Трагедия войны. Гуманитарное измерение вооруженных конфликтов XX века

Ответственный редактор Константин Пахалюк

На обложке использована фотография из собрания Г. А. Шепелева, опубликованная в следующем альбоме:

Шепелев Г. А. Война и оккупация 1941–1945.

Неизвестные фотографии солдат Вермахта с захваченной территории СССР и советско-германского фронта. М., 2021.

Рецензент:

Поршнева Ольга Сергеевна, д-р ист. наук, профессор Уральского федерального университета имени Б. Н. Ельцина

Кринко Евгений Федорович, д-р ист. наук, заместитель председателя Южного научного центра РАН по научной работе

© Российское военно-историческое общество, 2021

© ООО «Яуза-каталог»,2021

Исследования

Русская армия и гражданское население в годы Первой мировой войны: концептуальные проблемы взаимодействия

Александр Борисович Асташов

д-р ист. наук, доцент Российского государственного гуманитарного университета

Аннотация. Статья посвящена взаимодействию русской армии и гражданского населения, оказавшегося на театре военных действий в годы Первой мировой войны. Ключевое внимание уделяется повседневным контактам военных с мирными гражданами как в пределах России, так и на временно оккупированных территориях противника; политике выселения и реквизиций; проблеме гуманности военных в отношении к населению. Центральной мыслью является утверждение о доминировании в политике армии по отношению к населению начал целесообразности и максимальной гуманности, насколько последняя вообще возможна в условиях «тотальной» войны.

Ключевые слова: «тотальная» война, военная повседневность, армия и население, гуманность на войне, выселения, реквизиции.

В проблематике человека на войне есть важный вопрос об отношении армии к населению. Любые военные действия предполагают наличие пострадавших гражданских лиц. Особенно остро эта проблема ощущается в ситуации присутствия армии на собственной территории, где население является источником ресурсов для войск, так или иначе несет множество повинностей. В статье ставится вопрос о причинах, размахе, характере и границах принудительной политики русской армии в отношении как населения стран противника, так и особенно собственного населения на театре военных действий в годы Первой мировой войны.

Хотя в прямом смысле проблемы отношения армии к собственному населению в отечественной литературе нет, однако различные ее аспекты так или иначе присутствуют. В целом авторы[1] сходятся на следующих утверждениях. Русская армия в ходе отступления в 1915 г. проводила «безумную тактику выжженной земли», что и определило тяготы для подданных империи на театре военных действий. К этим испытаниям относились массовые реквизиции, ничем не отличавшиеся от грабежей. Но особое внимание в литературе уделено депортациям «враждебного» населения (немцы-колонисты, евреи). Военные власти их проводили якобы с максимальным размахом, методичностью, не считаясь с нормами гуманности вплоть до жестокостей: взятия заложников, грабежей и даже убийств. Такая позиция якобы диктовалась разработанной особой «политикой населения», скопированной с практики колонизаторов в отношении подвластных территорий. При этом в литературе сразу отвергаются какие-либо «военные интересы», вызывавшие необходимость выселения, реквизиций и т. п. Точка зрения военных вообще во внимание не принимается. Порою действия русской армии в отношении населения подаются как первый опыт практики депортаций «наказанных народов» в годы Великой Отечественной войны[2].

Практически во всех работах понятие «армия» трактуется как некая сплоченная социально-профессиональная корпорация («царская армия»), имевшая единые взгляды на поставленные задачи, широко применявшая насилие и пренебрегавшая нормами гуманизма. При этом смешиваются различные виды деятельности, свойственные «тотальной» войне: ведение военно-хозяйственных операций, контроль над ресурсами, вандализм солдат и офицеров по отношению к населению, что имеет место в любой армии в войнах любого вида и во все времена[3]. Есть серьезные замечания относительно используемых в литературе методов анализа проблемы. Так, часто не выясняются собственно конечные результаты проводившихся армией мер, мало исследуется динамика тех или иных мероприятий власти по отношению к населению. Само военное управление подается как некомпетентное, «безумное» и т. п.[4] Ряд предпринятых шагов (по депортации и пр.) носил якобы намеренный характер, а проявления гуманизма сводятся к уступке военных перед лицом внешнего на нее давления: со стороны союзников или гражданских властей внутри России. Наконец, чрезвычайно мало исследуется поведение того самого населения, по отношению к которому армия принимала суровые меры. В литературе есть и противоречия: в действительности большим стеснениям подвергалось именно «русское» (т. е. украинское и особенно белорусское и латышское) население, нежели «вредные» этнические группы. Не ставится проблема выселения и ее связь с реквизициями. Главной целью большинства работ оказывается перечисление эксцессов со стороны военных в отношении населения без учета множества факторов, влиявших на обстоятельства взаимодействия.

Для решения поставленной проблемы необходимо учесть ряд особенностей мировой войны, прежде всего ее пространство, определяемое размахом военных действий. Протяженность фронта только на западных границах составляла 1400 км и еще 700 км на Кавказе. На военном положении состояли 9 губерний бывшего Царства Польского и 26 губерний европейской и азиатской России. Только на западных окраинах страны во время войны проживали свыше 28 млн человек. Важным дополнением к понятию «пространство» была интенсивность его использования. Прошлые войны являлись маневренными, войска и службы обеспечения составляли единое целое, были самодостаточными и от населения мало зависели, за исключением периодов затишья. В годы Первой мировой имело место широкое взаимодействие с мирными гражданами из-за длительности военных действий в условиях позиционной войны и многофункциональности задач армии. Она как бы вживалась в территорию, где население становилось порою главной базой пополнения ресурсов. Этого требовали и военно-хозяйственные операции, выполнение которых также ложилось на население. С тем же было связано и расширение поставок ресурсов: продовольствия, леса, трудовой силы, транспорта. Все это усиливало интенсивность взаимодействия армии и населения.

Важнейшим фактором войны нового типа был фактор «чужой территории». Военные действия хотя и шли на территории собственного государства, но с населением, обладавшим значительными социально-культурными отличиями от жителей остальной страны, а часто просто недружественным или воспринимавшимся таковым. Значительная часть военного руководства, сталкиваясь с враждебным поведением отдельных поляков, немцев или евреев, автоматически начинала подозревать этнические группы целиком во враждебности, шпионаже и т. д. Более того, нельзя забывать и о непростых межэтнических отношениях до 1914 г. на западных окраинах империи, которые не замедлили с еще большей интенсивностью проявиться в военное время. При этом сама попытка разделять этнические группы на «дружественные» и «враждебные» оказалась несостоятельной. Так, в число первых включали белорусов, украинцев, молдаван и румын, однако вскоре оказалось, что в их среде армия не находит должной поддержки. Точно так же русины, которых пытались считать «освобожденным» народом, отнюдь не испытывали тех братских чувств, на которые рассчитывали в русской армии. Что же касается мадьярон (русины, принявшие культуру мадьяр[5]) и немцев, оказавшихся на занятых Россией территориях, то отношения с ними также были сложными.

Среди представителей различных этнических групп (поляков, русинов, евреев) враждебное отношение к русской армии стало распространяться по мере приближения войск Германии и Австро-Венгрии, рассчитывавших на поддержку местного населения. Такой вооруженной силой рассматривались и партизанские отряды (польские «соколы» и «стрельцы», австрийские «кукурузники»), во множестве присутствовавшие на прилегающих к передовой линии территориях театра военных действий в Галиции, Восточной Пруссии, польском крае[6]. Необходимо принять во внимание и факт «Великого отступления», когда в тылу русской армии оказалось собственное население России: белорусы, украинцы, латыши. Отношения с ними ухудшились из-за масштабных реквизиций скота и продовольствия, сопровождавшихся фактическим изгнанием обывателей в глубокий тыл[7]. В целом ситуация на театре военных действий походила на фронтир, где отдаленность от центра и близость сопредельных государств заставляли представителей различных этнических групп вырабатывать собственную политику, которая могла на практике ввиду ряда соображений и обстоятельств носить враждебный характер по отношению к имперскому центру[8].

Непростыми были отношения между военными и гражданскими властями. Таких уровней власти можно выделить несколько. Прежде всего это главковерх первого года войны вел. кн. Николай Николаевич, начальник его штаба Н. Н. Янушкевич, а также главнокомандующий армиями ЮгоЗападного фронта Н. И. Иванов, сразу занимавшие обособленную позицию по отношению к гражданским властям, в частности к Совету министров. Это было обусловлено чрезвычайными правами, полученными от царя на управление, как считалось, будущими завоеванными территориями, что было закреплено в Положении о полевом управлении в военное время (далее: Положение…). Этому соответствовал и характер личности главковерха – жесткий, авторитарный, импульсивный, что и проявилось впоследствии в ходе опрометчивых шагов в области гражданского управления. Более прагматичными фигурами являлись главнокомандующий СевероЗападным фронтом, впоследствии начальник штаба Ставки М. В. Алексеев и главный начальник снабжений Северо-Западного фронта Н. А. Данилов. Именно эти лица стали определять политику в отношении гражданского населения – прагматическую, умеренно целесообразную по отношению к военным задачам. Зато выделялось германофобской политикой руководство Северо-Западного (потом Северного) фронта, а именно генералы Н. В. Рузский, М. А. Бонч-Бруевич и Н. С. Батюшин. Эта группа видела повсюду немецкую опасность, шпионаж, перенося свое германофобство даже на саму гражданскую власть в Петрограде. Антигерманские настроения углядывались в поведении не только немецкого населения Прибалтики, но и в немецких баронов, которых фактически обвиняли в саботаже поставок ресурсов: скота, лошадей и т. п. Поддержка же немецких баронов из Петрограда (через агентов ведомства землеустройства и земледелия А. В. Кривошеина) приводила к критике петроградской бюрократии.

