церковь Дорада с ее знаменитыми мозаиками, изображающими Христа с Авраамом и Богородицей, была снесена в 1761 году, чтобы освободить место для строительства набережных Тулузы. Украшенные скульптурами монастыри Сен-Сернин и Сен-Этьенн (Святого Стефана) уступили место дорогам, построенным инженерами XIX века. Тулуза расширилась больше, чем любой другой южный город, за исключением Монпелье. К северу от лавки пергаментщиков, что сейчас находится на улице Парганьер, в XI веке вокруг огромных монастырских построек Сен-Сернин возник новый пригород, известный как Бург. Пригороды средневековых городов часто перетягивали к себе деловую жизнь их центров, превращая их в тихие кварталы, населенные церковниками и чиновниками. Но в Тулузе этого не произошло. Сите (Центр) сохранил свой еврейский квартал, оживленные доходные дома, улицы с небольшими ремесленными мастерскими и соляные лавки за графским дворцом на юге. Бург стал жилым кварталом богачей. Древние патрицианские семьи, такие как Мюраны, построили здесь громадные особняки и башни, напоминающие жилые башни аристократов итальянских городов. В Тулузе было гораздо меньше еретиков, чем представляли себе легаты. Но те, кто были, проживали в Бурге, в фешенебельных домах рядом с Сен-Сернин и, ближе к Гаронне, в мастерских отбеливателей, сапожников и кожевников, которые переселились сюда из Сите, и обосновались вокруг церкви Сен-Пьер-де-Куэзен. Новые богачи Тулузы, такие как, ярый католик, Бернард Шапденьер главенствовали в политике города. Старые богатеи перебрались в Бург, а вместе с ними и традиция защиты ереси, порожденная ожесточенным антиклерикализмом и мировоззрением, которое городское дворянство разделяло со старой аристократией из сельской глубинки.

Главным союзником Симона в городе был епископ Фолькет Марсельский. Это был политик с выдающимися способностями и необычной карьерой. Его отец был генуэзским купцом в Марселе и оставил сыну значительное состояние. Фолькет стал странствующим трубадуром, популярным среди южного дворянства и достаточно талантливым, чтобы занять место в Paradiso (Раю) Данте, в садах Венеры среди тех, кто был влюблен на земле. Он был человеком крайностей. В 1195 году Фолькет бросил свою жену и двух сыновей, чтобы поступить в цистерцианское аббатство Тороне, основанное святым Робертом Молемским в 1098 году, как орден строгого соблюдения устава Святого Бенедикта. Фолькет оставался там в течение десяти лет, пока смещение друга Раймунда VI Раймунда де Рабастана с епископства Тулузы не дало папским легатам возможность назначить человека, более близкого их собственному сердцу. Фолькет был выдвинут на вакантное место, и, будучи епископом крупнейшей епархии Юга, вполне оправдал доверие легатов.

Тулуза открывала многообещающие перспективы для проницательного политика. Война усилила напряженность в растущем городе, а его еретическое население пополнилось беженцами из Каркассона и притоков долины реки Од. Но среди врагов Симона в Тулузе было много тех, кто вовсе не был еретиком. Среди них были те, кто был связан с Раймундом VI, и те, кто видел в бесцеремонном поведении Арно-Амори угрозу привилегиям с трудом завоеванным горожанами. Но Фолькет, в отличие от Арно-Амори, знал, как можно разделить своих врагов. Чтобы создать партию Симона де Монфора в Тулузе, он поднял единственный вопрос, сглаживающий классовые и партийные разногласия: ростовщичество. Жертвами христианских ростовщиков становились люди, в социальном плане не имевшие ничего общего между собой: мелкие ремесленники, аллодиальные землевладельцы из глубинки, дворянские семьи, переживавшие не лучшие времена. Церковь самым решительным образом возражала против ростовщичества. Она неоднократно и тщетно просила Раймунда VI ликвидировать его. Теперь Фолькет увидел политические перспективы в том, чтобы действовать самому. Он организовал католиков города в народное общество, которое назвало себя Белым братством. Они носили рясы и кресты и имели право на получение индульгенций как крестоносцы. Члены Белого братства устраивали процессии, выслеживали еретиков и громили лавки ростовщиков. Возможно, именно последнее занятие, а также их дикая ортодоксальность была неприемлема для жителей Бурга. Ведь жившие там патрицианские семьи имели тесные деловые связи с ростовщиками и предлагали им убежища в своих укрепленных башнях. В ответ на экстремистские действия последователей Фолькета Бург организовал собственное общество, получившее название Черное братство, и теперь две вооруженные толпы под собственными знаменами, иногда даже конные, часто сталкивались на узких улочках Тулузы.

В конце марта, в разгар этой ожесточенной внутригородской гражданской войны, Арно-Амори, в соответствии с инструкциями Папы Иннокентия, приехал в Тулузу для переговоров с консулами. Он прибыл без других легатов, что было явным нарушением этих инструкций, на что консулы не преминули указать. Однако консулы, желая избавиться от обвинений ереси, не захотели настаивать на формальностях. В конце концов мир был заключен на условиях, по которым горожане сохраняли свои привилегии. Легату же была обещана помощь в преследовании еретиков и субсидия в 1.000 ливров "на дело святой Церкви". Но если это соглашение удовлетворило Сите, то по мнению жителей Бурга оно означало капитуляцию. Консулы не смогли собрать обещанную сумму денег и были вынуждены вернуться к легату с меньшим предложением в 500 ливров. Арно-Амори с характерным для него отсутствием политической тонкости расценил это как акт открытого неповиновения. Консулы снова были отлучены от Церкви, а на город был наложен интердикт. Епископ, понимая, что посягательство Арно-Амори на городские вольности может сплотить город против него, вмешался в дела легата и убедил его снять отлучение на более мягких условиях. Вместо того чтобы выплачивать оставшиеся 500 ливров, консулы выдали нескольких знатных граждан в качестве заложников за свое хорошее поведение. Взамен легат "разрешил" им остаться в подданстве графа Тулузского. Это был неудовлетворительный компромисс для обеих сторон, и он не устранил глубоких разногласий внутри города.

Фолькету, несомненно, помогли недавние победы Симона, ведь в Тулузе и других местах было много людей, единственным желанием которых было оказаться на стороне победителей. В войне, которая была в равной степени и психологической, видимость покорности была для нового виконта не менее ценной, чем несколько отвоеванных замков. Но многое зависело и от позиции Педро II Арагонского, который был в состоянии лишить правление Симона законности, которого тот так жаждал. Но в этот момент Педро колебался. Король знал, что если он не поддержит своих вассалов к северу от Пиренеев, то его влияние там быстро испарится. Однако он не мог заставить себя открыто бросить вызов Церкви, да и было не ясно, выдержат ли его финансы напряжение долгой войны в Лангедоке. В апреле Педро пересек Пиренеи, чтобы принять участие в конференции в Памье, на которой присутствовали все главные действующие лица разворачивающейся драмы, включая графа Тулузского, который к тому времени с триумфом вернулся из Италии. Переговоры были безрезультатными, и как только конференция разошлась, Симон направился в Фуа с небольшим отрядом, чтобы прощупать оборону замка и выкорчевать виноградники на окрестных склонах. Педро был менее решителен. В конце мая он отправился в Монреаль, чтобы встретиться с лидерами сопротивления. Король недолго сомневался в том, чтобы принять их в качестве своих вассалов, что, несомненно, привело его в ряды врагов крестоносцев. Но это ни к чему не привело, и, уговорив Симона заключить перемирие с графом Фуа до Пасхи 1211 года, он вернулся в Арагон с пустыми руками[14].

IV. Минерв в 1210 году.

Поскольку граф Фуа на следующие десять месяцев примирился со своими врагами, Раймунд VI стремился любой ценой избежать новой ссоры с Церковью, а Тулуза была нейтрализована ее епископом, Симон де Монфор получил свободу действий в отношении гарнизонов замков, которые все еще ему сопротивлялись. Примерно 3 июня он осадил Минерв, базу, с которой его враги совершали неоднократные набеги на Нарбоне в течение зимы. Минерв был замечательной природной крепостью. Это была большая укрепленная деревня в шести милях к северу от реки Од, расположенная у слияния двух крутых речных ущелий и защищенная с трех сторон отвесными скалами глубиной до трехсот футов. С четвертой стороны к нему подходил узкий перешеек, защищенный мощной цитаделью и крутыми расщелинами в скалах. Армия Симона была сильнейшей из всех, что он собрал за последний год. Помимо разношерстного отряда французских и немецких добровольцев, здесь был значительный гасконский контингент, набранный архиепископом Оша, и отряд из города Нарбон. Последний обложил деревню со стороны суши, но сразу стало ясно, что взять ее штурмом невозможно. Единственным недостатком всех крепостей, построенных на скале, была нехватка воды. Естественная расщелина в скале обеспечивала Минерву единственный колодец, но он находился на самом краю обрыва, на высоте 250 футов над рекой Бриан и всего в шестидесяти ярдах от осаждающих на противоположном берегу. Колодец был защищен толстой стеной, и к нему вел крытый проход из деревни. Без дождей, наполнявших резервуары, гарнизон мог продержаться не долго. Напротив этого места Симон установил осадные машины и разместил свой штаб. Самыми мощными из этих машин были требюше — огромные устройства, установленные на деревянные рамы и обтянутые сырыми шкурами, чтобы защитить их обслугу от стрел защитников крепости. Военная наука севера совсем недавно усовершенствовала эти устройства, заменив системой рычагов и противовесов пружины из витой веревки, которые приводили в движение осадные машины старого образца. Эксперименты, проведенные с реконструкциями требюше построенными по приказу Наполеона III, показали, что они могли метать каменное ядро весом в двадцать пять фунтов на расстояние почти на 200 ярдов, для разрушения гребней стен и башен. Эти громоздкие машины обычно собирались на месте специалистами-плотниками, и их эксплуатация требовала значительного мастерства. Самая большая машина Симона, монстр по имени Мальвуазен, обслуживалась инженерами, которые получали 21 ливр в день. Это были люди, чьи навыки высмеивались с позиции уже исчезающих рыцарских идеалов, льстивым сплетником при баронских дворах Гийо де Провеном, который говорил: разве у Александра Великого были саперы, или король Артур использовал осадных инженеров?[15] Насмешки Гийо остались без ответа. Симон де Монфор без колебаний нанимал и тех, и других, и их жалованье было вполне заслуженным. С противоположной стороны ущелья реки Бриан самые большие требюше смогли разрушить верхние этажи цитадели. В трехстах ярдах от нее меньшие машины обстреливали крытый проход к колодцу, а на другой стороне деревни гасконцы установили свои собственные требюше, которыми вели непрерывный обстрел в течение дня и ночи.

Как только инженеры определили оптимальную траекторию полета ядер, гарнизон мало что мог сделать для своей защиты. Толстые стены могли уменьшить ущерб, но даже замок Шато-Гайяр, великая крепость Ричарда Львиное Сердце на Сене, которая была специально построена с учетом применения осадных машин, шестью годами ранее уступила саперам и требюше. В ночь на 18 июля, после шести недель обстрела, гарнизон предпринял смелую вылазку, чтобы разрушить Мальвуазен. Для этого нужно было обойти дозорных, выставленных на краю деревни, и проделать длинный обходной путь на север, чтобы добраться до другой стороны ущелья. Смельчакам все же удалось добраться до гигантского требюше, который был оставлен без охраны, и поджечь его с помощью свиного сала и тюков соломы и льна, которые они принесли с собой в корзинах. Но когда пламя начало разгораться, один инженер, который вышел из шатра, чтобы облегчиться, поднял тревогу. Этого человека быстро заставили замолчать проткнув копьем, но крестоносцы, разбуженные шумом, сумели отбить налетчиков и погасить огонь.

Положение гарнизона теперь казалось безнадежным, так как колодец и крытый проход к нему были разрушены. Сама цитадель была настолько сильно повреждена, что было сомнительно, что защитники смогут отразить штурм. 22 июля Гийом де Минерв явился в лагерь Симона, чтобы предложить условия капитуляции. В лагере крестоносцев переговоры вызвали ожесточенные споры. Согласно тогдашним правилам ведения войны, основанным на христианских принципах и военной целесообразности, осаждающие должны были сохранить жизнь гарнизону, который решил сдаться. Но эти правила трудно было совместить с миссией крестоносцев по уничтожению ереси, поскольку среди защитников Минерва было много катаров и еще большее число им сочувствующих. Пока крестоносцы пытались разрешить свои разногласия по этому вопросу, в лагерь прибыл Арно-Амори со своим коллегой Федисием. Симон объявил, что последнее слово остается за аббатом, который, как руководитель крестового похода, должен вынести авторитетное решение. Это заявление, как пишет Пьер Сернейский, вызвали у аббата Сито глубокие сомнения. "Он страстно желал смерти врагов Божьих, но, будучи монахом и священником, не осмеливался сам принять решение". Вместо этого он предложил каждой стороне изложить свои условия в письменном виде, надеясь, что они окажутся несовместимыми и деревня будет взята штурмом. Гийом де Минерв изложил свои условия, которые были зачитаны Симону де Монфору и признаны неприемлемыми. Но вместо того, чтобы вернуться и продолжить обороняться, Гийом объявил, что примет любые условия, которые крестоносцы решат выдвинуть. Решение снова было передано на усмотрение Арно-Амори. Поразмышляв, легат, с явной неохотой, приказал пощадить жизни жителей, в том числе и тех катаров, которые были готовы отказаться от своих заблуждений. Эта новость была встречена с негодованием, когда о ней узнали другие крестоносцы. Роберт де Мовуазен, один из главных офицеров Симона, воскликнул, что он пришел убивать еретиков, а не смотреть, как они свободно сбегут, притворившись обращенными. Арно-Амори успокоил его, сказав, что по его мнению, очень немногие обратятся в истинную веру.

Оказалось, что Арно-Амори рассудил вполне здраво. В тот же день духовенство повело крестоносную армию к Минерву мимо полуразрушенной цитадели, распевая Те Deum и неся большое распятие, которое должно было быть помещено на башне церкви. Лидеры еретической общины не пытались скрывать свои убеждения. Арно-Амори и Симон переходили от одного дома совершенных к другому в безуспешных попытках убедить их раскаяться. "Зачем проповедовать нам? — отвечали легату мужчины-совершенные. — Нам нет дела до вашей веры, мы отрицаем Римскую Церковь". Женщины-совершенные были настроены еще более пренебрежительно. Троих из них уговорила вернуться в лоно Церкви Матильда де Гарланд, мать крестоносца Бушара де Марли, который в то время томился в камере в Кабаре. Остальных, около 140 человек, отвели на поляну за пределами деревни и сожгли на огромном костре. Лишь немногие из них оказали сопротивление. Было видно, как многие с радостью бросались в пламя, принимая мученичество и конец власти плоти с тем же энтузиазмом, что и герои ранней христианской Церкви. Но никто из простых еретиков не захотел разделить судьбу совершенных, и все благодарностью приняли милость Церкви.

Аутодафе совершенных Минерва положило достойный конец долгой осаде, которая озлобила обе стороны и ожесточила религиозные противоречия. Из других горных городов все больше катаров бежало в относительно безопасную Тулузу, а для армии крестоносцев кампания приобрела еще большую жестокость священной войны. Все чаще стали появляться сообщения о чудесном вмешательстве Бога. Стервятники больше не летали над армией, земля давала свои плоды, когда крестоносцы были голодны, а высохшие реки превращались в потоки, когда они испытывали жажду. Господь направлял ядра их осадных машин и отражал арбалетные болты их врагов. На беленых стенах тулузских церквей появлялись серебряные кресты.

Подчинение большей части владений Транкавелей вновь вывело Тулузское графство на передний план, поскольку Арно-Амори никак не мог смириться со своим поражением шестимесячной давности. Раймунд VI был озабочен тем, чтобы его примирение с Церковью было официально признано. Он считал, что буллы Иннокентия III дают ему на это право, и знал, что без этого его графство всегда будет под угрозой. В мае он принял Арно-Амори в Тулузе и передал ему свой укрепленный дворец у южных ворот, замок Нарбоне, что даже его католические союзники сочли ненужным унижением. Тем не менее, Арно-Амори отказал ему в формальном примирении, которого граф добивался, сославшись на то, что его коллега, Федисий, находился в Риме. Когда, в середине июня Федисий вернулся в Лангедок, казалось, ничто не мешало признанию ортодоксальности Раймунда. Но Федисий был "человеком умным и дальновидным, он посвятил этому вопросу все свое сердце и разум в надежде найти какое-нибудь юридически приемлемое оправдание для отклонения просьб графа". На тайном совещании легатов было решено, что примирение с Раймундом означало бы связать себе руки и позволить ему воспользоваться своим собственным двуличием. Просматривая буллу, Федисий обратил внимание на фразу Иннокентия в которой говорилось, что до примирения графа с Церковью от него "ожидается повиновение инструкциям легатов". Граф получил много указаний, рассуждал он и не все из них были выполнены. Например, в его владениях все еще оставались еретики, а на дорогах взимали плату за проезд. Можно ли удовлетворить графскую просьбу, пока эти вопросы остаются нерешенными? Было ясно, что следует избегать излишней спешки, так как Иннокентий, несомненно, сочтет ее неправосудной. Поэтому они созвали Собор в Сен-Жиле и пригласили самого Раймунда предстать перед ним.

Собор начал работу в начале июля 1210 года, и Раймунд явился со своими юридическими советниками, ожидая примирения. Затем последовал циничный фарс. Аббат Сито поднялся и объявил, что не возражает против примирения графа с Церковью. Но Федисий зачитал отрывок из папской буллы, требующий от Раймунда принять указания легатов. Он заявил, что никакие доказательства не могут быть заслушаны по вопросам ереси графа или его соучастия в убийстве Пьера де Кастельно, пока не будут выполнены эти требования. Раймунду был зачитан их перечень, в том числе немедленный роспуск иностранных войск, которые составляли гарнизоны немногих оставшихся у него крепостей. Раймунд энергично протестовал, заявив, что выполнение требований легатов будут стоить ему потерей графства. В конце концов он разразился слезами, слезами вины и гнева, как ханжески предположил Федисий. Но это были не позорные слезы, за три столетия до того, как культ мужественности эпохи Возрождения сделал проявление чувств презренным.

Настойчивость Церкви в требовании распустить наемников Раймунда была продиктована чем-то большим, чем желание оставить его замки без гарнизонов. В провинции, где банды феодалов-разбойников были слабы, а феодальные армии редки, это, несомненно, имело бы эффект. Но рассуждения Церкви были больше похожи на рассуждения тех англичан XVIII века, которые не доверяли постоянной армии, потому что она "склонна к тирании". Церковь освятила феодальные узы и тем самым невольно ослабила их. Обязанность вассала сражаться за своего господина была сдержана другими обязательствами более духовного характера, правилами, которые предписывали надлежащее обращение с мирным населением, уважение к церковной собственности и соблюдение перемирия в святые дни. Именно эти правила имел в виду биограф Святого Бернарда, когда описывал его отца как человека "древнего и законного рыцарства, ведущего войну по святому закону"[16]. Правила XII века были близки к Женевской конвенции, и если они довольно часто нарушались, то их никогда нельзя было полностью игнорировать, как это однажды обнаружил Филипп Август, когда некоторые из его вассалов отказались вторгнуться во владения Ричарда Львиное Сердце, когда тот находился за морем возглавляя Третий крестовый поход. Церковь мудро отказалась точно определить, что она подразумевает под понятием "справедливая война". Но она подозревала, что государь, который обходится без услуг вассалов, нанимая вместо них наемников, знает, что его война несправедлива. На деле эти подозрения часто оправдывались. Наемники были людьми низкого происхождения, которые делали то, за что им платили и сражались как в справедливых, так и в несправедливых войнах. Их жадность и жестокость были печально известны. Тем не менее, Генрих II Английский использовал армию, полностью состоящую из наемников, и тем самым убедительно продемонстрировал, что древние правила больше не имеют смысла. Однако военная необходимость не влияла на взгляды Церкви, которая продолжала считать феодальную армию гарантией добродетели на войне. Даже суровый реалист Жуанвиль, писавший почти век спустя о крестовом походе Людовика IX, считал, что отряд Ги де Мовуазена отличился в битве при Мансуре потому, что состоял исключительно из его родственников и вассалов.

После унижения в Сен-Жиле граф вернулся в Тулузу по долине реки Од, проезжая мимо очевидных признаков усиления хватки Симона в провинции. Две крупные крепости, Вентажу и Монреаль, сдались при известии о падении Минерва. Базовый лагерь Симона в Пеннотье, к северо-западу от Каркассона, был заполнен свежими крестоносцами из Иль-де-Франс, и поступали сообщения о большом контингенте бретонцев, направлявшихся на юг. В замке, в комнатах, украшенных шелковыми коврами, новый виконт создал собственный двор, поддерживаемый его женой и родственниками, а также баронами его нового княжества.

В конце июля было решено атаковать Терм, единственную оставшуюся вражескую крепость к югу от реки Од. Для этого нужно было оставить в покое Кабаре, чтобы разобраться с ним в последнюю очередь, — решение, которое, возможно, имело смысл с точки зрения логистики, но о котором крестоносцы почти успели пожалеть. Симон немедленно отправился к Терму, отдав приказ своему громоздкому осадному обозу следовать за ним. Осадные машины в разобранном виде были уложены гарнизоном Каркассона на телеги и оставлены за стенами на берегу реки Од. Небольшой отряд должен был сопровождать их до Терма. Это быстро стало известно Пьеру-Роже де Кабаре от шпионов, которых он поставил наблюдать за передвижениями крестоносцев. В середине ночи осадный обоз был атакован рыцарским отрядом, которым командовал лично Пьер-Роже. Его приближение было замечено со стен, и гарнизон отогнал врагов. Но незадолго до рассвета они вернулись и уже начали рубить машины топорами и поджигать их привезенными тюками соломы, когда была поднята тревога. С рассветом на галечном берегу реки, вокруг телег, произошло небольшое сражение, в котором крестоносцы под началом командира гарнизона Гийома де Контра, постепенно одержали верх, нанеся налетчикам большие потери. Сам Пьер-Роже оказался прижат к реке, пока его люди спасались бегством, и спас свою жизнь только тем, что прикинулся крестоносцем и проскакал через ряды солдат гарнизона с криком: "Монфор! Монфор!".

Симон, не подозревая, насколько близко был к катастрофе, подошел к Терму с основной частью своего войска в середине августа 1210 года. Замок Терм не имел большого стратегического значения, но он был одним из самых больших и сильных в Лангедоке, и Симон не мог позволить себе оставить своим врагам базу для набегов на его владения. Замок располагался над узкой речной долиной в северной части Корбьера, региона с небольшим количеством дорог, острыми, густо заросшими лесом вершинами и долинами, которые оставались занесенными снегом до самого апреля. Терм, возвышавшийся над одноименной деревней, стоял, на отвесной скале, от которой на север к долине реки Орбьель тянулись два узких участка земли. Один из этих участков был защищен от нападения вертикальными скалами, другой — небольшой отдельно стоящей башней, известной как Терминет. На юге находилось укрепленное предместье и тонкая полоса скалистой земли, которая была единственным путем доступа к крепости. Владелец замка, Раймунд де Терм, был пожилым, закаленным в боях человеком, схожим характером с Пьером-Роже де Кабаре, и в свое время сражался и с графами Тулузы, и с Транкавелями. Он не собирался заключать мир с Симоном де Монфором и несмотря на быстрое приближение Симона, успел доставить в замок припасы и усилить гарнизон наемниками, нанятыми в Арагоне, Каталонии и Руссильоне.

Прибыв на место, Симон обнаружил, что недооценил трудности, связанные с захватом Терма. Его осадный обоз был задержан набегом Пьера-Роже и неровными дорогами Корбьера. Большая протяженность стен не позволила Симону окружить замок, и некоторое время его защитники могли свободно приезжать и уезжать на виду у лагеря крестоносцев. Подкрепления потихоньку просачивались в замок, а по истечении сорока дней быстро уходили. Рейды гарнизона из замка Кабаре проносились по дорогам к северу от Терма, нападая на небольшие группы крестоносцев и отправляя их в лагерь Симона с выколотыми глазами, отрезанными губами и носами. Гарнизон Терма выкрикивал со стен оскорбления и развлекался тем, что захватывал знамена крестоносцев и уносил их за ворота. Положение Симона начало улучшаться в конце августа. Прибыл обещанный контингент бретонцев с осадными машинами, а вскоре после этого — большая армия из Иль-де-Франс во главе с епископами Шартра и Бове и графами Дрё и Понтье. После этого крестоносцы впервые смогли полностью перекрыть доступ к замку. У юго-западной стены были установлены требюше Симона, а архидиакон Парижа, который сопровождал армию с севера, организовал из многочисленных слуг и некомбатантов в лагере некое религиозное братство, чтобы обеспечить осадные машины деревом и камнями. После предпринятого непрерывного обстрела внешние укрепления замка стали быстро поддаваться. Предместье, было разрушено и покинуто гарнизоном, а защитники башни Терминет, напуганные точностью стрельбы из требюше и отрезанные от замка солдатами епископа Шартрского, бежали ночью, оставив укрепление крестоносцам.

Несмотря на первые успехи, крестоносцы не смогли произвести никакого эффекта на сам замок. Требюше находились от стен лишь на расстоянии выстрела из арбалета, и их обслуге было трудно ими управлять. Некоторые повреждения были нанесены стенам с восточной стороны, но гарнизон восстанавливал их так же быстро, как осаждающие их разрушали. Каждый раз, когда штурмовая группа пыталась проникнуть в пролом, она обнаруживала, что путь ей преграждает импровизированная баррикада из дерева и камня, и была вынуждена отступить. Кроме того, у защитников были свои камнеметные машины, которые они начали использовать с большим успехом. Их мангонели обстреливали лагерь крестоносцев каменными ядрами с результатами, которые, несомненно, были скорее психологическими, чем практическими. Более опасными, потому что били точнее, были баллисты — большие арбалеты, установленные на деревянных рамах, которые взводились с помощью лебедок и стреляли длинными болтами. Бароны, потребовавшие от английского короля Иоанна I на лугу Раннимед распустить своих иностранных баллистариев, очевидно, были высокого мнения об этом оружии, которое последующие войны во многом оправдали. При профессиональном обращении, из баллист можно было прицеливаться с большой точностью и использовать их для уничтожения отдельных осаждающих на значительном расстоянии, как это почувствовали на себе некоторые крестоносцы под стенами Константинополя в 1204 году. Однажды болт из баллисты залетел в палатку Симона де Монфора, когда тот слушал мессу, и убил солдата, стоявшего сразу за ним. В другом случае каменное ядро, выпущенное со стен замка, раздавило сапера, с которым Симон разговаривал. Соратники Симона не преминули приписать его везение божественному вмешательству, но для самого виконта это было источником беспокойства и уныния. Невозможно было предугадать пределы воли гарнизона к сопротивлению. Каждый прошедший день приближал отъезд северных крестоносцев, а перспектива поражения и вторая зимовка в Лангедоке, в психологическом плане, была ужасной. В некоторые дни Симон отказывался принимать пищу и вместо этого с тревогой осматривал свои позиции, подбадривал своих людей и умолял северных крестоносцев, которые уже засобирались домой, остаться.

Периодически гарнизон Терма осуществлял тщательно спланированные вылазки, чтобы уничтожить отряды крестоносцев, проникших в заброшенный пригород, или атаковать уязвимые участки позиций осаждающих. Единственное требюше, нанесшее серьезный ущерб крепости, было атаковано и подожжено во время одной из вылазок в которой участвовало девяносто всадников. Машина, установленная на утесе напротив стен, была отделена от лагеря крестоносцев глубокой расщелиной в скале. Охрана из более чем трехсот человек, которую Симон выделил для ее защиты, разбежалась при приближении нападавших, и от разрушения требюше спасло лишь мужество одного рыцаря, Гийома де л'Экюрея. Он сдерживал налетчиков в течение нескольких минут, пока армия устраивала диверсию на оставшемся незащищенным участке стены. Налетчики отступили, и пожар был потушен.

Внутри замка, хотя Симон об этом не знал, дела обстояли далеко не лучшим образом. Защитники были хорошо обеспечены продовольствием, но воды стало не хватать. Испанские наемники Раймунда де Терма знали, что от армии крестоносцев им не дождаться отступления, и стремились к мирному урегулированию. Ближе к середине октября Раймунд предложил Симону условия, которые полностью отражали сохраняющуюся обороноспособность замка. По его словам, он был готов сдать его на время зимы, но Симон должен был оставить ему во владение окрестные земли, а сам замок восстановить к следующей Пасхе. Эти условия предлагали Симону скудное вознаграждение за изнурительную и дорогостоящую осаду, которая длилась уже два месяца. Но он принял их, и не без оснований. Епископ Бове и графы Дрё и Понтье заявили ему, что они уже заслужили свои индульгенции, и, несмотря на отчаянные мольбы Симона и его жены, намеревались уехать на следующее утро. Из большого северного войска, прибывшего в сентябре, только епископ Шартрский и его люди согласились остаться еще на несколько дней.

Было решено, что Раймунд де Терм откроет ворота крестоносцам на следующий день. В ту же ночь, после продолжительной осенней засухи, небеса разверзлись. Проснувшись, защитники обнаружили, что их резервуары наполнились водой из-за сильного ливня, а лагерь осаждающих уже покинут основной массой северного войска. Когда маршал Симона пересек грязь ничейной землю, чтобы принять капитуляцию замка, его встретил прямой отказ. Симон отправил маршала обратно, чтобы тот вразумил гарнизон и предложил ему любые условия сдачи замка на зиму. С ним отправился Бернард де Рокфор, бывший епископ Каркассона, который был другом Раймунда де Терма, а его мать и брат, оба катары, были среди гарнизона. Два офицера гарнизона, считавшие, что их честь была поругана отказом от договора предыдущего дня, согласились покинуть замок и сдались добровольно. Но остальные остались непоколебимы, и осада продолжалась. Была уже середина октября. Епископ Шартрский уехал на рассвете следующего утра, забрав с собой оставшуюся армию. Листва стала темно-коричневой. Дождь превратился в снег, и ледяные ветры продували лагерь крестоносцев. Вскоре горные дороги были перекрыты, а громоздкие осадные машины застряли среди отдаленных вершин Корбьера. Но Симон отказывался рассматривать возможность снятия осады.

В ноябре, к бурному восторгу Симона, из немецкой провинции Лотарингия прибыл большой отряд крестоносцев. Теперь виконт был достаточно силен, чтобы вновь окружить замок. Инженеры обслуживавшие требюше, которые раньше не могли рассчитать дальность и высоту полета своих снарядов, внезапно пристрелялись и нанесли страшные разрушения гребням стен замка. 22 ноября Симон приказал своим людям вырыть траншею до самых стен в надежде найти слабое место, которое могли бы заминировать его саперы. Несмотря на возобновившуюся активность осаждающих, замок, вероятно, мог бы продержаться еще долгое время. Но дизентерия, бич переполненных, плохо снабжаемых водой средневековых замков, стала находить жертвы среди гарнизона. При виде саперов, приближающихся к стенам, началась паника, тем более что гарнизон не мог рассчитывать на какие-либо условия капитуляции, так как ранее обманул осаждающих. В ночь на 22 ноября защитники попытались незамеченными ускользнуть из замка. Но произошла заминка из-за того, что Раймунд де Терм приказал своим людям подождать, пока он вернется за чем-то, что забыл. Пока они ждали, их передвижения были замечены часовым осаждающих, который поднял тревогу. Крестоносцы, пробудились ото сна и бросились в погоню убив нескольких беглецов, но большинство, более легкие на ногу, скрылись в густом лесу. Самого Раймунда спрятавшегося в подлеске захватил пехотинец-доброволец из Шартра. Его доставили в Каркассон, где он провел остаток жизни в камере под башней цитадели.

Неожиданная победа Симона придала новую остроту политической войне, которую легаты продолжали вести против Раймунда VI. Раймунд жил под угрозой отлучения с момента его конфликта с легатом Федисием на июльском Соборе в Сен-Жиле. У легатов уже четыре месяца был законный повод для того, чтобы возбудить против него дело. Все, что им было нужно, — это политическая возможность. Когда Симон де Монфор с триумфом шел на север через Од в долину реки Тарн, принимая капитуляции и захватывая покинутые замки, Раймунд пригласил его на встречу. Встреча состоялась на Рождество, и была бурной. Симон заметил, что в свите графа было несколько человек, которые, по его мнению, предали его интересы врагу и бурно протестовал. Граф уклонился от ответа, и они расстались в плохих отношениях.

Симон мог позволить себе поссориться с графом. После падения Терма Педро II Арагонский едва ли мог отказаться принять его в качестве своего вассала, не потеряв при этом права сюзеренитета. Стало ясно, что если король не хочет разрушить сложный комплекс арагонских интересов на Юге, Симона придется втянуть в него, как это было ранее сделано с Транкавелями. Примерно 22 января 1211 года, когда король направлялся в Монпелье, он был встречен в Нарбоне всеми соперничающими фракциями: Арно-Амори и епископ Юзесский, графы Тулузы и Фуа, а также сам Симон де Монфор. Арно-Амори умолял короля принять оммаж от Симона, и после причитающейся демонстрации нежелания Педро сделал это, и даже пошел дальше. Он согласился на обручение своего четырехлетнего наследника Хайме с дочерью Симона Амицией и оставил сына на попечение Симона в качестве залога своей искренности. Теперь, когда он великодушно уступил желаниям легатов, Педро был в состоянии добиться уступок по другим направлениям. Он хотел, чтобы Раймунд VI примирился с Церковью на разумных условиях. Арно-Амори согласился смягчить свои условия настолько, что позволил Раймунду получить часть имущества, конфискованного у еретиков, при условии, что он будет сотрудничать в их преследовании. На территории, находящейся под его непосредственным контролем, графу разрешалось забирать все имущество осужденных еретиков; в других местах он получал треть или четверть. Позже легаты указывали на это предложение как на доказательство великодушного отношения, которое они всегда оказывали Раймунду VI. По их словам, они не просили ничего другого, кроме того, чтобы он изгнал еретиков из своих владений. На самом деле были и другие условия, но они не были объявлены в Нарбоне. Их придержали, чтобы объявить на Соборе епископов, созванном в Монпелье в конце месяца.

Неделю спустя Раймунд должным образом прибыл в Монпелье. В присутствии арагонского короля и толпы знати, Арно-Амори вручил ему письменный список требований легатов, которые были исключительно суровыми. Раймунд должен был распустить своих наемников в течение двадцати четырех часов; он должен был удовлетворить претензии многочисленных церковных землевладельцев; он должен был отказаться от защиты евреев и всех, кого Церковь называла еретиками. Затем последовал ряд предписаний, касающихся питания. На стол графа должно было подаваться не более двух мясных блюд, а сам он должен был носить только хорошую прочную одежду не яркого цвета. Все его замки и крепости должны были быть разрушены. А городское дворянство, это странное сословие, неизвестное на севере, благодаря присутствию которого города Лангедока было так трудно захватить, фактически должно было быть упразднено, так как все дворяне княжества Раймунда теперь должны были жить в деревнях. Должны были исчезнуть ростовщики и сборщики пошлин. Армия крестового похода должна была получить право на питание и кров от графа и его вассалов. Наконец, Раймунд должен был записаться в ряды тамплиеров или госпитальеров и отправиться в Святую землю до дальнейших распоряжений.

Граф с изумлением слушал, как его секретарь медленно зачитывал этот необычный документ. Он подозвал к себе короля Арагона и умолял его выслушать "странные повеления, которые дали мне легаты". Возможно, наиболее экстремальные из этих условий были выдуманы пропагандистами последовавшей за тем войны. Но мало сомнений в том, что легаты намеренно выставили неприемлемо завышенные условия. Они не хотели видеть Раймунда примиренным с Церковью. Они осознавали свою власть и хотели распространить ее на все его владения. Выслушав условия во второй раз, Раймунд без единого слова покинул зал, сжимая документ в руке. Он дал знать легатам, что ответ они получат на следующий день. Но на следующее утро он покинул Монпелье, даже не попрощавшись с ними. Говорили, что он увидел канюка, летевшего слева, и принял это за дурное предзнаменование.

VIII. 1211: Триумф и катастрофа

Наследство, поспешно захваченное вначале, не благословится впоследствии.

Притчи 20: 21

6 февраля 1211 года папские легаты отлучили Раймунда VI от Церкви и наложили интердикт на графство Тулуза. Посланники следовали на запад по следам графа, чтобы привести в исполнение традиционные меры интердикта: молчащие колокола, пустые алтари, запертые церкви, процессии духовенства, выносящие евхаристию из ворот городов, запятнанных присутствием Раймунда. В Риме Иннокентий III принял аббата Сен-Руфа, посланного для получения необходимого подтверждения. Легаты прекрасно понимали, что их обращение с Раймундом VI грубо противоречит указаниям Папы, но им повезло с моментом, который они для этого выбрали. Иннокентий был озабочен опасностями, более близкими, чем альбигойская ересь. Император Оттон IV, когда-то бывший его креатурой, вторгся в папское государство. Проблемы Церкви в Португалии и Англии также требовали внимания понтифика. Кроме того, были и другие крестовые походы: на Востоке и в центральной Испании, где завоеваниям кастильской короны угрожало новое североафриканское вторжение. События надвигались на Иннокентия с такой быстротой, что ему приходилось прилагать все усилия, чтобы реагировать на все нюансы сложной дипломатической игры. Не вникая в действия своих амбициозных легатов, он подтвердил решение приятое в Монпелье.

Подтверждающие письма Папы были изданы в Риме 17 апреля. В Лангедоке же уже началась война. Получив подкрепление в виде новой армии с севера, Симон де Монфор в начале марта решил заняться Кабаре, последним оставшимся оплотом сопротивления в виконтстве Каркассон. Весть о его намерениях быстро достигла Пьера-Роже. Его узкая горная долина была окружена крепостями Симона, а более робкие из его гарнизона уже дезертировали, чтобы заключить мир с крестоносцами. Он вывел Бушара де Марли из темницы, в которой тот просидел восемнадцать месяцев, и предложил сделку. Пьер-Роже обещал лично подарит Бушару замок, если тот возьмет на себя обязательство следить за тем, чтобы он не пострадал от рук крестоносцев. Бушар, закованный в цепи, небритый, все еще ошеломленный внезапным поворотом в своей судьбе, согласился. В качестве последнего и характерного акта щедрости Пьер-Роже остриг волосы пленника и вымыл его покрытое паразитами тело в благоухающей ванне, после чего позволил ему отправиться в Каркассон на прекрасной лошади и в новой одежде, как когда-то, в дни своей славы, он делал это с чередой странствующих трубадуров. Бушар сдержал свое обещание, и после того, как Симон овладел Кабаре, Пьеру-Роже был пожалован новый фьеф в низменности, где он был менее опасен для крестового похода. Но Пьер-Роже так и остался нераскаявшимся еретиком. Он умер в изгнании в глубокой старости в арагонском Руссильоне.

Падение Кабаре развязало Симону руки для более масштабных предприятий. В середине марта, пока аббат Сен-Руфа еще только собирался в Рим, он осадил Лавор, старую крепость Транкавелей на границе графства Тулуза, не имевшую большого стратегического значения. Замок располагался в излучине реки Агу, в нескольких милях от ближайшего моста. Но он был печально известен своей сильной еретической общиной, в которую входила и шателена замка, дама Жиро де Лорак. Ее брат, Эмери де Монреаль, командовавший гарнизоном, был хорошо известен осаждающим, поскольку он был одним из тех, кому крестовый поход принес множество неприятностей. В 1209 году Эмери был самым могущественным бароном региона Лораге, сеньором нескольких городов, включая Лорак и Монреаль. Но у него была заслуженная репутация непостоянного человека, и Симон де Монфор заставил его обменять его фьефы на более скромные владения, расположенные вдали от стратегических путей Лангедока. После нескольких месяцев сомнений Эмери, наконец, переметнулся на сторону сопротивления. Но он выбрал неудачный момент, поскольку южные бароны все еще были дезорганизованы, а силы Симона росли с каждым днем. Капитуляция Кабаре была очень неожиданной и оставила Эмери очень мало времени для подготовки к обороне.

Раймунд VI тоже был застигнут врасплох. Последний месяц он провел в лихорадочных поисках союзников. Копии экстравагантных требований Арно-Амори в Монпелье циркулировали в крупных городах его владений и приобрели ему возмущенных сторонников среди его собственных подданных. Раймунд также направил призывы о помощи всем баронам юга, включая Савари де Молеона, сенешаля короля Иоанна в Пуату. Их ответ был обнадеживающим. Графы Комменжа и Фуа начали понимать, что их собственная судьба тесно связана с судьбой Раймунда, а Савари де Молеон, хотя и не имел личного интереса в этом деле, был воинственным человеком, которому предложили солидное вознаграждение за его услуги. Считается, что король Иоанн, который был шурином Раймунда, поручил Савари отправиться на помощь графу. Каковы бы ни были их мотивы, весной 1211 года появились все признаки того, что впервые за два года возникло грозное движение организованного сопротивления. Однако Раймунд был настроен менее воинственно, чем его союзники и все еще сохранял надежду, что открытого разрыва с крестоносцами удастся избежать. В армии Симона были люди, которые были друзьями Раймунд в более светлые времена и шли рядом с ним в 1209 году. Среди них были его собственные двоюродные братья, Пьер и Роберт де Куртене. Некоторое время Раймунд пытался поддерживать обе стороны сразу. Он тайно послал своего сенешаля с отрядом рыцарей для усиления гарнизона Лавора. В то же время он позволил тулузским торговцам продовольствием снабжать армию Симона и даже сам посетил лагерь крестоносцев с отрядом своих придворных рыцарей. Приняли его холодно, а его кузены, не желая помогать, читали ему нотации об обязанностях христианского государя. Легаты отказались рассмотреть вопрос о снятии отлучения, и Раймунд вернулся в Тулузу в отвратительном настроении, забрав с собой всех своих рыцарей.

Хотя теперь было ясно, что ему придется сражаться за свое княжество, Раймунд еще не был хозяином своей столицы. Епископ Фолькет приказал Белому братству выступить на помощь осаждающим Лавор, и Раймунд попытался это предотвратить. Он лично прискакал на площадь Montaigon, где ополченцы Фолькета собирались под своими знаменами, и приказал им разойтись. Они отказались и, увидев, что восточные ворота города заблокированы рыцарями Раймунда, перебрались в западное предместье и сбежали, обойдя людей Раймунда. Граф добился большего успеха, не допустив к крестоносцам обозы с провизией и осадные машины. Но епископ продолжал упорно сопротивляться. 19 марта Фолькет пригласил его "прогуляться" за городские стены, чтобы он мог совершить рукоположение, не нарушая интердикта. Раймунд ответил епископу недобрым посланием, в котором угрожал ему насилием, если он немедленно не покинет Тулузу. Фолькет отказался уезжать и явно надеялся, что граф еще больше усугубит свое положение каким-нибудь необдуманным поступком. Но Раймунд усвоил этот урок и мудро оставил епископа в покое. 2 апреля Фолькет оставил свое затянувшееся мученическое бдение и покинул город, чтобы присоединиться к Симону под Лавором. Он не возвращался в Тулузу в течение трех лет.