Особую позицию занимали командующие армиями, некоторым из которых были отданы целые края. Так, фактически в ведении 2-й армии был весь Привислинский край, а в подчинении 10-й армии находилась большая часть Прибалтики. Командармы неоднократно пытались избежать контроля со стороны главкомов фронта, чем вызывали замешательство военных и гражданских властей различного уровня в отношении принимаемых мер. Своеобразную позицию занимали командиры корпусов, как правило, исходившие из интересов эффективности боевых операций. Они неоднократно выступали за право проводить неограниченное выселение или реквизиции, ссылаясь на Положение. В сложной ситуации оказались начальники военных округов, которые находились одновременно под давлением местных губернаторов или петроградских министерств (ведомство А. В. Кривошеина) и в то же время были вынуждены исполнять приказы главных начальников снабжений и главнокомандующих фронтами. Существовали и даже нарастали в течение войны общие противоречия по вопросу управления гражданским населением, в частности Петрограда, т. е. фактически над центральной властью в России. Контроль над столицей постоянно переходил от армии (штаба 6-й армии, затем штаба Северного фронта) к Совету министров и обратно. Основными пунктами разногласий были меры в отношении дезертиров, печати, транспорта, снабжения и реквизиций. Некоторые весьма осведомленные представители власти вообще полагали, что именно проблема взаимоотношений военных и гражданских властей составила главную причину краха самодержавия[9].

В армии высоко ценили жертвы, которые приносили крестьяне, рабочие и общественность на дело обороны. Несмотря на вынужденный характер реквизиций и организацию окопных работ, полевое командование старалось предоставить максимально выгодные условия для рабочих, проявляло, в сущности, гуманное отношение к подневольному труду, особенно женщин, насколько это было возможно. Военное командование, вернее военное министерство, проявляло понимание сложности условий труда рабочих на оборонных заводах, особенно в условиях нараставшей инфляции и дороговизны. Позиция Главного артиллерийского управления носила чуть ли не характер потворства требованиям рабочих о повышении зарплаты, улучшении условий труда и т. п., что вызывало недовольство частных предпринимателей, вынужденных считаться с такой политикой военных[10].

Кроме позиции отдельных групп военных вся армия как структура проводила принудительные мероприятия по отношению к населению на основании законов военного времени. Войсковые районы по своему назначению всегда состояли на военном положении. В тыловом же районе власть главнокомандующего армиями фронта, командующих отдельными армиями и командиров корпусов над гражданской жизнью диктовалась своими задачами. Эти отношения армии к населению регулировались Положением о местностях, объявляемых на военном положении. Сам смысл военного положения заключался в ограничении прав граждан и расширении прав военных властей проводить мобилизационные мероприятия для пополнения личного состава армии из числа призывников, запасников, остальных военнообязанных, а также для борьбы со спекуляцией и для обеспечения военно-хозяйственных задач путем реквизиции, лошадей, скота, повозок, а также организации принудительных работ.

В чрезвычайном законодательстве военного времени допускалось применение непосредственно на самом фронте, т. е. в зоне военных действий или ближайшей к ней, частных реквизиций и выселение неугодных граждан, но без уточнения их количества. Использование этих прав военачальниками зависело от множества факторов. Большое влияние оказывала фронтовая повседневность в сфере безопасности и жизнеобеспечения армии. Проблема безопасности солдат и военного руководства заключалась в необходимости реакции на проявления со стороны населения враждебности или осуществление попыток достичь корыстных целей, наносивших вред войскам. К «враждебным» относили несколько групп населения.

Многочисленной группой на театре военных действий были немцы-колонисты. Только в Польше их было свыше 230 тыс. человек, а лиц немецкой национальности в крае – около 500 тыс. Замкнутые и закрытые для контроля со стороны армии, эти поселения (в Польше – свыше 200) рассматривались как готовые базы снабжения противника, который мог от культурно близкого населения получать продовольствие и важную информацию. Враждебность немцев-колонистов проявлялась еще до угрозы наступления противника и выражалась в отказе от реквизиций, побегах с окопных работ. В ситуации же размытых границ прифронтовой территории немцы-колонисты нередко служили проводниками немецких отрядов, снабжали их сведениями о дислокации русских войск, о русских чиновниках или агентах во временно оккупированных областях, посылали подозрительные сигналы посредством ракет, почтовых голубей[11]. В целом наличие таких анклавов в ожидании немецкого наступления с начала 1915 г. военные власти считали совершенно нетерпимым.

Если немцы-колонисты рассматривались как дружественный противнику анклав, неподвижный, но богатый ресурсами, то другая «враждебная» группа – евреи – попала под подозрение в силу своей подвижности. Это определялось самим характером основной деятельности евреев – торговлей и посредничеством в деловых связях с населением и, что особенно было опасно, – с самой армией. В условиях широкого размаха военно-хозяйственной активности армии евреи делались невольными получателями секретной информации. Потому возникали подозрения, что ею они могли делиться с противником или как активные недоброжелатели (по идейным или меркантильным соображениям), или как пассивные информаторы разветвленной сети разведывательных органов противника. Особенно такая информированность евреев об оборонительных планах русской армии считалась опасной в условиях быстрого немецкого наступления в мае – июне 1915 г.

Важным сопутствующим фактором общему недоверию к населению театра военных действий была его рознь, взаимное доносительство на евреев и немцев со стороны поляков, и наоборот. Армия оказалась втянута в эти раздоры в связи с тем, что солдаты-крестьяне, как правило, занимали в них определенно социальную позицию, поддерживали поляков, таких же крестьян, против «эксплуатации» со стороны евреев, немцев-колонистов и помещиков из числа тех же поляков. Столкновения происходили на почве обвинения поляками евреев, немцев и помещиков «шпионами», вследствие чего поляки обращались к армии для принятия соответствующих мер. Солдаты охотно шли на такие действия, превращая расследование против «шпионажа» в инструмент грабежа евреев, помещиков, немцев и т. п.

С другой стороны, армия в борьбе с евреями считала, что выполняет функцию защиты православного населения, подвергавшегося притеснениям со стороны австрийцев во время временной оккупации русской территории. Поступали сведения, будто соответствующие доносы писали евреи. В итоге это приводило к их превентивному запугиванию, а часто к изгнанию, чтобы те не могли указывать на помощников русской армии[12].

Подобными же, как и у евреев, знаниями о строительстве военно-оборонительных сооружений обладали и другие подвижные группы или лица различных этносов. Это – цыгане, постоянно и спонтанно перемещавшиеся по театру военных действий, фокусники (китайцы), артисты (итальянцы, немцы). Все они были осведомлены об оборонительных мероприятиях армии и считались в силу этого потенциальными активными или пассивными осведомителями противника.

Однако не только «враждебные» этнические группы были под подозрением в принесении вреда армии. Остальное население, так называемое «христианское» (поляки, русины, украинцы, белорусы и др.), также часто обвинялось в актах шпионажа, работе двойными агентами, порче окопов, краже проводов и т. п. К ним надо присоединить и прямых диверсантов, часто по идеологическим соображениям (польские и украинские националисты, «мазепинцы») совершавших диверсии на железной дороге.

Но и простые акты неосторожного поведения граждан любой национальности также рассматривались как враждебные для армии. Военные власти крайне нервно реагировали на любые проявления «содействия» противнику, выражения симпатии, тем более акты обеспечения неприятельских войск продовольствием, фуражом, строительством дорог, оборонительных сооружений, поднесение оккупантам «хлеба-соли», цветов и т. п. Все это строго каралось, вызывало репрессии, причем и по отношению к русским, полякам, а тем более к немцам и евреям.

Опасностью прифронтовой территории была проникнута сама повседневность отношений армии и населения. Ее можно характеризировать как «враждебную». Любые перемещения, работы по хозяйству отдельных лиц из одного селения в другом казались подозрительными, влекли за собой задержания с последующей высылкой с театра военных действий вплоть до окончания войны. Были под подозрением любые контакты населения с противником даже в случае принуждения со стороны последнего. Таких лиц, как правило, тоже выселяли. С другой стороны, такая повседневность поддерживалась активностью противника, наличием в пограничных областях его многочисленных разъездов, легко перемещавшихся по территории, «занятой» русской армией. В условиях строительства боевой линии, создания запасов, передвижения войск такие контакты представлялись для военного командования недопустимыми[13].

Чрезвычайно важной в отношениях армии и местных жителей была проблема сохранения, защиты и пользования ресурсами, причем само население рассматривалось как источник военных пополнений и дополнительная трудовая сила. Главной была задача сберечь свои ресурсы, не отдать их противнику и этим облегчить ему наступление, тем более что противник в этих, особенно продовольственных, ресурсах стал испытывать недостаток. В литературе это изображают как «тактику выжженной земли». Однако архивные документы показывают, что подобная тактика отнюдь не носила цельный характер. Различные меры по ликвидации ресурсов варьировались на разных участках фронта. Так, при уходе из Галиции сначала власти пытались «увести» за собой все «русское» (т. е. русин) население, а также их скот и транспорт. То же имело место в Польше, но с заменой прямого выселения насильно организованными рабочими командами из польского мужского взрослого населения для окопных работ в тылу русской армии. В Белоруссии и Латвии власти пошли по пути реквизиции продовольствия, скота и лошадей, с обещанием оплаты жителям за реквизированное имущество в тылу России, что привело к громадному «сдвигу» населения в тыл. Подобная практика носила порою нерешительный, противоречивый характер: власти одновременно отдавали приказания о выселении всего населения и тут же их отменяли. Это касалось и ликвидации продовольственных ресурсов, а также жилых и иных строений. Таким образом, можно лишь говорить об элементах «тактики выжженой земли», весьма спонтанных и во многих случаях не проведенных до конца[14].