Дальше на юг, в верхней долине реки Арьеж, Раймунд-Роже, граф Фуа, завершал сбор своих вассалов. Защищенный перемирием, которое Педро II заключил для него в предыдущем году, Раймунд-Роже меньше, чем большинство южных баронов, пострадал от набегов крестоносцев. Но этот факт не смягчил яростной ненависти, которую этот грузный и жестокий человек испытывал к крестовому походу. В январе в Нарбоне Симон де Монфор предложил ему мир на чрезвычайно выгодных условиях, и арагонский король настоял, чтобы граф его принял. Но в душе Раймунд-Роже его не принял, и стал первым бароном, который откликнулся на мольбу Раймунда VI о помощи в феврале. 3 апреля срок перемирия между ним и Симоном истек. Через несколько дней колонна из нескольких сотен немецких крестоносцев беспорядочно пробиравшаяся из Каркассона в лагерь Симона под Лавором, в лесу под Монже попала в засаду, устроенную большим отрядом южан под командованием Раймунда-Роже и старого врага Симона Жиро де Пепьё. Немцы, застигнутые врасплох превосходящим числом противником, энергично защищались, но были почти все перебиты. Раймунд-Роже и его люди спокойно удалились в Монжискар, предоставив крестьянам окрестных деревень ограбить тела погибших рыцарей, а позже столкнуться с местью крестоносцев.

В пятнадцати милях от места сражения гарнизон Лавора, не зная, что творится в округе, исчерпал возможности к сопротивлению. Крестоносцам удалось засыпать ров землей и вязанками хвороста быстрее, чем гарнизон успевал очищать его ночью. 3 мая саперы Симона обрушили часть стены, и город был взят штурмом. По условиям войны девяносто рыцарей гарнизона были отданы на милость Симона, и все они заплатили своими жизнями за резню лесу под Монже, новости о которой достигли лагеря крестоносцев в последние дни осады, приправленные слухами о зверствах, свойственных пропагандистам любой войны. Лагерь крестоносцев кипел гневом и Симон приказал повесить пленников. Эмери де Монреаля вывели первым, но виселица рухнула, когда его попытались вздернуть, и, чтобы не терять времени, Симон приказал всех приговоренных предать мечу. Сестру Эмери Жиро де Лорак, перед возбужденной толпой зрителей, с радостными криками сбросили в колодец и забили камнями до смерти. Что касается трех или четырех сотен еретиков, найденных в городе, то их отвели на луг перед стенами "и там мы сожгли их заживо с радостью в сердце".

V. Тулуза — Лавор — Каркассон.

Добыча захваченная в Лаворе была самой богатой после сдачи Каркассона. Она включала боевых коней, ценные доспехи и богатую одежду, а также пшеницу и вино, которые были найдены в хранилищах замка. Но надежды крестоносцев на раздел этого богатства не оправдались, так как вся добыча была передана банкиру Симона, Раймунду де Сальваньяку. Раймунд был христианским ростовщиком из Каора, в то время великого торгового города западной Франции, жители которого уже приобрели репутацию, за которую Данте поместил их с кошельками на шее в седьмой круг Ада. Симон занял у него значительную сумму еще летом прошлого года. Помимо управления финансами крестового похода, Раймунд отвечал за сохранение доходов от налога на очаг в Лангедоке. Именно он организовывал их передачу в Рим через парижских тамплиеров, международных банкиров монархов Европы. За эти услуги Раймунд получал процент с трофеев в захваченных городах, даже, когда те оказывались неутешительными и с фьефов, которые переходили в руки Симона в результате конфискации. Раймунд де Сальваньяк был полезен и заслуживал доверия, но его ремесло в эпоху Симона, как и в эпоху Данте, вызывало презрение. Как и многие успешные предприниматели, он искупил свою вину благодаря сыновьям, которые были вполне респектабельными и не столь предприимчивыми. Один из них стал королевским клерком при Людовике IX, другой дослужился до каноника Нотр-Дам в Париже, а третий дожил до 1261 года и продал королю фьефы Пезенас и Турв, которые его отец получил за финансирование осады Минерва за пятьдесят лет до этого[17].

Когда Лавор пал, в замке были пленены рыцари, которых Раймунд VI послал для усиления гарнизона. Симону не понадобился другой повод, чтобы заявить, что отныне граф будет считаться его врагом. Несмотря на это, Раймунд все еще надеялся избежать войны. Он направил в лагерь крестоносцев новое предложение, в котором обещал отдать себя и все свои земли на милость легатов. Некоторые из лидеров крестового похода посчитали эти условия разумными и были за то, чтобы их принять. Но Симон ответил походом на Монже, который он сжег дотла в отместку за расправу над немецкими крестоносцами. В Ле-Кассе, на юге, гарнизон Раймунда VI сдался, а более пятидесяти еретиков, прятавшихся в башне, были сожжены заживо. В середине мая Симон добрался до римской дороги у Монферрана, небольшой плохо отремонтированной крепости, которой командовал младший брат Раймунда VI, Бодуэн, и которая сдалась крестоносцам после короткой осады.

Роль Бодуэна в сопротивлении крестоносцам могла была быть большей, чем короткая оборона небольшого замка. Ему разрешили свободно уйти со своими людьми, принеся клятву никогда больше не воевать против крестового похода. Но Бодуэн был импульсивным, не имеющим принципов человеком, и он уже решил отказаться от дела Раймунда и присоединиться к Симону де Монфору. Его отступничество было значительным унижением для Раймунда VI и глубоко шокировало местных аристократов, которые ценили родственные узы превыше всего. Но, возможно, это было предсказуемо, поскольку, хотя он и был братом Раймунда, Бодуэн имел больше общего с грубыми северянами из лагеря Симона, чем с культурной аристократией юга. Он воспитывался при строгом дворе своего дяди, Людовика VII, куда его мать бежала от своего злобного и властолюбивого мужа. Почти монастырская атмосфера, в которой прошла юность Бодуэна, не могла быть более непохожей на двор его отца Раймунда V с его буйной безнравственностью. Он никогда не видел своего отца и не посещал Лангедок до воцарения Раймунда VI в 1194 году, когда без гроша в кармане прибыл на Юг, чтобы потребовать часть наследства своего отца, но новый граф отказался признать его своим братом. Когда через несколько месяцев после этого Бодуэн вернулся со свидетельствами от бывших придворных Людовика VII, подтверждающими его личность, Раймунд нехотя принял его на службу. Он отправил Бодуэна в Прованс для ведения затяжной войны с богатыми и непокорными сеньорами де Бо. Бодуэн отличился в этой войне и даже серьезно подорвал свое здоровье. Но Раймунд неизменно отказывал ему в единственном знаке благодарности, которого тот хотел, — в уделе, соответствующем его статусу. Теперь, в свои сорок с лишним лет, Бодуэн был обиженным и озлобленным человеком. Его набожность всегда была сильнее, чем у старшего брата, и его неодобрение поведения Раймунда было, конечно же, искренним. Но есть мало оснований сомневаться в том, что старые амбиции Бодуэна стояли для него на первом месте, когда он оставил дело Юга. Если бы Раймунд VI был свергнут, он имел бы обоснованные претензии на графскую корону. Будущее, по его мнению, было за Симоном и крестоносцами. Но, как и сам Симон, Бодуэн неправильно оценил свои перспективы и должен был заплатить за это жизнью.

Менее тридцати миль никем не обороняемой дороги отделяли Симона от Тулузы. Но большая часть его армии, после падения Лавора, ушла на север. Вместо того чтобы атаковать крупный город с недостаточными для этого силами, он двинулся на север, переправился через Тарн и менее чем за неделю занял густо заросшие лесом долины восточного Альбижуа. В июне он проник на север до Сен-Антонина в южном Керси. Раймунд VI беспомощно смотрел на происходящее, засев в крепости Брюникель, расположенной на вершине скалы в ущельях реки Аверон, в нескольких милях от Сент-Антонина. Несмотря на малочисленность армии Симона, Раймунд решил сжечь замок и отступить на юг. Но в этот момент в Брюникель неожиданно прибыл Бодуэн. Раймунд недолюбливал своего брата, но совершенно не знал, что тот находится в союзе с крестоносцами. Бодуэн попросил Раймунда отдать ему Брюникель вместо того, чтобы сжечь его. Он тайно объяснил ситуацию членам гарнизона, и те стали уговаривать Раймунда согласиться на просьбу брата, заявив, что готовы служить под его командованием. Раймунд неохотно согласился, и Бодуэн получил замок в в качестве своего наследства. Когда Раймунд отбыл в Тулузу, Бодуэн приехал в лагерь крестоносцев и выторговал для себя выгодные условия капитуляции. Затем он направился в Тулузу и предпринял последнюю попытку убедить Раймунда подчиниться всем требованиям легатов. Раймунд упорно отказывался. Убедившись в том, что его брат бесстыдно пренебрегает церковным законом, Бодуэн мог с чистой совестью заявить о своей поддержке крестового похода. Он перебрался к Симону де Монфору и принес ему оммаж за Брюникель. Взамен Симон пообещал Бодуэну долю в будущих завоеваниях и через год фактически пожаловал ему Сент-Антонин, возможный, зародыш небольшого удела в богатом уголке Керси.

Имея в своих руках большую часть территории к востоку от Гаронны, Симону оставалось только взять Тулузу. К городу со стороны Каркассона приближалась свежая армия немецких крестоносцев под командованием Тибо, графа Барского, знаменитого воина, от которого многого ожидали. Симон встретил немцев у Монжискара, в двенадцати милях к юго-западу от Тулузы и убедился, что Тибо жаждет наступления на город, который, как и все северяне, считал столицей южной ереси. Но там же находилась и делегация тулузских горожан, которая прибыла, чтобы разуверить его в этом и надеялась даже сейчас отклонить крестоносцев от их цели. Представители горожан утверждали, что Тулуза всегда поддерживала католическую Церковь. Они даже выдали легатам заложников за их верность и напомнили Симону о той помощи, которую они оказали ему при осаде Лавора. Легаты не могли отрицать всего этого, но они потребовали объяснить, почему Тулуза до сих пор признает Раймунда VI своим графом, и дали понять, что только его изгнание из города вполне их удовлетворит. "Изгоните графа и его приспешников из города, откажитесь от верности ему и примите вместо него любого владыку, которого Церковь назначит на его место, — таково было их предложение, — в противном случае мы раздавим вас, и вас постигнет участь еретиков и их покровителей". Горожане ответили, что они связаны с Раймундом клятвой, но их возражения остались неуслышанными. Епископ Фолькет, присутствовавший при встрече, приказал настоятелю своего собора покинуть город со всем духовенством. Они сразу же так и сделали, пройдя босиком в процессии через ворота и неся перед собой Евхаристию.

16 июня крестоносцы подошли к реке Херс, теперь вялотекущему спрямленному каналу, а тогда извилистому потоку, примерно в двух милях к западу от стен, который отделял пригородные виноградники и огороды от сельской местности за городом. Внутри города Раймунд собрал все силы своих владений. Графы Комменжа и Фуа привели в город большие конные отряды с юга, а с востока прибыли напуганные и возмущенные сеньоры нескольких городков, разоренных армией Симона. Гарнизон, как всегда неподготовленный, был ошеломлен внезапностью прибытия крестоносцев. Работа по разрушению мостов через Херс была завершена лишь наполовину. У частично разобранного моста Монтодран произошла кровавая битва, закончившаяся отступлением защитников. Внебрачный сын Раймунда Бертран, попавший в плен во время боя, был лишен своих дорогих доспехов и выкуплен за 1.000 ливров.

Это было обнадеживающее начало осады, которая впоследствии обернулась катастрофой. Тулуза была самым крупным городом, который Симон пытался осадить. После опрометчивой попытки взять его штурмом в первый день, крестоносцам пришлось смириться с длительной осадой. Но к этому они оказались необычайно плохо подготовлены. Стены Тулузы составляли почти три мили в окружности, и у Симона, несмотря на немецкие подкрепления, не хватало сил, чтобы полностью блокировать город. Его армия сосредоточилась перед замком Нарбоне у южных ворот и неоднократно подвергалась атакам вылазок из города, которые не по рыцарски пользовались часом сиесты. За несколько дней осаждающие съели все фрукты и овощи из пригородных садов и огородов, а к концу месяца в их лагере замаячила перспектива голода. Защитники же, беспрепятственно переходили по мостам на дальнюю сторону города, пополняя свои запасы и нападая на фуражиров врага. В лагере крестоносцев хлеб продавался более чем в двадцать раз дороже обычной цены. Утром, 29 июня, после двухнедельной осады, горожане обнаружили, что крестоносцы ушли.

Нападение на Тулузу было серьезной ошибкой, подпортившей Симону репутацию, которая без боя перетягивала другие города на его сторону. Это стоило Симону двух недель использования драгоценных подкреплений с севера, не говоря уже о тяжелых потерях, понесенных в стычках перед стенами. Более того, это оттолкнуло от него католическое большинство жителей Тулузы. Симон оскорбил их достоинство и жестоко отверг их притязания на его сочувствие. С городских стен они видели, как его люди вырубали виноградники и убивали на полях работников, которые не успели сбежать при их внезапном появление. После этого они не переставали быть самыми ярыми сторонниками Раймунда. Что касается Симона, то его армия была деморализована, а составлявшие ее отряды не были склонны оставаться дольше положенных сорока дней. Впрочем большинство немцев удалось убедить остаться, но граф де Бар, отсутствие крестоносного рвения у которого сильно разочаровало французов, покинул армию в середине июля под насмешки и оскорбления своих собственных сторонников. Симон по опыту знал, что без убедительной демонстрации силы завоеванные города сбросят свои северные гарнизоны, когда услышат новости о неудаче под Тулузой. Как только осада была снята, он двинулся на юг, вглубь владений графа Фуа, сжигая брошенные замки и пригороды, выкорчевывая виноградники и фруктовые деревья с аккуратных террас на склонах холмов. Проникнув до Фуа и потратив восемь дней на опустошение окрестностей, Симон повернул на север и прошел сто пятьдесят миль до границ Лангедока. В Керси Арно-Амори активно поддерживал дело Симона. Несколько главных баронов региона приняли участие в неудачном крестовом походе архиепископа Бордо в самом начале войны в 1209 году, и теперь их убедили отказаться от верности Раймунду VI и заявить о своей поддержке Симона де Монфора. Сам Симон прибыл в Каор в конце июля. Он принял оммаж от баронов и продемонстрировал свое присутствие своим новым подданным, сжег предместья Келюса, который все еще принадлежал Раймунду VI, и прошел со своей армией на север до Рокамадура.

Юг лишь на короткое время был обманут смелой демонстрацией решимости Симона. В Рокамадуре он расстался со своими верными немцами и вернулся в свой штаб в Каркассоне с крошечным отрядом солдат, не зная, когда ожидать нового подкрепления с севера. Впервые у Раймунда VI была настоящая армия, чтобы использовать слабость Симона, и решительные союзники, чтобы преодолеть его собственный робкий характер. В Тулузене ситуация была серьезной. Большая армия южан, возглавляемая графами Тулузы и Фуа и усиленная контингентами Гастона де Беарна и Савари де Молеона, уже покинула Тулузу и медленно двигалась по римской дороге в сторону Каркассона. Монферран, первый замок на ее пути, был без боя оставлен гарнизоном северян. Пюилоран на севере изгнал офицеров Симона. Дальше на восток, куда маршал Симона был послан за помощью, появились тревожные признаки восстания. Безье и Нарбон не хотели сотрудничать, а во всей долине реки Од с трудом удалось набрать только 800 человек, готовых прийти на помощь Симону, многие из которых дезертировали во время похода. На военные заботы Симона наложились личные проблемы. Его жена находилась в Лаворе, отрезанная от него вероломством людей из Пюилорана; его сын Амори лежал тяжело больным в Фанжо, а его маленькая дочь находилась с кормилицами в Монреале. Ни на один из этих городов нельзя было положиться, а среди южан из окружения самого Симона появились намеки на предательство.

Когда войска Раймунда достигли Монферрана, расположенного в тридцати милях от Каркассона, Симон собрал совет лидеров крестового похода, чтобы обдумать свои дальнейшие действия. Преобладало мнение, что ему следует держаться против южан в Фанжо или Каркассоне, пока не придет помощь с севера. Но это предложение было энергично оспорено английским крестоносцем Хью де Ласи. Хью был человеком с сильными амбициями и агрессивным характером — недостатки, которые уже стоили ему обширных ирландских владений во время неудачного восстания против короля Иоанна. Но он был опытным воином, который сражался вместе с Симоном дольше, чем большинство присутствовавших на совете. Длительная осада, указывал он, отрезала бы Симона от его союзников и лишила бы его инициативы. Его подданные воспримут это как поражение и перейдут на сторону врага. Лучше всего было продвигаться навстречу врагу в надежде, что он даст сражение в поле, где преимущество будет на стороне опытной, хорошо вооруженной конницы северян. Этот совет понравился Симону, и он был принят. Оставив небольшой гарнизон в Каркассоне, крестоносцы двинулись на запад и заняли Кастельнодари, расположенный на римской дороге в восьми милях от лагеря армии южан. Войско Симона, скудно усиленное неохотно пошедшими в поход новобранцами из Лораге, насчитывало немногим более 500 человек, а Кастельнодари едва ли мог выдержать осаду. Его стены были частично разрушены гарнизоном Раймунда, когда он оставил его весной, внутри не было воды, а местные жители были настроены откровенно враждебно по отношению к крестоносцам.

Наступающее войско южан появилось в начале сентября, "опустившись, как саранча, на землю". Гарнизон Кастельнодари ужинал, и ему потребовалось время, чтобы вооружиться, а тем временем жители укрепленного пригорода к западу от города перешли на сторону врага, сотнями перебираясь через стены и убегая на поля. Нападавшие воспользовались преимуществом внезапности, и ворвались в ворота предместья, когда жители еще перелезали через стены. Но, проникнув на улицы, они разбрелись в разные стороны, и гарнизон без труда смог выгнать их обратно в ворота.

Осада Кастельнодари Раймундом VI обернулась унизительным фиаско. Его армия, безусловно, превосходила армию Симона, и он, вполне вероятно, по лучшим оценкам современников имел 5.000 человек. Тем не менее, он решил избежать сражения, и не стал окружать город, к удивлению защитников, которые смогли поить своих лошадей и собрать виноград под носом у врага. Вместо этого граф разбил свой лагерь на холме к северу и защитил его траншеями и частоколами, так что, как заметил один наблюдатель, трудно было определить, кто кого осаждает. Даже когда его солдаты проникали в укрепленный пригород, они проламывали проемы в стене, чтобы в случае ответной атаки гарнизона иметь возможность быстро сбежать. Симон продолжал активно действовать на протяжении всей осады. Он разместил своих людей у ворот, в ожидании момента для вылазки в лагерь противника. Многие из этих вылазок он возглавлял лично с безрассудством, которое приводило в ужас его соратников. Однажды его пришлось удерживать от прыжка через траншею в укрепление, где под усиленной охраной находились осадные машины Раймунда.

Безрассудство Симона имело свою цель. Он знал, что бездействие будет столь же губительно, как и поражение, но Раймунд тщательно избегал сражения с крестоносцами в поле. После нескольких дней нерешительной перестрелки Симон получил известие, которое, казалось, сулило благоприятный исход. Бушар де Марли и Мартин Алгай, наваррский наемник на службе Симона, покинули Лавор несколькими днями ранее с большей частью гарнизона и сумели добраться до замка Сесак, расположенного в пятнадцати милях. Они избежали похода по Лораге с его враждебно настроенным население, выбрав длинный, извилистый путь через Альбижуа. Из Сесака они направились вниз к римской дороге и там соединились с конвоем Симона, который вез продовольствие из Каркассона. Приблизившись к Кастельнодари, они обнаружили, что в Сен-Мартен-Лаланд, небольшой деревушке в четырех милях от города, путь им преградил граф Фуа. Симон решил рискнуть. Он выделил из гарнизона 40 рыцарей, почти половину своей кавалерии, и под покровом темноты отправил их на подкрепление Бушару де Марли к Сен-Мартен с предупреждением готовиться утром к битве.

Когда наступило утро, граф Фуа вызвал подкрепление из своих войск. В лагере крестоносцев была отслужена месса, а епископ Каорский произнес проповедь. Раймунд-Роже выстроил свои войска поперек дороги, расположив тяжелую кавалерию в центре, легкую конницу на одном фланге, а пехоту — на другом, что было проверенной временем тактикой полководцев еще не знавших силы пехоты в обороне. Крестоносцы, заметив, что Раймунд-Роже сосредоточил своих людей способных держать оборону на флангах и атаковали его центр всеми своими силами. Завязалась долгая, кровопролитная рубка, в которой крестоносцы, сначала отбросив южан силой своей атаки, медленно отступали под превосходством противника в численности. Бушар де Марли пытался отступить в порядке и сохранить свои силы. Но на другом фланге Мартин Алгай повернул и увлек своих людей в стремительное бегство с поля боя. "Мы погибли", — кричал он, когда епископ Каорский пытался укорять его за трусость. Епископ не сразу пришел к такому же выводу, но когда сообразил, что происходит, собрал всех некомбатантов и бежал по дороге в Фанжо на юг.

Симон де Монфор видел, как граф Фуа и его подкрепление выехали из лагеря Раймунда в сторону Сен-Мартена, и с тревогой ожидал появления Бушара и его отряда. Но никто не появился. Тогда он посоветовался со своими людьми у северных ворот города, но их мнения разделились. Руководствуясь инстинктом и рыцарским предпочтением сражения перед осадой, Симон решил помочь своим людям в Сен-Мартене, даже если это означало рискнуть потерей города. Оставив пять рыцарей и большую часть пехоты удерживать Кастельнодари, он поскакал по римской дороге с пятьюдесятью всадниками и прибыл как раз в тот момент, когда люди Бушара покидали поле боя. К несчастью ждя них, южане не стали преследовать разбитого врага. Многие из них, вероятно, были еще не получившими плату наемниками, чья страсть к захвату добычи была самым сильным военным инстинктом, которым они обладали. Они грабили продовольственный обоз крестоносцев и тела убитых, когда прибыл Симон со своими людьми. Бушар, увидев, что Симон приближается к полю битвы с запада, развернул своих людей и вернулся, чтобы снова вступить в бой с востока. Южане застигнутые врасплох атакой сразу с двух сторон, были разбиты и понесли большие потери. Граф Фуа и его сын отчаянно защищались, пока их щиты не были разбиты, а мечи зазубрены и затуплены. Потери с обеих сторон были велики. Симон потерял 30 своих лучших людей. Южане были истреблены. Некоторые из них, желая спастись, кричавшие: "Монфор! Монфор!", были приняты за крестоносцев и перебиты своими же людьми.

Как только Симон покинул Кастельнодари, южане атаковали город, возглавляемые пуатевинскими наемниками Савари де Молеона и отрядом арбалетчиков. Им удалось вновь занять пригород, но внезапное возвращение крестоносцев прервало штурм и заставило их поспешно отступить. Симон был за то, чтобы преследовать их и перенести сражение в лагерь южан. Но его люди устали и не хотели рисковать своей победой штурмуя рвы и палисады лагеря Раймунда. Вместо этого они прошли через ворота и расположились у церкви, чтобы спеть Те Deum. Навыки, дисциплина и умелое командование одержали убедительную победу над численностью, а моральный дух Раймунда не выдержал дальнейшего продолжения осады. Его осадные инженеры докладывали, что ядра из мягкого местного камня бесполезно крошатся при ударе о стены. По дороге издалека подвозили валуны, но даже в этом случае за время осады удалось нанести только два прямых попадания по стенам. Некоторые из рыцарей Раймунда дезертировали, узнав о поражении при Сен-Мартен. Другие, опасаясь внезапного нападения на лагерь, вынуждены были спать в своих доспехах. На вторую ночь после битвы южане подожгли лагерь и свои осадные машины и ушли.

Однако дело Симона было далеко от победы. Попытка завоевания четверти Франции на одном акре Тулузской равнины была попыткой вырваться из цепких пут. В идеализированном мире сhanson de geste королевства могли быть завоеваны рыцарством на поле боя, но население Лангедока было не так легко впечатлить. Кроме того, шла психологическая война, и Симон ее проиграл. Граф Фуа, который вырвал управление делами из рук незадачливого Раймунда, разослал по всему региону гонцов с известием о поражении Симона. Говорили, что французов перебили, а Симона повесили. Враждебное отношение к крестовому походу переросло в открытое восстание. Одновременные восстания в долинах рек Тарн и Аверон были спровоцированы плотником из Лаграва, который зарубил топором капитана гарнизона, осматривавшего новые бочки для воды. Весть о восстании стремительно распространилась вниз по течению. Это был регион, который Симон занял всего четыре месяца назад. Его власть там была хлипкой, а гарнизон северян, под командованием Бодуэна Тулузского, находился лишь в Брюникеле. Бодуэн находился в Монтегю (ныне Лиль-сюр-Тарн), когда произошло восстание. Он сразу же отправился в Лаграв, пока горожане готовились к обороне. Увидев на его знамени золотой крест Тулузы, они приняли Бодуэна за его старшего брата, открыли ему ворота и взволнованно рассказали об убийстве командира гарнизона. Бодуэн немедленно приказал расправиться с бунтовщиками. Но пока он усмирял Лаграв к восстанию присоединились Монтегю и Сент-Антонин, и он был вынужден отступить в Брюникель, оставив небольшой гарнизон в Лаграве. Далее на юг восстание охватило несколько замков в предгорьях Пиренеев и даже Савердён, один из первых городов, принявших власть Симона в 1209 году.

Симон отреагировал на эту новость двумя неделями бешеной активности. Он разрушил до основания укрепления Кастельнодари и форсированными маршами добрался сначала до восточных районов Корбьера, а затем двинулся на север через Лораге в долину реки Тарн. Но не дойдя до долины, он узнал, что его дело там проиграно. Гарнизон Монтегю, осажденный в цитадели, сдался горожанам. Крестоносцы повернули назад и затворились в Памье, пока отряды графа Фуа патрулировали долины вокруг. От дальнейшего унижения Симона спасла мягкая зима и прибытие сотни опытных рыцарей, набранных Робертом де Мовуазеном на севере Франции. Они помогли Симону вернуть несколько мятежных замков на юге его владений; но он потерял все города, которые принесли ему первые победы этого года, за исключением Лавора. Как и плотник из Лаграва, он стал рассматривать эту войну как национальную и больше не верил, что Юг можно как-то сплотить против альбигойской ереси. В октябре Симона покинул даже Гийом Кот, рыцарь-южанин, который был крестным отцом его дочери и сражался рядом с ним при Кастельнодари. Говорят, что эта измена оставила в Симоне глубокую ненависть и недоверие ко всем, кто говорил на языке ок и он больше не собирался на них полагаться.

IX. 1211–1212: Завоевание Юга

И взяли мы в то время все города его; не было города, которого мы не взяли.

Второзаконие 3: 4

Симон был серьезным, интроспективным человеком. Гнетущее одиночество двух лет, проведенных им в Лангедоке, проявилось в требовательности и нетерпимости как к друзьям, так и к врагам. По отношению к своим подчиненным он был скрупулезно корректен. Он оставался с ними, когда они были в опасности, регулярно советовался с ними и прислушивался к их советам. Но сам он оставался отстраненным и неразговорчивым. Командуя чередой армий со сроком службы в сорок дней, он стал равнодушен к отдельным людям. У него было мало близких друзей. Роберт де Мовуазен, выполнявший от его имени сложные миссии в Риме и Париже, был его ближайшим политическим советником. Но Роберт часто уезжал по служебным делам, да и здоровье его часто подводило. Симон все больше полагался на других, часто на священников, таких как Ги, епископ Каркассона, который, будучи аббатом Во-де-Серне близ Монфор-л'Амори, убедил его присоединиться к первой экспедиции 1209 года. Он также в значительной степени полагался на членов своей семьи. На Рождество 1211 года к Симону находившемуся в Кастре неожиданно приехал его брат Ги, человек, разделявший его неугомонные амбиции, но лишенный его серьезности, и хуже Симона понимавший всю сложность политической ситуации в Лангедоке. Ранее Ги сопровождал брата в Четвертом крестовом походе и разделял его отвращение к решению крестоносцев атаковать город Зару. Они оба вернулись в Италию и оттуда добрались до Сирии, но Ги остался там и осуществил мечту многих безземельных младших сыновей баронов, женившись на даме более высокого положения, чем его собственное, Элоизе де Ибелин. Элоиза принадлежала к королевской семье Иерусалимского королевства, но это королевство в 1211 году было не более чем названием. Ги, несомненно, считал, что в Лангедоке его перспективы будут более радужными, хотя в этом он жестоко обманулся. Но Симон был рад его приезду, особенно потому, что несколько городов уже сдались Ги, во время его пути от побережья.

После Рождества 1211 года Симон попытался восстановить свое положение в западном Альбижуа, между реками Тарн и Аверон. Граф Тулузы провел всю осень в этом регионе и отвоевал все крепости, кроме Брюникеля, который его брат Бодуэн все еще удерживал для крестоносцев. Эта кампания для Симона оказалась крайне неудачной. Армия Раймунда, не вступая в сражения, следовала за ним повсюду, уничтожая отставших и фуражиров. Главной же проблемой стали коммуникации. В регионе с крутыми речными ущельями южане контролировали каждую переправу через Тарн к западу от Альби. В лагере крестоносцев стала ощущаться нехватка продовольствия. В середине зимы поля были пустыми, в то время как амбары в обнесенных стенами городах были заполнены урожаем осенней жатвы. Месяц был потрачен на бесплодную осаду Сен-Марселя, важного убежища катаров к северу от реки Тарн. К Пасхе 1212 года Симон не добился ничего, кроме захвата двух незначительных замков.

Теперь судьба крестового похода зависела от красноречия горстки проповедников, которые в то время завершали зимнее турне по северным провинциям Франции. Но в Испании случилось непредвиденное несчастье, которое должно было поставить под угрозу все их усилия. Летом 1211 года визирь Альмохадов ан-Насир вторгся в Кастилию с огромной армией из северной Африки; в сентябре, после двухмесячной осады, пала крепость Сальватьерра, открыв мусульманам доступ на север Испании. Накал эмоций по этому поводу во Франции был высок, поскольку крепость Сальватьерра принадлежала военно-монашескому ордену Калатрава, имевшему тесные связи с цистерцианцами. В январе 1212 года был провозглашен Кастильский крестовый поход. Арно-Амори, который к тому времени был избран архиепископом Нарбона, взялся провести французских добровольцев через Пиренеи. Кастильский король Альфонсо VIII послал своего личного врача для вербовки крестоносцев среди знати западной Франции, а архиепископ Толедо, находясь при французском дворе, активно проповедовал священную войну. Несмотря на безразличие Филиппа Августа к судьбе Испании, многие из его подданных приняли крест и собирались в поход против мавров. Лангедок, правда, был ближе и менее опасен, а его климат более умеренный. Но Испания, по слухам, была сказочно богата, о чем знал любой рыцарь, слышавший Песнь о Роланде, и Альфонсо VIII открыто заявил о перспективе богатой добычи для тех, кто примет участие в походе. Это неожиданное предприятие вряд ли могло быть желанным для Симона. Тем не менее, его главный военный инженер, архидиакон Парижа, в октябре отправился на север, чтобы посвятить себя более духовному делу — проповеди крестового похода в Лангедоке. Там уже находился епископ Каркассона, а ряд северных церковников также вызвались помочь, в том числе Жак де Витри, каноник-августинец из епархии Льежа, чье использование шуток и забавных историй, риторическим приемам, которым еще не научился Святой Доминик, стало революцией в искусстве проповеди. Со временем эти истории были составлены в специальные сборники, которыми другие проповедники активно пользовались. Но в 1211 году они были еще свежи и увлекательны, а также весьма убедительны, поскольку многие из тех, кто их слушал, впоследствии оказались в Лангедоке[18].

В 1212 году произошла последняя спонтанная вспышка крестоносного энтузиазма в Западной Европе. Помимо официальных крестовых походов в Испанию и Лангедок и продолжающегося призыва к переселенцам в Латинской империи, произошел экстраординарный Детский крестовый поход, привлекший внимание к росту эсхатологической истерии среди бедняков. Альбигойский крестовый поход получил свою долю этих добровольцев из простонародья, проявлявших больше энтузиазма, чем военной подготовки. Их участие привело к большей доле пеших воинов, чем это было в предыдущие годы, а также к неуместному количеству тех, кто пришел вовсе без оружия. Эти безоружные люди, ранее, стали серьезной помехой для ближневосточных крестовых походов. После чего предпринимались решительные попытки, правда не всегда успешные, от них избавиться. Но в Лангедоке таких людей, похоже, принимали достаточно охотно. По крайней мере, один город, Сент-Антонин на реке Аверон, был захвачен их усилиями. Среди аристократов вербовочная кампания оказалась более успешной, чем кто-либо ожидал. Особенно повезло проповедникам в Германии, где им не пришлось конкурировать с агитаторами испанского крестового похода. Проректор Кельнского собора принял крест вместе со своим братом, графом фон Берг; с ними решили отправиться в поход Вильгельм, граф Юлихский, и Леопольд VI, герцог Австрийский[19]. Но были и важные контингенты из северной Франции, мелкие сеньоры из Оверни и армия нормандцев и шампанцев, прибывшая с архидиаконом Парижа в апреле. Небольшие группы приходили через нерегулярные промежутки времени в течение лета, некоторые из них прибыли из Италии и итальянских колоний на побережье Далмации. Их тяготы начались задолго до того, как они достигли лагеря Симона. Им было велено сначала отправиться в штаб-квартиру крестового похода в Каркассоне, откуда их направили далее. Но у них не было карт, а в узких долинах Монтань-Нуар даже предводители местных войск, как известно, сбивались с пути. Бродячие крестоносцы, попавшие в руки графа Фуа, были убиты или искалечены. Истощение, голод и безжалостная летняя жара собирали свои жертвы. В августе тяжело нагруженные новобранцы падали в обморок на обочинах дорог к северу от Каркассона. Жена Симона, проезжавшая мимо по дороге к мужу, спасла некоторых из них и довезла в лагерь на повозке.

В начале апреля крестоносцы захватили замок Отпуль (ныне Мазаме), контролировавший важный перекресток дорог между Каркассоном и равниной Альбижуа. Ночью гарнизон бежал под покровом густого тумана спустившегося с гор, а утром крестоносцы обнаружили, что ворота открыты а замок пуст. Это был переломный момент в судьбе Симона. В течение следующего месяца к нему присоединились не менее трех новых армий из Оверни, Германии и северной Франции, и он смог рассмотреть возможность проведения сразу двух кампаний. Ги де Монфор получил под командование нормандцев и шампанцев и отправился на юг, чтобы вторгнуться в графство Фуа. Он взял штурмом Лавлане и расправились с его населением, после чего смог без труда пройти через владения графа Фуа, опустошая земли и разрушая деревни и города, которые попадались ему на пути. Симон, с немцами и овернцами, вторгся в Лораге, область, которую он завоевал и потерял предыдущим летом. Кампания обернулась триумфальным шествием, поскольку никто не осмелился оказать ему сопротивление. Раймунд VI, запершийся поначалу в замке Пюилоран, бежал от-туда со своей армией, как только Симон приблизился к стенам. Сен-Мишель-де-Ланес, один из немногих городов, оказавших хоть какое-то сопротивление, был сравнен с землей.

В мае Симон вернулся в долину реки Тарн, где Раймунд ранее дважды помешал ему. Большинство городов в этом регионе принадлежали графу, и шесть из них были названы Авиньонским Собором в 1209 году печально известными оплотами катаризма. На этот раз Раймунда не было рядом, чтобы защитить их. Лагерь Симона был заполнен делегациями из городов, готовых подчиниться ему на любых условиях, которые он пожелает выдвинуть. Годом раньше Симон сразу же принял бы эти предложения. Теперь же он понял, что страх — единственная гарантия лояльности в городах, которые хотели, чтобы их оставили в покое. Когда жители Сен-Марселя пришли отдаться на его милость, он напомнил им, что в начале года они в течение месяца противостояли его армии и отказались подчиниться. Позже Симон нашел город опустевшим и приказал снести укрепления и сжечь деревянные дома. Город Лагепи, расположенный в нескольких милях от Сен-Марселя, постигла та же участь. В Сент-Антонине Симон отказался вести переговоры с гарнизоном. Когда барбаканы были взяты штурмом толпой безоружных бедняков из лагеря крестоносцев, он приказал заточить коменданта города, в и без того переполненные, камеры под цитаделью Каркассона. Некоторые горожане попытались бежать, переплыв Аверон, но их поймали и убили. Остальных, укрывшихся в церкви, постигла бы та же участь, если бы Симона не убедили, что населенный город стоит больше, чем обугленная пустошь.

VI. Альбижуа — южное Керси.

Симон оставил Бодуэна Тулузского завершать завоевание долины Аверона, а сам совершил поход на запад в графство Ажене. Ажене был самым последним дополнением к мозаике владений Раймунда. Он получил его в 1196 году от Ричарда Львиное Сердце в качестве приданого своей четвертой жены, Жанны Плантагенет. Ересь никогда не процветала в провинциях Плантагенетов. Хотя в 1167 году появился катарский епископ города Ажен, о его деятельности ничего не известно, а в 1210 году сам Иннокентий III отметил отсутствие в провинции совершенных. Вероятно, они бежали оттуда во время злополучной экспедиции архиепископа Бордо в 1209 году. Тем не менее, у Симона был приемлемый повод для вторжения в Ажене; это была одна из самых богатых частей владений Раймунда, и местный епископ, который стремился сбросить суверенитет Раймунда, пригласил крестоносцев завладеть провинцией.

Ажене был регионом хорошо укрепленных замков, как и подобает территории, которая была границей между Францией и владениями английского короля и должна была стать ею снова. Большинство из замков было покинуто гарнизонами при известии о приближении Симона, и только один был готов оказать сопротивление. Это был Пенне-д'Ажене, скальная крепость на реке Ло, укрепления которой совсем недавно были перестроены Ричардом Львиное Сердце. Здесь был недавно выкопанный колодец, две кузницы, пекарня и ветряная мельница, а также командир гарнизона, Гуго де Альфаро, у которого были все основания не подчиняться крестоносцам. Он был наваррским капитаном-наемником, как раз из тех, чьего увольнения от Раймунда требовала Церковь, а его жена была внебрачной дочерью Раймунда VI. Поэтому, узнав о приближении Симона, он обеспечил замок провизией и нанял 400 испанских наемников. Осада началась 3 июня. Как только стало ясно, что Пенне не удастся взять штурмом, Симон вызвал с юга своего брата с другой армией. Большинство его собственных войск уже подходили к концу своего сорокадневного срока службы, и вежливые приглашения остаться подольше были отклонены со ссылками на пошатнувшееся состояние здоровья. Тем не менее, Симон не испытывал недостатка в людях. Новые крестоносцы все еще прибывали в его лагерь, а значительные силы под командованием архиепископа Санса, как сообщалось, были уже на подходе. Архидиакон Парижа, который был с Ги де Монфором в графстве Фуа, сконструировал самый большой требюше, который до сих пор использовался в армии Симона. Эта машина нанесла некоторый ущерб крепости, но даже в этом случае гарнизон был далек от исчерпания средств к сопротивлению, когда сдал замок после семинедельной осады. Люди из гарнизона понимали, что помощи от графа Тулузского им не дождаться, и не хотели становиться мучениками за дело, о котором сам Раймунд, казалось, забыл. Великая южная коалиция баронов уже распадалась. Гастон де Беарн решил заключить мир с крестоносцами. Савари де Молеон поссорился с Раймундом и удерживал его маленького сына в качестве залога за 10.000 ливров жалованья, которое, по его мнению, ему причиталось. Граф был вынужден отправиться в Бордо, чтобы вернуть своего сына воспользовавшись посредничеством английского короля Иоанна. Насколько обо всем этом знали люди из гарнизона Пенне, неизвестно. Но как наемники, находившиеся под отлучением от Церкви, они понимали, что разумнее всего начать переговоры о капитуляции, пока у них еще есть такая возможность. 25 июля они по соглашению свободно покинули замок, оставив крестоносцев полными хозяевами Ажене.

Десятью днями ранее, на южном склоне Сьерра-Морены, армия другого крестового похода сокрушила мощь Альмохадов в битве при Лас-Навас-де-Толоса и изменила судьбу Испании.

Симон не забыл о неприятностях, которые причинили ему собственные наемники. Первым его предприятием после падения Пенне стал поход на Бирон, замок Мартина Алгая, с кем нужно было уладить личную вражду. Карьера Мартина Алгая могла бы стать примером для многих ему подобных[20]. Он был наваррцем, как и большинство знаменитых капитанов-наемников южной Франции, человеком низкого происхождения, мало набожным и с сильными суевериями, чья жестокая, агрессивная репутация стала предметом для воспевания трубадурами еще при его жизни. Такие люди зарабатывали на жизнь тем, что нанимали отряды профессиональных солдат под своим командованием для тех, кто мог себе позволить их оплатить. Отряд Мартина был невелик, но он принес ему богатство и, что он, несомненно, ценил гораздо больше, положение в обществе. Примерно в 1206 году он женился на женщине из семьи Гонто, и таким образом приобрел замок Бирон на западе Керси. Вместе с новым статусом пришли и социальные обязательства: Мартин стал постоянным благотворителем цистерцианского аббатства Кадуэн и, вероятно, намеревался быть там похороненным. В прошлом он успел послужить разным господам, сражался за Ричарда Львиное Сердце в Аквитании и недолго был сенешалем короля Иоанна в Гаскони и Перигоре. Затем, в 1211 году, он перешел на службу к Симону де Монфору, но предал его, сбежав в решающий момент с поля боя при Сен-Мартен-ла-Ланде. У Мартина не хватило духу вернуться в армию Симона, поэтому он заключил мир с Раймундом VI и удалился в свой замок Бирон. Бирон находился всего в двадцати милях от лагеря Симона в Пенне. В конце июля крестоносцы появились там со всей армией и почти сразу же взяли штурмом внешнюю стену. Гарнизон Бирона, укрывшийся в донжоне, был рад выдать своего господина в обмен на собственную жизнь. Мартина передали его бывшему нанимателю и строго-настрого велели исповедаться в своих грехах. Затем его провезли вокруг стен на лошади посаженным задом на перед и повесили на виселице у ворот собственного замка.

В северном Лангедоке крестоносцам оказали сопротивление только два важных города — Муассак и Монтобан. Оба они были крупными дорожными узлами и контролировали речные переправы, которыми Симону необходимо было овладеть, если он хотел сохранить завоевания в Ажене. Монтобан был более важным из этих двух городов, но протяженность его стен, возможно, удерживала Симона от попытки осадить его со своей уменьшающейся армией. Поэтому крестоносцы направились к Муассаку и прибыли туда рано утром 14 августа, когда монахи великого бенедиктинского аббатства выходили из терции.

Дорога из Бирона пересекала самую резкую разделительную черту в ландшафте Лангедока, пятидесятимильный участок реки Гаронны от Ажена до Коссада, который отделяет великую равнину Тулузена от последних отрогов Центрального массива. Средневековые люди, как и мы, могли восхищаться окружающим природным ландшафтом. Священник из лагеря Симона мог лирически рассказывать о широкой долине реки Ло под Пенне, "о далеких просторах лугов, о богатстве возделанных полей, о роскошных виноградниках, о чудесном живительном воздухе равнин, пересекаемых прекрасными ручьями и реками". Но любовь к горам относится к совсем другому виду романтизма. Холмы Керси привлекают нас больше, чем людей той эпохи, которые представляли себе Эдемский сад как плоскую возделанную равнину, а долины Бургундии называли "ужасными местами", пригодными только для самых строгих монашеских орденов[21]. Для крестоносцев, которые большую часть лета проводили в иссушенных лесах региона Коссе-де-Лимонь, долина Гаронны была землей обетованной. Они восхищались урожаем садов и виноградников. Бодуэн Тулузский обедал гусями и жареными каплунами. Однако этот земной рай был рукотворным, созданным в результате долгих лет мира, который теперь нарушала сама католическая Церковь. Двумя столетиями ранее большая часть этого региона была покрыта густым лесом, с разрозненными островками возделанной земли. Линии посадок тополей, которые сейчас удерживают берега Гаронны и стабилизируют ее русло, — это вклад XVIII века. В XII веке были созданы широкие поля и аккуратно возделанные террасы. Монашеские ордена, бенедиктинцы из Муассака и рыцари тамплиеры и госпитальеры из Тулузы, выкупили участки земли у мелких собственников, вырубили леса и воссоздали обширные виллы римских времен. Только Церковь имела капитал и время, чтобы осуществить такие амбициозные планы. "Мы нашли здесь пустырь, и он был пустырем в течение многих лет", — заявили госпитальеры в 1195 году о деревне Лашапель. Но теперь она была густонаселенна и богата. Взрывной рост населения Юга, породивший новый класс сельской бедноты, подпитывал эти поселения обездоленными мигрантами. Из маленьких деревень вырастали города, как Кастельсарразен, или, как Монтобан, основанный графом Тулузы, в 1144 году, на пустоши. Такие деревни, как Сен-Никола-де-ла-Грав, расположенная напротив Муассака, напротив слияния рек Тарн и Гаронна, были созданы из ничего монахами-бенедиктинцами. Ее планировка, с прямыми улицами и домами, построенными на участках одинакового размера, до сих пор свидетельствует о сознательном планировании, которое привело к ее возникновению.

Сам Муассак был порождением своего аббатства. Как Памье и Ажен, он находился в совместном владении аббата и графа Тулузы в результате компромиссного соглашения, которое было источником постоянных споров в Муассаке, как и в других местах. За несколько дней до прибытия крестоносцев аббат уже собирался отправиться в Париж, чтобы обратиться с жалобой к королю, когда люди Раймунда конфисковали его бумаги и отобрали багаж. Горожане, предпочитавшие отдаленную власть графа встали на его сторону. При приближении крестоносцев они изгнали аббата и впустили в город отряд из 300 наемников, беспрерывно звоня в колокола церквей и тем самым демонстрируя свое презрение к интердикту. Раймунд VI послал несколько рыцарей на подкрепление, но сам он все еще находился в Бордо, пытаясь вызволить своего сына из цепких лап Савари де Молеона. Больше он не предпринял никаких попыток помочь городу.

Муассак располагался в низине, но имел высокие стены и стойко оборонялся. Пока крестоносцы, уже во время осады, не получили подкрепление, они не смогли окружить город, и эту слабость гарнизон использовал с пользой, заняв холм к западу от стен. Отсюда обороняющиеся могли совершать набеги на лагерь крестоносцев и обстреливать арбалетными болтами толпу, собиравшуюся послушать проповеди епископа Каркассона. Прибытие с севера новой армии во главе с епископа Туля положило этому конец. Но крестоносцам так и не удалось взять город штурмом. Архидиакон Парижа занялся строительством более мощных осадных орудий, были построены некие кошки (cats) в надежде подобраться вплотную к стенам. Осаждающие несли большие потери от арбалетчиков стрелявших со стен. Один болт, к его большому негодованию, попал в седло лошади хрониста Пьера Сернейского, когда он призывал осадных инженеров к более активным действиям. Другой болт поразил насмерть дворянина из свиты Бодуэна Тулузского. Сам Симон был ранен в ногу, когда отражал одну из вылазок. Племянник архиепископа Реймского, захваченный в плен и доставленный в город, был разрублен на части, которыми выстрелили в лагерь осаждающих из мангонелей. В самом лагере крестоносцев священники ходили босиком среди палаток, держа в руках реликварии и распевая Veni Creator Spiritus "так громко, что было слышно за лигу".

Осада сильно обеспокоила жителей окрестных городов. Они хотели, чтобы их оставили в покое, но знали, что в случае падения Муассака им придется выбирать одного из двух господ и подвергнуть себя ярости отвергнутого. Монтобан решил держаться за Раймунда и послал рейдовые отряды, чтобы тревожить крестоносцев под Муассаком. В Кастельсарразене, который был ближе и хуже укреплен, осада вызвала бурные дебаты. Гарнизон города, которым командовал Жиро де Пепьё, бросил жителей на произвол судьбы, и те, согласно Гийому Тудельскому, рассудили что граф Тулузский вряд ли сможет вернуть свои города, если только ему не поможет король Арагона или Папа не отменит крестовый поход. В любом случае им придется пересмотреть свою позицию, а пока они "хотели избежать резни". Один из горожан процитировал пословицу о том, что только глупец покидает безопасный берег, чтобы броситься в пучину и спасти утопающего. В результате горожане отправили в лагерь Симона делегацию с предложением подчиниться, и их примеру последовали все другие городах региона, кроме Монтобана.

Весть об этих событиях рассорила жителей Муассака с гарнизоном. Осадные машины крестоносцев уже разрушили часть стены. Считалось, что штурм неминуем. Гарнизон состоял в основном из наемников, которые знали, какая участь может их ожидать если они попадутся в руки Симону, и намеревались сопротивляться до последнего человека. Но горожане послали в лагерь крестоносцев эмиссаров, чтобы те предложили Симону сдачу города в обмен на свои жизни. Эти условия были приняты, горожане открыли ворота крестоносцам, и гарнизон, включая рыцарей присланных Раймундом VI, был предан мечу. Аббат, который большую часть осады находился в лагере осаждающих, получил свою награду. Его права были подтверждены, а права графа Тулузы перешли к Симону де Монфору. Но аббат быстро понял, что новый сеньор ничем не лучше, чем старый. Горожане заплатили Симону 100 золотых марок за защиту своих домов от разграбления, но аббат не участвовал в этой сделке, и крестоносцы без колебаний разграбили его монастырь. Не успел Симон покинуть город, как аббат написал Филиппу Августу письмо полное горьких жалоб.

Муассак продержался достаточно долго, чтобы спасти Монтобан. Сын графа Фуа вошел в город с сотней рыцарей, и активно готовился к обороне. Симону стало ясно, что потребуется серьезная осада, а середина сентября была не подходящим временем для ее начала. К тому же, у Симона появились другие планы. Аббат Памье добивался от него похода на Савердён, город, который за год до этого изгнал крестоносцев и организовал несколько набегов на земли аббата. Симон также надеялся до наступления зимы завершить изоляцию Тулузы, вторгшись в графство Комменж в верхней части долины Гаронны.

Внезапное появление Симона в южном Лангедоке после почти годичного отсутствия вызвало резкое повышение активности у местных гарнизонов. Прибыв на место, он обнаружил, что Ангерран де Бове, его командующий в этом регионе, уже взял Савердён с помощью недавно прибывших немецких крестоносцев. В городе находились графы Тулузы и Фуа, но они предпочли бежать при приближении отряда Ангеррана. Сопротивление в Комменже прекратилось так же быстро. Город Мюре, северные ворота графства, был достаточно укреплен, чтобы продержаться до прибытия подкреплений из Тулузы, расположенной всего в двенадцати милях. Но подкрепление не пришло, и жители бежали, поджегши деревянный мост через Гаронну. Симон с несколькими соратниками переплыл Гаронну и потушил пожар. Этот подвиг еще раз наглядно показал его необыкновенные способности полководца, которые уже принесли ему столько ярких побед с такими маленькими армиями. Хотя река была в разливе, основная часть армии, включая почти всю кавалерию, переправилась через нее за ночь. Но остальные сделать этого не смогли и разбили лагерь на берегу, где на них могли напасть рейдовые отряды из Тулузы. Большинство из оставшихся были легковооруженными пешими солдатами и следовательно людьми малозначительными. Но Симон, вопреки решительным возражениям своего маршала, переплыл реку и стал ждать вместе с ними, пока мост не починят. Несколько дней было потеряно. Но задержка обошлась Симону недорого. Перед тем как он покинул Мюре, епископы Комменжа и Кузерана прибыли его поприветствовать. Они договорились, что большая часть баронов Комменжа встретит Симона в Сент-Годенсе и принесет ему оммаж. Без единого сражения, Симон добился того, к чему все графы Тулузы стремились почти два столетия. Он сократил пиренейские княжества Фуа и Комменж до горстки отдаленных крепостей на южном нагорье.

Теперь весь Лангедок был в руках Симона, за исключением крупных, но изолированных городов Монтобан и Тулуза. Как завоеватель, он нашел своего самого сильного союзника в феодальной анархии Лангедока, а как правитель он намеревался положить ей конец. Многих своих сторонников с севера он уже одарил замками, оставленными или потерянными врагом. Но их статус, как и статус самого Симона, оставался неопределенным, и их обязательства перед подданными и самим Симоном еще предстояло узаконить. Арно-Амори с самого начала знал, что Юг придется переделывать по образцу северной Франции. Этот урок не остался незамеченным и для Симона. В ноябре, в конце военной кампании, он созвал "парламент" в свой замок в Памье. Кто присутствовал на этом собрании, не сообщается. Но мы можем предположить, что враги Симона не были приглашены, и, следовательно, южная знать была представлена недостаточно. Однако южные епископы были в полном составе, как и представители городов. Итогом встречи стало назначение комиссии из двенадцати человек, задачей которой было составление нового свода законов. Эти двенадцать человек были тщательно отобраны. Среди них было четыре церковника, четыре крестоносца и четыре южанина (два рыцаря и два горожанина). Какую роль в деятельности этой комиссии играл сам Симон, неизвестно, но Статут Памье, который он торжественно утвердил 1 декабря 1212 года, на каждой странице отражает тонкий баланс интересов, от которого зависел его контроль над Лангедоком.

Церковь была щедро вознаграждена за поддержку. Она получила гарантию своих многочисленных иммунитетов и привилегий, а также обещание эффективных действий против ереси. Наказание еретиков было делом самой Церкви, но светская власть обязывалась выдавать пойманных нечестивцев и конфисковывать имущество тех, кто сумел ускользнуть. Даже раскаявшиеся еретики должны были быть отстранены от государственной службы и обязаны были жить в месте, указанном самим Симоном. Посещение мессы по воскресеньям и праздникам стало обязательным, особенно для сеньоров и их жен, которые могли быть оштрафованы в случае отсутствия. Что касается городских буржуа, то они были в равной степени облагодетельствованы, поскольку мелкое дворянство, все еще непримиримо враждебное крестовому походу, едва ли могло быть уничтожено без их поддержки. Сервы (крепостные) должны были получить возможность освободиться от зависимости, переселяясь в города, — привилегия, немыслимая на севере, но уже давно теоретически предоставляемая Югом. Другие пункты статута вводили в действие принципы, по которым Церковь и города уже давно договорились: правосудие должно было осуществляться бесплатно, недавний платный проезд по дорогам должны был быть отменен, а право сеньоров на введение новых налогов должно было быть сильно ограничено.

Тем южным землевладельцам, которые продолжали владеть своими фьефами, было разрешено соблюдать старые обычаи Юга, как они всегда это делали. Но для остальных должны были преобладать обычаи и нравы Парижского региона. Это означало, что должна была быть ограничена свобода землевладельца делить свое имущество по завещанию или отчуждать его в пользу Церкви. Такие ограничения были необходимы, чтобы власть Симона не была подорвана, как это произошло с властью графов Тулузы. Церковь не могла быть довольна ограничениями на отчуждение земель в свою пользу, но, несомненно, она проглотила свои возражения перед лицом военной необходимости. Военная необходимость действительно была сутью проблемы Саймона. Графы Тулузы не могли добиться от своих вассалов военной службы и были вынуждены нанимать наемников. Симон же требовал, чтобы его вассалы непременно являлись по вызову и предоставляли ему определенное для каждого фьефа количество воинов. Более того, в течение следующих двадцати лет эти воины, также непременно, должны были быть северянами. Если замки новых владельцев переходили в руки их вдов или дочерей, то эти дамы должны были выходить замуж за северян или, по крайней мере, за южан, получив на это одобрение Симона. Соратники Симона пришли на Юг как завоеватели, а не как иммигранты. Они были ничтожным меньшинством на завоеванной земле и уже заняли положение осажденного гарнизона.

X. 1212–1213: Мюре

Нет царя, кто бы спасся властью своей, нет воина, чья сила спасла бы его.

Псалтирь 32: 16

Симон де Монфор завоевал Лангедок, но не доказал своего права на владения им. Легаты хотели сделать его графом Тулузы и его наследников после него, и они настаивали на том, чтобы Иннокентий III санкционировал эти изменения с момента официального отлучения Раймунда VI в 1211 году. Но возникли трудности. Раймунд был вассалом французской короны и только король Франции мог санкционировать его низвержение, а Филипп Август не проявлял к этому никакого желания. Король никогда не доверял крестоносцам, и когда они вторглись в Тулузское графство в 1211 году, он обратился с резким письмом к Папе, в котором указал, что не собирается позволять Церкви выбирать за него вассалов. Иннокентий ответил успокаивающими уловками, но проинструктировал своих легатов, что земли, отвоеванные у Раймунда VI, ни в коем случае не должны быть переданы кому-либо другому. Они должны были находиться в доверительном управлении для "того, кто будет признан имеющим на них право", намеренно расплывчатая фраза, которую Иннокентий упорно отказывался уточнить. Следующим летом он пошел еще дальше. В то время как армия Симона не встречая сопротивления проносилась по северному Лангедоку, Иннокентий прочитал своим представителям краткую лекцию по каноническому праву. Раймунд, напомнил он им, еще не был осужден за ересь, тем более за убийство Пьера де Кастельно. И даже если бы он был осужден, необходимо было бы доказать какое-либо преступление совершенное его наследниками, прежде чем княжество могло быть передано другой династии. Существование графского сына уничтожило все надежды Симона заменить собой его отца.

Нашлись и другие защитники прав юного Раймунда, поскольку его дядей был король Англии Иоанн, а его жена была сестрой Педро II Арагонского. Осенью 1212 года Педро вернулся из похода на Лас-Навас-де-Толоса, где его ждал граф Тулузы с известием о его жестоком отстранении от власти. Педро был родственником Раймунда, но одни лишь родственные узы не убедили бы этого проницательного и амбициозного политика вмешаться в дела Тулузского графства. Сокращение княжества Раймунда до Тулузы, Монтобана и горстки горных крепостей грозило положить конец арагонскому влиянию на северных склонах Пиренеев. Особую ярость короля вызвало вторжение Симона в Фуа и Комменж, поскольку все эти территории были фьефами арагонской короны. Пока крестовый поход оставался благочестивым предприятием, Педро хоть и с неудовольствием но терпел его. Но теперь поход превратился в частную войну с целью создания княжества для Симона де Монфора. Как один из победителей при Лас-Навас-де-Толоса, Педро чувствовал, что имеет некоторые права на симпатии Иннокентия III. В конце года он отправил епископа Сегорбе и одного из своих королевских нотариусов в Рим, чтобы убедить Папу приостановить крестовый поход.

После Рождества 1212 года Педро пересек Пиренеи. Тесно сотрудничая с Арно-Амори в крестовом походе под Лас-Навас-де-Толоса, он очень надеялся достичь соглашения. Но Арно-Амори его не обнадежил, а пообещал лишь, что если Педро изложит свои требования в письменном виде, то Собор епископов, который должен был собраться в Лаворе, их рассмотрит. Педро изложил свои требования со старательной умеренностью. Он надеялся, что епископы смилостивятся над Раймундом VI, который был готов принять любое покаяние, которое от него потребуют, даже покаянный крестовый поход в Испанию или Святую землю. Но если они не могут заставить себя проявить милосердие к Раймунду, то пусть, по крайней мере, признают права его сына. В случае с графами Комменжа и Фуа, а также виконтом Беарна, Педро стоял на более твердой почве. Как их сюзерен он потребовал возвращения их земель. Несколько неискренне он отрицал, что они были еретиками или даже покровителями еретиков; но если что-то против них удастся доказать, он обязывался проследить, чтобы они возместили ущерб и подчинились церковному наказанию.

Собор в Лаворе рассмотрел эти просьбы и ответил бескомпромиссным отказом. Епископы повторили историю взаимоотношений легатов с Раймундом VI, опустив, правда, спорный вопрос об их требованиях в Монпелье. Против графа Комменжа они смогли найти лишь самые смутные основания для претензий. Но им не составило труда доказать, что двое других, если и не были еретиками, то уж точно сочувствовали ереси и были ярыми антиклерикалами. Всего за несколько месяцев до этого наемники Гастона де Беарна разграбили собор города Олорон и устроили с главного алтаря гнусную пародию на мессу. Если три пиренейских князя подчинятся Церкви и попросят отпущения грехов, они "получат справедливость", но в чем будет заключаться эта справедливость, отцы собора в Лаворе говорить не хотели. Педро II продолжал вести переговоры с епископами, пока не стало ясно, что они не намерены позволить ни одному из южных князей остаться в своих владениях. Тогда король попросил их согласиться на перемирие до Пасхи или до Троицы. Но епископы и слышать об этом не хотели. Они боялись, что известие о перемирии ослабит энтузиазм новых крестоносцев, которых сейчас набирали на севере. Ничего не добившись от легатов, Педро должен был решить, бросить ли им вызов или признать, что его требования были простым блефом, и этот выбор осложнялся тем, что его шестилетний сын Хайме все еще находился в руках своего потенциального тестя, Симона де Монфора. Тем не менее, с крестовым походом он все же порвал. Отмахнувшись от грозного предупреждения Арно-Амори, король вернулся в Тулузу и официально взял владения Раймунда под свою защиту. В феврале Педро вернулся в Испанию, чтобы собрать армию, оставив в Тулузе небольшой отряд каталонских рыцарей. Его последним действием перед отъездом стал отказ от оммажа Симона — формальный акт, имевший большие юридические последствия и означавший, что отношениям сеньора и вассала пришел конец. Посланник Симона, отправленный для переговоров с королем в Перпиньян, был арестован и брошен в тюрьму. Это было объявление войны.

Собравшиеся в Лаворе епископы нервно составляли письмо-самооправдание к Папе. Легаты знали, что Педро был в большом фаворе в Латеране, и не забыли, как Иннокентий унизил их в 1210 году. Они хвалили достижения крестового похода, но подчеркивали, как много еще предстоит сделать. Они громогласно осуждали неверность жителей Тулузы. Они добавили новые обвинения к и без того грозному каталогу грехов Раймунда, и даже утверждали, что он был в союзе с императором Оттоном и марокканским халифом из династии Альмохадов. Они умоляли Папу не поддаваться на умозрительные доводы и не отбрасывать победы крестоносцев, "достигнутые пролитием столько христианской крови". Отдельные епископы добавили свои собственные призывы. Архиепископ Арля и его суффраганы сравнили Тулузу с Содомом и Гоморрой. Епископ Безье связывал молодого Раймунда со всеми грехами его отца. Все эти письма, были переданы легату Федисию, архидиакону Парижа и еще трем людям, чтобы те отвезли их в Рим. Перед отъездом к легатам обратились два эмиссара Раймунда VI с новым предложением о покорности. Но они не были готовы идти на уступки ответив, что у графа уже было достаточно возможностей оправдать свое поведение и он может изложить свои доводы Папе. В середине февраля Федисий и его спутники отправились в Рим.

Однако события уже обогнали медленный механизм средневековой дипломатии. Послы Педро II добрались до Рима первыми и уже добились аудиенции у Папы, пока епископы собирались в Лаворе. Оба посла были опытными и убедительными дипломатами. Они объяснили Папе военную ситуацию и указали, что ересь уже давно перестала быть главной целью крестового похода. Вместо этого священная война превратилась в инструмент амбиций и жадности Симона. Раймунду Тулузскому было отказано в отпущении грехов за скандальное нарушение церковного закона только для того, чтобы оправдать вторжение в его владения. Беарн, Комменж и Фуа, последние завоевания Симона, были верными католической Церкви территориями: разве Симон сам не признавал этого, когда принимал оммаж от их баронов, "если только этим актом он не намеревался сделать себя защитником еретиков"? Послы настаивали на том, что духовные цели крестового похода были достигнуты и ересь искоренена. Любые дальнейшие военные действия могут быть направлены только против добрых католиков и в ущерб другим крестовым походам в Испании и Святой земле. Иннокентий был убежден. "Вам, архиепископ, — писал он Арно-Амори, — следовало бы довольствоваться уничтожением еретиков, вместо этого вы лишили верных католиков их земель и… бессовестно узурпировали владения графа Тулузского". С "нашим избранным сыном", Симоном де Монфором, он был не менее жесток. "Король Арагона сообщил нам, что Вы обратили крестовый поход против верующих, проливая кровь невинных людей… и присваивая земли его вассалов, пока он сражался с неверными". Поскольку Педро II был намерен продолжать войну с маврами, Симон должен был воздержаться от нападений на его владения в будущем и вернуть все, что уже было завоевано в Беарне, Комменже и Фуа. Что касается графа Тулузы, то легаты должны были выяснить мнение епископов и баронов Лангедока и отправить их показания в Рим для личного рассмотрения Папой. Между тем, для христианского рыцарства существовали более неотложные задачи, чем покорение Лангедока, поэтому крестовый поход был приостановлен.

Это заявление Папы было с ликованием встречено при арагонском дворе. Епископ Барселоны был немедленно отправлен в Париж, чтобы передать эту новость французскому двору, где, как надеялись, буллы Иннокентия окажут отрезвляющее воздействие на проповедников крестового похода. Париж все еще оставался в неведении относительно решения Папы. Епископы Тулузы и Каркассона всю зиму активно выступали на стороне Симона. Несмотря на неприкрытую неприязнь французского короля к крестовым походам, они убедили его старшего сына Людовика, которому было двадцать пять лет, возглавить экспедицию на Юг. Благосклонность наследника престола стоила для честолюбивого рыцарства больше, чем благосклонность стареющего скупого короля, и Людовик почти сразу же нашел армию добровольцев. 3 марта 1213 года два южных епископа присутствовали на заседании королевского Совета в столице, на котором отправление экспедиции было назначено на 21 апреля. Эйфория французского двора была прервана прибытием епископа Барселоны и его сопровождающих. Но епископ оказался не таким успешным, как надеялся король Педро. К сожалению, к моменту отъезда из Испании у епископа не было на руках аутентичного текста папских булл, поэтому ему пришлось довольствоваться письмами различных каталонских епископов, ручавшихся за их существование. Они были распространены при дворе, но не обладали впечатляющей силой оригиналов. Неожиданно политическая ситуация резко изменилась и Раймунд в 1213 году был спасен, как и в 1207 году, английским королем Иоанном. В марте Филипп Август неожиданно решил воспользоваться трудностями Иоанна внутри страны и вторгнуться в Англию. Он предложил своему сыну Людовику возглавить вторжение и стать королем Англии. Поэтому сбор, запланированный на 21 апреля, был перенесен в Руан, и армия для похода в Лангедок перенаправлена в порты Ла-Манша. Небольшой отряд крестоносцев был собран епископами Орлеана и Осера, но надежда на то, что за ними последуют другие, была разрушена неожиданными успехами короля Иоанна и его союзника графа Фландрского. В мае французам не удалось взять Гент, а их флот был сожжен англичанами при Дамме. Филипп издал ордонанс с требованием, чтобы никто из его вассалов и не думал идти в Лангедок. Вскоре после этого из Рима прибыл кардинал-англичанин Роберт Керзон, чтобы проповедовать новый крестовый поход в Святую землю. Проповедники альбигойского крестового похода получили указание посвятить свои таланты освобождению Иерусалима. Еретики Юга на какое-то время были забыты.

В результате этой череды несчастий Симон де Монфор остался лишь с небольшой постоянной армией и не смог осадить ни Тулузу, ни Монтобан. Ги де Монфор, в июне, с небольшим контингентом, приведенным епископами Орлеана и Осера, осадил Пюисельси, но по истечении сорока дней осаду пришлось прекратить. Симон, с остатками своей армии, бесцельно бродил по Тулузену, разрушая заброшенные замки, выкорчевывая сады и уничтожая урожай. Сама Тулуза была переполнена голодными, озлобленными беженцами. Оставшиеся не удел наемники, безземельные аристократы и крестьяне, бросившие свои сожженные поля, запрудили городские улицы со своим скотом и телегами, набитыми домашним скарбом. На ночь они стекались в заброшенные монастырские обители. Днем же совершали набеги на окраины, обрушиваясь на отдельные группы крестоносцев со свирепостью людей, которым нечего терять. В конце июня городское ополчение взяло штурмом небольшой замок Пюжоль в десяти милях от Тулузы, где обосновались три рыцаря Симона. Рыцари укрылись в башне, и им предложили сохранить жизнь, если они сдадутся, но когда их привезли в Тулузу, разъяренная толпа ворвалась в их темницу, протащила их по улицам на волокушах и повесила на виселице за городскими воротами.

24 июня крестоносцы собрались в Кастельнодари, чтобы стать свидетелями посвящения в рыцари старшего сына Симона де Монфора — Амори. Для Симона это был момент особенной важности. Его желание основать новую династию было очень сильным, как это всегда было в тех лишенных местных корней обществах, основанных рыцарями-авантюристами: Утремер (Левант, Заморье), Сицилия, нормандская Англия. Наследственность была символом постоянства, которым больше всего дорожили новоприбывшие. Посвящение в рыцари означало для молодого человека не только вступление в военную касту; оно связывало его с ведением дел его отца, дел, которые однажды станут его собственными. Поэтому рьяный самодержец Филипп Август отложил посвящение сына в рыцари до двадцать второго года его жизни, да и то поставив целый ряд щекотливых условий. Но Симону нужен был его сын-наследник. Кроме того, он думал о пропагандистском значении этой церемонии, торжественном утверждении того, что рыцарство — это церковный орден, а война в Лангедоке — священная война. Он распорядился возвести шатры для гостей на лугу за Кастельнодари, а алтарь установить в открытом павильоне на вершине холма. Здесь находились епископы Орлеана и Осера в великолепных одеждах, а Амори подвели к ним его отец и мать, чтобы вручить ему меч и пояс с алтаря. Окружающие священнослужители разразились пением Veni Creator Spiritus. Амори повернулся, чтобы принять почести крестоносцев как наследник своего отца. Пьер Сернейский, наблюдавший за церемонией сквозь слезы умиления, счел ее религиозный подтекст прекрасным новшеством. В действительности же она ознаменовала собой очередной этап процесса, превращавшего рыцарство в общественный институт, значение которого было церемониальным, а не военным, в еще один инструмент пропаганды войны. Став рыцарем Амори с головой погрузился в свои новые обязанности, так как отец пожаловал ему земли за Гаронной и приказал завоевать те места, которые еще сопротивлялись.

Земли, которые Симон передал своему сыну, были в числе тех, которые Папа приказал ему вернуть их южным сеньорам. Но ровно за месяц до этого Иннокентий отменил свои буллы в столь же суровых выражениях, как и те, что он ранее адресовал Симону и Арно-Амори. Так что в Кастельнодари Симон праздновал не только семейное торжество но и дипломатический триумф. Пять эмиссаров Лаворского Собора прибыли в Рим в марте и были удостоены ледяной аудиенции Папы. Послы Педро II все еще находились в городе, и пользовались таким влиянием, что Федисию и его спутникам потребовалось почти два месяца, чтобы переубедить Иннокентия. Они заявили, что его ввели в заблуждение. Цель крестового похода, утверждали они, была еще далека от достижения. Тулуза, Монтобан и горные крепости Пиренеев все еще укрывали непокорные общины еретиков, подданных южных князей, которых теперь защищал и Педро II. Арагонские послы энергично отрицали это, и на фоне грандиозных пасхальных празднеств в Риме всю весну продолжалась острая дискуссия. Обе группы послов неоднократно вызывались к Папе, и вопрос подробно обсуждался в коллегии кардиналов. Невозможность проведения столь деликатного политического мероприятия на расстоянии была как никогда очевидна, но Иннокентий в конце концов решил поверить Федисию. В резком письме, в котором даже не было обычного вступительного приветствия, он обвинил Педро II в том, что тот обманным образом играет на его неосведомленности. "Мы поражены, узнав о лжи, с помощью которой Ваши послы получили из наших рук буллы в пользу графов Комменжа, Фуа и Гастона де Беарна". Если бы эти князья действительно были верными католиками, они бы искали отпущения грехов и примирения с Церковью; но ни один из них этого не сделал. Поэтому угроза лишения владений должна была оставаться над их головами. Покровители еретиков, заявил Папа, более опасны для веры, чем сами еретики. Иннокентий запретил арагонскому королю вмешиваться в крестовый поход, но он не дал Симону всего, чего тот хотел. Хотя Папа отказался вернуть графам Тулузы, Комменжа и Фуа их земли, он не стал даровать их и Симону де Монфору. Вместо этого он объявил, что вскоре пришлет нового легата — их уже было пять — для рассмотрения жалоб южных князей и политического урегулирования в провинции. Это была крупная, и для Симона крайне нежелательная, уступка Педро II. Более того, приостановив выдачу индульгенций крестоносцам в особенно тяжелый для Симона момент, Иннокентий не собирался их восстанавливать. Он намекнул на возможность новых индульгенций в будущем, если катары продолжат сопротивляться крестовому походу. Но больше об этом ничего не было слышно. Поскольку Симон завоевал почти весь Лангедок, Иннокентий, несомненно, считал, что тот может обойтись теми войсками, которые у него уже были. Папа был слишком поглощен подготовкой к новому ближневосточному крестовому походу, чтобы позволить конкурирующему предприятию процветать во Франции. В сентябре, когда Педро II шел к Мюре, Иннокентий написал декану Шпейерского собора письмо с указанием перебросить всех потенциальных крестоносцев из Лангедока в Святую землю.

После неоднократных перемен в мнении Папы оставалось ясно только одно: королю Арагона запрещено вмешиваться в крестовый поход от имени лишенных собственности князей Юга. Как только Симон получил полный текст буллы, он отправил двух священников в Испанию, чтобы довести ее содержание до сведения Педро II и узнать, намерен ли он подчиниться. Педро уклонился от ответа, но его намерения были очевидны. Он усилил свой небольшой гарнизон в Тулузе и призвал своих вассалов собраться с оружием в руках. Повсюду шла активная подготовка к вторжению в Лангедок. Обстановка на Юге была напряженной. По слухам, Педро имел в своем распоряжении огромное количество наемников. В большинство обнесенных стенами городов прибыли посланцы графа Тулузского, призывавшие горожан изгнать гарнизоны северян. Некоторые из них так и поступили. В Тулузе сократившаяся группа трубадуров, все еще державшихся за угасающий двор Раймунда VI, писала сирвенты в честь арагонского короля, который, как они ожидали, "наполнит поля шлемами и хауберками, копьями и развевающимися знаменами; воскресит гордость, погибшую от рук французских вольных разбойников; ибо справедливость — наш спутник, а их постигнет погибель".

В первых числах сентября Педро II пересек Пиренеи через узкое дефиле перевала Венаск. Симон вывел все свои гарнизоны из района к западу от Гаронны, а арагонцев чествовали в каждом городе, куда они прибывали. Добровольцы стекались в их ряды. В нескольких милях от Тулузы они объединились с небольшими отрядами графов Комменжа и Фуа, а также с огромной толпой ополченцев из Тулузы. Эти последние не пользовались большим уважением как воины, но они привезли с собой провизию, оружие и шесть осадных машин на баржах, которые они отбуксировали вверх по течению от Тулузы. 10 сентября вся союзная армия прибыла под стены Мюре, где тридцать французских рыцарей и небольшой отряд пехотинцев удерживали цитадель для Симона де Монфора. Сила южной армии породила обычные гиперболы, особенно среди северных хронистов, которые стремились доказать, что Бог поддержал своих в предстоящей битве. Но на болотистых равнинах перед Мюре южане выглядели более внушительно, чем были на самом деле. Подавляющее большинство их составляла пехота, которую аристократический снобизм и военная некомпетентность вместе взятые отстранили от активного участия в битве. Испанская конница Педро II насчитывала 800 человек, и еще две сотни ожидались в ближайшее время; контингент Лангедока невозможно оценить, но, возможно, он включал 600 всадников. Таким образом, общая численность кавалерии южной коалиции была примерно вдвое больше, чем у крестоносцев, собравшихся в сорока милях от Фанжо. Среди испанцев многие были участниками битвы при Лас-Навас-де-Толоса, и они не сомневались в успехе. Но жители Тулузы были менее уверены в победе, так как знали стойкость Симона и страшились его мести.

Симон был хорошо осведомлен о передвижениях своего врага. Один из гонцов Педро II, везший письмо с предложением к одной из тулузских дам, был перехвачен его людьми. Симон уже направлялся к Мюре с 700 всадниками, когда гонец принес ему известие о том, что южане осадили город. Сначала он намеревался идти всю ночь, чтобы к утру добраться до осажденного гарнизона. Но его сдержала усталость его людей, а также просьбы группы церковников из семи епископов и трех аббатов, которые надеялись, что Педро II еще можно убедить оставить своих союзников. Прелаты настаивали на том, чтобы подождать в Савердёне, пока в лагерь короля будет отправлена просьба о охранной грамоте. Но Педро ответил, что священники, сопровождающие армию в этом не нуждаются, и оптимистичные планы епископов пришлось оставить. На рассвете следующего утра, 11 сентября, семь епископов собрались в темноте замковой часовни и при мерцающем свете свечей торжественно объявили об отлучении от Церкви предводителей южан, а армия крестоносцев под стенами замка была сформирована в три баталии.

VII. Мюре в 1213 году.

Задержка в Савердёне едва не стоила крестоносцам поражения при Мюре. Днем 11 сентября южане решили штурмовать стены города. Тулузское ополчение, разбившее свой лагерь у Гаронны, к западу от стен, обстреливало нижний город с запада и севера, и крошечный гарнизон северян был вынужден отступить в верхний город. Тулузцы штурмовали разрушенные стены и ворвались в нижний город, яростно преследуя крестоносцев по улицам убив нескольких из них. В разгар атаки армия Симона появилась на дороге из Савердён, на противоположном берегу Гаронны. Плохо обученных ополченцев охватила паника. Хотя они легко могли бы удержать деревянный мост через Гаронну, вместо этого они в смятении отступили в свой лагерь, а Симон без сопротивления вошел в город. Из-за отсутствия надлежащего командования возможность была упущена, но тулузцы не преминули дать своему отступлению оправдание, заявив, что Педро II, как они считали, хотел намеренно впустить Симона в город, чтобы тот оказался в ловушке и попал в плен вместе со всей своей армией.

Однако это поспешное обоснование недостойного бегства почти оправдалось событиями. Южане не знали, что в цитадели был запас продовольствия только на один день и город не смог бы выдержать даже самой короткой осады. Симон знал, что у него есть всего двадцать четыре часа, чтобы победить в бою армию, намного превосходящую его по численности. Епископы видели другой выход. У них не было уверенности в победе в сражении с героем Лас-Навас-де-Толоса, и они предложили еще одну попытку переговоров. Педро II, как добрый католик, мог быть тронут словами легатов; тулузцев, по их мнению, мог убедить их епископ Фолькет, который был с крестоносцами в Мюре. Нашли двух священников, которые выступили в роли послов, но они добились от тулузцев лишь почтительных слов, и король приказал отправить их обратно. Два священника провели всю ночь в лагере противника и вернулись в город перед рассветом следующего утра, 12 сентября. Они нашли епископов, расположившихся в приорстве Сен-Жермер, в состоянии крайнего возбуждения. Король отказал в перемирии для дальнейших переговоров. Но епископы в отчаянии решили послать новую группу священников босиком в лагерь южан, чтобы умолять короля оставить врагов Божьих. Священники отправились на рассвете. Ворота Мюре были оставлены открытыми в ожидании их возвращения и в надежде, что Педро не опозорит себя нападением на город во время переговоров. Но эта уверенность оказалась необоснованной. Не успели священники уйти, как отряд рыцарей-южан подкрался к стенам и на короткое время ворвался в нижний город, а тулузцы обрушили град каменных ядер и стрел на северо-западный угол стен. Некоторые ядра попали в приорство Сен-Жермер, где Симон проводил экстренное совещание с епископами. Они хотели дождаться возвращения босоногих послов, но Симону не терпелось напасть на арагонцев, пока те еще не готовы к сражению. Епископы уступили, и босоногие послы были брошены на произвол судьбы.

Ночью крестоносцы получили подкрепление в лице виконта Корбейля, который привел из Каркассона горстку рыцарей-северян. Теперь общая численность армии Симона составляла около 800 конных и незначительное количество пеших воинов. Симон приказал всем собраться на рынке, в юго-западном углу города, и ждать его указаний. Сам же вернулся в замок, чтобы вооружиться. В замковой церкви епископ Юзеса служил мессу. Симон ненадолго задержался в затемненной церкви, а затем, на виду у осаждающих, вышел на террасу замка, где его ждал конюх с лошадью. Когда он садился на лошадь, ремень стремени порвался, и с другого берега реки Луж донеслась какофония криков и насмешек. На рыночной площади епископ Тулузы, облаченный в мантию и митру, благословлял крестоносцев. Держа в руках распятие он обещал славу мучеников тем, кто падет в бою. Речь Симона де Монфора перед крестоносцами была более прозаичной. Он приказал своим людям идти строем и не растрачивать силы в рукопашной схватке. Было сформировано три баталии: первой командовал Гийом де Контр, второй — Бушар де Марли, а третьей, резервной — сам Симон. Армия вышла из города через Торговые ворота (Sales) и направилась по дороге, ведущей на восток вдоль берега Гаронны. Перейдя реку Луж по мосту Сен-Сернин, крестоносцы оказались перед арагонской армией расположившейся на плоской, заросшей кустарником равнине.

В лагере южан все было не так хорошо. Лидеры коалиции встали рано и посетили мессу. Но Педро II, известный бабник, провел ночь с одной из своих любовниц и был настолько измотан, что с трудом выслушал чтение Евангелия. На рассвете состоялся военный совет. Намерения Симона были неизвестны. Раймунд VI хотел избежать полевого сражения и предложил укрепить лагеря частоколами, как это было сделано при Кастельнодари, и отражать крестоносцев арбалетными болтами, если они попытаются навязать битву. В конце концов армию Симона можно было уморить голодом. Арагонские рыцари из свиты Педро посмеялись над этим планом: "Неужели король Арагона обесчестит себя такой трусостью, которая привела тебя к нынешнему положению?" Педро отверг предложение Раймунда как недостойное рыцаря. Униженный Раймунд удалился в свой шатер, а король и граф Фуа подтянули свои войска на север равнины. Педро выбрал сильную позицию на вершине пологого холма, его правый фланг был защищен ручьем, а левый — широким болотом. По здравой традиции командиры армий располагались в резерве, чтобы их люди не остались без предводителя при первом же нападении. Симон соблюдал ее. Педро — нет. Он сменил свои королевские доспехи на доспехи обычного рыцаря и встал в первую линию. Это было бессмысленное, но обычное тщеславие, которое пятьдесят лет спустя должно было погубить дело Манфреда Гогенштауфена на поле битвы при Беневенто.

VIII. Битва при Мюре.

У Педро было преимущество в численности и условий местности, но он не использовал ни одно из них. Каждому рыцарю было позволено расположиться в строю со своим конюхом и конным сержантом. Рыхлая масса всадников, без поддержки пехоты и без приказов от командиров, ждала атаки французов. Результатом стало не сражение, а разгром. Первая баталия северян прошла милю по равнине и с разгона обрушилась на испанскую кавалерию. Каталонцы были отброшены "как пыль штормом", а когда они отступили, вторую линию южан атаковала другая баталия северян. Молодой Раймунд, наблюдавший за сражением с холма Перрамон, много лет спустя вспоминал шум, похожий на валку леса, смешанный с воинственными криками "Комменж!", "Арагон!" и "Монфор!". Педро II оказался в самой гуще битвы и будучи повержен на землю кричал: "Я король!". Но было слишком поздно, чтобы его пощадили или взяли живым. В это время Симон во главе резервной баталии, пробравшись по тропинке через болото, атаковал левый фланг испанской армии. В разгар сражения у Симона снова порвался ремень стремени, но он сумел удержаться в седле. Линия построения испанской армии распалась, и, когда распространилась весть о гибели Педро, испанцы повернули и бежали в сторону холма Перрамон, преследуемые большей частью французов. Сражение длилось всего не более двадцати минут. Французские пехотинцы, оставшиеся удерживать город, хлынули на равнину, чтобы добить раненых и ограбить мертвых. Симон искал тело короля Педро II и нашел его уже раздетым мародерами.

Ополченцы Тулузы, не заметив расправы над своими союзниками, начали штурм западной стены города. Епископ Фолькет, наблюдавший за разгромом испанцев со стен цитадели, послал к тулузцам гонца с предупреждением покориться, пока крестоносцы-победители не вернулись с поля боя. В доказательство подлинности послания он отдал гонцу свою мантию. Но тулузцы не могли поверить, что сражение проиграно и вырвав манию из рук гонца, выгнали его из лагеря. Однако весть от епископа быстро подтвердилась, поскольку внезапно появился Симон во главе своей баталии. Тулузцы разбежались во все стороны, но были легко настигнуты и перебиты конными крестоносцами. Многие из бегущих бросились в реку и утонули в ее быстром течении. Немногие из них добрались до барж, пришвартованных у Гаронны, став почти единственными выжившими из большого отряда ополченцев, покинувших Тулузу тремя днями ранее. Для города это была политическая и социальная катастрофа. Почти в каждой семье оплакивали кого-то из погибших ополченцев. Консулам пришлось учредить специальные суды для рассмотрения массы тяжб между наследниками стольких неожиданно погибших людей[22]. Для Арагона же поражение стало страшным ударом. Их король был убит, сражаясь против французских крестоносцев, всего через год после того, как привел к победе испанских. Педро стал жертвой чрезмерных амбиций своей династии за Пиренеями, в то время, когда победа над маврами открыла беспрецедентные возможности на юге, которые мог был использовать энергичный лидер; но наследнику Педро было всего шесть лет, и он находился на положении заложника у Симона де Монфора в цитадели Каркассона. Сам же Симон достиг вершины своего могущества.