Серьезной проблемой в отношениях армии с населением была практика мобилизации резервов и ресурсов. Кроме законных, утвержденных как часть мобилизационных мер, реквизиций скота и транспорта за денежное вознаграждение, а также практик трудовой повинности, во время непосредственных военных действий возникали безвыходные ситуации. При быстрых перемещениях заимствования у населения проводились безо всяких оплат за взятые ресурсы, что носило характер грабежа. Впрочем, даже законные действия носили часто насильственный характер. Например, изъятие продовольствия у населения или его сжигание сопровождалось взятием заложников из числа гражданских в случае сопротивления. Это было заложено еще в предвоенных законах и инструкциях и было повторено в военном законодательстве в период войны. Право на трудовые реквизиции на всем театре военных действий было также прописано в законодательстве. В результате только на окопных работах на протяжении 7,5 тыс. км (на лето 1916 г.) работали свыше 1 млн чел. (из них 40 % женщин, стариков и детей). Впоследствии, в конце 1916–1917 г., население также привлекалось к окопным работам, что вызывало его недовольство.

Были и попытки вывести присвоение имущества на законный уровень. Так, отнятые у противника транспорт, орудия производства, включая и сельскохозяйственные механизмы, назывались «военной добычей». В реальности подвергались конфискации из имений и жилищ предметы обихода, вещи, одежда, книги, музыкальные инструменты. Формально считалось, что это конфискованное имущество переходило в собственность армии как необходимое для военных действий. Вообще, акции по отъему имущества в Восточной Пруссии были ограничены[15]. Надо полагать, тем самым хотели показать цивилизованный характер политики к гражданскому населению в этой оккупированной области Европы. В Галиции и частично в Польше таких сдерживающих аргументов не было, поскольку объекты грабежа считались врагами: евреи, польские помещики. Как правило, эти «реквизиции» совпадали или даже вызывались выступлением самих жителей (русин, поляков) против «эксплуататоров», что придавало им дополнительную легитимность. В этом случае армия в Галиции, в сущности, оказалась активным участником этно-социальных противоречий в крае.

Вторая волна борьбы за «добычу» имела место в ходе «Великого отступления» лета 1915 г. Это происходило в виде «реквизиций» сначала уполномоченными на то специальными подразделениями, а затем и просто отставшими группами пехотинцев, фуражиров, санитаров, починочных мастерских, что делало разницу между мародерством и борьбой за «добычу» размытой. Порою действия таких незаконных отрядов вызывали отпор от военной полиции, вплоть до отправки на позицию.

Часть инцидентов оказалась следствием своеволия отдельных армейских частей, особенно во время погрома Галиции осенью 1914 г. и «Великого отступления», когда дисциплина резко упала. Следует подчеркнуть, что командование выступало категорически против практики самовольного присвоения имущества населения. Причина – опасность утраты дисциплины в армии. В этом рвении прекратить мародерство и разбои доходило до приказов стрельбы по мародерам.

При характеристике жесткого отношения армии к населению необходимо принять во внимание и позицию рядового ее состава. Так, уже упоминалось, что простые солдаты руководствовались «классовой логикой»: они выступали на стороне поляков или русинов против «эксплуататоров» – евреев, немцев, а также в целом помещиков без учета этнической принадлежности. Во время отступления рядовая солдатская масса проявляла определенный «патриотизм», выступая против любых этнических групп, которые не желали уходить вместе с армией в тыл и рассматривались поэтому чуть ли не как предатели, пособники неприятеля и т. п. Именно от этих армейских групп, а не от начальства, высшего или низшего, исходили акты жестокости: насильственное выселение, сжигание посевов, жилищ и т. п.

В литературе об отношениях армии и населении первая сторона, как правило, подается в негативном свете. Армия якобы безрассудно и непрофессионально проводила политику управления на театре военных действий, реквизиции осуществлялись якобы необоснованно и незаконно (без выплат полагающихся сумм) и т. п. На самом деле действия военных носили и ответный характер на многочисленные злоупотребления со стороны населения. Среди массовых нарушений порядка в прифронтовой полосе можно указать и на использование жителями «промотанных» солдатами казенных вещей: обмундирования, предметов снабжения и снаряжения. Фактически такая деятельность выросла в специфическую форму незаконного отъема собственности населением у государства посредством солдат. Повальное воровство казны солдатами невозможно представить без участия посредников жителей театра военных действий. По существу, население использовало обычную практику в ситуацию приграничья, как это имело место в мирное время в ходе контрабанды, провода перебежчиков, спекуляции и т. п. Заметную роль в оправдании жестких мер против некоторых этнических групп играло и «профессиональное» использование нарушений в военное время, особенно в поставках армии. Как правило, такие нарушения регистрировало не строевое начальство, а интендантство, полевой контроль. Указание на этническое происхождение подобных дельцов приводило начальство к мысли, будто все евреи-подрядчики склонны к обману. Много нарушений было связано с провозом дефицитных товаров по военным пропускам, т. е. дешевле обычного. В некоторых городах образовался даже рынок ценных бумаг на право незаконного провоза и получения множества вагонов и поездов дефицитных товаров. Такие незаконные операции, конечно, не могли проходить без помощи официальных лиц из системы интендантства, хотя формально ответственности подлежали отдельные лица, развернувшие с зимы – весны 1915 г. бурную деятельность по восстановлению снабжения прифронтового края после затишья, вызванного военными действиями. Во время отступления и массовых реквизиций скота и повозок особенно активно действовали скупщики скота, и раньше являвшиеся посредниками в снабжении армии. Армейские подрядчики широко пользовались правом военных на поставки части скота непосредственно для армии, на перемещение на театре военных действий гуртов скота в несколько сотен и даже тысяч голов. И вновь отмечалось, что такие поставки с массовыми нарушениями в пользу поставщиков не могли происходить без их, поставщиков, защиты со стороны военных штабов различного уровня[16]. Именно такая деятельность поставщиков, многие из которых имели еврейское происхождение, явилась общим фоном негативного отношения военного начальства к евреям[17].

Сама проблема высылки требует особенного анализа. В литературе путают ссылку в определенное место в России с высылкой с театра военных действий; единичную высылку – с огульной, массовой депортацией целой группы (например, еврейской); высылку группы из данного, конкретного селения – с массовой высылкой с театра военных действий; высылку на время военных действий из данного района – с высылкой на все время войны. С первых дней войны имела место единичная высылка за «мошенничество» с театра военных действий, но с добровольным избранием места проживания вне его. Как правило, этой мере подлежали евреи в силу их профессиональных обязанностей по обеспечению Западного края в торговле, хотя наказанию подвергались и лица других национальностей, например поляки и русские. Эта административная мера имела целью пресечение «вреда» армии без судебного разбирательства, поскольку опасались выйти на их помощников из состава русских, военных или гражданских, чиновников. Эффект, как считалось, достигался устранением главного лица в преступном деянии.

Другое дело – высылка по подозрению в нанесении вреда армии (пособничество противнику) или ссылка (в конкретную местность), если речь шла о «шпионаже» (по п. 16 или 17 статьи 19 Правил о местностях, состоящих объявленными на военном положении). В случае высылки евреев для ее отмены они использовали институт штадланута – поручительства за гонимых членов общины. В делах о таких просьбах приведено множество документов – от лица общины, других лиц-поручителей, ходатаев и т. п. В этих же документах содержатся прошения с описаниями несчастий конкретных лиц и их семей вследствие высылки. Именно этот материал послужил основой для описания страданий всех групп высылаемых евреев, как обвиненных в мошенничестве, так и в шпионаже[18]. Следует подчеркнуть, что высылка касалась не только евреев, но и поляков, немцев, литовцев и других. Как правило, такие лица чаще обвинялись в пособничестве немцам. Вообще, высылали практически всех, кто был подвергнут задержанию, даже если в отношении них не было никаких конкретных обвинений. Т. е. мера эта была превентивная, направленная на ограничение контактов с противником, снижение вообще присутствия жителей в непосредственной зоне ведения военных действий. Стремление выселить любых заподозренных в «содействии» видно из пункта приказа главкома армиями Северо-Западного фронта от 7 сентября 1914 г. № 58, где указано, что в случае, если бы расследованием не было выяснено решительно никаких доказательств виновности привлеченного лица в государственной измене, таковое подлежало все равно высылке во внутренние губернии империи. Конкретная высылка возлагалась на губернатора края. Правда, через несколько месяцев этот приказ был отменен.

Особенно важен в истории отношений армии и населения вопрос о массовых депортациях. И здесь вопреки принятому в литературе следует подчеркнуть, что многие акты о выселении намечались как всеобщие, по замыслу «огульные». Однако, когда в дело вмешивались армейские власти фронтового уровня, происходила отмена задуманной операции. Именно здесь вмешивались соображения не только целесообразности принятой меры, но и ее последствий для населения в гуманитарном аспекте. Фронтовое командование, как правило, стояло на прагматических позициях и вообще выступало против огульных выселений. Так, главнокомандующий Северо-Западного фронта, а впоследствии начальник штаба Ставки генерал М. В. Алексеев выступал против массовых выселений по этническому признаку, настаивая на возможных выселениях, только если будет доказан конкретный вред для армии. Даже если и принималось решение о выселении большой массы людей, то власти требовали, чтобы это выселение происходило только из района боевых действий, а не вообще с театра военных действий, и только на время занятия этого района частями. В военном руководстве полагали, что огульное выселение евреев является мерой неэффективной. М. В. Алексеев ссылался при этом на неблагоприятный опыт выселения китайцев в Маньчжурии в 1905 г. Огульное выселение евреев считалось мерой вредной и по политическим соображениям, поскольку восстанавливало евреев против армии. Военные принимали во внимание и соображение гуманности: массовые высылки привели бы к разорению их жертв и разграблению оставленного имущества. Военные власти учитывали и мнение Совета министров, также выступавшего против массовых выселений, опасаясь нарушения черты оседлости, разорения населения, дополнительных тягот для страны по их устройству на новых местах жительства. Были и формальные, правовые ограничения на высылку евреев: заграничных (то есть не своих, например из Галиции) евреев не могли вообще высылать в саму Россию. Вопреки утверждению в литературе такая высылка не отменяла черту оседлости: ведь их высылали в города, а не в села. К тому же власти допускали переселение евреев в Россию только на время войны и предполагали восстановить черту оседлости во всем объеме после ее окончания[19].

Действительной причиной отмены принимаемых решений о массовых выселениях являлось не недовольство гражданских властей, не сопротивление (пусть и пассивное) евреев, а нарушение логистики, кризис подвоза припасов и снаряжения на фронт из-за множества выселяемых на самом театре военных действий. То есть это была акция, вред от которой довольно быстро (через 1–2 месяца) был осознан, но его последствия сказывались еще несколько месяцев. Уже с осени 1915 г. высылки населения были единичны или локальны. А если полевое командование и настаивало на массовом выселении, т. е. из одного места всех жителей, немцев-колонистов или евреев, то фронтовое начальство, как правило, отказывалось или требовало точного обоснования такой меры[20].

В целом относительно «депортаций» этнических групп с театра военных действий можно сделать следующие утверждения. Планов депортации до войны не существовало, тем более относительно целых этнических групп. Таких планов нет ни у теоретиков военной статистики (Ф. А. Макшеев и А. М. Золотарев[21]), ни в Полевом положении об управлении войск, ни в военно-статистических описаниях будущего района военных действий[22]. Все решения в этой области во время войны носили импровизированный, совершенно неподготовленный характер, сопровождались противоречивыми приказами, не содержали идеологического обоснования выселения.

Основные этапы выселения были следующие. С августа 1914 г. первые приказы о выселении враждебных элементов различных национальностей затронули несколько тысяч человек, проживавших в основном в районе боевых, а не вообще в районе военных действий.

Массовое выселение из Польского края коснулось немцев-колонистов и проходило в рамках целенаправленной акции с 23 декабря 1914 г. по 11 февраля 1915 г. В действительности и до 8 марта 1915 г. план выселения не был проведен в жизнь, так как были учтены многочисленные исключения для участников военных действий в настоящей и прошлой войне, их родственников и т. п. В результате всего из Польши было выселено 10 % немцев-колонистов от их общего количества. Им разрешили селиться вне театра военных действий по собственному усмотрению[23]. Утверждение о выселении из Польши 500 тыс. человек немцев-колонистов (или вообще немцев) можно считать необоснованным. Другая акция массового выселения коснулась немцев-колонистов из Волыни (67 тыс. человек)[24].

Начиная с 27 декабря 1914 г. начали издаваться приказы о выселении евреев как единичные случаи. Только с 27 апреля по 17 мая 1915 г. имела место попытка массового выселения евреев из Ковенской губернии, около 300 тыс. человек. Соответствующий приказ 27 апреля отдал командующий 10-й армией, однако на следующий день против выступил главнокомандующий фронтом М. В. Алексеев. Он предложил разделить указанную еврейскую группу на три категории, подвергнув первую – поголовному выселению из района боевых действий, вторую – оставлению на месте с отобранием заложников, третью – исключению из репрессивных мер. Главным критерием такого деления был возможный вред для русской армии. Первая группа находилась в непосредственной близости от места боев и могла прямо или косвенно помогать противнику; вторая группа проживала в зоне строительства оборонных объектов, складов, штабов и т. п. и таким образом обладала доступом к военным секретам; третья группа практически не могла причинять вреда русской армии. В течение мая по требованию М. В. Алексеева поголовное выселение, в сущности, не осуществлялось, его заменили на «особый контроль» над еврейским населением посредством взятия заложников. С 17 августа 1915 г. началось их освобождение. В результате в ходе акции в Ковенской губернии подавляющая часть евреев была выселена из своих мест в соседние селения, а затем возвращена обратно. Однако часть евреев все же оказалась отправлена в тыл. Всего же на театре военных действий было выселено около 5 % от общей численности евреев в этом районе[25].

Выселению подвергались и русины, т. е. та этническая группа, которая считалась русским командованием дружественной: военные власти были уверены в нежелании русинов оставаться под гнетом Австро-Венгрии и призвали их всех уходить вслед за отступавшей русской армией. Однако в течение небольшого срока 24 мая – 6 июня 1915 г. такая политика показала полную несостоятельность. Русины совершенно не желали покидать свой край, в результате чего командование прекратило поголовную эвакуацию русинского населения.

Подобная попытка поголовной эвакуации всего населения поляков вслед за отходящей армией началась на Северо-Западном фронте 10 июня 1915 г. Это выселение производилось путем призыва новобранцев, а остальное мужское население рабочего возраста принудительно включалось в рабочие роты, посылаемые в тыл русской армии на окопные работы. Фактически это означало перемещение их семей. В результате такой акции в Польском крае резко усилилось националистическое движение. 20 июня 1915 г. поголовная эвакуация поляков прекратилась с заменой рабочих рот на добровольные рабочие команды и высылкой внутрь России только военнообязанных. 23 июня 1915 г. на совещании в Ставке было принято решение об отказе вообще от принудительного выселения вслед за отходящей армией на всем театре военных действий. Практически это означало оставление на месте поляков, русинов, евреев, но не немцев-колонистов.

Однако уход населения с театра военных действий не закончился. Но теперь его причиной явились обстоятельства масштабной реквизиции продовольствия и повозок. Депортация коснулась в основном белорусов и латышей и происходила в августе – сентябре 1915 г.[26] Последней попыткой массовой депортации был план выселения внутрь России военнообязанных латышей в сентябре – декабре 1915 г., однако из-за их активного сопротивления эти идеи не получили реализации [27]. После стабилизации фронта и развития позиционной войны попыток массовых выселений не предпринималось, кроме единичных выселений по самым различным поводам. Прекратились и массовые реквизиции, кроме привлечения населения на окопные работы.

Массовые депортации населения во время Первой мировой войны явились одной из сторон ее драматического характера. В России эти выселения охватили около 10 % (3 млн чел.) из 28 млн чел., проживавших на театре военных действий, фактически на западных окраинах страны. При этом если для одних этнических групп дело шло о депортации около 5—10 % их общего количества (евреи, немцы-колонисты), то в других случаях речь шла о 30 или даже 50 % количества (белорусы, латыши) проживавшего до войны населения.

Несмотря на драматизм выселений, они отнюдь не носили характер массовой высылки внутрь России по сравнению с тем, как это мыслили некоторые из инициаторов в военном руководстве, где возобладала прагматическая, умеренная мера этой акции. В целом в политике армии по отношению к населению доминировали начала целесообразности и максимальной гуманности, допускаемой армией в условиях военных действий в ходе «тотальной» войны.

Политика русского военного командования в отношении гражданского населения Восточной Пруссии в 1914–1915 гг.: опыт взаимодействия в контексте «тотальной» войны

Константин Александрович Пахалюк, канд. полит. наук, главный специалист – куратор научно-просветительских проектов Российского военно-исторического общества

Аннотация. Статья посвящена эволюции отношения русского военного командования к гражданскому населению Восточной Пруссии в 1914–1915 гг. в условиях массовой войны, которая на практике стерла возможность проведения четкой разграничительной линии между комбатантами и некомбатантами, а также гражданским и «военным» имуществом. В итоге к осени 1914 г. принципы политики в адрес мирных граждан эволюционировали: на первое место был поставлен метод массовых принудительных переселений, что в целом соответствовало характеру войны и позволяло соблюсти если не «дух», то «букву» Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны 1907 г. В 1914 г. на официальном уровне претерпело изменения отношение к немецкому имуществу: от восполнения пробелов в снабжении русское командование перешло к систематическому нанесению экономического урона, рассматривая это в качестве легитимной формы ведения войны. В недрах войск проведение различия между реквизициями и мародерством было теснейшим образом переплетено с вопросами иерархии, власти и поддержания порядка.

Ключевые слова: «тотальная» война, Первая мировая война, принудительные переселения, вооруженное насилие.

Первая мировая была первой в европейской истории войной не только массовой, но и близкой к тому, чтобы быть названной «тотальной»[28]. Если в XVIII–XIX вв. вооруженные конфликты велись профессиональными армиями на относительно ограниченной территории, то теперь, ввиду массовой мобилизации и развития техники, сталкивались многомиллионные войска, большую часть которых составляли вчерашние гражданские лица. Еще в 1880-е гг. это обстоятельство предвидел немецкий генерал К. фон дер Гольц, который разрабатывал концепцию новой войны как противостояния вооруженных народов[29]. Принципиальное отличие заключалось не только в численном увеличении действующей армии и качественном изменении ее состава – для каждой участвующей стороны война превращалась в организующий принцип всей политической, экономической и общественной жизни. Крах надежд на быструю победу в 1914 г. поставил все противоборствующие страны перед схожим набором вызовов – изменение принципов стратегии и тактики, выработка механизмов политического управления войсками, поиск методов мобилизации экономики и широких слоев населения, и пр.