На следующий день после битвы епископы обратились с циркулярным письмом ко всему христианскому миру, оглашая ее как чудесную победу над превосходящими силами врага. Действительно, армия южан была намного больше французской, но битва при Мюре не была чудом. Педро отказался от почти всей своей пехоты, а его конница, вероятно, превосходила крестоносцев не более чем два к одному. Он не захотел дожидаться двух сотен всадников под командованием Нуньо Санчеса и Гильельмо де Монкада, прибытие которых ожидалось через несколько часов. Он даже не дождался контингента Раймунда VI, который, таким образом, не принял никакого участия в битве. Презираемое рыцарями ополчение Тулузы было ограничено своим лагерем, расположенным на дальнем конце равнины[23]. Сражение стало тем редким совершенством, которое представляли себе авторы chansons de geste — битва на ровной местности между противостоящими линиями кавалерии. Это был прекрасный подвиг северного рыцарства, но он стал демонстрацией бесполезности таких подвигов в любых, кроме самых благоприятных условиях. Впечатляющая сила пехоты как средства защиты от кавалерийских атак была неоднократно продемонстрирована в крестовых походах на Ближнем Востоке и в англо-норманнских сражениях, таких как знаменитая победа Генриха I Английского при Бремюле в 1119 году. За сорок лет до Мюре пехота Милана сумела в течение нескольких часов отражать атаки тяжелой немецкой кавалерии императора Фридриха II Барбароссы, после того как их собственная кавалерия обратилась в бегство. Рено Булонский испытал на себе то же самое при Бувине в следующем году. Педро не мешало бы усвоить этот урок. Но для слушателей chansons de geste Милан был синонимом богатства, а не мудрой военной тактики. Средневековые предводители армий не изучали планы состоявшихся сражений и не пытались перенять опыт прошлого или даже своих современников. Воины составлявшие армии, возможно, часто и были профессионалами, но командиры — никогда. Эпоха профессиональных командующих начинается в XIV веке, причем в Италии, а не во Франции. Их предшественники были людьми необразованными, с ограниченным кругозором, более сильными в общей стратегии, чем в тактике на поле боя, и склонными возводить аристократический снобизм в военную добродетель.

XI. 1213–1216: Суд в Риме

Земля, по которой ты ходил, станет твоей землёй.

Иисус Навин 14: 9

Тело Педро II после битвы было перевезено в Тулузу, где нашло временное пристанище в приорстве госпитальеров Святого Иоанна. Раймунд VI же бежал за стены Тулузы, а за ним последовали другие беженцы с поля боя, включая графов Комменжа и Фуа. Но Симон де Монфор не стал их преследовать. Почему он после победы не двинулся на Тулузу, далеко не ясно; по-видимому его силы были невелики, и истинные масштабы случившегося, возможно, не сразу до него дошли. Однако, упущенная возможность не могла быть восстановлена путем переговоров. Епископы в лагере крестоносцев предложили примирить город с Церковью в обмен на выдачу двухсот заложников, но тулузцы, предложив для начала шестьдесят, в конце концов опомнились и отказались от выдачи заложников вообще. Вместо этого они вместе с графами Комменжа и Фуа отдались на милость Папы в надежде, что он будет более снисходителен, чем его легаты.

И они не обманулись в своих ожиданиях. Иннокентий не собирался допустить, чтобы случайность на поле боя нарушила должный порядок судопроизводства. К явному раздражению своих легатов во Франции, он назначил своим специальным эмиссаром в Лангедоке Пьетро Беневентского, итальянского кардинала и канонического юриста не имевшего политического опыта. Пьетро был шестым легатом, назначенным с начала крестового похода, и Иннокентий твердо решил, что он не должен стать одним из приверженцев Симона де Монфора, как это произошло с его предшественниками. Поэтому ему были даны самые точные инструкции. В них Иннокентий объявил, что намерен вынести весь альбигойский конфликт на рассмотрение Вселенского Собора, который он созвал на следующий год. Тем временем Пьетро Беневентский должен был примирить с Церковью всех южных князей и жителей Тулузы, но ему было строго запрещено принимать какие-либо постоянные меры в отношении этой провинции. Самое большее, что он мог сделать, это назначить временного администратора завоеванной территории. Сама Тулуза должна была находиться под защитой Святого Престола, и "Симон де Монфор ни в коем случае не должен был ее беспокоить" до тех пор, пока не станет известно решение Вселенского Собора. В действительности, Иннокентий хотел, чтобы все соперники остались на своих позициях, какие они занимали накануне битвы при Мюре, пока не будут разрешены все сложности юридического вопроса.

Пьетро Беневентский в точности следовал указаниям Папы. В апреле 1214 года архиепископский дворец в Нарбоне стал стал сценой спектакля раскаяния, когда графы Комменжа и Фуа, а за ними города Нарбон и Тулуза и сам Раймунд VI прибыли туда, чтобы отречься от своих пороков и получить отпущение грехов из рук нового легата. Графы Комменжа и Фуа, в знак доброй воли, сдали по одному замку, а первый также предложил одного из своих младших сыновей в качестве заложника. Раймунд VI сдал замок Нарбоне в Тулузе и пообещал отправиться во временное изгнание за границу, пока его вопрос будет рассматриваться Церковью. Тем временем южным князьям оставалось только надеяться на милость Вселенского Собора, который еще не собрался.

Поскольку Симон фактически контролировал провинцию, это, вероятно, был разумный компромисс, которого можно было достичь. Но была одна группа людей, которых не мог удовлетворить никакой компромисс. Файдиты (faidits) были мелкой земельной аристократией, которую крестовый поход выгнал со своих владений и заменил северянами. При каждом продвижении крестоносной армии эти люди либо бежали в Тулузу, либо оставались в своих укрепленных деревнях на холмах, ожидая помощи, которая так и не пришла. В любом случае они потеряли все, что имели, поскольку непобедимая армия Симона уничтожила все очаги сопротивления между рекой Тарн и Пиренеями. Их большие семьи, состоявшие из совладельцев, иждивенцев, придворных и слуг, последовали за ними в нищету. Тысяча дворян была обречена скитаться без гроша в кармане по земле, которой они когда-то правили, пел безымянный трубадур, оплакивая смерть Раймунда-Роже Транкавеля в 1209 году; а тысяча дворян, добавлял поэт, означала тысячу дам, тысячу торговцев и тысячу разоренных придворных. "Ах, Господи! Как низко мы пали". Из четырех богатых дворов, к которым Раймунд де Мираваль направил своего коллегу-трубадура, Сесак и Кабаре теперь принадлежали Бушару де Марли, мелкому сеньору из Иль-де-Франс, родственнику жены Симона; Минерв стал свидетелем того, как его гордых независимых сеньоров "переселяли" на низменные земли близ Безье; четвертый, Эмери де Нарбон, спас свою шкуру только благодаря союзу с крестоносцами; а сам трубадур потерял свой замок в Миравале и бежал под защиту Педро II Арагонского, который теперь был мертв. Симон не мог пойти на уступки этим людям, не лишившись своих собственных сторонников. Все, что мог сделать для них Пьетро Беневентский, — это позволить им спокойно скитаться, при условии, что они не будут носить оружия, ездить на кобах (пони), а не на конях, и держаться подальше от городов, обнесенных стенами. Но даже в этом случае они составляли опасный, непримиримый класс, силы которого были далеко не исчерпаны.

В феврале 1214 года они одержали заметную победу. В ночь на 17 февраля, когда Бодуэн Тулузский спал в своем замке Лольми в Керси, двери его спальни были тихо заперты снаружи. Предатели открыли ворота замка перед отрядом наемников, собравшихся у стен под командованием местного файдита. Небольшой гарнизон северян был застигнут врасплох и побежден. Бодуэна, которого нашли спящим в постели, схватили и с триумфом увезли в Монтобан. Раймунд приказал повесить своего брата. Приговор был немедленно приведен в исполнение лично графом Фуа, которому помогали его сын и арагонский рыцарь, не простивший гибели Педро II. Это был последний акт мести Раймунда за удар, нанесенный ему судьбой, и теперь он сам стал самым знатным из файдитов. После того как в апреле он подчинился Пьетро Беневентскому, его некогда великое княжество превратилось в ничто. Даже его дворец в Тулузе, замок Нарбоне, стал церковным владением епископа Фолькета. Некоторое время граф жил в доме богатого тулузского горожанина вместе со своей женой, сыном и невесткой, обе женщины были арагонскими принцессами. Вскоре после этого все они уехали в Англию, где жили в такой нищете, что Иннокентию пришлось оплатить расходы графа на поездку в Рим на Вселенский Собор.

Намерением Иннокентия послать Пьетро Беневентского в Лангедок было положить конец завоеваниям Симона де Монфора. Теперь, когда южные князья были примирены с Церковью в Нарбоне, Папа не видел причин, по которым мир не должен вернуться в провинцию после пяти лет непрерывных войн. Но Симон думал иначе. Он хотел представить Вселенскому Собору Иннокентия свершившийся факт, который сделал бы невозможным восстановление Раймунда VI или его сына в любой части их владений. Зимой епископ Каркассона и архидиакон Парижа подговорили Роберта Керзона, легата, ответственного за проповедь ближневосточного крестового похода на севере. Не обращая внимания на указания Папы, Роберт позволил Жаку де Витри и другим возобновить проповедь Альбигойского крестового похода. Армии северных крестоносцев начали собираться вновь, возможно, не такие большие, как великие армии 1211 и 1212 годов, но достаточно большие, чтобы обеспечить Симону контроль над Югом. Первую из них возглавил лично Роберт Керзон, который провел лето в лагере Симона, участвуя в череде осад и сжигая еретиков, обнаруженных в захваченных замках.

Фактически Симон стал графом Тулузы, хотя в официальных документах он называл себя dominator. В этом качестве он унаследовал многие амбиции и проблемы своих предшественников. По крайней мере, одна из этих амбиций была удовлетворено летом 1214 года, когда его сын Амори женился на Беатрисе Бургундской, наследнице богатой провинции Дофине, расположенной к северу от Прованса. Если бы Симон смог консолидировать разрозненные права Тулузского дома в Провансе, он был бы на пути к тому, чтобы стать одним из самых сильных территориальных князей во Франции. Проблемы же были более трудноразрешимыми — отряды безработных наемников, мятежные бароны, самоуправляющиеся города. Граф Валентинуа участвовал в первом Альбигойском крестовом походе 1209 года, но он был склонен подчиняться власти Симона не больше, чем Раймунду VI. Граф Родеза пытался передать свой вассалитет от Тулузского дома английскому королю. В Перигоре Бернард де Казнак и его ужасная жена, "эта новая Иезавель", терроризировали среднюю долину Дордони, совершая набеги на монастыри и вымогая у деревень деньги за защиту под угрозой массовых увечий.

Это были старые проблемы, которые лишь ненадолго утихли с приходом Симона. Бернард де Казнак был лишен своих владений в 1214 году, но он в течение года вернул свои небольшие замки, а к 1218 году смог привести небольшую армию на помощь Раймунду VI. Управление государством путем постоянной демонстрации силы было явно неудовлетворительным, а если поток крестоносцев иссякнет, то станет невозможным. Более масштабные планы Симона зависели от использования значительной территориальной власти Церкви в качестве противовеса силе местного баронства. Иннокентий III, безусловно, помог ему, безжалостно смещая епископов, чьи сердца не были на стороне его дела. За один год, 1211, Иннокентий сместил двух архиепископов и трех епископов, заменив большинство из них цистерцианцами или северянами. Престарелый епископ Каркассона, родственники которого сражались с Симоном при Терме и Тулузе, был немедленно заменен Ги де Во-де-Серне, цистерцианским аббатом из Иль-де-Франс, другом Симона де Монфора и дядей официального хрониста крестового похода. Сам Арно-Амори сменил архиепископа Нарбона. Легат Федисий стал епископом Агда. Три епископа Безье были соратниками Симона де Монфора. Новые епископы оказались бесценными помощниками. Именно епископ Родеза пригласил Симона вмешаться в дела Руэрга, так же как ранее аббат Памье и епископы Каора и Ажена пригласили его в свои епархии. Именно епископу Родеза Симон доверил замок Северак, который он захватил у нескольких файдитов. Это была проницательная политика, которой Симон следовал и в других случаях. Замок Нарбоне в Тулузе был передан епископу; замок Фуа был передан аббату Сен-Тибери, который, в свою очередь, доверил его одному из своих племянников. В других местах Симон заслужил расположение епископов, вернув им права, которые светские землевладельцы узурпировали за более чем столетие анархии на Юге. Только за первые шесть месяцев 1211 года пятнадцать светских сеньоров вернули епископу Безье присвоенный ранее сбор десятины. Такие акты, заполнившие книги записей региона во время правления Симона, представляли собой серьезное изменение баланса сил в Лангедоке. В независимых, самоуправляющихся городах епископ мог стать страшным противником для местных консулов и с гораздо большей вероятностью отстаивал интересы Симона. Ним отказался признать Симона преемником Раймунда VI и закрыл перед ним свои ворота; в ответ Симон передал свои права на город епископу.

Пол века назад такую же политику без особого успеха пытался проводить Раймунд V. Одна из причин его неудачи заключалась в том, что епископы имели свои собственные распри с графами Тулузы. Возможно, Симон считал, что его статус "избранного сына Церкви" защищает его от подобных распрей, но он быстро разочаровался, обнаружив, что его претензии на герцогство Нарбонское оспаривал не кто иной, как Арно-Амори, который утверждал, что герцогство принадлежит по праву архиепископу, и требовал его для себя. Жители Нарбона, покорившиеся в 1209 году только для того, чтобы избежать участи Безье, с удовольствием воспользовались этим расколом в рядах своих северных завоевателей. Когда весной 1214 года Симон попытался войти в город со своей армией, он получил резкий отпор от городских ополченцев, испытав унижение, от которого он все еще страдал год спустя. Все это должно было дать понять Симону, что как командующий крестовым походом он может претендовать на лояльность католиков, но как правитель Лангедока — нет.

Самая серьезная угроза его власти в 1214 году исходила с запада его владений, граничащих со все еще могущественной державой Плантагенетов. В 1214 году английский король Иоанн примирился с Церковью, и пятилетний интердикт, лишивший его владений, был снят. Теперь его главной задачей было отвоевать Нормандию у Филиппа Августа, и для этого он организовал грозную коалицию из давних врагов Филиппа, включая графа Булонского и императора Оттона IV. Иоанн высадился в Ла-Рошели в феврале 1214 года и планировал совершить поход в земли по реке Луара, в то время как Оттон одновременно должен был вторгнуться во Францию с севера. Однако подготовка к войне Иоанна была значительно более быстрой, чем у Оттона. И король решил потратить свободное время на восстановление владений графа Тулузского. Молодой Раймунд, в конце концов, был племянником Иоанна, в то время как Симон был северянином, который продемонстрировал свою преданность Филиппу Августу и в результате потерял свои английские владения. Титул "граф Лестер", который Симон по-прежнему использовал в официальных документах, был постоянным напоминанием о его старой ссоре с королем Иоанном. Другой проблемой было занятие Симоном Ажене, на который Иоанн предъявлял особые права. Ажене был английским владением до 1196 года, когда он был уступлен Раймунду VI в качестве приданого его третьей жены, Иоанны (Джоанны) Плантагенет. Король Иоанн считал, что Ажене должен перейти к наследнику Иоанны, юному Раймунду, а не к северному вольному разбойнику, тесно связанному с врагами Англии. Несомненно, его раздражение разжигали послы Раймунда, которые, как известно, присутствовали при дворе Иоанна с 1212 года. Но насколько тесно Раймунд был вовлечен в коалицию созданную Иоанном, сказать невозможно. Известно лишь, что Иоанн выплачивал субсидии Раймунду еще до его бегства в Англию, и что он активно подстрекал баронов Ажене к восстанию против Симона де Монфора.

Симон прекрасно осознавал угрозу и провел весну и лето 1214 года в подготовке к противостоянию с английским королем. В апреле Иоанн выступил в поход на Ла-Реоль в Аквитании. Пограничная крепость Симона Марманда, расположенная всего в двенадцати милях от города, быстро сдалась, и была занята небольшим английским гарнизоном под командованием камергера Иоанна Джеффри Невилла. В шести милях выше по течению из другой пограничной крепости Мас-д'Ажене, местные жители изгнали гарнизон северян, и из Ла-Реоля, был направлен отряд на лодках, чтобы помешать Симону переправиться вброд через реку и отбить крепость. В этот момент Симон был вызван к легату в Нарбон. К тому времени, когда он вернулся в июне, восстание распространилось по всей пограничной области и нашло влиятельных союзников среди местных баронов. Но сам Иоанн, главная опора восстания, отправился на север, чтобы поднять вассалов против Филиппа Августа в Пуату, а Невилл, плохо подготовленный к осаде, поспешно отступил. Оставив новый гарнизон в Марманде, Симон повернул на север, чтобы осадить Косней на реке Ло, мощный город-крепость, защитникам которого английский король обещал помощь. Иоанн появился возле Периге с армией, в которую входили несколько файдитов Лангедока, и крестоносцы с опаской ожидали его наступления. Но король не двинулся дальше. Он сообщил легату Роберту Керзону о своих правах на Ажене. Но прежде чем Роберт успел ответить, внимание Иоанна было отвлечено на север, где принц Людовик угрожал его положению в долине Луары. Симон же спокойно продолжал осаду Коснея. 18 августа ему удалось перебросить через ров мост, подвести к стенам огромную деревянную башню и на восьмой неделе осады взять город штурмом. К этому времени угрожающая ситуация во Франции внезапно изменилась. Пуатевинские союзники Иоанна покинули его в начале июля, что вынудило короля поспешно отступить в Ла-Рошель[24]. Две недели спустя Филипп Август нанес сокрушительное поражение англо-германской армии императора Оттона при Бувине во Фландрии. Судьба англичан во Франции была предрешена более чем на столетие. Что касается Симона, то провал планов короля Иоанна означал, что он сможет провести осеннюю кампанию на Дордони без вмешательства с запада. Для остального Лангедока победа французов при Бувине стала событием огромной важности. Она положила конец любым надеждам Раймунда VI на то, что его владения можно вернуть с помощью посторонней силы и гарантировала, что конечным бенефициаром трудов Симона станут не его собственные потомки, а потомки Филиппа-Августа.

Главной заботой Симона осенью 1214 года было добиться официального признания Церковью его завоевания Лангедока. Однако Пьетро Беневентский имел строгие инструкции не распоряжаться завоеванной территорией до предстоящего Вселенского Собора. В июле 1214 года, пока Пьетро был в Испании Симон убедил другого легата, уступчивого Роберта Керзона, предоставить ему все северные провинции Тулузского княжества вместе с "другими территориями, которые еще предстоит завоевать". Что думал об этом Пьетро, когда вернулся осенью, можно только представить. Но его положение было сложным. Все южные епископы были ярыми приверженцами Монфора, и, очевидно, было разумно пойти им на уступки. В январе 1215 года пять архиепископов, двадцать восемь епископов и множество светских баронов собрались в Монпелье, чтобы избрать "временного" графа Тулузы в ожидании решения Вселенского Собора. Делегаты избрали Симона путем аккламации, но граждане Монпелье напомнили ему о границах его полномочий. После гибели Педро II они отвергли сюзеренитет Арагона и объявили себя независимым городом-государством. При всем своем ревностном католицизме жители не позволили войти в свой город такому амбициозному человеку, как Симон де Монфор и ему пришлось ожидать известия о своем избрании в доме тамплиеров за воротами. Когда он проскользнул в город, чтобы выразить свое согласие на эту честь, горожане собрались с оружием в руках и разогнали заседание собрания, заставив Симона и избравших его делегатов убраться восвояси.

В апреле 1215 года, в Лангедок во главе грозной армии прибыл принц Людовик, чтобы с опозданием на два года выполнить клятву, данную им в Париже в 1213 году. Симон был в восторге. Теперь у него была возможность принудить к покорности Нарбон и Тулузу, которые подчинились легату Пьетро Беневентскому, но не ему. Легат был от этого не в восторге, так как Тулуза находилась под защитой Святого Престола, а Нарбон, как ему было неприятно сознавать, нельзя было взять без открытого разрыва с Арно-Амори. Пьетро Беневентский встретился с Людовиком во Вьенне, и его уговорили присоединиться к планам Симона, как и многих других легатов до него. Объединенная армия в сопровождении легата прибыла к Нарбону в начале мая, и архиепископ оказался противником северян, лидером которых он когда-то был. К сожалению, у нарбонцев нервы оказались слабее, чем у их непокорного архиепископа, и, вместо того чтобы затвориться в городе, они согласились разрушить свои собственные стены под присмотром двух рыцарей принца Людовика. Пока жители Нарбона занимались этой печальной для них работой, такое же наказание было наложено на Тулузу. В стенах города в стратегически важных местах были проделаны широкие бреши. Укрепленные дома и башни знати были снесены с лица земли, а цепи, находившиеся на углах каждой улицы для перекрытия движения, были сняты. Замок Нарбоне был отделен от городских укреплений, чтобы в нем можно было противостоять как горожанам, так и внешнему врагу; его окружили рвами и палисадами и пробили в нем новые ворота, обращенные в сторону от города, что позволило Симону беспрепятственно входить и выходить из него. "Наконец-то гордость Тулузы была смирена", — с удовлетворением заметил Пьер Сернейский. Иннокентий III был в ярости. С нападением на Тулузу он готов был смириться, но разрушение стен Нарбона было возмутительным актом неповиновения. "Ты пытаешься узурпировать герцогство Нарбонское у человека, которому ты всем обязан… запятнав свою репутацию неблагодарностью, — писал он Симону, — позаботься о том, чтобы не дать ему повода для жалоб на нашем Вселенском Соборе… иначе мы накажем тебя так, как сочтем нужным". Угроза была едва завуалирована, но Симон, похоже, не был сильно ею встревожен. Принц Людовик вернулся во Францию в конце мая, оставив положение Симона на Юге неоспоримым, за исключением, возможно, Вселенского Собора, к которому епископы и аббаты всего христианского мира в тот момент готовились.

Четвёртый Латера́нский собор (по счёту Католической церкви — XII Вселенский собор), который Иннокентий планировал в течение двух с половиной лет, открылся в пещерном мраке старой Латеранской базилики 11 ноября 1215 года. Четыреста епископов, восемьсот аббатов и масса светских магнатов, послов и чиновников пели Vent Creator Spiritus находясь в такой давке, что по крайней мере один епископ задохнулся. Величайший из всех церковных Соборов средневековья имел обширную повестку дня, в которой Альбигойский крестовый поход был лишь малой частью. Но присутствие почти всех участников великой борьбы за Лангедок гарантировало, что этот вопрос будет активно обсуждаться. На Соборе присутствовали восемнадцать южных епископов, а среди северных епископов двенадцать принимали участие в Альбигойском крестовом походе в течение последних шести лет. Раймунд VI, молодой Раймунд, граф Фуа, и несколько самых важных файдитов тоже прибыли в Рим по этому случаю. Но и захватчики также собрались для того, чтобы утвердиться в своих новых владениях. Симона де Монфора представлял его брат Ги. Король Иоанн попросил двух английских прелатов заявить о своих претензиях на Ажене. Свои претензии выдвинул и зять Раймунда VI, Пьер-Бермонд д'Андюз, который надеялся приобрести Тулузское княжество для себя, но он не играл большой роли на Соборе, и его требования, похоже, не привлекли серьезного внимания.

Посреди этого водоворота противоречивых амбиций Иннокентий III ясно выразил свои собственные взгляды. Он хотел оставить Симону де Монфору старые владения Транкавелей, но вернуть остальную часть Лангедока Раймунду VI. Этот "совет Ахитофеля", как назвал его Пьер Сернейский, нашел несколько сторонников среди епископов. Но подавляющее большинство членов Собора были возмущены. Раймунда-Роже де Фуа призвали выступить от имени южных князей. Он энергично оправдывал их поведение и обвинял Симона в том, что тот прикрывает свои амбиции мелкими благочестиями, сея убийства и разрушения среди невинного католического населения. В ответ епископ Тулузы гневно перечислил беззакония совершенные самим Раймундом-Роже, упомянув его расправу над крестоносцами под Монже и печально известное пристрастие к ереси его сестры Эскларамонды Великой, которая в этот момент вызывающе председательствовала на совете катаров в неприступной горной крепости Монсегюр. Раймунд-Роже отрицал, что Монсегюр когда-либо входил в состав его владений. "Неужели я должен быть уничтожен за грехи моей сестры?" — возмущался он. Что касается убитых под Монже, то они были не паломниками, а "разбойниками, предателями и лжесвидетелями, пришедшими уничтожить меня под знаком креста". Один из советников Раймунда VI пошел дальше, воскликнув, что таких "паломников" с выколотыми глазами и отрезанными носами было бы гораздо больше, если бы он знал, что этот вопрос будет поднят в Риме. Среди собравшихся раздался ропот неодобрения. Граф Фуа разразился яростной диатрибой против Фолькета Тулузского, этого монаха-отступника, бывшего трубадура и отъявленного распутника, "певца куплетов, чей звук — проклятие". Раймунд де Рокфей выступил с мольбой за файдитов и особенно за сына Раймунда-Роже Транкавеля, "осужденного на скитания в изгнании без гроша в кармане" за предполагаемые грехи своего отца. "Друзья, — объявил Иннокентий, — мы сделаем то, что справедливо", и удалился в Латеранский дворец.

Папа уединился в дворцовом саду, чтобы спокойно собраться с мыслями. Но некоторые южные епископы, опасаясь, что он собирается уничтожить результаты их шестилетней деятельности, последовали за ним и разразились горькими обвинениями в адрес южных баронов. "Мой господин, если Вы вернете им их земли, нам конец", — кричал один из них. Иннокентий же заявил, что он не может законно лишить местных католиков их владений, а Симон имеет право на конфискованные земли доказанных еретиков, но он не может найти юридического обоснования, чтобы дать ему больше. Фолькет Тулузский открыто назвал это "извилистой софистикой". "Как вы можете лишить Симона де Монфора собственности? Он ведь верный слуга Церкви, полностью преданный Вашему делу. Он терпит лишения и изнурения, бросается в бой против еретиков и наемников". Наделить Симона конфискованным имуществом еретиков было простым лицемерием, если после этого Папа заявит, что графы Тулузы и Фуа не были еретиками. С таким же успехом он мог бы открыто лишить Симона всего и покончить с ним. Слова Фолькета имели силу свершившегося факта, на что не преминули указать и остальные. Они ясно дали понять, что не допустят низвержения Симона и будут призывать его удерживать свои завоевания силой, если потребуется. У Раймунда VI были свои защитники. Архидиакон Лиона, человек, которого три года спустя отстранят за проявление благосклонности к еретикам,[25] встал на защиту Раймунда, а с ним, как ни странно, заодно выступил Арно-Амори, который в своем новом качестве архиепископа Нарбона стал видеть большую угрозу в силе Симона, чем в слабости Раймунда. Папа согласился с этими двумя. Он укорял врагов Раймунда за недостаток христианского милосердия, назвав их "проповедниками страданий и раздоров". Даже если Раймунд был виновен в ереси, чего впрочем не было, почему его наследник, молодой Раймунд, должен быть лишен власти? Когда начался крестовый поход, ему было всего двенадцать лет. Архиепископ Йоркский добавил от имени короля Иоанна, что даже если было бы правильно лишить юного Раймунда наследства его отца, то нельзя было бы лишать его Ажене, который принадлежал его матери. "Я больше ничего не могу сделать, — устало ответил Иннокентий, — епископы против меня". Поскольку Симон контролировал завоеванную территорию, заявил он Собору, никакая папская власть не может отнять ее у него: "Но пусть он хорошо охраняет ее, ибо если он потеряет ее, я не помогу ему вернуть ее".

Решение Собора было опубликовано 14 декабря 1215 года. Раймунд VI, из-за своей "неспособности управлять своими владениями в соответствии с верой", должен был потерять все, что захватили крестоносцы. Он должен был жить в изгнании, вне Лангедока, на приданое своей жены и пенсию в 400 марок в год. Те земли Раймунда, которые не были завоеваны крестоносцами, должны были перейти к молодому Раймунду, как только он достигнет совершеннолетия: на практике это означало только маркизат Прованс на восточной стороне Роны. Что касается графа Фуа, Иннокентий приказал двум комиссарам расследовать выдвинутые против него обвинения и представить отчет в течение трех месяцев и если он будет оправдан, то ему будет возвращен его замок в Фуа.

Уступка Иннокентия графу Фуа была лишь маленьким грозовым облачком на горизонте Симона, ведь Собор предоставил ему почти все, о чем он мог просить. Когда до него дошли новости из Рима, он отправился на север, чтобы принести Филиппу Августу оммаж за графство Тулузское. Король принял его в Пон-де-л'Арк с неожиданной теплотой. Мало кто вспоминал о его прежней холодности к Симону. По северным провинциям Симон проехал великолепным маршем от города к городу и везде его встречали праздничные процессии с песнопениями "Блажен приходящий во имя Господне". Восторженные толпы собирались вокруг, чтобы прикоснуться к подолу его одежды. На Юге же другой освободитель получал почести от своего народа. Юный Раймунд, сопровождаемый своим низложенным отцом, в апреле высадился в Марселе, где на набережной толпились его возбужденные сторонники. Жители Авиньона столпились у городских ворот, чтобы приветствовать его патриотическими речами и криками "Тулуза". Армия файдитов стекалась под его знамена в Оранже. Симон все еще принимал восторженные приветствия северян, когда гонец, посланный его братом Ги, принес ему тревожную весть о том, что молодой Раймунд осадил Бокер. Нижний город уже пал, а в цитадели гарнизон северян подумывал о прекращении сопротивления.

XII. 1216–1218: Переломный момент

Сын не будет наказан за грехи своего отца.

Иезекииль 18: 20

Мрачные руины замка Бокер и поныне стоят на краю утеса, который круто поднимается с западного берега реки Роны, являясь последней внушительной природной особенностью перед тем, как долина превратится в болото и топь. Река, которая сейчас протекает в узком канале на расстоянии около трехсот ярдов, в XIII веке покрывала основание скалы. Сеть тропинок, мостиков и лестниц вела вниз к урезу воды, где привилегированная корпорация ронских лодочников за непомерную плату перевозила пассажиров через реку в город-близнец Тараскон. Бокер был сердцем региона, который графы Тулузы всегда предпочитали своим более старым владениям на западе. Раймунд V учредил здесь свой знаменитый двор в 1174 году, когда, как говорят, золотые монеты были рассыпаны по земле на фоне сцен непревзойденной экстравагантности и показухи. Земля была бедной, иссушенной летней жарой и свирепыми ветрами долины Роны. Но жизнь дарила наслаждения, которые в других частях Франции были экзотической роскошью, роскошью, которой часто славится бедная земля: вино, мед, лимоны и оливки. Все самое необходимое для жизни привозилось по реке — удовольствие, которое могли позволить себе богатые торговые города. Мало какой другой город из владений Раймунда мог бы сравниться с пиром, которым Авиньон отпраздновал его возвращение из Италии: "богатый банкет, на котором подавали всевозможную рыбу под изысканными соусами и запивали красным и розовым вином, благоухающим гвоздикой, а жонглеры и музыканты, певцы и танцоры выступали для их удовольствия".

Города Роны вкушали удовольствия независимости, пока их господа сражались с крестоносцами на западе. Некоторые, как Марсель, превратились в настоящие республики, в которых главенствовали агрессивные народные ассоциации. Раймунд VI никогда не был особенно эффективным правителем в городах Роны. В его характере всегда было купить лояльность городских коммун привилегиями и иммунитетами, чтобы потом сосредоточиться на своих врагах среди баронства. У Симона были совсем другие планы. Как и большинство северян, он недолюбливал и подозревал автономные города и часто пытался управлять ими через епископов, этих непримиримых врагов общинного самоуправления. После двух лет правления Симона города Роны были готовы принять Раймунда VI с теплотой, которая, должно быть, застала того врасплох. Марсель, Авиньон и Тараскон почти за одну ночь смогли предоставить ему значительную армию, к которой в течение следующих двух месяцев присоединилась большая часть баронства Прованса.

Планировалось двойное вторжение в Лангедок. Молодой Раймунд должен был атаковать Симона в долине Роны, а его отец собрать новую армию в Испании и перейти Пиренеи, чтобы угрожать северянину с тыла. На организацию последней части плана потребовалось больше времени, чем предполагалось. Но молодой Раймунд сразу же приступил к выполнению поставленной задачи. В конце апреля он переправился через Рону в Авиньоне и осадил Бокер.

Несмотря на шумные приготовления последних двух месяцев, это стало неожиданным сюрпризом для гарнизона северян. Горожане были предупреждены. Они были готовы открыть ворота перед молодым Раймундом и собрались на улицах, чтобы отразить ожидаемую контратаку гарнизона. Но гарнизон еще только вооружался, когда провансальские рыцари уже врывались в ворота. Отбиваясь от града стрел и камней, крестоносцы пробивались через северные кварталы города, пока тяжелые потери не заставили их отступить. Хотя провансальцы контролировали город, крестоносцы все еще удерживали замок, расположенный непосредственно за стенами, и Редорт, большую треугольную башню, возвышающуюся над городом с севера. Редорт продержалась недолго. Не успел гарнизон восстановить силы, как южане ее подожгли. К вечеру башня капитулировала. Потеряв Редорт на севере, блокированный горожанами с юга и отрезанный от Роны флотом судов из Тараскона, гарнизон замка смотрел на мощную армию южан, преграждавшую ему путь на запад. Перспективы сопротивления казались ничтожными.

Тем не менее, гарнизон продержался более четырех месяцев. В течение большей части этого времени не было никаких признаков помощи со стороны основной части крестоносной армии. Когда пришло известие о нападении Раймунда, она была рассеяна гарнизонами по десяткам городов и замков, а ее командующий находился в четырехстах милях на севере. Только в первую неделю июня Симон смог собрать свои войска перед Бокером, но к этому времени осаждающие заняли хорошо укрепленные позиции на холме. Они построили стену вокруг западной стороны замка, чтобы он оказался в пределах укрепленной части города. В результате защитники не могли совершать вылазки в ряды осаждающих, а основная часть крестоносной армии не могла подойти достаточно близко, чтобы их деблокировать. Провансальцы не проявили желания покинуть свою сильную позицию и отклонили приглашение Симона к сражению. Поэтому 5 июня крестоносцы встали лагерем, чтобы в свою очередь осадить осаждающих. Это, как заметил Пьер Сернейский, было похоже на осаду всего Прованса, поскольку войска Раймунда успешно снабжались по реке из Авиньона, в то время как армия Симона была вынуждена полагаться на сильно охраняемые продовольственные конвои из Нима и Сен-Жиля. Защитники замка, в это время, уже были вынуждены есть своих лошадей.

IX. Бокер в 1216 году.

Крестоносцы предприняли несколько попыток взять стены города штурмом или проломить их камнеметными мангонелями, но каждый раз упорное сопротивление и крутые уступы приводили их к поражению. Провансальцы добились гораздо большего успеха с помощью собственных осадных машин. Изнутри города их требюше постепенно разрушали боевые галереи на гребнях стен крепости. Они построили огромный таран, с помощью которого начали разрушать внешние стены замка. Защитники сопротивлялись с исключительным мужеством, обрушивая на нападавших камни и удушая саперов дымящимися мангалами, спущенными со стен. В какой-то момент им даже удалось захватить голову тарана с помощью своеобразного лассо. Но их моральный дух ослабевал, начались ссоры, а связи с армией Симона не было. Под стенами, в виноградниках города и на оливковых деревьях висели разлагающиеся трупы пленных крестоносцев. На самой высокой башне замка были подняты сигналы отчаяния: сначала черный флаг бедствия, а через несколько дней — пустые корзины и бутылки. Наконец, в середине августа одному из осажденных удалось пробраться через осадные линии южан и сообщить Симону, что гарнизон больше держаться не может. 24 августа Симон согласовал с противником условия капитуляции гарнизона. Защитникам замка разрешили уйти с почестями, забрав с собой оружие и имущество, а Симон удалился со своей армией, оставив Бокер молодому Раймунду.

С таким трудом достигнутый на Вселенском Соборе компромисс был разорван в клочья, но наместник Христа не спешил метать гром и молнии, как многие ожидали. Автор эпической Песни о крестовом походе, страстный приверженец дела южан, считал, что Иннокентий III фактически благословил применение силы Раймундом во время последней аудиенции молодого принца в декабре. Вряд ли можно представить себе такое двуличие в человеке, который так хорошо знал юридические тонкости, как Иннокентий. Но закрыл ли бы, в конечном итоге, Иннокентий глаза на войну в Лангедоке, неизвестно, поскольку 16 июля 1216 года, за месяц до падения Бокера, великий Папа умер в Перудже. Возможно, он так и не узнал о событиях в долине реки Рона, в результате которых Симон де Монфор за два года потерял то, что приобрел за шесть лет. Покойный Папа был быстро забыт. Жак де Витри, который так часто проповедовал крестовый поход в Лангедоке в дни его триумфов, случайно проезжал через Перуджу на следующий день после смерти Иннокентия и увидел его тело лежащим без присмотра в одной из церквей города, лишенное ворами драгоценных одеяний и оставленное обнаженным и гниющим на летней жаре. Кардиналов и куриальных чиновников больше интересовал не почивший Папа, а его преемник, Гонорий III, который при Иннокентии был канцлером и перенял почти всю его политику. Но Гонорий был более мягким человеком, и к моменту своего избрания он был уже очень стар. Ему не хватало яростной энергии, а также политической проницательности его предшественника. Его единственной всепоглощающей амбицией было возвращение святых мест в Палестине, и поэтому большинство других направлений его политики отошли на второй план. Лангедок был для нового Папы раздражающим и отвлекающим фактором. Гонорий мог выслушивать, ругать, поощрять, наставлять, но он не проявлял активного интереса к альбигойцам, пока не стало слишком поздно.

Прошло несколько месяцев, прежде чем значение падения Бокера было по достоинству оценено. Стратегически потеря замка не была катастрофой, но ее психологическое воздействие было весьма значительным. Не последнюю роль в трудностях Симона во время осады Бокера сыграли мятежные настроения, которые усиливались с каждой неделей неудач. На его обозы снабжения постоянно нападали партизаны-южане. Тулуза даже не дождавшись капитуляции Симона под Бокером, вступила в переговоры с Раймундом VI, который набирал солдат в Испании. Симону стоило бы понять, что он не может вести две войны одновременно. Ему пришлось бы либо умиротворять склонных к мятежу горожан Тулузы, либо оставить долину Роны. Вместо этого он обдумывал способы распространения своей власти на Прованс на востоке и на Атлантическое побережье на западе. Блестящие предыдущие победы сделали Симона чрезвычайно высокомерным. Он по-прежнему был полностью убежден, что его судьба находится в руках Бога, и не хотел идти ни на какие компромиссы. Другие были менее уверены в конечном успехе. "Как интересно наблюдать за действиями божественного провидения, — вспоминал впоследствии один юрист инквизиции, — как только крестоносцы забыли законы Христа, с помощью которого была завоевана вся эта земля, и вместо этого стали рабами своих собственных страстей, амбиций и жадности, Господь заставил их испить из чаши Своего гнева"[26]. Безусловно, самым большим достижением молодого Раймунда при осаде Бокера было разрушение морального духа его врага. Та удивительная уверенность в себе, которая стала источником отчаянной храбрости и с помощью которой было завоевано столько территорий вопреки всем трудностям, теперь внезапно испарилась. Отныне среди крестоносцев распространились раздоры и сомнения. Только сам Симон оставался уверенным в себе, и эта самоуверенность привела его к череде катастрофических просчетов.

Первый просчет последовал сразу после поражения при Бокере. Симон убедил себя, что во всех его бедах виноваты жители Тулузы. Кроме того, ему очень не хватало денег на выплату жалованья солдатам. Обе проблемы, решил он, можно преодолеть, заставив Тулузу заплатить за свое предательство. Проскакав со скоростью пятьдесят миль в день через весь Лангедок, он достиг Монжискара 28 августа. На следующий день он был в Тулузе. У ворот его с опаской встретила делегация знатных горожан, после чего последовала короткая, но гневная беседа. Симон обвинил горожан в предательстве. Они это отрицали. В ответ Симон арестовал их и запер в замке Нарбоне, а епископ и аббат Сен-Сернин проследовали по улицам, созывая жителей на общее собрание за стенами города. Пока огромная масса людей собранная по приказу Симона толпилась у южных ворот, отряды крестоносцев прошли по улицам, врываясь в дома аристократов и унося деньги и драгоценности. Но разграбление Тулузы было проведено крайне неумело, поскольку большинство жителей еще не успели покинуть город, когда поняли, что происходит у них за спиной. В считанные минуты весь город восстал с оружием в руках. На грабителей на улицах напали разъяренные толпы тулузцев, вооруженных топорами и дубинами. Те, кто успел, укрылись в епископском дворце, на колокольне собора или в городском особняке графа Комменжа; но многих других линчевали. У восточных и южных ворот основная часть крестоносного войска пыталась пробиться в город, чтобы спасти своих товарищей. Но гнев обуявший горожан придавал им силы. После ночного боя крестоносцы отступили на равнину за город, успев поджечь деревянные дома и разрушив большую часть юго-восточного квартала города.

Разрушения оборонительных укреплений города, проведенные Симоном в предыдущем году, оказались недостаточно основательными. В стенах зияли большие бреши, но это не помешало разъяренным толпам горожан сдерживать крестоносцев в течение долгого времени. А осаждать город сейчас означало бы обречь на смерть крестоносцев, все еще державшихся в колокольне и особняке графа Комменжа. Поэтому Симон прибегнул к обману. На следующее утро он созвал еще одно общее собрание горожан, чтобы встретиться с ними в пригороде Вильнев, недалеко от ворот собора. Он обещал амнистию всем, кроме горстки главарей, но даже им грозило только изгнание из города. Епископ Фолькет заранее встретился с видными горожанами в ратуше и дал им личную гарантию, что эти обещания будут выполнены. Затем, как только блокированным в городе крестоносцам было позволено покинуть Тулузу, ведущие городские патриции были схвачены и брошены в тюрьму. Месть Симона была ужасной. Тулуза была захвачена силой. Видных горожан арестовывали в их домах, а других выбирали наугад на улицах и отправляли вместе с остальными в камеры замка Нарбоне. Заключенные, около 400 человек, были распределены небольшими группами по различным замкам Лангедока в качестве заложников за хорошее поведение тулузцев. Затем городские рыцари — сословие, которому северяне всегда не доверяли, — были собраны, лишены оружия и изгнаны из города, чтобы жить в деревнях, как их северные коллеги. Их имущество в Тулузе было конфисковано. Тем, кто остался, была предоставлена свобода, но они дорого за нее заплатили. Хотя Тулуза уже давно была освобождена от прямого налогообложения, теперь на нее был наложен налог в размере 30.000 серебряных марок, который обеспечивался серией безжалостных секвестров. На домах ставили кресты, если их обитатели не платили, и сносили их, если неуплата не была устранена. Консульство было упразднено. Укрепления Бурга были сохранены, но укрепления Сите были систематически разрушены. Башни и высокие дома, стены, сводчатые палаты и особняки были уничтожены. Витрины, балконы, потолки и расписанные стены, своды, дверные проемы, колонны — все подверглось разрушению. Грохот стоял страшный. "Повсюду солнце пробивалось тонкими лучами сквозь тяжелые тучи пыли, поднятые яростно трудящимися рабочими по сносу".