Говоря о «тотальной» войне, британский теоретик М. Калдор отмечает стирание граней между военными и гражданскими, комбатантами и некомбатантами[30]. Немецкий историк С. Ферстер пишет схожим образом: «Суть тотальной войны – сознательное втягивание гражданских лиц в военные действия. Без прямой поддержки гражданского общества переход к этому распространенному типу войны, наложившему отпечаток на целую эпоху, был бы невозможен. Одновременно гражданские лица превратились в мишень»[31]. Приведенные тезисы касаются прежде всего вопросов массовой мобилизации и взаимоотношений внутри общества, однако мы полагаем эти наблюдения актуальными и для изучения того, как «тотальный» характер войны сказался на формах взаимодействия армии (комбатантов) с гражданским населением враждебной стороны (некомбатантами). В качестве примера для изучения мы взяли Восточную Пруссию, которая в 1914–1915 гг. стала местом ожесточенных боев русских и германских войск. Речь идет об относительно непродолжительных событиях. Вглубь этой провинции русская армия продвинулась только в середине августа 1914 г., заняв на непродолжительное время, 2–3 недели, почти две трети ее территории на юге и востоке. Со второй половины сентября началось условное «второе наступление», когда русские войска (впоследствии объединенные в 10-ю армию) снова вышли к германской границе и в ходе изнурительных позиционных боев к середине ноября продвинулись к линии Мазурских озер и р. Ангерапп (примерно 1/5 провинции снова оказалась под русской властью). В начале февраля 1915 г. немцы организовали крупное наступление, в ходе которого вытеснили противника из Восточной Пруссии. В марте 1915 г. отряд генерала Потапова совершил непродолжительный набег на Мемель, а в апреле 1915 г. русские бомбардировщики сбрасывали бомбы на некоторые объекты инфраструктуры в этой провинции.

В зарубежной историографии вопрос взаимодействия русских солдат с восточно-прусскими обывателями достаточно подробно изучен, что не отменяет определенные сложности, вызванные выявлением релевантных источников, слабым знакомством с российскими документами, а также влиянием предвзятых установок, восходящих к пропаганде военного времени. Так, еще в годы Первой мировой немецкие газеты стремились подчеркивать «ужасы русской оккупации», в том числе для того, чтобы размыть в информационном пространстве обвинения в зверствах на территории Бельгии и Франции. Впрочем, именно тогда местные власти озаботились не только проведением достаточно дотошных расследований «русских преступлений», но и масштабными записями устных свидетельств, собираемых по «горячим следам»[32]. Как отмечает российский историк И. О. Дементьев, в дальнейшем немецкая и польская историография акцентировала преступления русских войск, этот подход доминировал и в начале XXI в. Отдельные авторы, правда, пытались проблематизировать данные представления[33]. Среди немецких историков первым стал Й. Гайсс, который в 1978 г. писал о преувеличении пропагандой размаха «русских зверств»[34], а в 1989 г. П. Ян признал, что «террор, от которого страдало восточно-прусское население, имел особые формы (это были в первую очередь эксцессы со стороны мародерствующих солдат), характеризовавшие его скорее как террор от недисциплинированности; он никоим образом не принес более страшных жертв, чем, скажем, дисциплинированный террор немецкой оккупации в Бельгии»[35]. Для англоязычной и отчасти французской историографии начала XXI в., по утверждению И. О. Дементьева, наоборот, характерно преодоление однобоких оценок, в т. ч. посредством рассмотрения случая Восточной Пруссии в контексте действий других армий на оккупированных территориях. Впрочем, британский историк А. Уотсон, наоборот, считает: для западной истории в целом типично восприятие «русских зверств» в качестве «военного мифа», а сам он стремится доказать, что поведение русской армии принципиальным образом не отличалась от того, что делали сами немцы в отношении мирного населения Бельгии и севера Франции[36].

В российской историографии проблема отношений русских войск и мирных жителей Восточной Пруссии не привлекала широкого внимания, что объясняется как неослабевающей традицией опускать «сложные вопросы» военного прошлого, так и некоторой факультативностью этой темы: пребывание русских армий было непродолжительным, а руководство Российской империи всерьез рассматривало возможность присоединения только Мемельского края, а не всей провинции. Впрочем, это не отменяет определенных дискуссий на этот счет: например, генерал А. Н. Куропаткин выступал за аннексию всей Восточной Пруссии[37], об этом говорили некоторые литовские депутаты Государственной Думы, призывая вернуть «исконно» литовские территории. В начале 1917 г. в Министерстве рассматривалась возможность отторжения от Германии тех земель, где массово проживали поляки[38]. Однако основные территориальные приращения виделись в Закавказье и в Восточной Галиции. Пребывание русских войск на территории последней оказалось более продолжительным, а проводившаяся политика отличалась систематичностью, что и привлекло в настоящее время внимание ряда исследователей[39]. Различные аспекты взаимодействия русских войск и мирного населения Восточной Пруссии рассматривались в рамках либо истории Калининградской области и «русского присутствия» в регионе (локальная история или краеведение)[40], либо анализа депортаций мирного населения в годы войны[41].

В настоящей статье мы собираемся сосредоточить внимание на выработке и трансформации политики русских военных властей, а также на изменении нормативных установок, определяющих допустимые формы как силового воздействия на некомбатантов, так и отношения к их имуществу. Мы выдвигаем тезис, что сам характер войны поставил руководство русской армии в ситуацию, когда затруднительным оказалось следование устоявшимся нормативным представлениям о разделении между комбатантами и некомбатантами, а также военным и гражданским имуществом. Ввиду отсутствия времени и объективных возможностей (из-за динамики боев), а также неготовности осмыслять войну в принципиально новых категориях, русское командование ситуативно искало ответы на эти вызовы, однако тем не менее найденные к концу 1914 г. решения (реквизиции как метод подрыва экономического благосостояния противника и политика депортаций) уже нами могут быть оценены как серьезный сдвиг в сторону принятия логики «тотальной» войны.

Стоит обратить внимание, что Конвенция о законах и обычаях сухопутной войны 1907 г., основанная преимущественно на традиционных подходах, вполне адекватных условиям «классических» войн XVIII–XIX вв., не могла стать адекватным руководством к действию в период затяжной массовой войны[42]. Так, она закрепляла различение между мирным населением и военными, в то же самое время требуя причислять к последним добровольческие и ополченческие отряды, если они обладают признаками военной организации, т. е. их возглавляет некое ответственное лицо, сами члены имеют «определенный и явственно видимый издали отличительный знак», носят открыто оружие, а также соблюдают положения конвенции. В случае, когда мирное население не успевает сорганизоваться таким образом, оно должно считаться комбатантами, если открыто носит оружие и соблюдает положения Конвенции (статья 2 приложения к Конвенции). Тем самым ключевым критерием, проводящим границу между военными и гражданскими, называлось открытое ношение оружия, однако это указание в реальных условиях оказалось недостаточным (поскольку никак не разъясняло такое поведение, как шпионаж, подача сигналов своим войскам, порча вражеских телеграфных проводов и т. д.). Прочие статьи запрещали бессудную расправу, жестокое отношение, бомбардировки незащищенных городов, принуждение мирного населения к присяге на верность или даче сведений о своей армии. Также предписывалось поддерживать общественный порядок и общественную жизнь, причем «честь и права семейные, жизнь отдельных лиц и частная собственность, равно как и религиозные убеждения и отправление обрядов веры, должны быть уважаемы» (статья 46 приложения). Все эти нормы задавали общую рамку поведения на оккупированной территории, однако с трудом давали ответ, как вести себя в случае массовой враждебности. Обобщенность формулировок допускала двоякие трактовки. Так, статья 50 приложения к Конвенции запрещала накладывать «общее взыскание, денежное или иное <…> на все население за те деяния единичных лиц, в коих не может быть усмотрено солидарной ответственности населения». Последнее, как и то, что именно считать «открытым ношением оружия», фактически оставалось на усмотрение начальствующих лиц и могло трактоваться совершенно по-разному. В отношении неприятельской собственности Конвенция также накладывала ограничения – ее истребление и захват могли быть оправданы только военной необходимостью (статья 23 приложения, пункт «ж»), статья 46 приложения напрямую запрещала конфискацию частной собственности, при этом статья 51 приложения разрешала контрибуции, а также сбор налогов, натуральных повинностей или работ на нужды армии или для организации управления занятой территорией.

«Мы» / «Они»: к вопросу о ментальной дистанции

«Тотальный» характер мировых войн проявлялся не только в политической, экономической и военной, но и в идейной плоскости. В данном случае мы говорим о качественной трансформации образа врага, который теперь не просто противник на поле боя, но – экзистенциональный враг, угрожающий самому существованию. Как отмечал А. Д. Куманьков: «Из столкновения двух государств и двух армий, как это было в классических войнах европейских народов, конфликт перерастал в решающую битву двух мировоззрений, одновременное сосуществование которых было невозможным»[43]. Тем самым характеристика целей (не отдельные экономические выгоды и территориальные приращения, а кардинальное изменение мироустройства, если не полное уничтожение противника) превращалась в одну из ключевых особенностей именно «тотальных» войн. Подчеркнем, что речь идет именно о специфике «социального воображения» широких кругов населения. И здесь стоит признать, что чувство «эпохальности» конфликта было характерно для интеллектуальных слоев всех воюющих сторон[44]. Потому эффективность пропаганды определялась не только умением объяснять смысл участия в войне (например, и в России, и в Германии она называлась оборонительной), но и способностью увеличивать ментальную дистанцию между «Мы» и «Они», что являлось залогом успеха массовой мобилизации. Так, лейтмотивом немецкой пропаганды стало представление русских как азиатских варваров, которые угрожают немцам как носителям европейской цивилизации[45], в то время как в России писали о «германизме» как извечном враге славянства, стремящемся теперь покорить и русский народ (православные публицисты добавляли еще одну плоскость, описывая конфликт как противостояние Бога и дьявола)[46]. Актуализирующийся на разные лады язык национализма стремился интерпретировать конфликт как нечто большее, нежели война за территорию или экономические выгоды – как единение нации, оборону от вековечного врага, «последний конфликт», итогом которого должен стать «вечный мир». Принципиальным является распространение того способа мышления, которое позднее философ Э. Левинас (правда, на опыте Второй мировой войны) опишет как «насилие понятий»: восприятие конкретного человека или группы людей сквозь призму определенной категории, к которой пристегнуты негативные значения[47]. Питательную среду для этого представлял «органический национализм»[48], он рисовал культурно-национальные группы как внутренне гомогенные, скрепленные «кровью и почвой», а потому естественные, чуть ли не природные. Вполне очевидно, что милитаристская пропаганда не могла устоять перед эксплуатацией этих набиравших популярность еще до войны представлений, ведь теперь, например, факты военных преступлений противника автоматически подавались как проявление его «истинной», «естественной» сущности.