Еще до того, как Симон покинул Тулузу, гонцы посланные из города пересекли Пиренеи, чтобы призвать Раймунда VI ускорить подготовку к вторжению в Лангедок. Их миссии, безусловно, способствовало следующее безрассудство Симона. Симон уже давно имел планы на пиренейское графство Бигорр, фьеф арагонской короны, которой управляла графиня Петронилла. В ноябре 1216 года он женил своего младшего сына Ги на этой самой Петронилле. Графиня была старше Ги на много лет, но в средние века это никогда не считалось препятствием для династического брака. Более серьезным препятствием к браку было то, что эта дама уже была замужем за Нуньо Санчесом, кузеном молодого короля Арагона. Симон убедил архиепископа Оша аннулировать этот неудобный брак и хотя это был акт несколько сомнительной законности, на карту были поставлены стратегические интересы Симона, и возражения знати Бигорра были отброшены. Как только брак был отпразднован в Тарбе, Симон вторгся в графство и силой посадил там новоиспеченного жениха. Однако ему не удалось взять Лурд, самую сильную крепость региона, из которой Нуньо Санчес продолжал контролировать южные нагорья графства. Остальная часть была занята без сопротивления, но вряд ли это стоило того возмущения, которое вызвало это самоуправство в Арагоне, где Раймунд VI в тот момент искал союзников.

Почти таким же глупым было отношение Симона к Раймунду-Роже, графу Фуа, который, при всем своем цинизме и жестокости, был одним из немногих действительно способных военачальников среди южной аристократии. После Латеранского Собора Раймунд-Роже тщательно воздерживался от помощи врагам Симона, и Иннокентий III обещал вернуть ему его владения при условии, что он сможет убедить специальную папскую комиссию в своей ортодоксальности. Пока члены комиссии работали, Симон неоднократно домогался замков, все еще остававшихся во владении графа, в надежде, что тот в ответ очернит свою репутацию. Раймунд-Роже пожаловался на это новому Папе, который приказал Симону оправдаться за свое поведение. В ответ Симон прибег к различным процессуальным уловкам, призванным затянуть громоздкую работу папского правосудия. Тем не менее, папские комиссары завершили свое расследование с непривычной быстротой, и в ноябре 1216 года Гонорий III объявил свое решение. Раймунд-Роже был признан истинным католиком, а аббату Сен-Тибери, который удерживал замок Фуа от имени Церкви, было приказано вернуть его прежнему владельцу. Симон был ошеломлен и отказался принять этот приговор. Не обращая внимания на протесты папских комиссаров, он занял Фуа в феврале 1217 года, отремонтировал его укрепления и заменил гарнизон аббата Сен-Тибери своим собственным. Затем он в течение шести недель осаждал сына Раймунда-Роже в близлежащем замке Монгренье, вынудив того в конце марта капитулировать из-за отсутствия питьевой воды[27]. Странно, но Гонорий, похоже, не был особенно обеспокоен этим вопиющим актом неуважения к Церкви. Он не был Иннокентием III.

Весной 1217 года Симон почувствовал себя достаточно сильным, чтобы вернуться в долину Роны, где начались его неприятности. Папа прислал ему нового легата, Бертрана, кардинала Святого Иоанна и Святого Павла, который к моменту прибытия Симона уже обосновался в Оранже. Главной целью Бертрана было уладить неловкую ссору между Симоном и Арно-Амори, который дошел до того, что отлучил "избранного сына" Церкви от Церкви за нарушение его прав на герцогство Нарбонское. Но, судя по всему, на юге не восприняли всерьез этот вздорный поступок Арно-Амори, а Бертран уже переключился на более серьезные дела. С момента своего прибытия он подвергся преследованиям на дорогах и практически блокаде в Оранже со стороны союзников молодого Раймунда. Арбалетчики открыли по нему беспорядочную стрельбу. Один из них ранил папского курьера в его свите. Города Роны отказались признать его власть, а когда их консулы прибыли на встречу с ним в Шатонеф, они ответили на его протесты оскорблениями. В результате всего этого новый легат превратился в ярого приверженца дела Симона еще быстрее, чем его предшественники. Непокорные города были отлучены от Церкви. Когда в июле легат впервые встретился с Симоном в Пон-Сент-Эспри, он приказал ему переправиться через Рону в провансальские земли, которые Латеранский Собор выделил молодому Раймунду. Симон с готовностью подчинился. Он уже подавил всю оппозицию своему правлению на западном берегу, за исключением Бокера, а Бокер неизбежно сдастся, как только его провансальские союзники будут покорены. В Провансе главными защитниками южан были молодой Раймунд, который основал свою столицу в Авиньоне, и граф Валентинуа, давний враг Симона. Ни тот, ни другой не были готовы к вторжению, но они полагались на речной флот Авиньона, чтобы помешать крестоносцам переправиться через Рону. Симон предвидел эту проблему. Он двинулся на север к Вивье, где епископ уже собрал свой флот и перебросил через Рону наплавной мост. Авиньонцы прибыли слишком поздно, и крестоносцы внезапно обрушились на не ожидавшие этого гарнизоны восточного берега. Большинство из них оставили свои крепости на пути Симона или сдались после номинальной осады. У Симона были все основания быть довольным летней кампанией. К сентябрю большая часть северной долины Роны была в его руках, а граф Валентинуа затребовал условий капитуляции. Но прежде чем капитуляция была подписана, земля ушла из-под под ног Симона на западе.

В середине сентября Раймунд VI начал свое долгожданное вторжение в Лангедок. Его силы были невелики — некоторое количество добровольцев, набранных в Арагоне, графы Комменжа и Кузерана со своими контингентами, а также немалое число тулузской аристократии, которую Симон изгнал из города годом ранее. Но, держась пути по небольшим долинам и перейдя Гаронну вброд, а не по мостам, они до последнего сохраняли преимущество внезапности. Они были в двадцати пяти милях от Тулузы, прежде чем встретили сопротивление. К тому времени, когда весть об их приходе достигла гарнизона в замке Нарбоне, Раймунд уже был в городе. Он въехал в Тулузу через брод Базакль, пробравшись мимо линий пришвартованных водяных мельниц под покровом густого осеннего тумана. Его сторонники были хорошо подготовлены. Толпы горожан быстро собрались и приветствовали армию Раймунда с почти истерическим энтузиазмом, а затем перешли к приятному занятию — отмщению крестоносцам и коллаборационистам. Тех, кого удалось поймать, убивали на улицах. Другие в ужасе бежали под защиту церквей или через ворота, принеся первые вести о восстании изумленным северянам в замке Нарбоне. "Кто эти мятежники, захватившие мой город?" — спросила Алиса де Монфор, наблюдая за схваткой на улице из верхнего окна замка. "Увы! — заметила она, когда ей сказали, что Раймунд VI — их предводитель, — а ведь еще вчера все было так хорошо". Имея в замке лишь небольшой отряд, Алиса ничего не могла сделать, пока из Каркассона не прибудет подкрепление. Но Каркассон находился почти в шестидесяти милях. К тому времени, когда Ги де Монфор прибыл со спешно собранным из гарнизона отрядом, тулузцы забаррикадировали улицы на въезде в город, и люди Ги были отбиты с большими потерями. Ближе к вечеру шум празднеств был хорошо слышен деморализованным защитникам замка Нарбоне. Крестоносцев же, захваченных в дневной битве, тащили за лошадьми на виселицу.

Гонец Алисы нашел Симона за Роной в Кре, ведущего деликатные переговоры с графом Валентинуа. Симон не растерялся. Он приказал гонцу молчать и выглядеть спокойным, а затем продолжил переговоры как ни в чем не бывало. В результате он прибыл в Тулузу только 1 октября, почти через три недели после возвращения Раймунда. Тулузцы с пользой использовали эту драгоценную передышку. Симон эффективно разрушил почти все стены в 1216 году, но церкви остались нетронутыми, и теперь они были превращены в крепости. Арбалетчики разместились в башнях и пинаклях собора и аббатства Сен-Сернин. На окраине города добровольцы день и ночь работали над возведением временных укреплений вокруг уязвимого юго-восточного квартала. Когда Симон прибыл с крестоносным войском, от Гаронны до собора протянулась непрерывная линия стен и траншей на расстояние более тысячи ярдов. За этими импровизированными оборонительными сооружениями стояла армия, численность которой росла с каждым днем. Крестоносцы, окруженные в замке Нарбоне, не смогли помешать Раймунду усилить свое небольшое войско за счет контингента из Испании и горных княжеств. Орда файдитов прибыла со всей провинции. Но костяк обороны составляли сами горожане. На время осады Тулуза превратилась в тоталитарное государство. Тех, кто не сражался на стенах, направляли на сторожевую службу или рытье траншей. Богатые купцы и гражданские сановники таскали камни, а женщины стали тяговой силой для камнеметов. Для выплаты жалованья профессиональным солдатам были введены тяжелые налоги, а имущество известных монфористов было конфисковано. Слабонервных, бездельников, предателей и неплательщиков налогов арестовывали и лишали имущества, но некоторые из них сославшись на важные дела или обет паломничества ускользнули из города, чтобы переждать события в безопасности.

Производя в предыдущем году разрушения оборонительных сооружений Симон забыл о барбаканах, которые охраняли плацдармы перед мостами на западном берегу Гаронны. Это оказалось дорогостоящим упущением, поскольку по этим мостам в город теперь нескончаемым потоком шли подкрепления и припасы. Чтобы остановить этот поток, Симон разработал амбициозный план. К западу от пригорода Сен-Сиприан, на дороге, ведущей в Гасконь, он предложил построить новый город и заселить его переселенцами из других мест. Пока длится осада, новое поселение будет укрепляться и снабжать армию. А потом, когда Тулуза будет завоевана, очищена от жителей и сравнена с землей, город Симона заменит ее, и это будет Новая Тулуза, зачатая без греха[28]. Это решение, классическое средство деспотов всех веков, оказалось трудно осуществить на практике. Оставив половину своей армии на восточном берегу под командованием Амори, Симон, с другой половиной, переправился через Гаронну на плотах и попытался заблокировать пригород Сен-Киприан. Но, несмотря на все его усилия, графу Фуа удалось ночью проскользнуть по мостам со значительным отрядом, который был встречен в городе факелами и бубнами. Хотя пригород был не укреплен, Симон встретил там неожиданное сопротивление. Через несколько недель он все еще ничего не добился, в то время как на противоположном берегу Амори с трудом отражал решительные вылазки из города. В ноябре Симон был вынужден отступить с западного берега, оставив после себя лишь жалкие остатки Новой Тулузы.

Крестоносцы провели остаток зимы, ютясь в самодельных укреплениях на южной стороне города. Они отбивали настойчивые вылазки защитников, но ни разу им не удалось проникнуть на улицы. Их моральный дух постоянно падал. Им было холодно и сыро, в то время как тулузцы, несмотря на все свои тревоги, имели пищу и теплые дома, в которых они могли отдохнуть. Штаб-квартира крестоносцев находилась в замке Нарбоне, огромной, разветвленной и мрачном крепости римских времен, который графы Тулузы с полным основанием посещали как можно реже. Когда-то Симон надеялся окинуть взглядом город с этого исторического памятника. Но для этой цели замок совершенно не подходил. Он был построен для защиты от атак с юга, а его уязвимая северная сторона, пронизанная окнами и галереями, была быстро разрушена каменными ядрами из требюше, выпущенными из города. Часовня была разрушена, когда кардинал-легат служил в ней мессу, а один из его капелланов был убит рухнувшей каменной кладкой.

X. Тулуза в 1218 году.

Хрупкость тысячелетней крепости волновала Симона меньше всего. У него не было денег, а его наемные войска уже грозили дезертировать. Некоторые из них были гасконцами, которые не скрывали своей симпатии к тулузцам. Симон не переставал оглядываться через плечо, так как ропот восстания становился с каждым днем все громче, а шедшим ему на подкрепление людям чинили всяческие препятствия и даже убивали на пути к его лагерю. Внутри замка Нарбоне отношения между военачальниками становились все более напряженными. Алан де Руси и Ги де Монфор выступали против осады Тулузы в 1216 году, и настаивали на том, что бы в случившемся восстании Симон винил только себя самого. Это было правдой, но не помогло, тем более что слухи об этих разногласиях достигли ушей врага в Тулузе. Еще более унизительным было поведение кардинала-легата. Он неоднократно обвинял Симона в трусости и военной некомпетентности — упреки, которые вряд ли были заслуженными, ведь тот сделал все, что мог, со своей небольшой армией и с привычным безрассудством бросался в любую битву. Симон утешал себя черными мыслями о мести городу, который так часто ему досаждал. Новая Тулуза вырисовывалась в его воображении, но не на заброшенном участке земли к западу от Гаронны. Когда город падет, в нем не будет оставлено и четверти населения. Ни одно священное убежище не будет считаться неприкосновенным. Не останется ничего, что могло бы дать приют новому поколению мятежников и еретиков.

На таких условиях капитуляции нельзя было ожидать. Симон уже начал возлагать свои надежды на победу на проповедь еще одного крестового похода на севере. Однако ситуация в Европе не благоприятствовала таким планам. Великий ближневосточный крестовый поход, который два Папы планировали в течение последних пяти лет, казалось, наконец-то стал реальностью. Одна экспедиция уже находилась в Сирии. Другая вот-вот должна была отправиться в путь. Престарелый Папа считал это кульминацией всей своей жизни, и он был не в настроении поощрять отвлекающее шоу на юге Франции, отправив лишь несколько раздраженных писем лидерам восстания. В декабре он напомнил молодому Раймунду о "щедрости и сострадании", которые Святой Престол всегда проявлял к нему, и императивно приказал южным городам и графу Фуа подчиниться Симону де Монфору. Другие письма были адресованы Филиппу Августу и французским епископам, которых умоляли сделать для Симона все возможное, не отвлекая крестоносцев от Святой земли. В Лангедоке кардинал-легат уже решился на более жесткие меры. Епископ Тулузы был направлен в Париж, чтобы обратиться с мольбой к Филиппу Августу, а затем вместе с Жаком де Витри отправился с проповедью на север. Алиса де Монфор странствовала вместе с ним и пыталась убедить свою многочисленную семью прийти на помощь ее мужу. Она была уполномочена предложить им богатые земли в Керси, когда мятежники потерпят поражение. В то же время эмиссары кардинала-легата объезжали французские аббатства, требуя денежных пожертвований. На вырученные деньги нанимались наемники. Вся эта суета была полезна для поднятия морального духа осаждающих, и она на удивление быстро принесла результаты. Первые подкрепления прибыли в январе 1218 года. В мае епископ Фолькет и Алиса де Монфор вернулись с триумфом со свежей армией, в которую входили Мишель де Арн, один из героев битвы при Бувине, и Уолтер Лангтон, брат архиепископа Кентерберийского. Через несколько дней за ними последовала вторая армия под командованием графа Суассонского.

Тулуза также усиливала свой гарнизон. Вербовщики прочесали Перигор и Керси, где щедрое предложение Симона родственникам своей жены не могло прибавить ему популярности. Бернард де Казнак, которого Симон, как ему казалось, разбил в 1214 году, собирал армию на Дордони; виконт Тюренн, которому Симон поручил присматривать за ним, потворствовал этому. Добровольцы продолжали прибывать из долины Роны и из Испании.

Все преимущества, которые Симон получил благодаря прибывшим подкреплениям, были быстро сведены на нет подкреплениями подошедшими к Раймунду. Несмотря на войска, которые Фолькет привел с севера, он не смог в мае вновь занять западный берег реки. Отведя половину своей армии на двенадцать миль вверх по течению, чтобы переправиться через Гаронну, он обнаружил, что тулузцы вырыли глубокий ров вокруг пригорода Сен-Киприан, который лошади крестоносцев, отягощенные тяжелыми кольчужными доспехами, не смогли преодолеть. Войска Симона были отброшены назад и вынуждены разбить лагерь на безопасном расстоянии — унижение, которое остро ощущал их предводитель. Неожиданно погода, которая так часто была врагом Симона, пришла ему на помощь. В конце мая разразился страшный ливень, который не прекращался в течение трех дней, затопив улицы и подвалы внутри города и насквозь промочив палатки осаждавших снаружи. Гаронна вышла из берегов, унеся оба моста и разрушив водяные мельницы, от которых зависело производство муки. Траншеи в предместье Сен-Киприан были заполнены грязью и обломками. Работа саперов Симона была сделана стихией за них. Симон немедленно занял предместье, вызвал флот лодок, который держали наготове ниже по течению, и приготовился к десанту в город.

Пон-Неф в Тулузе представлял собой мост, подобный тому, который до сих пор можно увидеть в Каоре через реку Ло. Он был построен на пяти опорах, заглубленных в дно реки, на двух из которых возвышались высокие каменные башни с порткулисами, блокирующие проезд по мосту. Когда деревянный настил моста был разрушен наводнением, эти башни остались стоять изолированными посреди реки. Их гарнизоны были отрезаны от обоих берегов, но они все еще могли осыпать стрелами лодки Симона и представляли собой главное препятствие на пути его планов. Однако оборонявших их людей нужно было снабжать из города. Один из испанских рыцарей Раймунда обладавший отменным мужеством сумел соединить восточную башню с городом хрупким веревочным мостом, по которому защитникам доставляли стрелы и продовольствие. Но западная башня оставалась недосягаемой. Сначала ее гарнизон снабжали корзинами по канатам, натянутым между двумя башнями, но осадные машины Симона уже начали бить по ней с западного берега. При каждом попадании огромные глыбы каменной кладки сползали в воду. Защитники понесли большие потери и вскоре были вынуждены оставить башню людям Симона.

Прежде чем крестоносцы смогли приступить к штурму восточной башни, неприятный инцидент заставил Симона вернуться на противоположный берег. Несмотря на численность осаждающих, Бернард де Казнак сумел войти в город с севера с пятью сотнями человек, а через несколько дней за ним последовал молодой Раймунд, возглавлявший отряды из Прованса. Церковные колокола и фанфары, приветствовавшие их, были ясным предупреждением Симону понапрасну не перенапрягать свою армию. Еще одно предупреждение прозвучало несколько дней спустя. Пока Симон все еще находился на восточной стороне города, тулузцы переправились на баржах через реку, вновь заняли западный берег и начали штурм приюта для паломников, где крестоносцы устроили свою штаб-квартиру. Всю ночь и большую часть следующего дня обе стороны вели упорную борьбу за контроль над рекой. Симон с отрядом отборных рыцарей ворвался в восточную башню с лодок и смог удерживать ее в течение нескольких часов, пока не был оттуда вытеснен. Тем временем тулузцы вместе с отрядом немецких наемников прочно обосновались на западном берегу. Крестоносцы в беспорядке отступили оттуда, причем некоторые из них упали в реку, где утонули под тяжестью доспехов.

Была середина июня, девятый месяц осады. От запланированного Симоном двойного штурма города в западной его части пришлось отказаться. Но на востоке приготовления все еще продолжались. Плотники Симона потратили месяц на строительство огромной деревянной кошки (cat) — передвижного укрытия, которое позволяло штурмовому отряду безопасно подойти к основанию стен. Однако, когда этот монстр приблизился к стенам, по нему точно попало каменное ядро из требюше, выпущенное вслепую из города. Замысловатое столярное изделие было разбито, а несколько человек из находившегося внутри штурмового отряда погибли. Затем, 25 июня, тулузцы предприняли внезапную вылазку из дух ворот против лагеря плотников, где ремонтировали кошку. Многие крестоносцы в это время слушали мессу и были захвачены врасплох. Симон подождал, пока воины вооружатся, а затем ринулся к месту, где уже шла битва. Его брат Ги был ранен, а его лошадь убита арбалетными болтами. Симон собрал несколько отрядов и попытался блокировать ворота в городских стенах, через которые тулузцы все еще вливались в бой. С площадки за стенами женщины из Бурга стреляли из требюше тяжелыми каменными ядрами. Они стреляли наугад в беспорядочную массу солдат. Но один из их снарядов попал Симону в голову и убил его наповал.

XIII. 1218–1224: Освобождение

Сыны Израилевы не могли устоять пред врагами своими и обратили тыл врагам своим, ибо они подпали заклятию.

Иисус Навин 7: 12

Весть о смерти Симона была встречена в Тулузе с непристойным ликованием и звоном церковных колоколов. Счастливые толпы горожан танцевали на улицах под барабаны, цимбалы и трубы, а родственники Симона и капелланы собрали его изуродованные останки и отнесли в замок Нарбоне. Там Симона прославили как святого и мученика. "Но что касается меня, — заметил язвительный трубадур, — то я не сомневаюсь, что если Христу служат… сжигая города и… убивая женщин и детей, то Симон сейчас сидит в славе в раю". Только Раймунд VI остался в стороне от общего ликования. Симон, заявил он хронисту Гийому Пюилоранскому, обладал всеми качествами великого князя: храбростью, дальновидностью и удивительным упорством. Эти качества не нуждаются в лучшей иллюстрации, чем та скорость, с которой его достижения рухнули при его преемнике. На следующий день после его смерти крестоносцы собрались в замке Нарбоне под председательством кардинала-легата и единогласно избрали восемнадцатилетнего сына Симона Амори его преемником. Амори был незначительной фигурой в истории крестового похода. Его жизнь прошла под сенью его великого отца. То немногое, что о нем известно, говорит о том, что он обладал храбростью и находчивостью Симона, но не имел его личной харизмы и, что еще более важно, не имел его фанатичной уверенности в своей праведности. Амори принял бразды правления в тяжелой ситуации, став наследником унизительного поражения, которое сказалось на остальных годах его присутствия в Лангедоке. Единственной харизматичной фигурой в политике Юга после смерти Симона был двадцати однолетний молодой Раймунд, вызывавший восхищение и ставший через свою мать наследником энергии и способностей Плантагенетов.

Предводители крестового похода взвалили на плечи Амори тяжелое бремя, но мало кто из них был готов помочь ему его нести. Граф Суассонский объявил, что его сорок дней службы подходят к концу. Южные вассалы Амори засели в своих владениях в ожидании развития событий, и даже северяне, соратники его отца, начали возвращаться домой. Старые надежды, которые долгое время поддерживались вызывающим оптимизмом Симона, теперь исчезли. Тулуза оставалась непокоренной, а последние крестоносцы были выведены с западного берега. Великая кошка, защищая которую погиб Симон, была брошена и сожжена ликующими тулузцами. Амори приказал предпринять последний, отчаянный штурм стен, а когда он провалился, снял осаду. 25 июля крестоносцы сожгли свои осадные машины и вернулись в Каркассон, забрав с собой останки своего погибшего предводителя. Там Симон был похоронен в часовне старого романского собора Сен-Назер. Его вдова выделила средства на капеллана и вечно горящую лампаду, и вскоре у гробницы стали происходить чудеса. Крестоносцы отдали дань уважения погибшему герою, а затем разошлись.

Прошло два месяца, прежде чем Гонорию III сообщили о смерти Симона. Эта новость стала страшным потрясением для престарелого Папы, который, при всей своей прежней сдержанности, никогда всерьез не предполагал, что крестоносцам грозит поражение. Но теперь эта перспектива казалась достаточно реальной, чтобы оправдать новый крестовый поход, несмотря на то, что армия Иоанна де Бриенна, сражавшаяся с неверными в дельте Нила, отчаянно нуждалась в подкреплении. 11 августа Гонорий провозгласил всеобщую индульгенцию для всех, кто немедленно отправится на помощь Амори. "Народ Израиля угнетен фараоном", — с неосознанной иронией заявил он епископам Франции и Германии, призывая их собрать добровольцев в каждом приходе. Но Гонорий был реалистом и осознавал, что хотя всеобщий призыв может собрать некоторое количество энтузиастов, ни одна экспедиция не будет успешной без активной поддержки Филиппа Августа или его сына. Поэтому Папа обратился к обоим со страстными письмами, умоляя их вмешаться в дела Юга. Но ни один из них не был настроен принять их благосклонно. Филипп всегда относился к Альбигойскому крестовому походу с недоверием. Он не разделял ненависти Церкви к Раймундам, и его не интересовало неблагодарное наследство Амори. Принц Людовик тоже не проявлял особого энтузиазма. Он недавно вернулся домой после изнурительной и неудачной попытки завоевать Англию, которая оставила в нем явное отвращение к далеким приключениям. Поэтому, когда в начале августа Алиса де Монфор и три южных епископа посетили королевский двор, чтобы выступить в защиту ее сына, они получили обескураживающий отказ. Вассалы Филиппа попросили у него разрешения на участие в походе, и он дал его с явной неохотой, но добавил, что у него "нет намерения самому ввязываться в это дело".

Филиппа переубедил, характерный для него, хитрый маневр легата Бертрана, который предложил возглавить экспедицию Тибо IV, графу Шампани. Тибо было семнадцать лет, он был недавно посвящен в рыцари и чрезвычайно честолюбив. Кроме того, через свою мать он был законным наследником королевства Наварра. Филипп был потрясен перспективой того, что молодой граф присоединит Лангедок к Наварре и объединит их со своим огромным графством Шампань. Он приказал своему сыну принять командование экспедицией, и Людовик принял крест в ноябре находясь в весьма угрюмом настроении, которое заметно контрастировало с энтузиазмом его предыдущего крестоносного обета за пять лет до этого. Гонорий выразил надежду, что экспедиция отправится как можно скорее. Но Людовика вовсе не торопился и его отъезд был назначен на День Вознесения следующего года.

Эта задержка имела катастрофические последствия для Амори. Гибель Симона и исчезновение большей части его армии послужили сигналом к массовому дезертирству в южных городах. Ломбер, Ним и Кастельнодари моментально признали своим сюзереном Раймунда, и многие другие города последовали их примеру. Гийом де Бо, который был главным союзником Симона в Провансе, был захвачен авиньонцами и зверски замучен до смерти. Были даже свидетельства того, что некоторые церковники, несмотря на массовую замену епископов Иннокентием III, возобновили свои древние связи с южной аристократией. Памье перешел в руки графа Фуа в результате какого-то заговора, в котором были замешаны два цистерцианца из аббатства Бульбонн. Еще один цистерцианец был наказан генеральным капитулом ордена, за помощь Раймунду VI в сборе наемников в Пуату. Аббат Лаграса был обвинен во "многих преступлениях" в ноябре 1218 года, включая проявление благосклонности к местным файдитам. Эти инциденты, едва ли важные сами по себе, были признаками того, что южные дворяне возвращают свои земли и свое влияние. Церковь восприняла их очень серьезно. Когда несколько файдитов захватили город Лескюр, епископ Альби, Святой Гийом де Пьер де Бран, был обвинен в пособничестве им под угрозой низложения. Три года спустя Гонорий приказал провести расследование по делу о предательстве некоторых епископов и священников, зловеще проинструктировав своих легатов, что привилегии цистерцианцев и военно-монашеских орденов не должны помешать их расследованию.

Военное положение Амори зимой 1218-19 гг. было едва ли более удовлетворительным. Как только закончилась осада Тулузы, молодой Раймунд вновь занял большую часть Ажене, а граф Комменжа вторгся в свои собственные земли к юго-западу от Тулузы, которые Симон де Монфор отдал одному из своих последователей-южан по имени Жорис. Жорис, которому некоторое время помогал Амори, оказал упорное сопротивление. Он осадил Казер и взял его после недолгого сопротивления предав мечу все население. Но под Мейаном удача от него отвернулась. Небольшая армия Жориса, оказавшаяся между восставшими жителями города и армией графа Комменжа, была перебита, а сам он попал в плен. К этому времени Амори уже ушел, чтобы остановить волну поражений в Ажене, совершив роковую ошибку, которой всегда избегал его отец, — рассредоточив свои силы на отряды для подавления разных очагов сопротивления, которые могли быть вырезаны один за другим гораздо более сильной коалицией южан. Стратегическая глупость, возможно, имела меньшее отношение к этому решению, чем очень серьезные проблемы Амори с дисциплиной в войсках. Его молодость не вызывала уважения. Его вассалы, которые трепетали перед именем его отца, стали недооценивать южан и ненависть, которую вызывало их собственное высокомерие. Даже катастрофа под Тулузой их не отрезвила. Отделавшись от сильной руки Симона, они грабили и убивали по своему усмотрению и, по словам Гийома Пюилоранского, выставляли напоказ своих наложниц и незаконно нажитую роскошь. К преувеличениям этого чопорного юриста следует относиться критически, но они, несомненно, были симптомами глубокого недомогания в крестоносной армии. Несколько самых опытных капитанов отправились на поиски собственных приключений, а у Амори не было власти этому воспрепятствовать. Двое из них, Жан и Фуко де Берзи, превратили свой отряд в бродячую банду разбойников, грабивших города и угонявших скот в деревнях вокруг Тулузы, пока в начале 1219 года они не были решительно разбиты при Базьеже молодым Раймундом и графом Фуа.

Эти мелкие стычки, последние сражения в поле в войне, более известной своими осадами, не имели большого стратегического значения. Но они нанесли удар по престижу Амори, а потеря людей убитыми или пленными стала серьезным ударом для его дела. Большинство крестоносцев, сражавшихся при Базьеже, были убиты, в то время как в армии молодого Раймунда погиб только один рыцарь. Эти цифры (как и восемь крестоносцев и несколько тысяч южан, убитых при Мюре), возможно, являются плодом преувеличения пропагандистов. Но они ни в коем случае не абсурдны. Хотя французские рыцари еще не сражались, закованными в пластинчатые латы, столетие контактов с турками и греками довело их доспехи до такой степени, что они были защищены от большинства видов оружия, кроме ужасного гасконского дарда. Под кольчугой, покрывавшей все тело, они носили толстое стеганное одеяние, называемое гамбезоном или акетоном (от арабского al-qutun — хлопок), подобно "алкотонису, легкому одеянию, непроницаемому для острого оружия", которое Саладин подарил Ричарду Львиное Сердце в конце Третьего крестового похода. Голову защищал стальной шлем. Судя по миниатюрам, иллюстрирующим единственную рукопись Песни о крестовом походе, крестоносцы все еще носили старомодный конический шлем с пластиной, закрывающей нос. Более модным, хотя тяжелым и громоздким, был шлем в виде горшка, закрывавший всю голову, в котором Раймунд VI изображен на его официальной печати. Доспехи такого рода хорошо защищали воина. Раньше, заметил Гийом Бретонский в своем отчете о битве при Бувине, люди гибли по десять тысяч, но теперь победы одерживались лишь с незначительными потерями[29]. Основные потери приходились на долю побежденных: беспомощных безлошадных рыцарей и легковооруженных пехотинцев оставляли на поле боя, как тулузцев, убитых при Мюре. За рыцарями молодого Раймунда в бой при Базьеже вступили пешие солдаты, задачей которых было захватить более или менее знатных пленников для получения выкупа и добить остальных. "Вот как выглядит поле битвы, когда бой окончен, — пел трубадур, — кровь и разбрызганные мозги покрывают землю, глаза и конечности, ноги, ступни и руки разбросаны повсюду".

Весть о потерях достигла Амори в Марманде в Ажене, который он безрезультатно осаждал с декабря 1218 года. Его армия была слишком мала, чтобы отрезать город от снабжения, и он с тревогой смотрел на север, где шли неспешные приготовления принца Людовика. То же самое делал и молодой Раймунд. Его эмиссары находились при французском дворе, пытаясь убедить короля признать Раймунда VI графом Тулузы и отменить экспедицию Людовика. Они также активно действовали в Англии, где им удалось вызвать опасения, что Людовик может напасть на английскую Гасконь, пока будет находиться на Юге. В какой-то момент эти дипломатические усилия были близки к успеху, поскольку Филипп задумал признать Раймунда, но его пришлось вернуть на путь политических приличий суровым письмом Гонория III.

Армия Людовика покинула Париж 16 мая и в начале июня прибыла к стенам Марманда. Выглядела она впечатляюще. Кроме двадцати епископов и целого моря цистерцианцев и бенедиктинцев, в нее входили тридцать три графа с огромной толпой рыцарей и пеших солдат, что вызвало обычные гиперболы среди современников, пытавшихся их пересчитать. Были еще значительные немецкие и фламандские контингенты, а также отряд французских добровольцев, подошедших с запада под командованием епископа Сента. Марманд, который почти шесть месяцев не поддавался Амори, оказался совершенно не в состоянии противостоять этой новой орде. Внешние укрепления были почти сразу же взяты штурмом, и гарнизон, помня, вероятно, судьбу Безье, отдался на милость Людовика. Комендантом города был Сантюль д'Астарак, бывший крестоносец, который после 1216 года повесил на гвоздь свой плащ с крестом, и среди епископов раздавались голоса, за то чтобы сжечь его как еретика или повесить как предателя. Однако было решено, что его лучше пощадить и обменять на пленников, находящихся в руках Раймунда. Наказание, запланированное для него, вместо этого было возложено на несчастных жителей города. Их вырезали до последнего мужчины, женщины и ребенка, а город оставили в огне, пока армия продолжала свой марш к Тулузе.

В Тулузе шли лихорадочные приготовления к осаде. В течение нескольких недель муниципалитет собирал припасы. Стены и баррикады были укреплены. Молодой Раймунд собрал большой гарнизон. Перед алтарем базилики Сен-Сернин каноники выставили тело Святого Экзюпери, одного из самых первых епископов Тулузы, который, как считается, защитил город от захватчиков-вандалов в V веке. Людовик подошел с северо-запада 16 июня. Его армия, в отличие от армии Симона годом ранее, была достаточно большой, чтобы окружить город, и горожане, при всем их мужестве, вряд ли были уверены в благоприятном для себя исходе. Они отбили первый штурм и в течение шести недель наблюдали, как войска Людовика располагались лагерем перед стенами города. Однако 1 августа, через сорок пять дней после своего прибытия, Людовик внезапно сжег осадные машины, освободил пленных и ушел со своей армией. Защитники были поражены. Современники были в растерянности, пытаясь объяснить поведение принца. Гийом Пюилоранский считал, что это произошло благодаря доблести гарнизона, который отбил все атаки врага. Другие, особенно северяне, делали мрачные намеки на вероломство и предательство. Возможно, это правда, что часть армии, отслужив свои сорок дней, решила вернуться домой, а другие, несомненно, требовали платы, которую Людовик не мог им предоставить. Но вина почти наверняка лежала на самом Людовике. Он принял крест по принуждению и отказался от него, как только представилась возможность. Принц оставил Амори на год двести рыцарей, но тот ничего не добился. Это был любопытный эпизод, который Гонорий и его легаты, возможно, мудро, обошли благоразумным молчанием.

Двести рыцарей, какими бы желанными они ни были, мало что могли сделать, чтобы остановить поток дезертирства, последовавший за отходом Людовика. Жан и Фуко де Берзи, которых молодой Раймунд отпустил в обмен на коменданта Марманда, собрав банду снова начали терроризировать Тулузен, совершив ряд громких злодеяний. Но зимой они были схвачены, и их отрубленные головы были вывешены над воротами Тулузы. Через несколько недель был захвачен Пюилоран, удерживаемый для крестоносцев женой Фуко де Берзи. Сервиан пал весной 1220 года. Лавор был взят штурмом, а его гарнизон истреблен, за исключением нескольких человек, которые переплыли реку Агу вплавь. Крестоносцы предприняли несколько попыток вернуть инициативу, но все они закончились позорным провалом. Амори осаждал Кастельнодари в течение восьми месяцев, так и не взяв его, и понес большие потери, прежде чем был вынужден отступить; среди погибших был его младший брат Ги, "красивый, верный и доблестный в оружии", который был убит во время одного из первых штурмов. Несколько недель спустя Алан де Руси, знаменитый паладин и один из ближайших соратников Симона де Монфора с 1211 года, погиб при защите Монреаля, который вскоре после этого сдался южанам.

В многочисленных городах жители стояли перед трудным выбором, гадая какая из сторон одержит победу, зная, что от этого зависит их будущее. Большинство из них встали на сторону молодого Раймунда, но без особого энтузиазма. Трудности, с которыми столкнулись жители Ажена, были теми же, что и во всем Лангедоке. Они разделились по этому вопросу почти поровну, хотя в 1212–1221 годах верх одержали монфористы. Это, однако, не помешало сторонникам Раймунда в городе прийти на помощь Тулузе в 1217 году, а летом 1221 года они замышляли открыть ворота для армии молодого Раймунда. Они распространяли тревожные слухи о том, что Амори планирует взять заложников за их верность и конфисковать их имущество. Амори поспешил отрицать, что у него есть такие планы. Он отправил им вкрадчивое письмо, в котором хвалил их за верность и обещал, что не причинит им никакого вреда. Консулы, видимо, успокоившись, обязались принять чиновников Амори и закрыть свои ворота для его врагов. Но молодой Раймунд предложил им лучшие условия: амнистию для монфористов города и обещание предоставить достаточно сильный гарнизон, чтобы противостоять крестоносцам. Через три недели Ажен подчинился Тулузскому дому.

В Риме Гонорий III предпринимал неистовые усилия, чтобы переломить, казалось бы, непреодолимую волну поражения. После фиаско крестового похода Людовика Бертран был отозван и заменен в качестве папского легата Конрадом фон Урах, кардиналом-епископом Порто и бывшим аббатом Сито. Конрад был немцем, сыном графа Церингена, человеком большой личной святости, а также выдающимся папским дипломатом. Однако его назначение произошло слишком поздно. Он прибыл в Лангедок весной 1220 года и обнаружил, что большая часть провинции находится в руках Раймунда, а Амори разочарован и разорен. При въезде в Безье легат был изгнан толпой и вынужден бежать на лодке в Нарбон. Взяв под контроль дела, Конрад попытался организовать военный орден, Орден Святой Веры, который должен был быть создан по образцу тамплиеров и, как надеялись, обеспечит Амори постоянную армию для защиты его владений. Были собраны средства и назначен магистр. Официальное одобрение Папы было дано в июне 1221 года. Но после этого Орден Святой Веры исчезает из со страниц хроник. Причина почти наверняка заключалась в нехватке рекрутов в то время, когда священная война приобретала все черты политических разборок ради мирских целей.

Не смирившись с этой неудачей, Гонорий III обрушил на молодого Раймунда и его союзников целую череду угроз. Он угрожал Тулузе, Ниму и Авиньону уничтожением их епископств, что было рассчитанным ударом по их процветанию и престижу. В июне 1220 года он дал молодому Раймунду месяц на то, чтобы подчиниться Церкви или потерять земли, которые Латеранский собор присудил ему за Роной. "Не поздравляй себя с эфемерными победами, которые ты уже одержал, — предупредил его Гонорий, — не думай, что ты сможешь победить Бога и защитить свои земли, когда мы лишим тебя их". Год спустя Гонорий повторил угрозу, на этот раз дав молодому графу два месяца на подчинение. Раймунд не покорился, и в октябре 1221 года он был торжественно объявлен лишенным всех своих владений. Но это была лишь пустая угроза, как хорошо знали обе стороны. Гонорий предложил привести приговор в исполнение, провозгласив новый крестовый поход, и приступил к сбору еще одного пятипроцентного налога с переживающей тяжелый кризис французской Церкви. Доход от этого налога был потрачен на наем наемников от имени Амори, так как добровольцы не проявляли особой охоты к участию в походе. Архиепископы Реймса, Санса и Буржа тщетно проповедовали всю зиму, а горожане Франции, которых Гонорий призывал "выступить в унисон и покрыть себя мирской и духовной славой", были решительно не заинтересованы в новой войне. Некоторые из них, жаловался Гонорий, находились под ошибочным впечатлением, что Раймунд VI был законным графом Тулузы. Тем не менее, Папа сохранял горячий оптимизм и безмятежно не замечал, что энтузиазм его современников иссяк. Пятый крестовый поход, после двух захватывающих лет, в течение которых он вплотную приблизился к уничтожению египетских Айюбидов, закончился катастрофой в сентябре 1221 года. Современники выдвигали самые разные объяснения унизительному отказу Бога помочь своим верным. Многие из них обвиняли Альбигойский крестовый поход в том, что он отвлек деньги и людей от злополучной экспедиции на Нил. Трубадуры развернули шквал пропаганды против "ложного крестового похода", который разорял дома французских христиан, в то время как дельта Нила была оставлена султану, и эти настроения, первоначально присущие только озлобленным сторонникам Раймунда, теперь набирали силу и на севере. Усталость и цинизм подавили как насилие, так и идеализм прежних крестовых походов.

Гонорий не имел большего успеха и в отношениях с Филиппом Августом. "Эти унижения — позорный упрек нам обоим", — писал он королю в июне 1221 года. Филипп не согласился. Он остался глух к призывам Папы и не сделал ничего, чтобы помочь трем архиепископам в поисках рекрутов. В конце года легат Конрад обратился к корыстным интересам Филиппа. Он убедил Амори предложить свои владения французскому королю и отказаться от Лангедока в пользу Капетингской монархии. Поскольку владения Амори к этому времени сводились к Каркассону и горстке широко разбросанных замков, эта капитуляция не требовала от него больших жертв; но она открывала перед Филиппом перспективу расширения его владений, почти столь же впечатляющую, как и присоединение Нормандии в 1204 году. Весной 1222 года Конрад отправился в Париж, чтобы убедить короля принять это предложение, а в мае Гонорий добавил свои собственные мольбы. Папа предложил ему еще один пятипроцентный налог на церковное имущество, а также обычную всеобщую индульгенцию, если он вторгнется в Лангедок и присоединит его к своей короне. Это было предложение, от которого Филипп вряд ли мог отказаться. Но тем не менее, он отказался. Причины этого не описаны, но король, несомненно, знал о силе антифранцузских настроений на Юге и, возможно, считал, что пока Плантагенеты остаются самой сильной державой к югу от Луары, ему неразумно пополнять число своих врагов.

В июле 1222 года Раймунд VI умер в Тулузе после двадцативосьмилетнего правления, в течение которого только энергия его сына спасла династию от полного краха. Церковь преследовала его до самой могилы. Хотя он умер с отпущением грехов аббатом Сен-Сернина, и несмотря на многочисленные благочестивые пожелания, которыми было наполнено его завещание, Церковь считала, что как отлученный от нее он не может быть похоронен по-христиански. Его гроб долгие годы стоял у приорства госпитальеров, пока Раймунд VII умолял сменяющих друг друга Пап разрешить ему похоронить отца в часовне. В XIV веке гроб все еще находился там. Но к XVI веку крысы основательно изгрызли гроб, и кости Раймунда исчезли.

Церковь ограничилась лишь местью мертвым. Раймунд VII, который уже давно стал преемником своего отца, если не по титулу, то фактически, весной 1222 года взял Муассак, а затем без сопротивления пронесся по Минервуа и Нарбоне. В начале следующего года он завершил завоевание Ажене, осадив Пенне. Амори предпринял невероятные усилия, чтобы спасти город, собрал самую большую армию, которую смог собрать, и двинулся к нему в сопровождении легата и епископа Лиможа. Осаждающие отступили при его приближении, и Амори недолго наслаждался своей первой победой. Но поскольку его наемники служили по краткосрочным контрактам, он мало что мог сделать, чтобы воспользоваться ею и его положение продолжало ухудшаться. "Здесь, в Безье, мы окружены мощью врага и ожидаем, что в любой момент можем быть убиты", — писал Конрад и его коллеги-епископы королю в мае 1223 года; "…на коленях… мы умоляем Вас помочь нам, если Вы не хотите, чтобы еретики были настолько сильны и многочисленны, что вырвались и поглотили все Ваше королевство".

Помощи не последовало и Гонорий уже начал признавать поражение. Имея за спиной силу фактического владения наследственными землями, Раймунд обратился с тактичными письмами к Папе и королю с просьбой признать его графом Тулузы и намекнул, что он готов пойти на уступки Церкви. По ряду причин Папа был склонен прислушаться к этим предложениям. Перспективы лишения Раймунда прав казались отдаленными, тем более что Амори хотел лишь отказаться от обременительного наследства, а Филиппа Августа невозможно было убедить принять его. Кроме того, Гонорий очень надеялся, что император Фридрих II возглавит новый крестовый поход в Святую землю, а его предыдущая попытка провести два крестовых похода одновременно не вдохновляла его на повторение эксперимента. Летом 1223 года было заключено перемирие. Раймунд VII посетил Амори в Каркассоне, и оба противника были замечены шутящими и счастливо беседующими друг с другом. Но мирная конференция в Сен-Флур в Оверни выявила непримиримые разногласия. Ее пришлось перенести в Санс, где Филипп-Август пообещал взять переговоры под личный контроль. Конференция возобновилась в Сансе в июле, но прежде чем удалось поднять вопрос о Лангедоке, Филипп Август умер, и собравшиеся сановники разъехались. Конрад вернулся в Рим, чтобы отчитаться перед Папой, а Раймунд и Амори поспешили на юг, чтобы возобновить войну.

Вступившему на французский трон Людовику VIII, предстояло многое сделать в Лангедоке за время своего короткого правления. Новый король был маленьким, худым человеком, холодным и безэмоциональным, с довольно хрупким здоровьем и преждевременно постаревшим в свои тридцать шесть лет. Как и его отец, Людовик имел безграничные амбиции в отношении своей династии, но в отличие от Филиппа он был человеком очень глубокой набожности и искреннего ужаса перед ересью. Одним из первых его действий было изъятие 10.000 серебряных марок из суммы, выделенной в завещании Филиппа на благочестивые дела, и отправка их обнищавшему Амори для защиты его немногих оставшихся замков. Но это, как он вежливо объяснил легату Конраду, было все, что он мог сделать, пока не утвердится на своем троне. Смена правителя всегда была деликатным и опасным моментом в истории средневекового государства. Гонорий напомнил Людовику, что предложение Амори отказаться от своих владений в пользу короля все еще в силе, и призвал его без промедления вторгнуться в Лангедок. Но обстоятельства вынудили Людовика отнестись к этим просьбам так, как это сделал его отец. Он выразил свое сожаление, и, вероятно, оно было искренним.

Сожаления Людовика мало чем помогли Амори. 10.000 марок позволили ему выплатить жалование солдатам в течение нескольких недель и отбить решительную атаку графов Тулузы и Фуа на Каркассон. Однако попытка контратаки была менее успешной. Амори ненадолго осадил один из замков Раймунда, но запасы провианта закончились, а непрекращающийся дождь превратил его лагерь в море грязи. Потрепанная армия вернулась в Каркассон, где почти все солдаты Амори дезертировали и бежали на север, пройдя по дороге через войска Раймунда. Амори остался в городе с менее чем сотней рыцарей, большой толпой испуганных женщин и детей и без запасов.

В Нарбоне пять южных прелатов собрались во дворце архиепископа, окруженные враждебно настроенным населением, которое уже вело переговоры с врагом. Епископы надеялись, что к Пасхе король появится в провинции, или, возможно, будет собрана новая армия крестоносцев. Каркассон нужно было удержать до этого времени, но Амори был банкротом, а наемники отказывались служить под обещания. Епископы пошли на отчаянные меры, чтобы собрать деньги. Они заложили свои земли и даже предложили себя в качестве заложников как гарантию погашения долга. Из Рима Гонорий приказал архиепископу Санса занять 5.000 марок и организовал взимание новых налогов с северных аббатств. Сам Амори предложил свою персону и свои родовые владения в Монфор-л'Амори в качестве залога для займа в 3.000 марок. Но все было напрасно. Никто не дал им в долг ни гроша. В цитадели Каркассона Амори умолял своих немногих оставшихся рыцарей принять его северные владения в качестве обеспечения их жалованья до Пасхи. Двадцать из них согласились, включая дядю Амори, Ги де Монфора, и старого маршала Симона, Ги де Лависа. Остальные отказались. В результате, 14 января 1224 года Амори заключил соглашение с графами Тулузы и Фуа. Он сдал Каркассон, Минерв и Пенне-д'Ажене, а взамен графы пообещали, что пять других мест, удерживаемых крестоносцами, не будут атакованы в течение двух месяцев. Амори не отказался от своих притязаний на звание графа Тулузы, но он обязался отступить в северную Францию и до Троицы сообщить, на каких условиях он готов отказаться от титулов, которые его отец завоевал на поле боя. Это была настолько почетная капитуляция, насколько позволяли четыре года унизительных поражений. Виконтства Безье и Каркассона были немедленно переданы шестнадцатилетнему сыну Раймунда-Роже Транкавеля, которому было два года, когда его отец был жестоко лишен титула в 1209 году.

15 января Амори покинул великий город-крепость, который в течение четырнадцати лет был штаб-квартирой крестового похода, и вернулся во владения своей семьи в лесу Рамбуйе. Он привез с собой тела своего отца и младшего брата Ги, зашитые в воловьи шкуры. Они были похоронены через несколько недель в церкви при монастыре Верхний Брюйер, который Монфоры основали столетием ранее. У самого Амори не было блестящего будущего, которое предполагал его отец, но он не был забыт. Он отличился на службе короне, став в 1230 году коннетаблем Франции — должность, на которую не хватало скромных доходов с его семейных владений. В 1239 году Церковь выплатила его долги, и он присоединился к злополучной крестоносной экспедиции графа Шампанского. В Палестине Амори сражался с безрассудной храбростью, достойной его отца, что сделало его героем в Европе, но привело к его пленению арабами. После восемнадцати месяцев, проведенных в каирской тюрьме, его здоровье пошатнулось, и он умер в Отранто на обратном пути во Францию в 1241 году. В течение многих лет его гробницу можно было увидеть в соборе Святого Петра в Риме.

Амори был не единственным членом своей замечательной семьи, нашедшим могилу вдали от леса Рамбуйе. Брат Симона Ги вернулся в Лангедок и защищал завоеванные крестоносцами владения до января 1228 года, когда он был убит стрелой у замка Варей. Его потомки были сеньорами Кастра до начала XIV века, но лишь немногие из них проживали там. Сын Ги Филипп, племянник великого "атлета Христа", последовал за Амори в Святую землю в 1239 году, где, в отличие от Амори, сумел обосноваться, женившись на наследнице Торона близ Тира и став одним из самых грозных баронов Утремера. Он был убит агентом султана Бейбарса в 1270 году. Младший сын Симона де Монфора, которого также звали Симон, имел самую ослепительную судьбу из всех своих родственников. В 1231 году он без гроша в кармане добрался до Англии и применил свое мощное обаяние к Генриху III. Вернув себе родовое графство Лестер и женившись на сестре короля, Симон выступил против своего благодетеля и возглавил великое баронское восстание, которое закончилось лишь с его смертью на поле битвы при Ившеме в 1265 году. Два сына Симона, внуки крестоносца, попали при Ившеме в плен, но в 1266 году им удалось бежать и попытать счастья в Италии, где французский принц Карл Анжуйский открыл новое поле деятельности для французских авантюристов. Один из них, Ги, стал губернатором Тосканы и Флоренции и женился на представительнице семьи Альдобрандески. В 1271 году он отомстил за смерть своего отца, убив в церкви в Витербо кузена английского короля Генриха Алеманского. Это событие потрясло Европу и на короткое время привело к заключению Ги в тюрьму. Но он выжил, чтобы сражаться в новых битвах на чужих полях. В 1287 году он был захвачен в море и вскоре после этого умер в сицилийской тюрьме. Через сто лет после его смерти потомки Симона де Монфора потеряли Лангедок, но водрузили свое львиное знамя на башнях замков от Сирии до границ Уэльса, поддерживая авантюрные традиции семьи, которую английский хронист с незаслуженным презрением назвал "расой Ганелона"[30].

XIV. 1224–1229: Крестовый поход Людовика VIII

Я пробудил человека севера, он приходит с востока…

Исайя 41: 25

Перемирие, защищавшее последние замки Амори в Лангедоке, истекло 14 марта 1224 года. 7 апреля, в Вербное воскресенье, чиновники Раймунда овладели Агдом, отметив смену владычества церемонией, которую требовала старая традиция: знамя, поднятое над цитаделью, и крики "Тулуза! Тулуза! Тулуза! Тулуза!" из открытого окна. Сопротивления не последовало. По всему Югу аналогичные церемонии ознаменовали возвращение десятков замков новому поколению файдитов и возвращение южных баронов на позиции 1209 года. В Каркассоне правил Транкавель, а в Памье — граф Фуа. Сыновья сеньора Кабаре обосновались в замке отца. Тулуза восстановили свои виноградники и отстроили мосты. Крестовый поход был несчастьем, которое вскоре забылось.

Однако Амори ничего не забыл. Его первой целью по возвращении на север было найти спонсора, чтобы отомстить за проигранный крестовый поход. Король Франции был единственным возможным выбором. Теперь, когда Людовик VIII прочно обосновался на французском троне, у него нашлось время понять то, что проигнорировал его отец: новые возможности Капетингской монархии лежат не на севере, а а на юге, с его богатой торговлей и политической слабостью, а также стратегическим положением, которое однажды позволит его преемникам свергнуть владычество Плантагенетов. В феврале Амори повторил свое предложение передать свои права в Лангедоке короне, и Людовик его принял. Сотрудничество Папы было необходимо, но никаких трудностей на этот счет не предвиделось; Гонорий уже несколько месяцев почти истерически убеждал его вторгнуться в Лангедок. Три французских епископа уже были отправлены в Рим со списком условий Людовика. По сути, король требовал у Гонория предоставить в его распоряжение богатство и моральный авторитет Церкви. Король и его армия должны были пользоваться индульгенциями крестоносцев. Его враги должны были быть отлучены от Церкви, как и те его собственные вассалы, которые не пойдут с ним в поход или не пришлют за себя замену. Людовик отметил, что расходы будут большими, и Церковь должна будет внести свой вклад в это дело; была названа сумма в 60.000 ливров в год в течение десяти лет. Ожидая положительного ответа, Людовик приступил к подготовке экспедиции. Он написал жителям Нарбона, призывая их продержаться против Раймунда VII еще несколько месяцев и обещая, что помощь не заставит себя долго ждать. Король ожидал, что армия вторжения соберется в мае.

Однако Людовик был поражен и смущен, получив в конце апреля письмо от Папы, в котором тот отвергал его условия и объявлял о резком изменении плана. Это волевое решение понтифика не было совершенно неожиданным. За последний год мысли Гонория о Лангедоке метались из одной крайности в другую, а продолжение крестового похода после унизительного поражения Амори де Монфора начинало казаться все более бессмысленным. Оставался еще вопрос о ближневосточном крестовом походе, который император Фридрих II неоднократно обещал возглавить и неоднократно откладывал. Теперь же было объявлено, что его отъезд неизбежен. В конце марта Гонорий принял решение. Он отозвал легата Конрада, который как раз собирался отправиться во Францию, и дал ему новые инструкции. Вместо того чтобы согласиться на все, о чем просил Людовик, Папа объявил, что Альбигойский крестовый поход придется отложить. Но, добавил Гонорий с необыкновенной наивностью, он надеялся, что король будет сохранять свою угрожающую позицию как можно дольше, чтобы побудить Раймунда VII подчиниться условиям Церкви. Людовик был в ярости. 5 мая, в день, назначенный для отправки экспедиции, он вызвал Конрада на собрание прелатов и баронов в Париже и публично умыл руки. Никогда больше, сказал он остолбеневшему легату, эта тема не должна упоминаться в его присутствии.

Решение Папы стало жестоким разочарованием для Амори. Поскольку запланированный крестовый поход не состоялся, он получил право возобновить свои претензии на графство Тулуза, и в течение лета предпринимал упорные попытки саботировать переговоры Раймунда VII с Церковью. Горечь и обида, безусловно, сыграли свою роль в поведении Амори, но даже он не мог рассчитывать на возвращение завоеваний своего отца на гребне новой волны крестоносного энтузиазма. Мало сомнений в том, что он действовал в интересах французского короля, который, несмотря на свои гневные слова, не собирался лишаться своей добычи. В июле он обратился с письмом к южным епископам, собравшимся в Монпелье, и самым решительным образом призвал их не заключать мира с Раймундом VII. Когда епископы проигнорировали его требование и составили временный договор с Раймундом, Амори направил свои протесты в Рим. В конце года в Латеран было отправлено королевское посольство в состав которого входил дядя Амори, Ги де Монфор. Посольство произвело нужный эффект на колеблющегося старого Папу, и в декабре английские послы при папском дворе отметили, что все срочные дела откладываются, пока коллегия кардиналов ведет дебаты. Что думало большинство кардиналов, неизвестно, но у двух английских агентов сложилось впечатление, что sanior pars (здравомыслящая часть) кардиналов благоволит Раймунду VII, и это впечатление, которое если и было верным, то к началу нового года, безусловно, перестало быть таковым. Аргументация коллегии была несколько спорной даже в то время, но, судя по всему, изменение ее мнения было делом рук ярого меньшинства южных епископов. Они решительно возражали против примирения Раймунда с Церковью, как кажется, главным образом потому, что боялись потерять обширные владения, которые они приобрели в результате крестового похода. Они утверждали, что Раймунд не прекратил преследовать духовенство и присваивать церковное имущество. Распространились скандальные памфлеты, в которых архиепископ Арля, главный защитник Раймунда среди южных епископов, обвинялся в получении взяток. Поскольку архиепископ вместе с другими эмиссарами графа был вынужден покинуть Рим в декабре после двух безрезультатных месяцев пребывания в городе, опровергнуть эту клевету было некому. К февралю настроение Гонория вернулось к тому, что было в начале 1224 года. Год был потерян, но еще не поздно было возобновить проект, столь явно дорогой сердцу французского короля.

Поскольку Конрад фон Урах находился в Германии, требовалось назначить нового легата. В феврале 1225 года выбор Гонория пал на Романо Франджипани, кардинала Сант-Анджело, "человека высокого происхождения и честности, добросовестного и настойчивого… в котором мы полностью уверены". Мнение Папы было справедливым, но Романо не был миротворцем. В отличие от своих предшественников, которые часто были бюрократами или юристами, он был членом одной из великих дворянских семей Рима, церковным гранд-сеньором с суровыми, авторитарными манерами. Уже через несколько недель после своего прибытия во Францию он спровоцировал серьезные беспорядки в Париже, собственными руками сломав печать университета, руководители которого были ему неприятны. Однако, несмотря на свою удивительную способность наживать врагов, Романо оказался бесценным помощником Людовика VIII. Он стал почетным членом королевской семьи, следовал за королем в его путешествиях, принимал активное участие в политических делах монархии и приобрел значительное влияние. В Риме его убедительный голос привлек двух Пап подряд в союзники Капетингов против Плантагенетов. Этому волевому человеку не потребовалось много времени, чтобы решить, что Лангедок должен быть присоединен к французской короне.

Осенью 1225 года Романо призвал Амори и Раймунда VII предстать перед поместным Собором в Бурже 30 ноября. Шесть архиепископов, а также епископы и аббаты из девяти провинций собрались в надежде увидеть решительное разрешение спора, и они не были разочарованы. Раймунд выступил первым. Он пообещал удовлетворить все претензии духовенства и вернуть все то, что отнял у Церкви; ересь будет выкорчевана из его владений, а авторитет Церкви восстановлен повсюду. Более того, он готов был принять любые условия, которые Папа может предъявить ему, если Собор согласится на его примирение с Церковью. В ответ Амори предъявил декреты Латеранского Собора и письма, в которых Иннокентий III и Филипп Август признавали его отца графом Тулузы. Последовали ожесточенные дебаты между приверженцами той и другой стороны. Затем каждый член Собора представил свое мнение в письменном виде, и легат, после длительного изучения их советов, объявил, что Собор вынес решение против Раймунда, так как тот "не повиновался приказам Церкви так, как от него ожидали". Найдя нужный ему юридический предлог, Романо во главе делегации прелатов предложил королю привлекательные условия для руководства вторжением в Лангедок: индульгенции лично для него и всех его сторонников, перемирие с Англией, подкрепленное церковными санкциями, и десятину из доходов Церкви. 28 января 1226 года легат публично подтвердил отлучение Раймунда от Церкви на королевском Совете в Париже, и Амори де Монфор безоговорочно передал все свои права в Лангедоке королю. Два дня спустя Людовик принял крест. Из Рима Гонорий прислал свои поздравления: "Слава Господу Иисусу Христу, который воспламенил души нашего сына Людовика, епископов и баронов его королевства пылкой верой; теперь мы можем надеяться, что вероломство и упрямство еретиков будут посрамлены".

Сбор армии был назначен на 17 мая в Бурже. Проповедь крестового похода началась немедленно, но армия, собравшаяся для вторжения в Лангедок, не была крестоносным войском в том смысле, в каком им было войско 1209 года. Это была королевская армия на службе Церкви. Права короля на получение феодальной военной службы от вассалов были соблюдены до пределов юридического прецедента, и те, кто не мог или не хотел лично явиться, были вынуждены платить наемникам, чтобы те сражались вместо них. Размеры армии Людовика впечатляли, но истины в замечании о том, что ее собрал страх перед королем, а не вера в Бога, было больше, чем в язвительности франкофоба из английской хроники. Прибыли Бушар де Марли и Савари де Молеон, которые сражались на противоположных сторонах при Кастельнодари в 1211 году. Были конечно же Ги и Амори де Монфор. Графы Бретани и Шампани приехали поздно и уехали, как только позволили приличия. Толпа епископов и аббатов, всегда большая в подобных экспедициях, разрослась до неконтролируемого размера из-за предложения освобождения от уплаты десятины, которое было сделано, возможно, неразумно, тем, кто явился лично. Вместе с остальными пришли хромые, немощные и слепые, а также целая армия женщин и детей. Их влекла старая традиция, которая превращала крестовый поход в форму массового паломничества, и они надеялись получить индульгенцию в качестве обслуги лагеря. Но легат освободил их от обета и отправил по домам.

На Юге Раймунд VII занимал деньги, а коммуна Тулузы учреждала вечные лампады в святилище Святого Экзюпери. Но ни святой, ни грешник не могли сравниться с ресурсами Капетингской монархии, и граф начал переговоры об английской помощи еще до того, как услышал решение Собора в Бурже. Английский король, Генрих III, отнесся к этому с пониманием. Он недавно потерял Пуату и Ла-Рошель оккупированные войсками Людовика VIII, и его опьяняла перспектива вернуть их, в то время как французский король будет втянут в Лангедокскую неразбериху. Летом 1225 года был составлен секретный договор. Состоялся обмен послами, и брат Генриха, Ричард Корнуольский, был отправлен в Гасконь с войском. Гонорий был встревожен. Когда до сбора армии в Бурже оставалось всего несколько дней, он направил Генриху III строгое письмо, в котором напомнил ему о его долге избегать любых действий, ставящих под угрозу успех крестового похода, который был священной войной, ведущейся по приказу Церкви против отлученного от Церкви и известного покровителя еретиков. На самого Генриха это послание не произвело никакого впечатления, и он "страстно желал пересечь море в силе". Но его Совет был более осторожен и, возможно, более уважителен к церковной власти. Воодушевленный не слишком оптимистичным докладом Ричарда Корнуольского, Совет решил, что экспедиция из Англии не своевременна и неразумна. Была проведена консультация с придворным астрологом и по его предсказанию выходило, что если оставить его крестовый поход в покое, то Людовик умрет во время этой экспедиции и оставит свое королевство в полном хаосе. Генриха, тоже ожидала подобная перспектива, и он согласился оставить Раймунда разбираться со своими проблемами самому.

Брошенный на произвол судьбы, Раймунд намеревался сопротивляться до последнего. Но его подданные не сопротивлялись. Они устали от бесконечной войны и не желали губить себя в безнадежном деле. Тулуза и Ажен были верны, как и граф Фуа. Остальные покинули его с неприличной поспешностью. "Мы жаждем покоиться под Вашим надежным крылом и жить под Вашим мудрым правлением", — сообщил Людовику сеньор де Лорак более чем за две недели до того, как армия покинула Бурж. И он был далеко не единственным. С начала марта множество мелких городов и сеньоров направили королю смиренные письма о покорности, а к началу мая к ним присоединились многие крупные магнаты и города, которые должны были стать естественными союзниками Раймунда. Среди них были и жители Авиньона, некогда самые решительные союзники Раймунда и владельцы единственного моста через нижнюю Рону. Их единственным желанием было уберечь себя от честолюбивого короля и его недисциплинированной армии, и для этого они были готовы позволить Людовику свободно перейти Рону при условии, что главная армия не пройдет через сам город. Сам же Людовик мог войти в город с небольшой свитой. Остальные должны были обойти стены. Стремясь умиротворить короля, авиньонцы отправили второе посольство во главе со своим главным магистратом, чтобы встретить Людовика в Монпелье, и третье — чтобы приветствовать его в Пон-де-Сорг. Здесь они передали заложников за свое хорошее поведение и сдали Бокер, который Раймунд заложил коммуне для получения крупного займа. Но Людовику не удалось пересечь Рону без сопротивления. Не успел он проехать последние шесть миль от Пон-де-Сорг до Авиньона, как по какому-то недоразумению экстравагантная покорность горожан превратилась в вооруженное неповиновение.

Последовательность событий вызывает много споров. Но ясно то, что горожане не были готовы позволить основной армии пересечь знаменитый каменный мост Сен-Бенезе, поскольку к нему можно было подойти только через сам город. Поэтому они построили временный наплавной мост выше по течению и предложили французам пройти по нему. Передовой отряд так и сделал. Но когда, с развевающимися знаменами, подошла следующая колонна под командованием Готье д'Авена, авиньонцы внезапно с криками и богохульствами выскочили из ворот и обрушились на нее, осыпали стрелами и убили нескольких человек. Обнаружив, что путь к отступлению отрезан, оставшиеся в живых побежали к мосту, тем самым фактически разрезав королевскую армию надвое. Людовик был возмущен, потребовал объяснений и призвал горожан выполнить свои обещания. Горожане отпустили некоторых пленных, которых они захватили, но они настаивали на том, что Людовик сам нарушил договор, и запретили ему проход через Рону. Провизия, которую поставщики Людовика уже закупили в Авиньоне, была удержаны вместе с деньгами за покупку. Причина этой внезапной перемены настроения нам не известна. Возможно, горожане приняли колонну Готье д'Авена за штурмовой отряд и решили, что их обманули. Но, по словам крестоносцев, которые обратились с подробным оправдательным письмом к императору Фридриху II как сюзерену Прованса, авиньонских заложников оказалось меньше, чем было оговорено, а их статус недостаточно высок; горожане же, как утверждалось, без предупреждения или серьезной причины закрыли ворота перед Людовиком. Более дикие слухи приписывали авиньонцам заговор с целью убийства Людовика и легата, когда они с небольшой свитой проходили по улицам города. Эта версия, хотя, вероятно, самая популярная, является единственной, которую можно смело отбросить, поскольку авиньонцы не сдали бы Бокер армии, лидеров которой они собирались убить. Она также не согласуется с тем любопытным фактом, что переговоры между двумя сторонами продолжались в течение трех дней после нападения на Готье д'Авена. Скорее всего, спор шел о маршруте, по которому Людовик и его личная свита должны были пересечь город. Горожане настаивали на том, чтобы королевская свита выехала через малые ворота, а к наплавному мосту подошла по узкой тропинке, проходящей прямо под скальной стеной со стороны Роны. Людовик считал это недостойным и опасным. Несомненно, были и другие спорные моменты, но события, которые были достаточно туманны в то время, остаются таковыми и через семь веков. Достоверно известно лишь то, что 10 июня 1226 года Людовик осадил город и поклялся не отступать, пока он не будет завоеван.

Людовик осаждал Авиньон как крестоносец, а не как король Франции, поскольку город был частью имперского графства Прованс, а его верховным сюзереном был император Фридрих II, с которым Людовик находился в сердечных отношениях. Однако власть императора над городом была практически номинальной, как и власть Раймунда VII. На практике Авиньон был независимой городской республикой, которая управлялась по ярко выраженным итальянским принципам с помощью подесты, нанятого в Болонье, Милане, Павии или Генуе. У него даже был скромный контадо[31]. Авиньонцев в Провансе недолюбливали, и многие их враги активно помогали французской армии. Но город был достаточно богат, чтобы содержать значительный наемный гарнизон и двойной обвод стен, две большие надвратные башни которых, Quiquenparle и Quiquengrogne, гордо красовались на печати коммуны. Такой город нельзя было взять штурмом и Людовик решил заставить его сдаться голодом. Вокруг стен были вырыты траншеи, а войска разместились на обоих берегах Роны, соединенных между собой наплавным мостом.

Это решение Людовика обрекло основную часть армии на лето, проведенное в беспросветной скуке. Только осадные инженеры были заняты делом. По Роне на баржах были доставлены осадные машины, но даже постоянный обстрел с нескольких сторон не смог произвести заметного эффекта на городские стены. Авиньонцам удалось сжечь несколько машин, а главный инженер Людовика, Амори Копо, был убит на ранней стадии осады точно попавшим в него камнем. Внутри города продовольствие было дорогим, но в лагере Людовика оно было еще дороже, так как Раймунд VII заранее опустошил большую часть окрестных земель, и припасы приходилось доставлять по реке с огромными затратами. Лето же было особенно жарким. Зерно сгорело на полях, и урожай оказался катастрофичным. Дизентерия, распространяемая огромными черными мухами, унесла жизни многих людей в армии Людовика, тела которых гнили в открытых ямах, пока король не приказал сбросить трупы в Рону. Недовольство в королевской армии нарастало, и это добавляло Людовику еще больше беспокойства. Прошло более половины сезона кампании, Ричард Корнуольский напал на Ла-Рошель, а несколько баронов в лагере подозревались в заговоре против короля. 8 августа Людовика убедили отдать приказ о штурме. Но он оказался неудачным. Штурмовой отряд, который с большим мужеством возглавлял граф де Сен-Поль, подвергся убийственному перекрестному обстрелу с башен, а сам граф был убит камнем. Поражение, как следовало ожидать, приписали предательству некоторых баронов, в частности Тибо, графа Шампанского, того самого квиетиста, который мог возглавить крестовый поход в 1219 году, но в 1226 году, присоединился к крестовому походу только по принуждению. У него были родственники в Авиньоне, и, судя по всему, он поддерживал с ними постоянный контакт на протяжении всей осады. Когда штурм 8 августа провалился, Тибо самовольно покинул осадный лагерь и вернулся в Шампань. Моральный дух армии не мог быть ниже.

К счастью для Людовика, авиньонцы не понимали, насколько тяжелым стало его положение. Они тоже страдали от голода и в конце августа запросили условия капитуляции. Переговоры затянулись — явное свидетельство того, что авиньонцы сил не жалели. Но 9 сентября они сдали город французскому королю и выдали 150 заложников. Папский легат вошел в ворота и щедро раздавал отпущения грехов на улицах, которые большую часть последнего десятилетия находились под интердиктом; а коммуна уничтожила свою репутацию защитника ереси, пообещав оплатить расходы тридцати крестоносцев в Святой земле. Авиньон был избавлен от ужасов разграбления, но на него обрушились все остальные унижения. Людовик забрал себе все оружие и осадные машины, а также затребовал репарацию в размере 6.000 серебряных марок. Знаменитые городские укрепления были сровнены с землей, а на французской стороне Роны, над аббатством Сент-Андре, за счет города была построена огромная королевская крепость. Через две недели после отъезда Людовика горожане с горечью наблюдали, как река Дюранс затопила место осадного лагеря, и осознали, как близко они были к победе над королем.

Однако авиньонцы спасли Раймунда VII от гибели, несмотря на предательство его собственных вассалов. Дворяне Лангедока непрерывным потоком прибывали в лагерь Людовика с изъявлением покорности, больше похожим на раболепие. Сикар де Пюилоран, бывший файдит, который сражался против Симона де Монфора при Кастельнодари и защищал Тулузу от самого Людовика в 1219 году, теперь заявил, что был "опьянен восторгом" от прибытия короля. Он был "готов валялся в грязи, чтобы поцеловать палец ноги Вашего славного Величества. Мы омываем Ваши ноги нашими слезами, славный господин, и мы жаждем привилегии быть принятыми в качестве рабов под Вашу королевскую мантию". Подобные выражения позволяют лучше оценить численность армии Людовика, чем расчеты хронистов-современников или генералов XIX века. Большая часть Лангедока покорилась еще до падения Авиньона. Ним готовился к сопротивлению, но фактически сдался в начале июня. Молодой граф Комменжа, сын самого верного союзника Раймунда, обещал предоставить все свои войска в распоряжение короля. К потоку перебежчиков попытался присоединиться даже Журден де Кабаре, но он имел несчастье попасть в руки Раймунда, когда направлялся лично приветствовать Людовика, и провел оставшиеся два года своей жизни в тюрьме. Эти люди были сломлены внезапным возобновлением войны после двух лет относительного мира. Они не были готовы снова стать файдитами, и даже если бы они ими стали, их вассалы, вероятно, покинули бы их. Гарнизон Каркассона сдал крепость в июне, несмотря на упреки Роже-Бернарда де Фуа, который держал ее как опекун молодого Транкавеля. Покинутому своими людьми, Роже-Бернарду пришлось последовать их примеру. Он прибыл в лагерь Людовика в Авиньоне, предложил своего сына в качестве заложника и оставался с королевской армией до конца осады; но Людовик не принял его покорности, и граф бежал так ничего и не добившись.

Поход Людовика по Лангедоку был триумфальным. Арно-Амори, теперь уже очень старый и несколько смягчившийся человек, ехал впереди армии, принимая капитуляции. Короля чествовали в Безье и Каркассоне, а в Памье приветствовали мясом, хлебом и вином, присланным епископом Тулузы. Сопротивление испарилось. Граф Фуа оставался в Лиму до конца сентября, а Раймунд VII, хотя его передвижения невозможно точно проследить, похоже, затворился в Тулузе. Людовик привез осадные машины из Авиньона с намерением осадить Тулузу, но приближение зимы (это был конец октября) заставило его передумать, и осада была отложена до весны. После чего он отправился в Памье, где собралась ассамблея прелатов и баронов, чтобы рассмотреть вопрос об управлении завоеванными территориями. Людовик назначил сенешаля для Бокера и, вероятно, еще одного сенешаля для Каркассона. Под их началом иерархия чиновников должна была управлять обширными землями, которые Людовик конфисковал у новых файдитов, и обеспечивать соблюдение десятков тривиальных юридических прав, которые все вместе составляли основу королевской власти. В последних числах октября королевская армия двинулась на север, проходя мимо Кастельнодари и Лавора — полей сражений, на которых Симон де Монфор заложил реальные основы капетингского правления.

Людовик стал первым королем из своей династии, который вошел в Лангедок в качестве завоевателя. Пропагандисты, увидевшие в битве при Бувине первые плоды патриотизма, который был французским, а не региональным, не позволили этому триумфу остаться незамеченным. В напыщенных стихах придворного поэта Людовика, Николя де Бре, король стал "возрожденным Александром", превращение столь же грубое, как и то, которое словами Расина сделало героев "Илиады" элегантными придворными. Проводились параллели и с Карлом Великим. Легендарные исполнители сhanson de geste служили рупорами королевской пропаганды во многих частях Франции и были особенно уместны в регионе, где воспоминания о Карле Великом были единственной эмоциональной связью с Иль-де-Франс, откуда прибыл Людовик. В тридцати милях от Авиньона находился знаменитый римский некрополь Алискамп, где, по преданию, Карл Великий похоронил пэров Франции и героев Ронсеваля. Если самая знаменитая жертва осады Авиньона, граф де Сен-Поль, был похоронен там, как утверждает один современник, то этот поток эмоций, возможно, исходил не только из уст льстецов и литераторов. Сам Людовик прекрасно понимал, что оставил не более чем тонкий слой льда, чтобы успокоить бушующее политическое море, но у него было твердое намерение вернуться на Юг весной. Вопрос о том, выдержало бы его королевство напряжение еще одной крупной кампании, третьей за три года, остается открытым. Как и реальный Александр, Людовик умер на пике своих достижений. Он был уже очень болен, когда покинул Альби в конце октября, и умер 8 ноября в Монпансье в Оверни, от чрезмерного целомудрия, как считал Гийом Пюилоранский, а более вероятно — от дизентерии. Осада Авиньона сильно подорвала его хрупкое здоровье, и горожане, продержавшись три месяца, возможно, оказали Раймунду VII большую услугу, чем считали.

Наследником Людовика стал двенадцатилетний ребенок, Людовик IX, власть же от его имени осуществляли королева-мать Бланка Кастильская и легат Романо Франджипани. Достижения столетия эффективного королевского правления были внезапно подорваны чередой баронских заговоров. Правительство защищалось с поразительным и неожиданным успехом, но ценой больших потерь. Лангедок пришлось временно отодвинуть на второй план. Корона была представлена там горсткой чиновников и военным губернатором, Юмбером де Боже, с отрядом из 500 рыцарей. Юмбер был молодым человеком выдающейся храбрости и способностей, который начал свою выдающуюся карьеру на королевской службе. Но на Юге ему неизбежно пришлось обороняться. Неразумное решение Людовика отвергнуть покорность графа Фуа вынудило Роже-Бернарда заключить тесный союз с Раймундом VII, первым плодом которого стало взятие Отрива через несколько недель после смерти короля. К весне 1227 года поместный Собор, собравшийся в Нарбоне, сетовал на запустение многочисленных городов, которые сдались Людовику VIII во время паники предыдущего года. В ответ Юмбер осадил Лабесед в Лораге и предал смерти большую часть его гарнизона. Но, несмотря на отдельные успехи, королевские войска были вынуждены уступать позиции в течение следующих двух лет. В 1228 году произошла катастрофическая весенняя кампания, ознаменовавшаяся потерей Кастельсарразена и поражением французов, понесших большие потери.

Тем не менее, именно Раймунд, а не Юмбер, подал прошение о мире, и у этого решения были веские причины. Имея в резерве мощь Капетингской монархии, французы могли позволить себе проиграть сражение, в отличие от Симона де Монфора, который всегда знал, что одно серьезное поражение может смести с лица земли его династию, лишенную на Юге корней. Юмбер де Боже удерживал долины рек Рона и Од, включая Каркассон, который был практически неприступен. Его армия была небольшой, но не меньше, чем у Симона де Монфора, а потери восполнялись постоянным притоком новых людей с севера. К тому же Юмбер восполнял политической хваткой то, чего не мог достичь оружием. Если он не мог захватить города Раймунда, то мог, по крайней мере, причинить страдания и разрушения их жителям, которые становились все более утомленными войной и склонными к мятежу. В Тулузе методично разрушали пригороды и в четвертый раз за пятнадцать лет выкорчевали виноградники, чем Юмбер де Боже не спеша занимался все лето 1228 года. Время было на его стороне. Всем становилось ясно, что рано или поздно, корона в Лангедоке одержит верх, как и во всех других частях Франции.

Некоторые из ведущих капитанов Раймунда думали именно так; один из них, Оливер де Терм, перешел на сторону французов в ноябре. Его взоры, как и взоры Раймунда, были обращены на север, где Бланка Кастильская проявила себя как выдающаяся правительница, а перспектива хаоса в королевстве не оправдалась. Восстание знатных баронов, которое усердно поддерживали англичане, было легко подавлено, и возможность новой королевской экспедиции в Лангедок уже нельзя было исключать. Новый Папа, Григорий IX, призывал к этому с июня 1228 года. Он обратился с прямым призывом к нескольким французским дворянам и уже договорился с цистерцианцами о проповеди крестового похода. Именно в такой угрожающей атмосфере оказался аббат Грансельва, когда в ноябре 1228 года прибыл к королевскому двору с предложением о капитуляции от Раймунда VII. Граф заявил, что "всем сердцем желает вернуться в лоно Церкви и на службу к своему господину королю". В начале следующего месяца было объявлено перемирие, а большинство заинтересованных лиц собрались в Мо, к востоку от Парижа, чтобы обсудить условия заключения мира.

Переговоры продолжались в Мо и Париже более трех месяцев. Результат показал, что упорство Раймунда в сопротивлении было не напрасным, так как условия, хотя и унизительные для него лично, были, безусловно, более благоприятными, чем те, которые предложил бы ему Людовик VIII. Раймунд остался графом Тулузы, но фактически был низведен до статуса пожизненного владельца. Его единственный ребенок, Жанна, была обручена с девятилетним братом короля, Альфонсом де Пуатье, и после смерти Раймунда его владения должны были перейти к их потомству, независимо от прав любой мужской линии Тулузского дома. Княжество значительно уменьшилось в размерах. Все его восточные провинции были присоединены к французской короне, включая большую часть обширных владений Раймунда в долине Роны. Маркизат Прованс был передан Церкви (которая владела им до 1234 года). Транкавелей лишили наследства второй раз за поколение, а их небольшое государство, бывшее когда-то занозой в боку Тулузского дома, также перешло к Капетингам. Раймунду досталась большая часть епархии Тулузы и северное Альбижуа вместе с Керси, Руэргом и Ажене — примерно половина державы, которой Раймунд VI правил в 1209 году.

Современники считали эти условия суровыми, как, несомненно, и предполагалось. Гийом Пюилоранский считал, что они вряд ли могли быть хуже, если бы Раймунд был захвачен в бою. Но суровость была скорее кажущейся, чем реальной. Большая часть территории, которую сдал Раймунд, входила в состав владений Транкавелей, и как таковая никогда не подчинялась его предкам более чем номинально. В действительности, окончательное устранение Транкавелей, вероятно, только усилило власть Тулузского дома в тех владениях, которые за ним остались. По сути, территориальные потери Раймунда составили Ним, Бокер и Сен-Жиль, а также несколько богатых и важных территорий на правом берегу Роны. С файдитами обошлись мягко. Тем, кто не был еретиком, было разрешено вернуться в свои фьефы, и многие так и поступили. Даже графу Фуа, который не смог добиться от Людовика VIII никаких приемлемых условий, было позволено сохранить почти все свое графство, за исключением замка Фуа и двух других, которые были временно переданы королю в обмен на пенсию в 1.000 марок в год.

Церковь никому не мстила в течение двадцати лет исключительно в интересах французской монархии. Договор предписывал Раймунду вернуть все, что, в соответствии с обвинениями, было отнято у духовенства, хотя это право собственности часто было предметом настоящих юридических баталий. Граф должен был выплатить Церкви компенсацию в размере 10.000 серебряных марок и потратить 4.000 марок на одаривание религиозных орденов для спасения своей души. Еще 4.000 марок должны были пойти на основание университета в Тулузе для защиты религиозной ортодоксии. У ортодоксии должны были быть другие защитники, кроме профессоров, которых аббат Грансельва был послан набирать в Париже. Первые статьи договора обязывали Раймунда разыскивать и наказывать еретиков в соответствии с предписаниями Церкви, что было зародышем той инквизиции, которой предстояло найти в Раймунде такого находчивого противника в течение следующих двух десятилетий. Папский легат, несомненно, был уверен, что угрожающая близость представителей короля в Каркассоне обеспечит выполнение этих обещаний, и чтобы сделать угрозу более реальной, Раймунда практически лишили возможности защищать свое графство от вторжения. Тулуза и тридцать других городов должны были лишиться своих стен и рвов. В действительности, в Тулузе разрушение укреплений началось немедленно, а двадцать горожан были взяты в заложники и отправлены в Париж как залог хорошего поведения их соседей.

Оставалось еще личное унижение Раймунда, которое уже давно было одной из главных военных целей Церкви. 12 апреля 1229 года, через два дня после подписания окончательного проекта договора в Париже, Раймунд явился в одной рубашке перед строящимся фасадом собора Нотр-Дам, чтобы попросить отпущения грехов у легата. Среди зрителей этого действа был и молодой король, Людовик IX, новый архиепископ Нарбона (Арно-Амори уже умер) и Фолькет, епископ Тулузы, единственный участник, переживший бурю от первого раската грома в 1207 году до ее постепенного рассеивания более двадцати лет спустя. После акта примирения граф был временно заключен в Лувр, пока королевские чиновники овладевали восточным Лангедоком и везли из Каркассона девятилетнюю Жанну Тулузскую, возможно, самое важное из всех приобретений короны в 1229 году. Через нее французские короли должны были получить в свои руки последние оставшиеся владения ее династии. Ее помолвка с Альфонсом де Пуатье, которая была отпразднована в Мортте в июне, должна была доставить Романо Франджипани немалое удовольствие. Он уже давно пришел к выводу, что Лангедок будет католическим только тогда, когда он будет находиться в королевских руках, и будущее должно было подтвердить его суждение. Альбигойский крестовый поход закончился, хотя ересь не была уничтожена. Этим должна была заняться инквизиция.

XV. Инквизиция

Если будет уговаривать тебя тайно брат твой… пойдем и будем служить богам иным, которых не знал ты и отцы твои… убей его.

Второзаконие 13: 6–10

Крестовый поход пережил своих зачинателей. Раймунд VI, Симон де Монфор, Иннокентий III, Арно-Амори были мертвы, а из других инициаторов кризиса только Фолькет Тулузский дожил до его последних мгновений. Поколению, выросшему в условиях непрерывной войны, нужно было напомнить, что крестовый поход когда-то имел и другие цели. Провозглашая его в марте 1208 года, Иннокентий велел южному духовенству "ухаживать за семенами, которые посеял легат-мученик, и питать их проповедью слова". Оптимистичные слова Папы остались официальной политикой Церкви, о чем не переставали заявлять последующие Соборы южных епископов. Но на практике их декларации мало что значили. В самом начале войны духовенство бросилось в активную проповедническую кампанию. Даже Арно-Амори, который "страстно желал смерти еретиков", вместе с Фолькетом Тулузским отправился в проповедническое турне по Ажене в первые месяцы 1210 года. Но жители сравнивали его проповеди с гудением пчел, и попытка больше не повторялась. После 1210 года от проповеди отказались все, кроме Фолькета, Святого Доминика и горстки цистерцианцев. Из них только Святой Доминик произвел заметное впечатление на катаров. "Когда он проповедовал, — вспоминал один из его слушателей, — его чувства были настолько сильны, что он разражался слезами, передавая свои эмоции всей аудитории; я никогда не слышал человека, чьи слова могли бы привлечь столь многих к покаянию". Последователи Доминика к 1214 году превратились в сплоченную группу, когда Симон де Монфор подарил им доходы от недавно завоеванного города Косней. Год спустя другой сеньор предоставил им три небольших рядом стоящих дома в Тулузе, под сенью замка Нарбоне в южном квартале города. Сам Доминик уехал менее чем через шесть месяцев, чтобы сыграть более значимую роль в Италии и северной Франции. Но его последователи продолжили начатую им деятельность и покрыли Лангедок своими приорствами за одно поколение.

Первые доминиканцы одержали несколько впечатляющих побед, но еще до поражения Амори де Монфора было очевидно, что их влияние на сплоченные ряды катаров было незначительным, гораздо ниже ожиданий первых оптимистов-проповедников. В менее жестокой атмосфере результат мог бы быть совсем другим. Но хотя сам Доминик был способен извлечь уроки из миссионерских успехов катаров, его последователи, в большинстве своем, таковыми не были. Они часто разжигали ту бескомпромиссную ненависть к ереси, которая не оставляла места для примирения и укрепляла подвижные границы зон влияния религиозных сект. Именно "проповедники" весной 1211 года убедили лидеров крестового похода отказаться от всего, что предлагал им Раймунд VI, что вызвало серьезные опасения у некоторых северян и затянуло войну на восемнадцать лет.