Эта социальная мифология, легко обнаруживающаяся в печати и различных публицистических опусах, имела смысл только в том случае, если она в той или иной степени усваивалась как реалистичное объяснение происходящего, а также находила выражение в конкретных действиях. Август 1914 г. был отмечен взрывом националистических настроений и в России, и в Германии (впрочем, степень их укоренения за пределами городских сообществ в обоих случаях может быть поставлена под вопрос)[49], однако требовались время и серьезные усилия, чтобы образ врага стал действительно «тотальным».

В этой связи мы считаем преждевременным полагать, будто на территории Восточной Пруссии реальное взаимное восприятие достигло высокой степени «тотальности» и было в полной мере мотивировано пропагандистскими образами, хотя бы по той причине, что речь идет о самом начале войны, когда пропагандистские машины еще не начали работать в полную силу. Конечно, отрицать их неуклонно возрастающее влияние не представляется возможным, однако его степень требует дополнительного изучения. Мы полагаем допустимым говорить о значительной ментальной дистанции и взаимном ощущении культурной инаковости, что порождало с обеих сторон страх и чувство неопределенности. Так, например, из почти 2 млн населения этой провинции покинули свои дома более 800 тыс. человек[50]. Очевидно, что многие немцы в той или иной степени разделяли представления о русских как о варварах, а потому предпочитали бежать перед приходом вражеских войск [51]. Сами восточно-прусские власти оказались не готовы к этому. 18 (5) августа губернатор провинции Л. фон Вильдхайм предупредил, что прибытие беженцев в Кёнигсберг является нежелательным ввиду возможной блокады и отсутствия условий для размещения большого количества людей. Только 22 (9) августа, спустя два дня после поражения в Гумбинненском сражении, местные власти предписали жителям эвакуироваться за Вислу или направиться на сборные пункты в Хайлигенбайле, Вордмите и Морунгене[52].

С другой стороны, как отмечал российский историк Л. В. Ланник: «В Германии восприятие России как врага было тем более сложным, что, в отличие от случая с Францией, оно не имело недавней продолжительной традиции противостояния <…> Антироссийская истерия последних предвоенных месяцев в глазах прусского и в меньшей степени германского офицерства никак не заслоняла столетнюю дружбу между Пруссией и Россией <…> с началом войны твердое убеждение Мольтке-младшего, что будущая мировая война будет “означать в первую очередь борьбу между германством и славянством”, оправдалось, однако быстро выяснилось, что за этим не стоит целостного образа и концепции противостояния»[53]. Характерно, что в соответствии с этим представлением Ф. фон Шольц, командир XX немецкого корпуса, прикрывавшего юг провинции, еще 10 августа (28 июля) призвал мирное население к предусмотрительности, заявляя, что русские военные начальники будут строжайшим образом поддерживать порядок в войсках и не допускать насилия[54]. На практике в ряде крупных городов, например в Инстербурге и Тильзите, после установления русской власти текла фактически мирная жизнь. А офицер Б. Н. Сергеевский так вспоминал о посещении приграничного г. Лык в сентябре 1914 г.: «Город был еще совершенно не тронут войной. Улицы были полны народом, все магазины и кафе торговали. При въезде нашем в город какие-то две барышни в белых платьях очень мило махали нам платками»[55]. Жители Зенсбурга, согласно воспоминаниям С. Гасбаха, не обратили внимания на первых появившихся кавалеристов, приняв их за немецких солдат. Впоследствии здесь «жизнь текла совсем по-мирному, магазины, кафе, рестораны открыты. Кроме эвакуированных государственных учреждений, все жители остались на месте. Наши солдаты вели себя прекрасно. Не поступило ни одной жалобы от населения»[56]. Любопытно и то, что один из первых случаев братаний на русском фронте произошел в Восточной Пруссии в 1914 г. [57] Все эти разрозненные факты и наблюдения заставляют предположить, что степень укоренения негативных стереотипов варьировалась.

Анализ воспоминаний российских офицеров, побывавших в этой провинции в августе – сентябре 1914 г., свидетельствует о высоком уровне переживания прежде всего культурной инаковости жителей провинции, которая запечатлелась в сознании и была отражена спустя десятилетия на страницах мемуаров. Например, князь императорской крови Гавриил Константинович Романов поражался контрастом между двумя городами, русским и немецким, находящимися друг напротив друга по разные стороны границы: «Какую противоположность представлял Ширвиндт по сравнению с грязным и непривлекательным Владиславовом! Чистенький город, повсюду была видна аккуратность»[58]. Более обобщенно писал офицер Генерального штаба А. И. Верховский, служивший в штабе 3-й Финляндской стрелковой бригады: «Поражал этот непривычный русскому взору переход от города к деревне: не было неизбежных в русских городах окраин с пустырями и свалками, по которым бродят тощие собаки. Никаких покосившихся заборов, ям, куч навоза и мусора. Казалось, там, где кончался богатый город, начиналась полная достатка деревня»[59]. Капитан А. А. Успенский, командир роты в 106-м Уфимском пехотном полку, спустя несколько десятилетий вспоминал: «Солдаты наши с изумлением смотрели на немецкие уютные крестьянские усадьбы с черепичными крышами и красивые шоссе, везде обсаженные фруктовыми деревьями. Удивлялись, что висят фрукты и никто их не трогает! Жителей нигде не было видно, ни одного человека»[60].

Переживание культурной инаковости в условиях военного времени скорее увеличивает дистанцию между «Мы» и «Они», а в крайних случаях, если доверять воспоминаниям, может становиться основанием и для насильственных действий. Так, сразу два русских офицера, В. Литтауэр и А. А. Успенский, в мемуарах (написанных в разное время и в разных странах) приводили один и тот же эпизод, как однажды им удалось застать одного казака за тем, как тот вырывает клавиши из рояля. На вопрос «Почему он это делает?» не удалось получить никакого вразумительного ответа, кроме того, что «рояль – немецкий»[61]. Схожим образом о событиях августа 1914 г. спустя всего несколько лет вспоминал генерал А. Н. Розеншильд-Паулин. В частности, перед наступлением в Восточной Пруссии его штаб разместился в служебном здании некоей находящейся недалеко от границы русской фабрики, где одна квартира принадлежала германскому подданному, «который, говорят, за два дня до мобилизации незаметно исчез и бросил все свое имущество, в числе которого было много всякой одежды. В квартире, видно, хозяйничали – все было разбросано. Офицеры же штаба были в такой ярости, что это немецкое имущество начали все истреблять. Удивительный это у нас психоз, даже у людей интеллигентных: как только увидят что-нибудь, принадлежащее неприятелю, так тотчас надо истреблять»[62].

Однако на практике эта дистанция между «Мы» и «Они» порою даже уменьшалась. Во-первых, основой для ее преодоления мог стать общий быт. Так, по воспоминаниям владельца отеля «Дэссауэр Хоф» Г. Торнера в Инстербурге, где размещался штаб 1-й армии, офицеры нередко приглашали его и других сотрудников вместе выпить: «придя в хорошее расположение духа, они уверяли, что не виноваты в том, что идет война и что они только вынужденно ведут войну с нами <…> Некоторые из русских офицеров тоже были очень доверчивы. Они рассказывали мне о своих поместьях в России»[63]. Во-вторых, дистанция могла сокращаться, когда русские солдаты становились очевидцами страданий мирных граждан. Капитан

A. А. Успенский вспоминал, как у Клейн-Шонау «немецкий цеппелин сбросил в лагерь <…> беженских повозок 3 бомбы, приняв их, по-видимому, за русский артиллерийский парк. Сколько было убито и переранено стариков, женщин и детей! В ужасе, ища защиты и врачебной помощи, они прибегали к нам, своим врагам, и мы всей душой им помогали чем могли. В этом случае забывалась вражда и особенно сильно сказывалось чувство простого сострадания к ближнему»[64]. В другом случае солдаты одного из полков взяли на воспитание брошенного немецкого пятилетнего мальчика[65]. В-третьих, отдельно стоит упомянуть ряд сотрудников Российского общества Красного Креста, которые были убеждены, что их задача состоит в служении общечеловеческим ценностям, а потому, облегчая страдания, они не должны делать различия между немцами и русскими. Юридический советник Форхе из Инстербурга впоследствии свидетельствовал, что

B. В. Маркозов, помощник особоуполномоченного Российского общества Красного Креста при 1-й армии, неоднократно высказывался «в том смысле, что Красный Крест у русских, так же как и у германцев, должен быть рассматриваем как международное учреждение и что он обязан подавать помощь без различия как другу, так и недругу <…>». При отступлении он даже распорядился оставить часть медикаментов и перевозочных средств, т. к. они могли понадобиться немецким раненым[66].

Не стремясь окончательно решить вопрос взаимного восприятия русских войск и населения Восточной Пруссии, мы все же полагаем возможным указать на непостоянство ментальной дистанции по линии «Мы» / «Они». Вряд ли образ врага является чем-то стабильным, единым и легко обнаруживаемым (скорее это иллюзия, порождаемая в т. ч. и теми исследователями, которые излишнее внимание уделяют материалам пропаганды), наверное, его стоит рассматривать в качестве некоей динамики, требующей для анализа специальных методов изучения. В контексте нашей темы приведенные примеры заставляют отметить, что у нас нет оснований считать, будто изначально в русской армии доминировали представления о немцах как о «тотальном» враге, однако степень переживания культурной инаковости была высокой. Примечательно, что из 2 млн населения провинции примерно 337 тыс. составляли поляки, а 112,5 тыс. – литовцы. В рассмотренных документах и воспоминаниях лишь первые упоминаются изредка, что можно интерпретировать как склонность воспринимать Восточную Пруссию в качестве «чисто немецкой» провинции.