Первый совершенный катар был сожжен в Кастре в сентябре 1209 года под личным руководством Симона де Монфора. Уничтожение нераскаявшихся еретиков следовал за каждой победой: 140 при Минерве, 300 при Лаворе, 60 при Ле-Кассе, и бесчисленное множество других, пойманных и сожженных группами, слишком маленькими, чтобы их заметили хронисты крестового похода. Выжившие бежали перед солдатами Симона, как полевые мыши перед жнецами, в постоянно уменьшающийся уголок высокой травы. Первым их побуждением было направиться в недоступные горные замки Корбьера и Монтань-Нуар. В 1209 году сообщалось, что в Рокфоре скрываются 300 еретиков. Но в 1210 и 1211 годах старые владения Транкавелей были основательно колонизированы и заселены, и немногие из тех, кто там остался, выжили. Некоторые бежали в Тулузен, где Симон настиг их в 1211 году. Те, кто укрылись в самой Тулузе, продержались дольше, но единственным спасением было постоянное передвижении. Через тридцать пять лет после начала крестового похода Арнод де Ламот, уроженка Монтобана, поведала тулузскому инквизитору историю своей беспокойной жизни, бегства перед чередой католических армий. В 1209 году она жила в доме совершенных в Вильмюре, небольшом городке на реке Тарн, где она и ее сестра недавно получили consolamentum. Затем, в июне 1209 года, произошла неудачная экспедиция в Керси, возглавляемая архиепископом Бордо. Катары из Вильмюра были охвачены паникой, в то время как крестоносцы были еще в шестидесяти милях от них, и оставили свой город в огне. Они отправились сначала в Рокмор, затем под проливным дождем в Жирусанс и, наконец, в Лавор, где вскоре появился поток беженцев из долины реки Од. Арнод оставалась в Лаворе до осени 1210 года, когда она бежала в Рабастенс, поняв раньше своих товарищей, что крестоносцы, уже захватившие большую часть южного Альбижуа, нанесут следующий удар по Тулузену. Она провела в Рабастансе год, но в мае 1211 года город открыл ворота перед крестоносцами. Арнод успела уехать. После нескольких месяцев скитаний она вернулась в свой родной город Монтобан, где в 1212 году отказалась от своих заблуждений и была примирена с Церковью епископом Каора. Она спокойно жила в Монтобане до 1224 года, когда после окончательного поражения Амори де Монфора услышала проповедь катарского дьякона и решила вернуться к своим старым убеждениям. Когда дьякон покинул Монтобан, он взял Арнод с собой, вместе с ее матерью и сестрой. Они прожили некоторое время в Линаре, а затем перебрались в Лавор, где три женщины снова получили consolamentum. В конце 1224 года они возобновили свои скитания, передвигаясь для безопасности по ночам в сопровождении сочувствующих местных проводников. В следующие два года их можно было встретить в Мозаке, Жюле, Кларете, Ланта и Таравеле, где они редко оставаясь на одном месте более месяца. Наконец, когда Людовик VIII прибыл в Авиньон в 1226 году, они бежали в Тулузу, где поселились под защитой известного дворянина-катара Аламана де Руа.

У Арнод было больше шансов сбежать, чем у руководителей ее Церкви, чьи личности были хорошо известны и которые для своего спасения были вынуждены полагаться на сложную сеть тайных путей и убежищ. Гилаберт де Кастро, который впервые появляется в хрониках как противник в диспуте со Святым Домиником в Монреале в 1207 году, активно действовал на протяжении всей войны, проводя consolamentum и проповедуя широко рассеянной пастве. В 1209 году ему пришлось оставить свою базу в Фанжо и перебраться в более безопасный Монсегюр, но это мешало ему наносить краткие визиты в большинство тулузских городов. Во время долгой осады Кастельнодари в 1220 году он незаметно пробрался через линии армии Амори де Монфора, чтобы продолжить свою миссию в окрестностях. Три года спустя, будучи катарским епископом Тулузы, он смог провести более или менее публичное собрание около сотни видных катаров в Пьёс, всего в двенадцати милях от штаб-квартиры Амори в Каркассоне. Даже в долине реки Од, где Церковь искоренила почти все следы ереси, после ухода Амори катары вернулись вместе с файдитами.

Католические власти в ответ начали с создания примитивной полицейской системы. В 1227 году Собор в Нарбоне приказал епископам назначить в каждом приходе дознавателей (enquirers), которые должны были сообщать о тайных делах своих соседей. Против дисциплинированных и находчивых общин еретиков подобные меры предсказуемо оказались безуспешными. Парижский договор ознаменовал резкое изменение политики, но не произвел особого впечатления на катаров. Раймунду VII предписывалось проводить "тщательные расследования" с целью ареста и наказания еретиков, и Романо Франджипани посетил Тулузу в ноябре 1229 года, чтобы проследить за исполнением этого требования. В результате появился громоздкий сборник правил, регулирующих преследование ереси. Собор епископов решил, что будут составлены списки всего взрослого населения каждого прихода, чтобы требовать клятв в ортодоксальности и отслеживать передвижения лиц скрывающихся от правосудия. Но этот амбициозный план, вероятно, был не под силу административным ресурсам Церкви и в любом случае ничего не добавлял к тому набору полномочий, которыми епископы уже обладали. Проблема заключалась в том, что епископы были не лучшими проводниками систематической кампании репрессий. У них были другие заботы, и они были бессильны за пределами своих епархий. Они были подвержены спорадическим вспышкам рвения, за которыми следовали длительные периоды бездеятельности, и им не хватало продуманной системы шпионажа, с помощью которой инквизиция должна была предотвращать рецидивы "раскаявшихся" еретиков. Раймон дю Фальга, сменивший Фолькета на посту епископа Тулузы в 1231 году, начал свое правление с драматической вылазки в Тулузу, где захватил девятнадцать еретиков, собравшихся ночью в лесу на богослужение. Все они были сожжены. Но на этом его решительные действия по искоренению ереси, похоже, завершились. Хотя Раймон дю Фальга был доминиканцем, он также принадлежал к тулузскому истеблишменту, был другом Раймунда VII и стремился им оставаться. Современник, обвинявший епископа в том, что он меняет курс при каждой перемене ветра, хорошо его знал.

К 1233 году несостоятельность правил борьбы с ересью, разработанных при участии Романо Франджипани, стала очевидной. Те чиновники, которые пытались их выполнять, часто встречали яростное сопротивление, а один из них был убит недалеко от Кастельнодари через несколько дней после отъезда легата. Профессор-доминиканец из университета Тулузы, утверждавший с кафедры, что еретики имеют возможность спокойно жить под носом у духовенства, был немедленно изгнан консулами. Тем не менее, существовало много доказательств в пользу его мнения. Проповедники катаров выступали перед большими собраниями в нескольких милях от городских ворот, а один из их самых влиятельных защитников, Бернард Отон де Ниор, все еще оставался на свободе через четыре года после того, как против него выдвинули грозный перечень преступлений против веры. Это дело стало унижением для Церкви Юга. Григорий IX лично вмешался в марте 1233 года и приказал арестовать Бернарда Отона и двух его братьев; и Раймунд, опасаясь, что за этим последует еще худшее, сразу же подчинился. Он созвал новый Собор прелатов и баронов, на котором был принят ряд суровых эдиктов против еретиков. Но граф опоздал, чтобы помешать Папе принять более радикальные меры. В тот же день в Риме Григорий приказал провести "всеобщую инквизицию" по всей южной Франции и поручил эту задачу не епископам, а доминиканцам, которые должны были действовать как агенты Святого престола. За исключением короткого промежутка времени в середине века, инквизиция оставалась в их руках до тех пор, пока ее дело не было доведено до победного конца.

Первыми инквизиторами, назначенными в 1234 году, были Пьер Сейла, бывший спутник Святого Доминика, и Гийом Арно, церковный юрист из Монпелье. Эти отцы-основатели папской инквизиции остались темными фигурами, чьи личности неясно вырисовываются из массы скудных юридических документов, которые сегодня являются главным памятником их деятельности. Но их энергия не подлежит сомнению. За первые пять лет миссии их передвижения можно проследить почти в каждой части обширного района Лангедока, находящегося под их надзором. Во время своего первого визита в Муассак они сожгли 210 еретиков. В Тулузе в первые несколько месяцев после решения Григория на костре была сожжена череда видных еретиков, и нескольких драматических актов жестокости оказалось достаточно, чтобы катары впервые после смерти Симона де Монфора перешли к обороне. В праздник святого Доминика в 1235 году епископ лично повел толпу католиков из доминиканского монастыря к особняку престарелой дамы-катарки, которую вытащили из постели, чтобы сжечь на равнине за городскими стенами.

Этот внезапный взрыв религиозной ненависти вызвал яростное негодование не только среди жертв и их покровителей, тех "некоторых состоятельных людей", о которых мрачно упоминал Гийом Пюилоранский. Некоторые методы инквизиторов вызывали глубокое возмущение даже у ортодоксального общественного мнения. Особенно непопулярным было осуждение уже умерших еретиков, поскольку это предполагало шествие с их эксгумированными останками по улицам города, наносившее незаслуженный позор их потомкам. Кроме того, инквизиторы часто проявляли излишнюю нетерпимость к старым местным привилегиям, особенно в крупных городах. В 1233 году жители Корда линчевали двух инквизиторов, посланных в город для дознания. Другой инквизитор, Арно Катала, едва избежал той же участи, когда попытался эксгумировать останки еретика в Альби. Но именно в Тулузе инквизиция столкнулась с единственным серьезным вызовом своей власти. Осенью 1235 года инквизитор вызвал двенадцать видных горожан для ответа на обвинения в ереси, и это было воспринято как оскорбление нанесенное всему городу. Консулы ответили штурмом доминиканского монастыря и выгнали монахов из Тулузы. Когда преемник инквизитора попытался повторить вызов на допрос, монастырь снова подвергся нападению, и все его обитатели были выброшены за ворота. В последовавшей затем оргии антиклерикального насилия епископ был изгнан, а его дворец и конюшня разграблены. Несколько клерков епископального дома были тяжело ранены.

Роль Раймунда VII в этих событиях неясна, как, несомненно, он того и хотел. Несколько его ближайших сподвижников были вовлечены в это дело, и он, конечно, не сделал ничего, чтобы их сдержать. Этого было достаточно для инквизитора, который, найдя безопасное убежище в подконтрольном королевской власти Каркассоне, должным образом отлучил графа от Церкви, вместе с консулами. Григорий IX был более сдержан. В 1236 году он вынес графу отеческое порицание, но в то же время его легат во Франции тактично предложил инквизиторам умерить свой пыл. Положение Раймунда было сложным, поскольку он, как и его отец, не мог уничтожить ересь, среди покровителей которой были знатные магнаты его княжества. В то же время он должен был умиротворить Церковь и французскую корону, которые теперь, после Парижского договора, были на Юге могущественны, и находились поблизости. Что касается Григория, то он не видел никакой выгоды в излишнем жесткости по отношению к графу Тулузскому. Папа рассматривал Раймунда, как он однажды объяснил одному из своих легатов, как "молодое растение, которое нужно поливать с заботой и питать молоком Церкви". Кроме того, во всех своих делах с Францией Григорий постоянно оглядывался на Италию, где победы императора Фридриха II над Ломбардской лигой вновь угрожали политическому положению папства и Раймунд, который был имперским вассалом за свои провансальские земли, все еще был достаточно влиятелен, чтобы с ним стоило дружить. Поэтому, когда летом 1237 года граф подал петицию из восемнадцати статей, в которой жаловался, что Церковь подрывает его положение, Папа был склонен отнестись к нему с пониманием. В сентябре Григорий приостановил деятельность инквизиции на три месяца, пока жалобы Раймунда рассматривались специально назначенной следственной комиссией. Расследование оказалось долгим. Три месяца превратились в три года, и в какой-то момент стало казаться, что инквизиция уже доживает свои последние дни.

Раймунд, конечно, надеялся, что ответственность за преследование ереси будет возвращена епископам, чья деятельность, вероятно, будет меньше нарушать мир в его владениях. Но его надежды не оправдались. В этом были виноваты его собственные вспыльчивые союзники. В апреле 1240 года дважды лишенный прав наследник Транкавелей с большим мужеством, но без особого политического мастерства попытался отвоевать свое наследство у оккупационных войск французской короны. В течение нескольких недель большая часть западного Лангедока находилась в его руках, а сам Каркассон был осажден. Но Раймунд VII не пришел ему на помощь, и в октябре 1240 года на Юг прибыла новая королевская армия под командованием Жана де Бомона, чтобы с жестокой эффективностью подавить восстание. Несомненно, отказ Раймунда от вмешательства был мудрым, но подавление восстания значительно усугубило и его проблемы, поскольку восстание было приписано, с некоторой долей справедливости, махинациям катаров. Преследование еретиков сразу же получило новый импульс. В 1241 году Раймунд был вынужден удовлетворить требования о восстановлении инквизиции в Тулузе. Эффект от трехлетнего перерыва в деятельности инквизиции был заметен, но он, конечно, был преувеличен Собором епископов, который позже жаловался на "непоправимый ущерб… от успехов еретиков, чья уверенность возрастала с каждым ударом по морали верующих". За несколько месяцев инквизиторы с лихвой наверстали упущенное за три года. В течение десяти недель в 1241 и 1242 годах один только инквизитор Пьер Сейла наложил взыскания на более чем 732 осужденных еретиков в девяти городах. В 1245 и 1246 годах тулузская инквизиция рассмотрела дела более чем 600 жителей деревень и городов. Беспрецедентный всплеск активности инквизиторов менее чем за десять лет позволил лишить Церковь катаров руководства и превратить ее в малоэффективное тайное общество.

У инквизиторов было мало полномочий, которыми до этого не пользовались епископы. Но их методы были разительным отступлением от существовавших традиций. Старая обвинительная система возлагала обнаружение и арест преступников на истца, обычно пострадавшую сторону, которая затем должна была доказать свою правоту или заплатить неустойку. Инквизитор же был одновременно дознавателем, прокурором и судьей. В первые десять лет он и его коллеги регулярно ездили по провинции, проводя дознания на месте. Лишь позднее, после того как несколько инквизиторов были убиты во время своих поездок, они стали вести свои дела из скромного офиса в Тулузе, недалеко от замка Нарбоне, где постоянно работал небольшой штат юристов и делопроизводителей. В этот переполненный штаб, свидетели и подозреваемые вызывались со всех уголков Тулузской епархии. Процедура дознания развивалась по ходу деятельности инквизиции, но она мало изменилась после окончательных решений четырех Соборов в Нарбоне (1243), Безье (1246), Валансе (1248) и Альби (1254). Ее целью всегда было добиться признания в ереси, более полезное, чем осуждение на основании улик, поскольку оно могло указать на других еретиков, которых не смогли обнаружить тщательные поиски инквизиторов. Поэтому процедура инквизиции начиналась с проповеди, на которую созывалось местное население. Объявлялся период благодати, в течение которого любой еретик мог сделать полное признание и обличить своих собратьев с обещанием мягкого отношения к себе. Лишь в очень редких случаях это не приводило к желаемому результату. Во время одной из первых поездок по Тулузену в 1235 году инквизиторы столкнулись с заговорами молчания в Кастельнодари и Сен-Феликсе и даже десять лет спустя все жители деревни Камбьяк заранее договорились о том, чтобы запутать инквизиторов, используя вымышленные имена. Но эти договоры почти никогда не были успешными. Достаточно было одному католику донести на своего соседа, чтобы заговор распался в результате взаимных доносов испуганных подозреваемых.

По окончании периода благодати те, чьи имена были донесены инквизитору, представали перед трибуналом в виде объявлений, зачитываемых по три воскресенья подряд с кафедры приходских церквей. В это время ничто не могло помешать подозреваемому скрыться, кроме угрозы отлучения от Церкви. Но отлучение от Церкви влекло за собой конфискацию имущества. Те, кто обладал богатством и наследниками, которые должны были его унаследовать, обычно являлись по первому требованию и были главной целью инквизиторов. Судебный процесс не был публичным и проходил тайно, в присутствии обвиняемого, инквизитора и нотариуса. Теоретически инквизитор разрешал обвиняемому иметь официального защитника, но советы Валанса и Альби фактически отстранили адвокатов от дел инквизиции, постановив, что они должны рассматриваться как соучастники и нести наказание вместе со своими клиентами. Поэтому адвокаты на процессах присутствовали редко, и разве что для того, чтобы убедить своего клиента признаться. В ходе своей деятельности инквизиторы приобрели значительные знания о тонкостях еретической догмы, и им часто удавалось заманить подозреваемых в ловушку, чтобы заставить их признать свои заблуждения, тем более что ложь была отвратительна как для катаров, так и для вальденсов, даже на допросе в инквизиции. Могли применяться и пытки, но они использовались редко, во всяком случае, в первые годы, и пыточным дел мастерам было специально предписано не подвергать опасности жизнь подследственных. Только если ни один из этих методов не помогал добиться признания, можно было прибегнуть к показаниям свидетелей. Имена свидетелей и характер их показаний от обвиняемых скрывались на том основании, что, по решению Собора в Нарбоне, любой другой подход угрожал бы их жизни. Собор предписал инквизиторам тщательно проверять благонадежность свидетелей, прежде чем полагаться на их показания; но в принципе, как было заявлено, они могут быть лжесвидетелями, преступниками, отлученными от Церкви или другими еретиками, и привлекаться только по усмотрению трибунала. Исключение составляли только "смертельные" враги, список которых обвиняемый должен был составить заранее. На практике свидетели часто были шпионами или агентами-провокаторами, постоянно работавшими на инквизицию. Чаще же всего доказательства состояли из признаний других еретиков. Раймунд Грос, совершенный с двадцатидвухлетним стажем, сдавшийся инквизиции Тулузы в апреле 1236 года, вероятно, был ответственен за самую большую череду осуждений, которые когда-либо выносил трибунал инквизиции. Его откровения, на запись которых ушло несколько дней, привели к смерти или пожизненному заключению по меньшей мере нескольких видных тулузских катаров и бегству многих других. Там, где нельзя было принять меры немедленно, такие признания тщательно подшивались в постоянно пополняющийся архив инквизиции. Неудивительно, что целью большинства серьезных бунтов против инквизиции было уничтожение документов трибунала. В 1246 году клерк и посыльный были схвачены и убиты, когда несли инквизиторские книги записей по улицам Нарбона, а сами книги были сожжены. И это не было единичным случаем.

Доля обвинительных приговоров, которые выносились при такой процедуре, естественно, была высокой. Приговор инквизитора нельзя было обжаловать, за исключением редких и необычайно вопиющих случаев, но только у Папы. После вынесения приговора оставалось только наложить епитимью. Диапазон наказаний был определен Григорием IX в его булле Excommunicamus от 1231 года, но отдельным инквизиторам была оставлена широкая свобода действий. Выдающиеся еретики редко избегали менее чем пожизненного заключения, хотя это могло быть одиночное заключение в кандалах на хлебе и воде (известное как murus strictus) или так называемое murus largus, при котором условия были несколько менее жестокими. В 1243 году Собор в Нарбоне уже жаловался на малую вместимость и ограниченное количество существующих тюрем, а также на нехватку камня и раствора для строительства новых. Несмотря на это, подавляющее большинство осужденных не попадали в тюрьму, а подвергались менее строгим, хотя и неприятным наказаниям. Они платили штрафы, отправлялись в покаянные паломничества, которые могли длиться несколько месяцев, или носили на спине шафрановые кресты. Они теряли все свои гражданские права и могли быть обязаны жить в любом месте, назначенном трибуналом или графом Тулузы. За строгими наказаниями обычно следовала конфискация имущества осужденных, доходы от которого, после вычета расходов инквизиторов, поступали в доход государства. В некоторых районах Лангедока эти конфискации привели к радикальному перераспределению земли. Например, в небольшом городке Сен-Феликс, менее чем за десять лет в пользу государства было распродано 165 акров его территории, а в других бесчисленных небольших сельскохозяйственных сообществах отсутствие безопасности, порожденное быстрыми социальными изменениями, негативные последствия религиозных преследований лишь усугубило.

Теоретически наказания инквизицией не налагались, а добровольно принимались раскаявшимся еретиком для его собственного духовного блага. Различие было тонким. Неспособность выполнить предписанную епитимью рассматривалась как свидетельство рецидива ереси; а рецидив, наряду с упорным отказом отречься от заблуждения, считался выводом еретика из-под защиты Церкви. Такого человека отлучали от Церкви и отдавали в руки светской власти с лицемерной молитвой о том, чтобы его избавили от смерти. Если в последний момент осужденный не отрекался, его обычно сжигали заживо. Однако эта процедура была более мягкой, чем самосуд, который практиковал Симон де Монфорт, и ее жертв, вполне возможно, было меньше. Бернард Ги, инквизитор XIV века, имевший репутацию исключительного сурового человека, передал в руки светской власти 139 из 930 подследственных, которых он осудил между 1207 и 1324 годами. Невозможно оценить число тех, кто был казнен за полвека после Парижского договора. Но вряд ли оно превысило 5.000 человек.

Именно упорство инквизиции, а не ее жестокие наказания, сломили Церковь катаров за эти пятьдесят лет. Ее защитники и покровители, которые часто были знатными людьми, привязанными богатством и статусом к своим домам, были более уязвимы, чем сами еретики. Немногие из них остались после 1230-х годов. Их исчезновение осложнило жизнь более скромным еретикам, которые стали проводить свои собрания в лесах по ночам и вести бродячую жизнь, которая, должно быть, напомнила некоторым из них худшие времена крестового похода Симона де Монфора. Арнод де Ламот, чье бегство от крестоносцев мы уже описали, была вынуждена возобновить свои скитания в 1229 году. Вскоре после заключения Парижского договора она бежала из Тулузы вместе со своей сестрой и немощной матерью и укрылась в Ланте в двенадцати милях от города, где у ее тулузского покровителя Аламана де Руа был дом. К 1234 году сам Аламан уже попал под подозрение инквизиции, и Арнод поступила мудро, поселившись в маленькой деревянной хижине неподалеку от города, куда единоверцы приносили ей еду и топливо. Через две недели она переселилась в подвал соседней фермы. Здесь умерла ее сестра, вероятно, от дизентерии. Арнод и ее мать похоронили ее в лесу, а затем навсегда покинули этот район. В течение трех лет она жила в хижинах и пещерах, полагаясь на сочувствующих, которые приносили ей еду, давали ей приют и провожали по ночам от одного убежища к другому. В 1237 году она вернулась к относительно комфортной жизни в череде небольших городов и деревень, но по-прежнему меняла свое место жительства каждые несколько недель и принимала тщательно продуманные меры предосторожности против обнаружения. Но в 1243 году на службу, которую она проводила в лесу неподалеку от Ланте, нагрянули офицеры графа Тулузского и Арнода была арестована инквизицией. В ее признаниях было названы более сотни имен еретиков, которые поклонялись вместе с ней, помогали или укрывали ее в течение тридцати лет существования в бегах.

К 1240 году почти единственным безопасным убежищем, которое еще оставалось у катаров, была крепость Монсегюр, расположенная на вершине горы в двенадцати милях от Фуа в Пэи-де-Со. Монсегюр венчает почти отвесную скалу, возвышающуюся почти на 500 футов и окруженную вершинами пиренейских предгорий. Его географическое расположение, представляющее больший интерес для мистиков XX века, чем для еретиков XIII, вызвало целый ряд невероятных теорий, предполагающих, что это был храм солнца, скиния Святого Грааля или столица непонятного тайного культа. Но нет никаких существенных доказательств того, что Монсегюр был чем-то иным, кроме как исключительно мощной крепостью, которая оставалась в руках катаров на протяжении всего периода крестового похода, одной из многих мощных горных крепостей Лангедока. Монсегюр был построен в 1204 году для Раймунда де Перейля, сильно симпатизировавшего катарам, который позволил ряду выдающихся еретиков, среди которых были Эсклармонда де Фуа и Гилаберт де Кастр, там обосноваться. Хотя с сентября 1209 года окрестности замка были захвачены маршалом Симона де Монфора, Ги де Лависом, сам замок оставался непокоренным. И только после Парижского договора Монсегюр стал столицей преследуемой Церкви катаров Лангедока. В 1232 году Гилаберт де Кастр созвал здесь важное собрание катарских сановников, на котором, по-видимому, было решено превратить крепость в постоянное убежище, базу, откуда совершенные могли бы проводить быстрые обходы своих напуганных и разрозненных общин. Были проведены значительные строительные работы по укреплению западной стены крепости, а под стенами скала была превращена в улей крошечных камер, служивших домом для разросшегося населения катарских беженцев. Только благодаря доброй воле местного населения они смогли продержаться там двенадцать лет. Во время исключительно суровой зимы 1233-4 годов по всему западному Лангедоку от их имени проводились сборы денег и продовольствия, а за несколько недель до падения замка для них все еще накапливались большие запасы зерна. Падение других убежищ (Рокфей был захвачен в 1240 году) и возобновление инквизиторской деятельности в 1241 году привели к тому, что к скале потянулись новые группы беженцев, пока накануне окончательной катастрофы в тесном замке не оказалось, вероятно, более 500 жителей.

Существование Монсегюра доставляло немало неудобств Раймунду VII, который стремился убедить Папу в том, что катаризм больше не представляет серьезной угрозы для католической веры. Осенью 1241 года граф, договорившись с Церковью, осадил скалу с достаточно большими силами, чтобы напугать защитников при всей прочности их позиций. Но у них на этот случай были накоплены запасы продовольствия. Кроме того, среди осаждающих нашлось немало друзей осажденных. К концу года когда Раймунд снял осаду, жизнь в Монсегюре вернулась в нормальное русло, а инквизиция бессильно наблюдала за происходящим.

В следующем году катары Монсегюра вновь дали о себе знать. 28 мая 1242 года четыре инквизитора из Тулузы прибыли в маленький городок Авиньоне, расположенный на римской дороге к юго-востоку от Тулузы, чтобы провести дознание. Губернатором Авиньоне был представитель прошлой эпохи, Гуго де Альфаро, зять Раймунда VI, который тридцатью годами ранее в течение семи недель противостоял Симону де Монфору в Пенне-д'Ажене. Он послал гонца с вестью в Монсегюр по неровной дороге длиной в пятьдесят миль, и на следующую ночь Пьер-Роже де Мирпуа, комендант замка, прибыл в Авиньоне во главе 85 рыцарей, вооруженных мечами и топорами. Ворота цитадели, где остановились инквизиторы, были открыты одним из прибывших, который проник во двор через открытое окно. Двери спален были выбиты, и инквизиторы вместе со своими сотрудниками были жестоко зарублены. Инквизитора Гийома Арно, который умер с Те Deum на устах, несколько раз проткнули мечом и размозжили его голову о каменный пол. Его драгоценные записи были похищены и уничтожены.

Известие об убийстве ошеломило католическое духовенство. Раймунд VII был немедленно вновь отлучен от Церкви преемником Арно на посту инквизитора Тулузы, хотя никаких доказательств связывающих его с этим преступлением не было. Этот инцидент стал для графа серьезной проблемой. За месяц до этого Раймунд, в союзе с королем Англии и грозной партией баронов на севере, поднял восстание против короля Людовика IX. Естественно, убийство инквизиторов, стало рассматриваться как часть его коварного плана, а унизительное поражение его английских союзников при Тайбуре в июле заставило графа столкнуться с обвинениями не только в измене но в ереси. Активное преследование ереси было частью цены, которую Раймунду пришлось заплатить за восстановление королевской благосклонности и освобождение от позорного пятна отлученного от Церкви. Катары больше не могли рассчитывать на то, что бездеятельная пассивность Раймунда притупит оружие инквизиции. Именно Раймунд, а не инквизиция, должен был сжечь 80 еретиков в Ажене в 1246 году, что стало одним из самых больших аутодафе со времен крестового похода. В последние шесть лет своего правления граф потратил целых 300 серебряных марок на вознаграждение для охотников на отлученных от Церкви еретиков.

Раймунд, однако, не присутствовал при окончательном разрушении цитадели катаров. Вероятно, именно на церковном Соборе в Безье, состоявшемся в апреле 1243 года, судьба Монсегюра была решена. Через месяц после окончания Собора перед скалой расположилась армия из нескольких тысяч королевских солдат под командованием Гуго д'Арси, сенешаля Каркассона. Гарнизон Монсегюра был невелик: менее двадцати рыцарей со своими оруженосцами и, возможно, сотня сержантов. Но у них были преимущества, которыми они умело пользовались. Внушительная природная мощь Монсегюра не позволила Гуго д'Арси окружить его даже с теми значительными силами, имевшимися в его распоряжении, и он неоднократно оказывался в затруднительном положении, когда к защитникам замка прибывали подкрепления. Вскоре после начала осады Эмбер де Саль, уроженец Корда, который был замешан в убийстве двух инквизиторов в 1233 году, пробился через французские осадные линии со значительным отрядом. До последних недель осады катарские дьяконы с небольшим эскортом свободно выходи из крепости, чтобы собрать помощь, передать послания и посетить общины единоверцев на равнине. Письма с поддержкой приходили из общины катаров Кремоны, свидетельствуя о значении, которое имела крепость для катаров далеко за пределами Пэи-де-Со.

Катары накопили огромные запасы зерна и воды, и осаждающие, удивленные упорством сопротивления, напрасно ждали, что они сдадутся замученные голодом. Короткие, безрезультатные стычки скрашивали длинные летние дни, но они остались неописанными, за исключением отрывочных воспоминаний тех, кто позже признался в этом инквизиции: женщины у осадных машин; разорванные и испачканные кровью одежды; катары, перевязывающие раны сражавшихся на стенах рыцарей и проводящие consolamentum среди оглушительного, непрекращающегося шума; сумбурные воспоминания, переполненные именами и яркими происшествиями. Почти ничего не добившись за пять месяцев, осаждающие приняли трудное решение продолжить осаду зимой, и в ноябре ситуация все же изменилась в их пользу. Дюран, епископ Альби, прибывший со свежими войсками из своей епархии, принадлежал к той невероятной когорте осадных инженеров-церковников, которая уже сыграли огромную роль в завоевании Лангедока. Ему удалось установить мощное требюше на восточной стороне скалы, где оно располагалось достаточно близко, чтобы нанести серьезные повреждения восточной башне замка. Командир гарнизона Монсегюра, Пьер-Роже де Мирпуа, решил вывести своих людей из укреплений на уязвимой восточной стороне, что казалось достаточно безопасной мерой, учитывая крутой склон, защищавший ее. Но это была роковая ошибка. В начале января отряд баскских добровольцев, хорошо изучивших склоны, взобрался на скалу, зарубил часовых и овладел восточным барбаканом до того, как была поднята тревога. Вид пути, по которому они пришли, привел их в ужас, когда на следующее утро они посмотрели вниз. Но их задача была выполнена. Хотя их попытки захватить главную крепость были успешно отбиты гарнизоном, замок теперь был близок к падению. Как и все разбитые армии, защитники Монсегюра стали хвататься за соломинку и надеяться на подкрепление, которое так и не появилось. Капитан каталонских наемников по имени Корбарио за непомерно высокую сумму в 500 су обязался прийти к ним на помощь с 25 людьми, но не смог найти ни одного достаточно глупого человека, который захотел бы к нему присоединиться. Некоторое время недовольных офицеров гарнизона пришлось уговаривать держаться с помощью ложных заверений, что граф Тулузы и даже император Фридрих II идут к ним на помощь. Но Раймунда в это время даже не было в Лангедоке. Он находился в Риме, ведя переговоры об отмене отлучения от Церкви, которое было наложено на него в апреле 1242 года, когда графа в последний раз обвинили в тайном сочувствии катарам Монсегюра.

2 марта, после неудачной попытки выбить басков из восточного барбакана, Монсегюр капитулировал. Похоже, что это решение было навязано катарам солдатами их собственного гарнизона, многие из которых не были еретиками и ценили свою жизнь больше, чем выживание своих хозяев. Об облегчении охватившем осаждающую армию можно судить по щедрым условиям, предоставленным гарнизону, который сопротивлялся в течение девяти месяцев. Ему позволялось уйти с миром, приняв легкое наказание от инквизиции, которое распространялось даже на тех, кто был причастен к резне в Авиньоне. Наказанию подлежали только те упрямцы, которые отказывались отречься от своих заблуждений. Сам замок должен был быть передан Церкви и королю, но его защитникам разрешалось оставаться там в течение пятнадцати дней, прежде чем он будет сдан и для выполнения этого любопытного условия им были предоставлены заложники. Причину этого трудно установить, хотя, возможно, оно имело какую-то религиозную цель, которую не раскрыли записи инквизиции, при всей их тщательности. Безусловно, последние дни Монсегюра обладают всем трагизмом и нереальностью заключительных сцен Гибели богов Рихарда Вагнера. Атмосфера нарастающего эмоционального накала подпитывалась постоянными службами и проповедями. Несколько человек объявили о своем формальном присоединение к секте. Другие принимали consolamentum группами по два-три человека в течение последних двух недель, хотя знали, что тем самым обрекают себя на верную смерть. 16 марта тех, кто отказался отречься от своих заблуждений (в их число входили и все новые совершенные), заковали в цепи и вывели из ворот замка отдав в руки осаждающих. Их умоляли отречься, но никто из них этого не сделал. На равнине под замком королевские войска соорудили огромный, обнесенный оградой, костер из дров. На нем в течение нескольких минут погибло более двухсот катаров. Среди них были дочь Раймунда де Перейля Эсклармонда и Бертран де Марти, последний епископ, возглавлявший общины катаров в Тулузене.

Гарнизону предстояло провести в замке еще одну ночь, а у Пьера-Роже де Мирпуа оставалось одно незавершенное дело. Двумя месяцами ранее, после падения восточного барбакана, он принял меры по сохранению сокровищ Монсегюра, "золота, серебра и большого количества денег", которые были доверены двум дьяконам из Тулузы. Они покинули замок ночью и были пропущены через осадные линии сочувствующими в осаждающей армии, местными ополченцами, которых Гуго д'Арси неразумно разместил в уязвимом месте блокады. Сокровища все еще были спрятаны в одной из пещер региона Сабартес. 16 марта, за день до окончательной капитуляции, Пьер-Роже спрятал в своих покоях трех или четырех еретиков. Ночью их тайно выпустили из замка, и они спустились вниз по отвесному склону скалы, чтобы позаботиться о сокровищах. О природе сокровищ и успехе этой затеи больше ничего не известно, кроме бесплодных домыслов романтиков. На следующее утро Пьер-Роже и остальные обитатели передали замок сенешалю, приняли епитимью и ушли.

Монсегюр был не последним убежищем катаров, павшим перед католиками (Керибюс располагавшийся на вершине скалы в Фенуйедах продержался до 1255 года). Но его падение стало катастрофой для угасающей Церкви катаров, поскольку только непокорность Монсегюра позволила совершенным южного Лангедока служить своим общинам после того, как местная знать их покинула. После 1244 года катары постепенно перестали быть Церковью с последовательной доктриной и иерархией управления. Многие из ее лидеров умерли, а их общины превратились в изолированные, автономные ячейки. После 1246 года ни в Тулузене, ни в Альбижуа не было слышно о катарских епископах, а число совершенных неуклонно сокращалось. Во второй половине XIII века consolamentum применялся редко. Верующие еще оставались, но их убеждения, когда они представали перед инквизицией, были все более запутанными, а некоторые не слышали проповедей совершенных в течение многих лет до своего ареста. За подчинением Раймунда VII Церкви в 1243 году последовал период особенно сильных преследований, в ходе которых катары лишились тех покровителей из дворянства, которые у них еще оставались. К тому времени, когда Альфонс де Пуатье после смерти Раймунда в 1249 году завладел Лангедоком, мелкое дворянство смирилось с тем, что победа католической Церкви необратима. Среди толп, собравшихся в Тулузе и Муассаке, чтобы принести присягу верности французским комиссарам, было много тех, чьи предки поддерживали Церковь катаров в самые мрачные годы войны Симона де Монфора. Транкавель, дважды не сумев вернуть свое наследство силой, объявил о своем подчинении короне в апреле 1247 года в церкви Сан-Феликс в Безье. Людовик IX назначил ему пенсию в размере 600 ливров в год, а в следующем году он оказался среди соратников короля в Египте. Так же поступил и Оливье де Терм, который сражался рядом с Транкавелем при Каркассоне в 1240 году, но в 1248 году командовал арбалетчиками Людовика с храбростью, которую признали Жуанвиль и Иннокентий IV; он умер в 1275 году, оставив большую часть своего состояния Церкви. Эти резкие перемены преданности были симптомами более широкого движения к покорности и конформизму среди внуков бурного поколения южных дворян.

То меньшинство, которое держалось за свою веру, было вынуждено исповедовать ее в пещерах, лесах и кладовых. Более предприимчивые бежали в Каталонию, где инквизиция существовала лишь номинально, или в Италию, где она была неэффективна. Пьер Бовиль, один из заговорщиков Авиньоне, бежал в Ломбардию в 1245 году и встречал колонии изгнанных катаров везде, куда бы он ни отправился. В Кони колония еретиков из Тулузы проводила службы в кладовой лавки кожевника; бывший дьякон Тулузы возглавлял другую общину в Пьяченце, а его бывший епископ спокойно жил в Кремоне. Бовиль прожил тридцать лет среди этих эмигрантов, пока в 1277 году не вернулся в Тулузу навестить своего сына и не был немедленно арестован инквизицией. По крайней мере, он был избавлен от зрелища парализованной от уныния и упадка Церкви катаров, чему во многом способствовало бегство ее лидеров за границу. Верующий из Орьяка, который считал эмигрантов трусами и дезертирами, считал, что "как мы спасемся, если не сможем получить consolamentum от их рук?" "Неужели это будет продолжаться вечно, это преследование совершенных?" — спросил другой на собрании верующих в кладовой лавки в Сорезе, один из которых позже повторил это замечание инквизиторам.

Эта агония не могла продолжаться долго. Тулузская инквизиция более или менее завершила свою работу к смерти Альфонса де Пуатье в 1271 году, а в 1279 году она неофициально приостановила свою деятельность. Другие трибуналы, в Альби и Каркассоне, продолжали действовать, но далеко не все их жертвы были катарами. Некоторые из них были просто политическими противниками инквизиции, существование которой становилось самоцелью. Из двадцати пяти выдающихся горожан, арестованных в Альби в 1299 году, вряд ли более одного были катарами. Бернард Делисье, францисканский монах, чья длительная вражда с инквизицией стоила ему свободы в 1319 году, несомненно, был полностью ортодоксом. Истинные катары все еще встречались в южных горных районах Лангедока. Здесь странствующий совершенный Пьер Отье ускользал от инквизиторов с 1298 года, когда он прибыл из Италии, до 1309 года, когда его схватили возле Кастельнодари. Но ни один совершенный не попадал в руки инквизиции после Гийома Белибаста, который был сожжен инквизитором Памье в 1321 году. Он укрывался в Каталонии, но агент-провокатор заманил его в Тирвию, каталонское владение графа Фуа, где его ожидал инквизитор. Оказалось, что даже он придерживался каких-то невнятных и эксцентричных убеждений, которые свидетельствуют, даже лучше, чем обстоятельства его ареста, об упадке религии, последним мучеником которой он был. Инквизиторы же обратили свое внимание на другие проявления непокорности католической Церкви: на колдовство, вальденсов, евреев-отступников и спиритуалистов-францисканцев — эксцентричную периферию христианской жизни, которую Лангедок разделил со всеми другими частями Европы.

XVI. Эпилог: Франция и Лангедок

Меня главою над народами поставил, и служат мне даже те, кого я раньше и не знал.

Псалтирь 17: 44

Примирение Раймунда с Церковью избавило его от жалкого конца своего отца. Когда граф умер в Мийо в сентябре 1249 года, в последний путь его провожали пять епископов, а его тело в сопровождении длинной вереницы скорбящих и чиновников везли на барже по долине реки Тарн, через Тулузен и Ажене к месту временного упокоения в монастыре Паравис. Он был похоронен весной следующего года в аббатстве Фонтевро в долине Луары, усыпальнице Плантагенетов. В течение многих лет его надгробное изваяние находилось рядом с изваяниями его деда Генриха II и его шурина Ричарда Львиное Сердце, напоминая о том, что принцы являются сыновьями не только своих отцов, но и матерей. Фонтевро, как и Тулуза, перешел в руки французской королевской семьи, поэтому с обоими городами следовало обращаться как с трофеями завоевателей. В 1638 году аббатиса Жанна-Батиста де Бурбон, дочь другого французского короля, приказала убрать останки Раймунда, чтобы освободить место для строительных работ в хорах. Что касается Тулузы, то она превратилась во второстепенную провинциальную столицу и стала одним из малоизвестным королевских городов, иногда становившимся второстепенным фактором в политических расчетах парижской монархии. Земли Раймунда, в соответствии с Парижским договором, унаследовали его дочь Жанна и ее муж, брат короля Альфонс де Пуатье. Во момент смерти Раймунда оба супруга находились в Египте, но из Парижа были посланы уполномоченные, чтобы от их имени вступить во владение графством. В 1240 году большая часть Лангедока стихийно восстала в поддержку лишенного наследства Транкавеля, и власть короны на Юге была близка к ликвидации. Но год смерти Раймунда прошел спокойно.

Альфонс де Пуатье резко отличался от своего предшественника. Внешне он был весьма невыразителен: ему было девятнадцать лет, когда он стал графом Тулузским, он был довольно хрупкого телосложения, близоруким и периодически страдал от приступов паралича — результат заболевания, перенесенного в Египте. Альфонсу не нравилось путешествовать, и Лангедок он посещал не часто. Кроме скоротечной поездки по своим владениям в 1251 году и еще одной в 1269-70 годах, он почти все свое время проводил в огромном особняке, который он построил для себя в Париже, и в различных загородных поместьях Иль-де-Франс. Но его власть ощутимо присутствовала на Юге, даже если сам он там не появлялся. Из Парижа он направлял нескончаемый поток писем и инструкций своим агентам в провинции, которые применяли их с энергией, непривычной и, во многих случаях, неприятной для местного населения. Его чиновники, как и королевские, управлявшие восточным Лангедоком с 1226 года, делали свое дело хорошо, а их методы отражали скупость и авторитарный характер их господина. Они были достаточно влиятельны, чтобы игнорировать привилегии и иммунитеты, которые поколения горожан добились от слабеющего Тулузского дома. Консульство Бокера, которое Раймунд VI признал в 1217 году, королевским сенешалем было сразу же упразднено. Ним лишился половины своих консулов и права избирать другую половину. Оба города управлялись непосредственно короной, но в своем собственном секторе Лангедока Альфонс де Пуатье был столь же нетерпим к общинному самоуправлению. Он требовал для себя права облагать горожан Тулузы налогом и назначать их консулов. Его преемник, Филипп III, превратил город, не покорившийся Симону де Монфору, в пассивную олигархию, управляемую консулами, которые выбирались путем смешения кооптации и королевских назначений.