Русское военное присутствие в Восточной Пруссии и отношение к мирным гражданам

Русское военное руководство выстраивало способы взаимодействия с гражданским немецким населением, руководствуясь традиционным различением комбатантов и некомбатантов. Отсутствие долгосрочных целей инкорпорации всей Восточной Пруссии в состав империи привело к тому, что главная задача ограничивалась поддержанием порядка на занятых территориях, а это включало и пресечение возможных враждебных акций со стороны германских подданных, и недопущение нарушения дисциплины русскими солдатами. Эти идеи нашли отражение в «Объявлении всем жителям Восточной Пруссии». Его распространение началось на следующий день после того, как 17 (4) августа 1914 г. 1-я армия перешла в наступление. В нем четко обнаруживается разница между германскими войсками и мирными людьми, последних предписывалось «миловать». Однако изначальное недоверие к немцам заставило предупредить их о том, что все оказавшие сопротивление будут «беспощадно караться», а селения – сжигаться до основания. При отсутствии враждебности «всякая даже малейшая оказанная ими Российским войскам услуга будет щедро оплачиваться и награждаться». Объявление гарантировало и неприкосновенность имущества[67].

По мере продвижения вглубь провинции в занятых городах из числа русских офицеров назначался комендант, а из местных жителей – бургомистр. Тем самым вводилась двойная система управления. Поскольку ряд территорий, преимущественно сельских, быстро оказался в тылу 1-й армии, то к 25 (12) августа генерал П. К. фон Ренненкампф подчинил их сувалкскому губернатору Н. Н. Куприянову. Последний также руководствовался соображениями поддержания общего порядка: через главного начальника Двинского военного округа генерала А. Е. Чурина он вскоре запросил Министерство внутренних дел о присылке дополнительных полицейских и жандармских чинов[68]. Ответ в Ставку Верховного главнокомандующего пришел 28 (15) августа: председатель Совета министров И. Л. Горемыкин сообщал, что «командирование высших начальствующих лиц с несколькими при них ближайшими сотрудниками не может вызвать никаких затруднений для гражданского управления Империи; что же касается низших должностных лиц, то командирование таковых в значительном числе представляется по соображениям охраны спокойствия и безопасности в Империи невыполнимым»[69]. Также он полагал возможным в Галиции назначать на низовые должности местных жителей, а в Восточной Пруссии ограничиться русским управлением, что явным образом свидетельствует: последняя воспринималась как более чуждая, а потому и опасная территория.

После успешного Гумбинненского сражения 20 (7) августа, отступления немецких войск и массового бегства населения у русского командования сложилось впечатление, что вскоре вся Восточная Пруссия окажется под его властью. Соответственно, стал вопрос о выстраивании полномасштабной системы управления. Так, 26 (13) августа в «Записке для памяти» генерал-квартирмейстер штаба Верховного главнокомандующего генерал Ю. Н. Данилов отмечал: «Полевое управление армии ген. Самсонова <…> следовало бы реорганизовать по типу армии местного характера с подчинением ген. Самсонову всей Восточной Пруссии, из коей следовало бы образовать генерал-губернаторство, с подготовкой управления занятой территории уже теперь»[70]. В этот же день главнокомандующий Северо-Западным фронтом Я. Г. Жилинский в телеграмме начальнику штаба Верховного главнокомандующего Н. Н. Янушкевичу предлагал создать отдельное генерал-губернаторство с включением туда обеих – западной и восточной – прусских провинций. Необходимость скорейшего формирования новой управленческой структуры он объяснял тем, что «в некоторых пунктах в тылу армий» отсутствовал надлежащий порядок и осуществлялась продажа вина, т. е. предполагалось усилить контроль за дисциплиной прежде всего русских тыловых частей, а не германских подданных[71].

Вероятно, на должность генерал-губернатора метил сам Я. Г. Жилинский, однако благодаря решению Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича ее получил бывший директор Департамента полиции генерал П. Г. Курлов, который занял сравнительно низкое положение в общей военно-бюрократической системе – он подчинялся главному начальнику снабжений фронта генералу Н. А. Данилову. Об общих принципах предполагаемого правления новоиспеченный генерал-губернатор в мемуарах писал так: «Я считал недопустимым введение чисто гражданского управления, а находил, что важнейшей моей обязанностью является обеспечение тыла и всевозможное содействие русским войскам. На месте я намеревался восстановить, если это окажется возможным, бывшие ранее органы управления»[72].

В рапорте Н. А. Данилову 31 (18) августа, спустя некоторое время по прибытии в штаб Северо-Западного фронта в Белосток, П. Г. Курлов изложил видение управления провинцией. Как и другие военные, он исходил из того, что главная задача состоит в поддержании порядка и обеспечении тыла войск. Не имея времени придумывать совершенно новые институты, он предложил воспроизвести структуры военно-окружного управления на театре военных действий и губернских учреждений Царства Польского. Основной штат должны были заполнить сотрудники пограничной стражи. Эта система соседствовала бы с немецким местным самоуправлением: «В городах предполагается сохранить магистраты, состоящие из Бургомистров и шеффенов (судебных присяжных. – Прим. К. П.), а в сельских местностях Общину Старшин и шеффенов, которые получают нынешнее свое содержание, составляющее натуральную повинность населения»[73]. В целом эти предложения были одобрены, а военный министр В. А. Сухомлинов распорядился, чтобы финансирование администрации шло из средств Северо-Западного фронта[74].

К тому времени, когда был составлен этот рапорт, 2-я русская армия А. В. Самсонова уже потерпела поражение на юге Восточной Пруссии и отошла за границу. Соответственно, на территории провинции оставалась 1-я армия генерала П. К. фон Ренненкампфа. В ее тылах оказался ряд относительно крупных немецких городов, где уже выстраивались первичные формы управления. Везде военные власти стремились опереться на местное население в целях поддержания порядка, налаживания мирной жизни и обеспечения собственной безопасности посредством превентивных мер. В качестве характерных примеров рассмотрим Инстербург и Тильзит – из всех городов, находившихся под русской властью относительно долгое время, они были наиболее крупными. Причем в обоих случаях способы взаимодействия с мирным населением были схожими.

В Инстербург части 1-й армии вошли 24 (11) августа. Уже на следующий день губернатором назначили доктора М. Бирфройнда. К слову отметим, что после ухода русских войск он получил от магистрата и городской администрации приветственный адрес, а в дальнейшем в честь него назвали улицу, поскольку считалось, что благодаря его усилиям удалось избежать эксцессов[75]. В городе был организован отряд самообороны, которому предписывалось без оружия следить за порядком. Вскоре, насколько оказалось возможным, наладили работу местной администрации. Кроме того, как вспоминал член управления города Отто Хаген: «Чтобы обеспечить безопасность русских, потребовали выставить заложников, сначала это было 3 человека, потом их число заметно возросло. Эти заложники жили в ратуше взаперти, менялись каждые 24 часа и гарантировали своей жизнью лояльность населения»[76].

27 (14) августа вышел приказ, согласно которому «всем лицам, занимающимся каким-либо ремеслом, а особенно тем, кто производит продукты питания, еще раз предлагается открыть свои предприятия и работать при любых обстоятельствах <…> Лавки, которые после публикации этого распоряжения будут обнаружены закрытыми, будут немедленно официально открыты, и продажа товаров будет производиться членами городской обороны»[77]. Затем последовало распоряжение, чтобы 1 рубль принимался по курсу в 2,5 марки (впоследствии курс был понижен до 2,00 марок), магазины работали с 8:00 до 18:00, а цены на товар не должны были превышать те, которые существовали до прихода русских войск[78]. Последнее распоряжение не особо исполнялось: даже ординарец командующего 1-й армией П. А. Аккерман отмечал, что в городе все дорого, и, наверное, немалую роль в этом сыграли спекулянты, взвинтившие цены. Новые власти заботились и о пропитании местного населения: согласно имеющимся сведениям, во дворе бойни бесплатно раздавалось мясо[79].

В результате в первые недели русской власти, пока линия фронта не вернулась в этот район, город не производил впечатления охваченного войной. П. А. Аккерман следующим образом описывал город сразу после его занятия: «Очень красиво и благоустроено, масса зелени. Отличные

постройки; особенно ласкает глаза масса изящнейших особняков по улице, на которой мы живем. Кое-какие магазины открыты; цены не дешевые, но многие купцы, видимо, выехали. Вообще, город кажется будто вымершим, хотя чувствуется, что это только извне. За наглухо спущенными шторами и даже железными решетками жалюзи есть жизнь»[80]. С другой стороны, офицер А. Невзоров, вступивший вместе со своей ротой в город 24 (11) августа, свидетельствовал, что здесь «осталось много жителей, которые высыпали на улицу при нашем входе <…> когда мы шли по главной улице, то какие-то жители – немцы разбили большое окно магазина и оттуда стали приносить нам пиво, шоколад, печенье и еще что-то, не забывая при этом и себя. К себе тащили все. Впоследствии ограбление этого магазина было приписано “русским дикарям”, хотя у нас ни один солдат не вышел из строя при прохождении города»[81]. «Русские солдаты, – отмечал Отто Хаген, – вели себя преимущественно дисциплинированно, после того как несколько мародеров в первые дни были приговорены главнокомандующим к расстрелу»[82]. Порядок в городе держался на генерале П. К. фон Ренненкампфе, чей штаб вскоре разместился здесь.