В отличие от Симона де Монфора, Людовик IX и его брат не предпринимали попыток колонизировать Юг северянами. Многим файдитам были возвращены их владения либо по договору 1229 года, либо по королевскому пожалованию впоследствии. Но более тонкие преобразования лишили их многого из того, что они отвоевали. Король часто сохранял за собой их замки и связанную с ними власть над округой. К северо-западу от Нима, на краю нагорья Жеводан, находились сеньории Андюз, Сов и Сомьер, принадлежавшие семье, которая правила ими на протяжении веков. Пьер-Бернард де Сов женился на дочери Раймунда VI и когда-то питал надежды на наследование его владений. Но его сын потерял большую часть своих земель, присоединившись к злополучному восстанию Раймунда VII в 1242 году. Он остался с пенсией от короны в 600 ливров в год и частично разрушенным замком Рокдюр для проживания. Его доход, вероятно, был таким же большим, как и прежде, но он лишился всей прежней власти. Низины, соединявшие Ле-Пюи с Безье и Каркассоном, были слишком важны, чтобы оставить их весьма ненадежному южному барону. Королевские сенешали из Бокера весь остаток XIII века, терпеливо накапливали юридические права в этом районе путем сочетания удачи, запугивания и юридического сутяжничества, что было характерно для их деятельности во всем Лангедоке. Право взимать пошлины, защищать купцов, чеканить деньги, рассматривать жалобы в суде, ремонтировать дороги с помощью местных рабочих — все это были выгодные привилегии и основа для дальнейших посягательств на власть уцелевших феодалов региона. Именно это было сутью королевской власти в XIII веке, а не пышные мероприятия, которыми более слабые монархи пускали пыль в глаза своим подданным.

Если сеньорам де Сов сопротивляться королевской власти было трудно, то более бедным людям это было просто невозможно. Фьефы, которые столетиями дробились по завещанию между наследниками на мозаику крошечных семейных владений, были задавлены обрушившимся бременем королевских налогов. Семья, владевшая половиной города Альес, стала свидетелем того, как ее богатство и власть неуклонно урезаются чиновниками, которые управляли другой половиной от имени короля. В 1240 году семья состояла из шателены, ее матери и малолетнего сына. Их юрисдикция была упразднена, замки конфискованы или разрушены, подданные обложены налогами, а сами они неоднократно представали перед различными судами и в конце концов были изгнаны из своего дома. Все это произошло менее чем за четверть века. В других местах процесс шел медленнее, но результат был тот же. Графы Комменжа, Фуа и сеньоры де Бо уцелели, но гораздо более многочисленный класс шателенов и мелких сеньоров, представителей лучших и худших черт исчезнувшей цивилизации Лангедока, почти полностью исчез, пополнив ряды тех деклассированных рыцарей, которым граф Прованса запретил позорить свой статус занимаясь обработкой собственных полей.

Однако этих людей уничтожили не Альфонс де Пуатье и не Людовик IX. Им позволили уничтожить самих себя и не позволили возместить потери разбойным путем. Новые правители Юга были более терпимы к особенностям южного общества, чем Симон де Монфор, и, за исключением тех случаев, когда их политические интересы были под угрозой, они обычно придерживались подхода своих предшественников. Их чиновники часто, но не всегда, были северянами, и предприимчивые уроженцы Юга, такие как Сикар д'Аламан, все еще могли сделать состояние на королевской службе, как они делали это при Раймунде. Правовые нормы Юга сохранялось в целости и сохранности до Революции и даже распространились на соседние регионы, такие как Ажене. Авторитарные положения римского права понравились некоторым преемникам Людовика IX, особенно Филиппу IV Красивому, при котором в число самых влиятельных советников входили юристы обучавшиеся в университете Монпелье, такие как Пьер Флот и Гийом де Ногаре. Это было своеобразным ответным вторжением южан на север, которое далеко не приветствовалось погрязшим в снобизме и консерватизме старым правящим классом.

Людовик IX и Альфонс де Пуатье оба инициировали всестороннее расследования проступков своих чиновников, и тот факт, что отчеты сохранились в таком большом количестве, очернил их репутацию больше, чем они того заслуживали. Шателена из Альеса могла быть права, а могла и не быть, считая, что сенешаль преследовал ее, потому что она отвергала его ухаживания. Насколько ее случай был типичным, мы не знаем. Но правление Альфонса де Пуатье было, безусловно, лучше, чем правление династии Раймундов, и, вероятно, лучше, чем все, что последовало за ним до эпохи интендантов XVIII века. Тот факт, что самая неспокойная из всех французских провинций безропотно подчинилась французскому господству, говорит о том, что по крайней мере большинство из ее жителей считали столетие мира справедливой платой за потерю политической автономии. Вторая половина XIII века стала периодом беспрецедентного процветания Лангедока. Нарбонский собор, церковь-крепость в Альби и доминиканский монастырь в Тулузе стали памятниками нового богатства, а также возврата к религиозной ортодоксии, который ему сопутствовал. Быстро растущее население ввело в оборот значительную часть заброшенных сельскохозяйственных земель и породило целый ряд новых городов, не имеющих аналогов в истории градостроительства. Их все еще можно лицезреть, а их названия напоминают об атмосфере оптимизма, в которой они были основаны — Гренада, Корд, Пави, Болонь. В долгосрочной перспективе будущее Лангедока должно было стать затяжной историей экономического упадка. Но живших тогда людей можно простить за то, что они не смогли этого предвидеть. Черная смерть и Столетняя война оказались для них гораздо более разрушительными, чем Альбигойский крестовый поход, и если Лангедок к концу Средневековья превратился в нищую глушь, то вольные рутьеры Эдуарда III несут за это большую ответственность, чем крестоносцы Симона де Монфора.

Культурное влияние крестового похода — более трудноразрешимая проблема. Оно, конечно, было меньше, чем влияние нормандского завоевания Англии в XI веке или даже анжуйского завоевания Сицилии в XIII веке. Но тогда французы безжалостно колонизировали Англию и были изгнаны с Сицилии. Ни того, ни другого в Лангедоке не произошло. Бесспорно, что на Юге накануне крестового похода существовала самостоятельная цивилизация. Эта цивилизация уже находилась в упадке, но ее упадок не должен был быть необратимым, как не должно было быть неизбежным, то что плодородие XII века сменилось бесплодием XIV. Крестовый поход и его последствия уничтожили мелкое дворянство, которое покровительствовало трубадурам. Он переместил центр управления Югом в Париж. После него те талантливые люди, что еще оставались, пошли по дороге к богатству и влиянию, которая вела на юг в Каталонию и на север в Иль-де-Франс. Трубадур Пейре Карденаль зарабатывал на жизнь при дворе короля Хайме Арагонского. Гийом Фигейра, портной из Тулузы, который писал песни полные непреодолимой ненависти к церковникам крестового похода, закончил свою жизнь в северной Италии среди воров, проституток и мытарей. Искатели удачи отправились на север, как Гийом де Ногаре, юрист из Сен-Феликс-де-Караман, который стал самым влиятельным министром Филиппа Красивого, несмотря на подозрение в ереси, запятнавшее его родителей.

Альбигойский крестовый поход стал вехой в культурном объединении Франции. Но были и другие вехи, некоторые из них более глубокие и более жестокие по своим последствиям, чем насилие Симона де Монфора: появление печатного станка, удушающий застой, навязанный французским провинциям Версалем Людовика XIV, строительство железных дорог, унылое единообразие современного строительства и интенсивного сельского хозяйства. Это было медленное, без драматизма, преобразование, но его начало, тем не менее, важно тем, что прошло практически незамеченным современниками. Лангедок Альфонса де Пуатье все еще был совершенно не похож на Францию Людовика IX, но процесс ассимиляции уже начался. Цивилизация Франции становилась цивилизацией ее северных провинций, а ее региональные особенности — многими вариациями северной культуры.

Если средневековье еще не определилось, что оно подразумевает под государством, то оно, подобно энциклопедисту VII века Исидору Севильскому, знало, что нация определяется общим происхождением и общим языком. Юг справедливо считали себя нацией, поскольку язык ок не был региональным наречием. Он образовал собственную группу в знаменитой классификации языков Данте, сохранив более тесные связи с латынью, чем другие языки, включая кастильский и французский, словарный запас которых был частично германским. Те, кто говорил на языке ок, обычно не понимали французского, как, например, лейтенант королевского бальи в Альби, который в 1228 году упомянул о печати с надписью на "французском или каком-то другом иностранном языке"; или как Папа Иоанн XXII столетие спустя, который родился в Каоре, получил образование в Орлеане и правил в Авиньоне, но, тем не менее, не смог прочитать письмо, которое король написал ему на французском языке. Тем не менее, язык oк — это почти вымерший язык, исчезновение которого началось задолго до того, как французское правительство в XVI веке проявило нетерпимость к другим языкам и сохранило ее впоследствии. Лейтенант бальи, не умеющий читать по-французски, был при всем том чиновником французского короля. Брат Людовика IX Карл Анжуйский, как король Сицилии, настаивал на том, чтобы его итальянские чиновники использовали французский язык, но, как граф Прованса, он не возражал, что они говорили на языке ок и писали на латыни. Латынь оставалась на Юге языком администрации даже после того, как королевская канцелярия в Париже отказалась от нее в пользу французского. Но при всей языковой терпимости французских правителей средневековья, их язык естественным образом навязывал себя конкурирующим языкам, которым не хватало литераторов и многословных чиновников, чтобы придать им значимость и жизненную силу. Французский язык был языком влияния и богатства. Большинство населения, не стремившееся ни к тому, ни к другому, могло игнорировать его, но честолюбивые люди нет. Когда в 1303 году умер епископ Вивье Альдеберт, он выразил в своем завещании негодование своего консервативного поколения по поводу жеманства хорошо воспитанных молодых людей, которые говорили между собой на французском или овернском; его же наследники должны были говорить на "языке, на котором я говорил с рождения и мой отец до меня". Но его битва была уже проиграна. На другом конце Юга Гастон Феб, граф Фуа, успешно противостоял чиновникам французского короля, но пользовался их языком. Он писал молитвы и руководства по охоте на французском языке, и, по словам Фруассара, любил говорить "не по-гасконски, а по-французски". Снобизм был более весомым стимулом, чем политика.

Высокая готическая архитектура Иль-де-Франс проявилась на Юге в соборе Клермон-Феррана, строительство которого началось в 1248 году после того, как епископ вернулся домой под сильным впечатлением после своего посвящения в парижской Сент-Шапель. Его архитектор, Жан Дешам, продолжил дело строительством собора в Нарбоне, а его сын, возможно, отвечал за возведение собора в Родезе. Несомненно, французская церковная архитектура в любом случае завоевала бы Лангедок, как она завоевала остальную Европу без помощи крестоносных армий. Юг всегда ощущала влияние севера. Но ему почти нечего было предложить взамен кроме некоторых региональных особенностей, таких как предпочтение боковых капелл перед нефами и нелюбовь к летящим контрфорсам, напоминание о более древней романской традиции. Единственным по-настоящему оригинальным шедевром был укрепленный собор Альби, но он был слишком сильно обязан обстоятельствам своего создания, чтобы оказать влияние на север, где рутьеры не терроризировали соборные города, а инквизиторов не нужно было защищать от толп убийц. Скульптура южных церквей была либо вырезана в чисто северной идиоме, либо с бесплодной верностью следовала романским мотивам, которые в XI и XII веках были лучшим вкладом Юга в историю культуры Франции. В городских садах Тарба находится реконструированный клуатр с капителями XIV века, скопированными с церкви Сен-Севе-де-Рюстан. Их стиль на столетие старше Альбигойского крестового похода. Наряду с такими удручающими памятниками утраченной жизненной силы, редкие свидетельства свежей средиземноморской традиции очень малочисленны.

Слишком легко считать границы национальных государств предопределенными, а их политическую историю — неустанным маршем к их достижению. "Естественные" границы, которые Ришелье определил для Франции в XVII веке, санкционировали наступления французских армий и проявление того чувства исторической общности, которое свойственно французам. Тем не менее, в XII веке Центральный массив был политической и культурной границей более важной, чем Пиренеи. Правда, Лангедок юридически являлся фьефом французской короны, но в свое время так же было и с Испанской маркой, которую Барселонский дом превратил в мощную и независимую монархию. Пиренеи могли казаться грозным естественным барьером, но прибрежная дорога и Средиземное море были лучшими путями, чем те, что соединяли Тулузу с Парижем. По ним перемещались деньги, на которые каталонская династия купила оммаж Транкавелей в 1067 году, а архитекторы, построили в Таррагоне масштабную копию цистерцианского монастыря Фонфруда. Южная Франция принадлежала к тому же миру, что и Каталония, миру, который был далек от Франции Филиппа II Августа и Людовика IX. Большая ее часть уже находилась под властью Барселонского дома, и если социальная дезинтеграция должна была бросить оставшуюся часть в руки иностранной державы, то в конце XII века, должно быть, казалось вероятным, что этой державой будет Каталония.

Однако случилось так, что каталонцы потеряли обширные земли, которые они ранее приобрели на Юге, а также надежду на захват новых. Конец Тулузского дома оказался не более чем мимолетным моментом в экспансии французской монархии на Юг, которая после 1249 года продолжалась более века. Последний каталонский граф Прованса был кузеном короля Арагона, но он управлял своими владениями как независимым государством, а когда он умер в 1245 году, его единственная наследница была быстро выдана замуж за брата французского короля, Карла Анжуйского. Каталонцы сделали все возможное, чтобы предотвратить этот катастрофический союз, и даже попытались похитить невесту. Но попытка оказалась неудачной, и Карл занял свои новые владения армией юристов, чтобы создать централизованное государство из массы запутанных феодальных прав, тем эффективным способом, который Капетинги сделали традиционным на севере. Любопытная судьба была у самого Прованса. Завоевание Карлом Анжуйским южной Италии, завершившееся в 1268 году на поле битвы при Тальякоццо, превратило его во французский филиал итальянского королевства, связь которого с французской короной становилась все более отдаленной с каждым новым поколением его правителей. Французским королям пришлось ждать до конца XV века, чтобы окончательно присоединить Прованс к своим владениям. В Лангедоке им повезло больше. Альфонс де Пуатье умер в 1271 году от болезни, поразившей его во время последнего крестового похода Людовика IX, а его жена последовала за ним в могилу через три дня после этого. Их брак был бездетным, и их наследником стал король Филипп III Французский.

Каталонцы же признали свое поражение. По Корбейскому договору 1258 года Хайме Арагонский отказался от всех своих притязаний в Лангедоке и Провансе, а Людовик IX, в свою очередь, признал его сувереном того, что когда-то было Испанской маркой. Монпелье, Руссильон и Сердань остались в руках королей Арагона, которые присоединили их к Балеарским островам, образовав своеобразное зависимое от Арагона государство, известное как королевство Майорка. Монпелье был куплен Францией в 1349 году, но Руссильон оставался испанской провинцией, пока не был уступлен по договору Людовику XIV в XVII веке. Если амбициозные бароны и арагонские короли время от времени мечтали восстановить былые союзы, их усилия ни к чему не привели. В 1275 году виконт Нарбона задумал выгнать французов с помощью кастильцев, а тридцать лет спустя Каркассон хотел перейти по власть инфанта Майорки; но эти попытки даже среди южан считались скорее смешными, чем опасными. Отец инфанта публично ударил его за это по уху.

Условия стали совсем иными, когда Юг в очередной раз попала под власть строгого и воинствующего религиозного течения. Кальвинизм XVI века пустил корни в регионах, которые в XIII веке были оплотом катаров, но произошло это после того, как Лангедок в течение трех веков управлялся одной из самых централизованных европейских монархий. Французский протестантизм был по сути религией буржуазии, но, как и у катаров, у него было достаточно сторонников среди аристократов, чтобы собрать армию из мелких дворян, которых тяжелое экономическое положение подтолкнуло к восстанию. Маленькие города, стены которых были разрушены во время Альбигойского крестового похода и Столетней войны, вновь стали ареной борьбы соперничающих вероучений. Религиозные войны XVI века были частью более широкого конфликта, плодом напряженности, которая выходила далеко за рамки проблем одной французской провинции. Они ставят занимательную проблему исторической преемственности. Но если и существовала, как считают некоторые историки, связь между ересями XIII и XVI веков, то скорее всего ее обеспечили вальденсы. Катары же давно исчезли без следа.

Избранная библиография

Источники

A. Религиозные трактаты

Все письменное наследие французских катаров погибло от рук инквизиции. Но сохранился ритуал на провансальском языке (L. Clédat, Le nouveau testament traduit au xiiie siècle suivi d'un rituel cathare, 1887); и замечательный трактат, написанный в Италии, Livre des deux principes, ed. C. Thou-zellier, 1973. Католические труды по опровержению встречаются чаще и, несмотря на их очевидную предвзятость, чрезвычайно показательны. Наиболее важными из них являются Peter the Venerable, Contra Petrobrusianos‚ ed. J. Fearns, 1968; Alan of Lille, De fide catholica contra hereticos, Migne Patr. Lat.‚ vol. ccx; Durand of Huesca, Lib. Contra Manichaeos, ed. C. Thouzellier, 1964, и произведения итальянских писателей, основанные на их собственном (возможно, нетипичном) опыте, Moneta of Cremona, Adv. hereticos et Valdenses, ed. T. A. Ricchini, 1743, Rainer Sacchoni, Summa de Caiharisy ed. A. Dondaine in Un traité neo-manichéen, 1939, pp. 64–78, и Anselm of Alexandria, Tractatus de hereticis, ed. A. Dondaine, Arch. Fratr. Praedic., xx. 1950. Bernard Gui, Practica Inquisitionis, ed. C. Douais, 1886, это работа опытного инквизитора, написанная в 1321–2 гг.

B. Нарративные источники

Хроники редко упоминают Лангедок до 1204 года. Кроме случайных (и подозрительных) упоминаний в английских хрониках, единственным стоящим источником является GEOFFREY DE VIGEOIS, Chron., ed. P. Labbe in Nov. Bibl. Manuscr., vol. ii, 1657, pp. 279–342, гасконца и неуемного сплетника, к рассказам которого следует относиться с осторожностью. Некоторые авторы-современники касаются анархии и распространения катаризма, см. в частности St. Bernard, Ep. 241, Migne Patr. Lat.‚ vol. clxxxii, cols. 454–6; Geoffrey of Auxerre in ibid. vol. clxxxv, col. 414; abp. of Narbonne in Bouquet, Rec. Hist. Fr., vol. xvi, pp. 159–60; и Raymond V in ibid. vol. xiii, p. 140.

Начиная с 1204 года источники полны и чрезвычайно хорошо информированы. Официальным хронистом крестового похода был PETER OF VAUX-DE-CERNAY, Historia Albigensis, ed. P. Guébin and E. Lyon, 3 vols., 1926–39. Пьер был цистерцианцем из Во-де-Серне в лесу Рамбуйе, прибывшим в Лангедок в 1212 году, когда его дядя стал епископом Каркассона, и оставался там в течение почти семи последующих лет. Большая часть его хроники ― это рассказы очевидцев, а остальное основано на документах, которые он читал, или на воспоминаниях других участников, которых он хорошо знал. Это произведение бескомпромиссного фанатика, наполненное раболепным преклонением перед Симоном де Монфором и истеричными оскорблениями в адрес Раймунда VI. Время от времени Пьер приоткрывает завесу над неудобными истинами. Он был крайне чувствителен к любым предположениям о том, что Церковь разделилась в своем отношении к войне, и скрывает сомнения, которые сам Иннокентий III выражал по этому поводу. Но Пьер, которому не исполнилось и двадцати, когда он приехал на Юг, был слишком наивен, чтобы намеренно искажать историю. Мошенничество и насилие, совершаемые во имя веры, становились славными делами, и он не пытался скрыть ни того, ни другого. Всякий раз, когда его рассказ можно сверить с документальными источниками, он почти всегда оказывается верным. The CHANSON DE LA CROISADE ALBIGE-OISE, ed. E. Martin-Chabot, 3 vols., 1931–61, эпическая поэма из 9.578 строк на провансальском языке. Первая треть книги принадлежит перу Гийома Тудельского, наваррского священника, который много лет жил в Монтобане и писал под покровительством Бодуэна Тулузского. Он был посредственным поэтом, но честным и тщательным хронистом, относительно свободным от предвзятости. Он был твердым католиком, но возмущался вторжением северян и считал, что Церковь цинично обошлась с Раймундом VI. Его анонимный продолжатель, доведший поэму до 1219 года, писал стихом более высокого уровня, но ему не хватало объективности Гийома. То немногое, что он рассказывает о себе, позволяет предположить, что он был светским человеком из Тулузы, возможно, юристом, и, вероятно, состоял на службе у молодого Раймунда. Он был страстным приверженцем Юга, и на его рассказ о событиях в лагере крестоносцев нельзя положиться. Но он присутствовал на Латеранском Соборе и при осаде Бокера и Тулузы и описывает их с живостью и вниманием к деталям, которые не встречаются ни в одном другом источнике. Прозаическая версия XIV века (Vaissète, vol. viii, cols. 1-206) восполняет некоторые лакуны в единственной рукописи CHANSON DE LA CROISADE ALBIGE-OISE, но в остальном мало что добавляет. WILLIAM OF PUY-LAURENS, Chronica, ed. G. Beyssier in Troisième melange d'histoire du moyen âge, Bibl, de la Fac. des Lettres de Paris fasc. 18, 1904, pp. 85–175, краткая, эпизодическая и более поздняя. Он написал основную часть своей хроники в глубокой старости, примерно после 1250 года, и память на даты и места иногда его подводит. Но он был знаком со многими действующими лицами, будучи секретарем Фолькета Тулузского и Раймунда VII, а затем нотариусом инквизиции. Как и Гийом Тудельский, он был католиком, но при этом верным сторонником Тулузского дома. Его труд наполнен откровенными выдумками, рассказанными ему старшими товарищами, участвовавшими в крестовом походе.

WILLIAM PELHISSON, Chronica, ed. C. Douais in Les sources de l'hist. de l'Inquisition, 1881. Автор ― доминиканец из Тулузы, принимавший личное участие в становлении инквизиции в 1230-х годах и написавший краткий, но яркий рассказ о злоключениях ее основателей.

Многие европейские хронисты упоминают о крестовом походе, а некоторые из них добавляют имена и даты, отсутствующие у местных. Наиболее полезными являются официальные хроники Филиппа-Августа RIGORD, Chron., and WILLIAM THE BRETON, Philippide, both ed. H-F. Delaborde, 1882–5; ALBERIC OF TROIS-FONTAINES, Chron., Mon. Germ. Hist., Scr. vol. xviii; ROBERT OF AUXERRE, Chron., ibid. vol. xxvi. Мемуары JAMES OF ARAGON (Libre del feyts … del rey Jacme, ed. Aquilo y Fuster, 1878) поздний, но единственный надежный испанский источник о кампании при Мюре, CAESARIUS OF HEISTERBACH, Dialogus Miraculorum, ed. J. Strange, 2 vols., 1851, рассказывает красочные, но неправдоподобные истории, в том числе "Убейте их всех…". HISTOIRE DES DUCS DE NORMANDIE (c. 1220?) ed. F. Michel, 1840, описывает деяния Савари де Молеона. Лучший рассказ северянина о крестовом походе Людовика VIII ― это CHRONICON TURONENSIS in Bouquet, Rec. Hist. Fr. vol. xviii; NICHOLAS DE BRAI, Gesta Lodovici VIII in ibid. (интересный, но ненадежный); и PHILIPPE MOUSKES, Chronique Rimée, ed. Reiffenberg, vol. ii, 1838 является важным отголоском королевской пропаганды. ROGER OF WENDOVER, Flores Historiarum, vol. ii, ed. H. Luard, 1887, английский хронист вероятно, надежен в вопросах английской политики, но его рассказ об осаде Авиньона окрашен его возмутительными франкофобскими выпадами.

C. Документальные источники

Записи инквизиции сохранились частично. Они были составлены после 1234 года, но касаются вопросов, относящихся к последним годам XII века, и являются лучшим свидетельством не только теологии церкви катаров, но и ее тайного существования во время гонений, последовавших за крестовым походом. Их можно найти в рукописных копиях XVIII века в Bibl. Nat. (Paris), Coll. Doat, vols xxi — xxxvii, и в Bibl. Mun. Toulouse MS. 609. Некоторые отрывки напечатаны в C. Douais, Documents pour servir à l'histoire de l'Inquisition dans le Languedoc, 2 vols, 1900, и в G. Koch, Frauenfrage und Ketzertum, 1962, pp. 186–200. Время от времени епископы также выполняли функции инквизиторов, но единственные епископальные записи, проливающие свет на ересь в этот период, принадлежат Жаку Фурнье, епископу Памье (ум. 1325), в книге Le Registre d'Inquisition de Jacques Fournier, ed. J. Duvernoy, 3 vols, 1965.

Официальная корреспонденция Папы Римского, Иннокентий III (Migne Patr. Lat. vols. ccxiv — ccxvii), Гонория III (calendared by P. Pressutti, 2 vols., 1888–95), и Григория IX (calendared and partly printed by L. Auvray, 2 vols., 1896–1910). Реестр Иннокентия III включает в себя некоторые из докладов легатов; Другие можно найти в Vaissète, vol. viii, cols. 760, 765–6, 866–70, 817–19, 838–40, 893–4, 900–1, in Gallia Christiana, vol. vi, 1739, Instr. cols. 111–12, и в Bouquet, Rec. Hist Fr, vol. xix, p. 736.

Официальные письма и уставы графов Тулузских (A. Molinier, Cat. des actes de Raimond VI et de Raimond VII, in Vaissète vol. viii, cols. 1940–2008), Монфоров (ibid., Cat. des actes de Simon et d'Amaury de Mont fort, 1874), и королей Франции (L. Delisle, Cat. des actes de Philippe-Auguste, 1856, and calendar appended to Petit-Dutaillis, op. cit.). Английская дипломатическая корреспонденция проливающая свет на 1224–6 годы, см. в частности T. Rymer, Foedera, vol. i(1), London, 1816, 126, 174–6, 179, и W. W. Shirley, Royal letters. Henry III, vol. i, 1862, no. 209. Другие документы: A. Magen and G. Tholin, Archives Municipales d'Agen. Chartes, vol. i, 1876; J. Rouquette and A. Villemagne, Cartulaire de Maguelonne, vol. ii, 1913–14; F. Galabert, Album de Paléographie, 1932; и несравненная коллекция современных документов в Vaissète, vol. viii. Лучшими источниками по периоду после 1229 года являются административные инквестиции Людовика IX и Альфонса де Пуатье, см. Vaissète, vol. vii(2) и P. Guébin, Les enquêtes administratiues d'Alfonse de Poitiers, 1959.

Акты церковных Соборов в J. D. Mansi, Sacrorum Conciliorum … collectio, 55 vols., 1759 etc. и о диспуте в Каркассоне 1204 года, P. Benoist, Hist, des Albigeois et Vaudois, vol. i, 1691, pp. 269–71.

D. Литературные источники

Биографии трубадуров написанные современниками собраны в J. Boutière and A-H. Schutz, Biographies des troubadours, 1964. Многие из них неправдоподобны, но см. работы Гийома Фигера, Фолькета Марсельского, Пердигона, Пистолета и Раймунда де Мираваля. Jeanroy, Poésie lyrique, pp. 212–32, собрал основные упоминания о крестовом походе в своих произведениях.

Основные второстепенные работы (1975)

BELPERRON, p. La croisade contre les Albigeois, 1945.

BORST, A. Die Catharer, 1953.

BOURILLY, V. L., BUSQUET, R., etc. Les Bouches-du-Rhône. Encyclopédic departementale, vol. ii (Le moyen âge)‚ 1924.

BOYER, C. Le siège de Minerve, 1934.

BRUN, A. Recherches historiques sur l'introduction du français dans les provinces du Midi, 1923.

CANIVEZ, J-M. 'Conrad d' Urach'‚ Diet. d'hist. et de geog. eccl., vol. xiii, pp. 504–7.

DELPECH, H. La tactique au xiiie siècle, 2 vols. 1885.

DIEULAFOY, M. 'La bataille de Muret', Mems de l'Acad. des Inscr. et B-L, vol. xxxvi(2), 1901, pp. 97–134.

DOGNON, P. Les institutions politiques et administratives du pays de Languedoc du xiiie siècle aux guerres de religion, 1895.

DONDAINE, A. 'L'origine de l'hérésie médiévale', Rivista di storia della chiesa in Italia, vol. vi, 1952, pp. 47–78.

DOSSAT, Y. Les crises de l'Inquisition Toulousaine au xiiie siècle (1233–73), 1959.

DUPONT, A. Les cités de la Narbonnaise première depuis les invasions germaniques jusqu'à l'apparition du consolat, 1942. 'L'évolution des institutions municipales de Beaucaire', Annales du Midi, vol. lxxvii, 1965' pp. 257–74. Les relations commerciales entre les cités maritimes du Languedoc et les cités Mediterranéennes d'Espagne et d'Italie du xe au xiiie siècle, 1942.

FARAL, E. Les jongleurs en France au moyen âge, 1910.

FLICHE, A. 'L'état Toulousaine', in F. Lot and R. Fawner, Hist, des institutions françaises au moyen âge, Institutions seigneuriales, 1957‚ pp. 71–99.

FOURNIER, P. Le royaume d'Arles et de Vienne (1138–1378), 1891.

GOURON, A. 'Diffusion des consulats méridionaux et expansion du droit romain aux xiie et xiii e siècles', Bibl. de l'Ecole des Chartes, vol. cxxi, 1963, pp. 26–73.

GRIFFE, E. Les débuts de l'aventure cathare en Languedoc (1140–1190), 1969. Le Languedoc Cathare de 1190 à 1210, 1971. Le Languedoc Cathare au temps de la croisade (1209–1229), 1973.

GUIRAUD, J. Cartulaire de N-D de Prouille, vol. i, 1907. Hist, de l'Inquisition au moyen âge, 2 vols.‚ 1935–8.

HELIOT‚ P. 'L'âge du château de Carcassonne', Annales du Midi, vol. lxxviii, 1966, pp. 7–21.

HIGOUNET, C. 'Un grand chapitre de I'histoire du xiie siècle. La rivalité des maisons de Toulouse et de Barcelone pour la préponderance meridionale', in Mélanges … L. Halphen, 1951, pp. 313–22.

HILL, J. H. and L. L. Raimond de Saint-Gilles, 1959.

JEANROY, A. La poésie lyrique des troubadours, 2 vols., 1934.

LACQUER, L. DE 'L'Albigeois pendant la crise de I'Albigéisme', Rev. d'hist. eccl., vol. xxix, I933‚ PP. 272–315‚ 586–633, 849–904.

LAHONDES, J. DE 'Les châteaux de Cabaret', Bull. Soc. Archéol. du Midi,2e série, nos. 25–8, 1899–1901, pp. 121–39.

LEROY LADURIE, E. Montaillou. Village occitan de 1294 à 1324, 1975.

LEWIS, A. R. The development of southern French and Catalan society, 1965.

LIMOUZIN-LAMOTHE, R. La commune de Toulouse et les sources de son historic (1120–1249), 1932.

LOT, F. L'art militaire et les armées au moyen âge, 1946.

LUCHAIRE, A. Innocent III, 6 vols., 1904–8.

MAGNOU-NORTIER, E. 'Fidélité et féodalité méridionales d'après les serments de fidèlité', Annales du Midi, vol. lxxx, 1968, pp. 457–77.

MAISONNEUVE, H. Etudes sur les origines de I'Inquisition, 1960.

MALAFOSSE, J. 'Le siège de Toulouse par Simon de Montfort'‚ Revue des Pyrénées, vol. iv, 1892, pp. 497–522, 725–56.

MANSELLI, R. 'Il monaco Enrico e la sua eresia', Bull. Ist. Stor. Ital. per il medio evo, no. 65, 1953, pp. 1–63.

MARCA, P. DE Hist, de Béarn, 2nd ed., vol. ii, 1912.

MARROU, H. I. LES TROUBADOURS, 1971.

MUNDY, J. Liberty and political power in Toulouse, 1050–1230, 1954.

NELLI, R. L'érotique des troubadours, 1963. La vie quotidienne des Cathares du Languedoc au xiiie siècle, 1969.

NIEL, F. Montségur. Le site, son histoire, 1962.

OMAN, C. Hist, of the art of war in the middle ages, 2nd ed., 2 vols., 1924.

PETIT-DUTAILLIS, E. Etude sur la vie et le règne de Louis VIII, 1894.

POUX, J. La cité de Carcassonne. Histoire et description, vol. ii, 1931.

ROQUEBERT, M. L' épopée Cathare. 1198–1212: L'invasion, 1970.

RUNCIMAN, S. The mediaeval manichee, 1947.

STRONSKI, S. Le troubadour Folquet de Marseille, 1910.

THOUZELLIER, C. 'Hérésie et croisade au xiie siècle', Rev. d'hist. eccl., vol. xlix, 1954, pp. 855–72. Caiharisme et Valdéisme en Languedoc, 2nd ed., 1969.

THROOP, P. A. Criticism of the crusade, 1940.

VAISSETE, J. Histoire générale de Languedoc, 2nd ed. A. Molinier, vols. iii — viii, 1879.

VENTURA-SUBIRATS, J. Pere el Catolic e Simon de Montfort, 1960.

VICAIRE, M-H. Hist. de St. Dominique. Un homme évangélique, 1957.

WAKEFIELD, W. L. Heresy, crusade, and Inquisition in southern France, 1100–1250, 1974.

WOLFF, P. Hist, de Toulouse, 1958.

Примечания

1

S. Stronski, Le troubadour Elias de Barjols, 1906, no. 1, 1. 20.

2

Народ и христианство едины.

3

Etienne de Bourbon, Anecd. hist., no. 327, ed. A. Lecoy de la Marche, 1877, pp. 275–7.

4

Часто утверждается, что индульгенция требовала сорокадневной службы, но в переписке Иннокентия об этом не упоминается, и этот срок, похоже, был обусловлен финансовыми, а не духовными соображениями. Легаты в 1210 году установили минимальный срок (см. Peter of V.-de-C., 184).

5

Хронология этих событий весьма условна. Мило был назначен до 1 марта 1209 года (см. Potthast, Reg. Rom. 3683), но почти наверняка после 3 февраля, когда Иннокентий отправил легатам свой план кампании. Таким образом, отправление посольства Раймунда приходится на вторую половину января. Граф не стал бы обращаться в Рим, если бы не был уже отвергнут Арно-Амори, так что наиболее вероятной датой встречи в Обене и встречи с Раймундом-Роже в начале января представляется ноябрь-декабрь 1208 года. Визит Раймунда к Оттону (упоминаемый только Гийомом Пюилоранским) датировать невозможно, но, скорее всего, он предшествовал встрече с Арно-Амори.

6

H. Leclercq, 'Embaumement', Dict. d'arch. chrét. et de lit.; C. G. Loomis, White magic, 1948, pp. 54–5, 171–2.

7

О гасконском оружии см. Gérard de Roussillon, ed. F. Michel, 1856, pp. 53, 144; Hist. de la guerre de Navarre, ed. F. Michel, 1856, pp. 365–8, 430–2.

8

Дата 10 июля, указанная Vaissète, vol. vi, p. 286n2 ошибочна, поскольку крестоносцы покинули Лион только в начале июля, см. E. Petit, Ducs de Bourgogne, vol. iii, 1889, p. 167.

9

Benjamin of Tudela, Itin., ed. M. N. Adler, 1907, pp. 2–4. G. Saige, Juifs de Languedoc, 1881, об их экономической деятельности; cf. J. Regné, Etude sur la condition des juifs de Narbonne, 1912, pp. 64–72, 188–91. G. Scholem, Ur sprung und Anfänge der Kabbala, 1962, esp. pp. 9–15, блестяще рассматривает еврейский мистицизм.

10

Bullaire de Maguelone, ed. J. Rouquette, vol. ii, 1912, pp. 446–7. G. Gualtier, 'Le vignoble et les vins dans le Languedoc oriental de la fin du xie siècle a la guerre de cent ans', Etudes … à A. Fliche, 1922, pp. 101–22; A. Dupont, 'L'exploitation du sel sur les étangs du Languedoc', Annales du Midi, vol. lxx, 1958, pp. 7–25.

11

G. Sicard, Moulins de Toulouse, 1953, pp. 29–31, 38–41‚ 45.

12

A. Wilmart, Auteurs spiritnels et textes dévots, 1932, pp. 38–45.

13

C. Du Cange, Glossarium latinitatis, 1883–7, s.v. 'sepeliri'.

14

Хронология этих событий запутана, см. J. Miret y Sans, 'Itinerario del rey Pedro', Bol. de la R. Acad. de buenas letras de Barcelona, 1905–6, PP. 509–13; и Chanson, vol. i, p. 110n2.

15

La Bible Guiot analysed by C–V. Langlois, La vie en France, vol. ii (d'après les moralistes,), 1926–8, p. 62.

16

Wm. of St.-Thierry, Vita S. Bernardi I. I, Migne Patr. Lat. vol. clxxxv, col. 227. Наиболее полно церковные взгляды изложены в Евангелии от Иоанна, Salisbury, Poli-craticus VI, ed. C. C. J. Webb, 1909, pp. 8–58; cf. Stephen of Fougères, Livre des Manières, ed. J. Kremer, 1887, perhaps based on it.

17

Vaissète, vol. vi, p. 872, vol. viii, cols. 604–7.

18

A. Lecoy de la Marche, Chaire française, 2nd ed., 1886, pp. 53–9; T. F. Crane, Exempla of Jacques de Vitry, 1890, p. xxvii; P. Funk, Jakob von Vitry, 1909, было бы, неправильно отрицать, что он проповедовал в 1211–12 годах только потому, что этот факт не упоминается в его произведениях (см. Peter of V.-de-C, 285, 306).

19

Caesarius of Heisterbach, Dial. Mirac. V.21, vol. i, p. 301, указывает неверную дату, как следует из сообщения Rainer of Liège, Chron., M.G.H.SS. xvi. 665, Annales Marbacenses, M.G.H.SS. xvii. 172, Annales Colonienses, M.G.H.SS. xvii. 826. О бедных, Peter of V.-de-C., 315, и cf. 339 о пеших солдатах без сопровождения.

20

Chanson, vol. i, p. 210n3. Это не Мартин де Олите (как утверждает Peter of V.-de-C, vol. i, p. 263n2 asserts) поскольку последний командовал Монферраном в 1222 году (Cart. Maguelone, vol. ii, p. 217).

21

Wm. of St.-Thierry, Vita S. Bernardi, I.5, Migne Patr. Lat., vol. clxxxv, col. 241 ('loco horroris et vastae solitudinis'). О ландшафте в целом, M. Bloch, Charactères originaux de l'histoire rurale française, 1964–8, ch. 1 (об обезлесении); E. Baratier, Démographie Provençale, 1961, pp. 75–80 (Применимо и к Лангедоку?); G. Duby, 'Les pauvres des campagnes', Rev. d'hist. de l'Egl. de Fr., vol. lii, 1966, pp. 25–32; C. Higouriet, 'L'occupation du sol du pays entre le Tarn et la Garonne', Annales du Midi, vol. lxv, 1953, pp. 301–30, и 'Les sauvetés de Moissac', ibid., vol. lxxv, 1963, PP. 505–13.

22

V. Fons, Rec. de l'Acad. de Legislation de Toulouse, 1871, p. 13.

23

Размер армий столкнувшихся при Мюре представляет собой проблему. Пьер Сернейский называет 800 человек в качестве войска Симона и почти наверняка прав, но его 100.000 человек для противника ― абсурд. Педро II привел из Испании от 800 до 1.000 homens a caval (James of Aragon, p. 16), термин, который, несомненно, охватывает всех всадников, как рыцарей так и конных сержантов, так что Delpech, vol. i, p. 20, ошибается, умножая их на три. Нет никаких данных о численности пехоты (да и была ли она у короля?); мало сомнений в том, что тулузское ополчение было главной пехотой в армии, но оно в сражении не участвовало. Южные князья потеряли свои земли и не могли выставить больше рыцарей, чем было у них в Тулузе, плюс добровольцы, упомянутые Пьером Сернейским (600/800 человек?); из южан в битве, несомненно, участвовал граф Фуа (см. Wm. of Puylaurens), но о Раймунде упоминаний нет. Учитывая состояние Лангедока, общая численность южан (включая испанцев) более 10.000 человек крайне маловероятна, и из них, возможно, лишь до 2.000 участвовали в битве.

24

О Раймунде и Иоанне, H. Cole, Docs, illustr, of Engl. hist., 1844, pp. 242, 245–6, 249–50, 256–9, 262 (послы, но что они обсуждали?); T. D. Hardy, Rot. lit. pat., vol. i, 1835, p. 108 (субсидии); Rymer, Foedera, vol. i (1), London, 1816, p. 123; Hardy, Rot. lit. claus., vol. i, 1833, p. 171 (письмо в Ла-Реоль). Приказ Иоанна своим гасконским чиновникам (20 ноября) преследовать еретиков, "чтобы не показаться их союзниками и сочувствующими", предполагает, что его обвинили в заговоре против Симона (Rymer, vol. i (1), p. 126), копия Пьетро Беневентскому (ibid.). О передвижениях Иоанна в 1214 году см. маршрут в Hardy, Rot. lit. pat., и P. of V.-de-C, 522; нет оснований полагать вместе с Гебином (P. of V.-de-C, vol. ii, p. 215n4), что Пьер Сернейский перепутал Периге с Перузом, поскольку Иоанн, несомненно, находился в Перигоре в июле и августе: 19–25 июля ― наиболее вероятная дата. Ralph of Coggeshall, Chron. Angl., ed. J. Stevenson, 1875, p. 168, говорит, что Раймунд принес оммаж за Тулузу Иоанну, который заплатил ему 10.000 марок "как было сказано"; но это трудно согласовать с Potthast, Reg. Rom. 4950 (Иннокентий оплачивает поездку Раймунда в Рим) или с Hardy, Rot. lit. pat. pp. 106 108 (Иоанн делает то же самое).

25

Pressutti, Reg. Honorius 304, 1122.

26

Wm. of P., XXVII.

27

Arch. Dep. Pyr. Atl. (Pau), E. 394 (доклад папских комиссаров).

28

John of Garland, De triumphis ecclesiae, ed. T. Wright, 1856, p. 83.

29

Oman, vol. ii, pp. 3–9.

30

Roger of Wendover, vol. iii, p. 67 (Ганелон был человеком предавшим Роланда.).

31

Подеста — военачальник, главный магистрат и городской чиновник вместе взятые, который назначался (обычно на год) итальянскими городскими республиками для управления их делами; обычно это был профессиональный администратор, выбранный из другого города, чтобы он стоял выше внутренних фракционных конфликтов. Контадо — сельский округ (обычно соответствующий епархии), который большинство итальянских городских республик себе подчинили.

Content

Джонатан Сампшен
Альбигойский крестовый поход

I. Лангедок

II. Дуалистическая традиция

III. Церковь катаров

IV. 1194–1208: Раймунд VI

V. 1208–1209: Начало крестового похода

VI. 1209: Безье и Каркассон

VII. 1209–1211: Разрыв с Раймундом VI

VIII. 1211: Триумф и катастрофа

IX. 1211–1212: Завоевание Юга

X. 1212–1213: Мюре

XI. 1213–1216: Суд в Риме

XII. 1216–1218: Переломный момент

XIII. 1218–1224: Освобождение

XIV. 1224–1229: Крестовый поход Людовика VIII

XV. Инквизиция

XVI. Эпилог: Франция и Лангедок

Избранная библиография

Примечания