В Инстербурге текла фактически нормальная жизнь – по крайней мере, насколько таковая возможна в военное время. Кавалергард В. Н. Звегинцов, побывавший здесь в начале сентября, впоследствии вспоминал: «Город был в полном порядке. Гостиницы, рестораны и большинство магазинов были открыты и бойко торговали»[83]. В мемуарах великой княгини Марии Павловны о жизни в Инстербурге говорится как о вполне спокойной: «Несколько магазинов располагалось на городской площади, недалеко от нашего госпиталя. Вокруг концентрировалась жизнь Инстербурга. <…> площадь была заполнена народом, как обычно. Там и сям стояли телеги, прогуливались офицеры, проезжали конные ординарцы»[84]. В отеле «Дессауэр Хоф», где располагался штаб 1-й армии, за обслуживание в ресторане офицеры должны были не только платить, но и давать чаевые[85].

Примерно такая же ситуация сложилась и в другом крупном восточнопрусском городе – Тильзите. Первый конный отряд кирасиров Ее Величества под командованием штабс-ротмистра Чебышева появился здесь 23 (10) августа[86], другой вошел в город на следующий день. Это, скорее всего, был разъезд 3-го эскадрона Кавалергардского полка, возглавляемый поручиком флигель-адъютантом князем К. А. Багратионом-Мухранским[87]. Он встретился с обер-бургомистром Полем и бургомистром Роде и потребовал предоставить овса лошадям и несколько сортов сыра. А 25 (12) августа, согласно донесению П. К. фон Ренненкампфа в штаб фронта: «вечером [в] Тильзит вошла пограничная стража, мосты целы, захвачены телеграфные, телефонные аппараты, корреспонденция. Приказал пограничникам охранять мосты до прихода полка 53-й дивизии»[88]. Полностью город заняли только 26 (13) августа. Жители встретили русских мирно. Комендант полковник Богданов[89] прибыл через два дня. Выход из домов после 9 часов вечера запрещался, сдаче подлежало не только оружие, но и велосипеды, сельскому населению разрешалось въезжать и выезжать из Тильзита. В городе были открыты школы, работали рестораны, кафе, торговали в магазинах и на базаре. О гибкости взаимоотношений свидетельствует приказ, согласно которому «с учетом мирного поведения населения» курс рубля снижался с 2,86 до 2,50 марок, притом что марка равнялась примерно 47 копейкам[90]. По городу были развешаны плакаты, которые призывали граждан сообщать обо всех обидах, наносимых со стороны русских солдат[91]. Уже цитировавшийся выше П. А. Аккерман вспоминал, что, когда он приехал в Тильзит в первый раз, ему показалось, будто город занят немцами: «Масса публики; магазины все открыты; трамвай в полном ходу. Ни одного военного нашего не встретилось пока <…> Как-то от сердца отлегло, когда на площади <…> мы, чуть не попав под трамвай, налетели на взвод пограничной стражи»[92].

Однако к концу августа обозначились серьезные изменения в отношениях к немцам как в армейских штабах, так и фронтовых офицеров. С самого начала наступления в Восточной Пруссии русские войска начали сталкиваться с разрозненными актами сопротивления, которые не приняли размаха партизанской войны, но были достаточно многочисленными. В тылах нападали на одиночных солдат и офицеров, перерезали провода связи, местные жители укрывали разведчиков, поджогами стогов сена и построек указывали пути продвижения войск, расположения штабов, артиллерийских парков и пр. Как пишет С. Г. Нелипович: «Активно действовали разведчики из местного населения, подававшие сигналы о передвижении и дислокации русских войск звоном колоколов, огнями, так называемым “мельничным телеграфом”. Не давали покоя стрелки на велосипедах и мотоциклах. Так, успеху бомбовой атаки на 110-й полк способствовали несколько крестьян, которые подожженным домом демаскировали его расположение»[93]. Во время отступления русских войск были случаи, когда жители стреляли из домов по отходящим русским войскам. Так, горожане Алленштайна помогали громить русский 13-й корпус[94], а уже в сентябре 1914 г. подобным образом вели себя жители Тильзита. Даже в сделанном генералом Пантелеевым Докладе правительственной комиссии, назначенной в 1914 г. для расследования условий и причин гибели 2-й армии ген. Самсонова в Восточной Пруссии осенью 1914 г., среди прочих причин поражения отмечалось «непринятие надлежащих мер к осмотру пройденного армией пространства, особенно лесов, городов и селений, к задержанию партизан противника и уничтожению средств сигнализации и сношения (телефонов), коими противник пользовался в тылу наших войск»[95].

Учитывая националистический подъем первых недель, описанные выше особенности взаимного восприятия, а также убежденность немцев в том, что именно Россия начала войну, мы можем утверждать, что все эти действия вписываются в логику «тотальной» войны: каждый член сражающейся нации стремился внести собственный вклад в победу над врагом. В действительности в ряде случаев ответственными за атаки были немецкие разъезды, в то время как русские возлагали вину на местное население. Соответственно, мы можем говорить о том, что страх шпионажа и партизанской войны заставлял с подозрением смотреть на немецких граждан в целом, в то время как на практике не удалось найти способ проводить границу между действиями военных и враждебным поведением прочих жителей провинции. В конечном счете формы последнего варьировались. Не стремясь оправдывать тотальную шпиономанию, мы приведем в качестве примера случай в Инстербурге: при отступлении немецких войск два немецких солдата отстали и под видом работников проживали в отеле «Дессауэр Хоф». Во время пребывания здесь штаба 1-й армии один из них своровал папку с документами, однако в ней находились незначительные по важности телеграммы и газетные вырезки[96].

В послевоенных мемуарах русские офицеры не жалели сил на изобличение вероломства местных жителей, обвиняя их в нарушениях правил войны. Например, начальник 1-й кавалерийской дивизии (1-я армия) генерал В. И. Гурко писал: «С первых дней кампании нам стало ясно, что противник использует для сбора разведывательной информации все мыслимые способы <…> Вступив на германскую территорию, мы очень скоро обнаружили, что враг использует для сбора информации местных жителей, в первую очередь – мальчишек школьного возраста, которые во время движения наших частей появлялись на велосипедах у них перед фронтом и на флангах. Первое время мы не обращали на них внимания – до тех пор, пока обстоятельства совершенно ясно не показали нам, ради чего раскатывают вокруг нас эти велосипедисты. Тогда мы были вынуждены отдать приказ открывать по юным самокатчикам огонь. Метод передачи информации о наших перемещениях при помощи поджогов я уже упоминал. Несколько раз мы ловили германских солдат, переодетых крестьянами или даже женщинами»[97].

Нередко немецкие разведчики действовали под видом мирных граждан. Так, полковник В. Е. Желондковский (офицер 1-й батареи 6-й артиллерийской бригады XV корпуса 2-й армии) писал о том, как сразу же после перехода границы командир батареи пришел в ярость: «“Что за безобразие, какие-то немцы шляются вдоль колонны. Наверное, считают пушки и солдат. Разведчики, гоните их от колонны. Пошли вон отсюда”. Оба немца побежали в сторону прямо по целине, закрывая руками головы от сыпавшихся на них ударов нагаек. Через несколько шагов отошедший в картофельное поле солдат нашел 2 велосипеда, а около них 2 винтовки и патроны в сумках. “Вот видите, что это за немцы и почему мы их не арестовали”, – сокрушался мой командир»[98]. Это еще больше размывало границу между комбатантами и некомбатантами, подталкивая русских к поиску действенных ответных мер.

О согласованности действий местного населения и немецких войск свидетельствовал начальник 29-й пехотной дивизии (1-я армия) А. Н. Розеншильд-Паулин. В д. Поппендорф (близ р. Деймы) 27 (14) августа разместился штаб его дивизии: «Часть жителей дер. Поппендорфа и окрестных деревень остались на местах и, как все говорили, занимались шпионажем, сигнализацией и вообще были очень подозрительны. В одной из деревень близ самой позиции поймали собаку, у которой под шерстью была намотана телефонная проволока. В ночь с 17 на 18 августа, когда немцы бомбардировали нашу позицию, за самым расположением штаба дивизии внезапно загорелся огромный стог сена и в направлении к нему пошли усиленные разрывы тяжелых снарядов»[99]. О схожем вспоминал генерал В. А. Слюсаренко, начальник 43-й пехотной дивизии (левый фланг 1-й армии): «Посреди этого густого, высокого соснового леса мы неожиданно натыкаемся на штабеля дров, кем-то только что подожженные. Никого из людей вблизи не видно.

Я быстро соображаю, что дрова подожжены немцем-лесником и что это “дымовой маяк”, указывающий на появление здесь русских войск»[100].

В итоге, как подметил живший в Инстербурге О. Хаген, «повсюду русским чудились предательство, саботаж и шпионаж»[101], правда, как видно из описанного выше, ситуация была достаточно сложной: в условиях маневренной войны русские военные сталкивались с многочисленными фактами враждебности, не имея возможности в полной мере разобраться с тем, кто и в какой степени несет ответственность за них. К этому обстоятельству русская армия была не готова, размывание границ между комбатантами и некомбатантами вызывало не просто раздражение, но и заставляло сделать вывод о том, что мирные граждане нарушают принципы и обычаи ведения войны. А предложенный Конвенцией 1907 г. квалифицирующий признак «открытое ношение оружия» в реальной обстановке мало чем мог помочь. Потому на фоне активных боевых действий требовалось самостоятельно искать действенные меры. Генерал П. К. фон Ренненкампф предписывал сжигать селения, откуда стреляют по войскам. Так, 25 (12) августа он сообщал в штаб фронта, что «<…> поступают редкие донесения об одиночных выстрелах из селений по войскам. Все селения, откуда стреляют, сжигаются, о чем население оповещено»[102]. Однако это не предполагало уничтожение деревень вместе с их обитателями. А когда 7 сентября (25 августа) в самом Инстербурге прозвучал некий выстрел, он отдал грозный приказ: «Прогремит выстрел из какого-либо дома – будет сожжен дом; прогремит еще один выстрел – будут сожжены все дома на улице; прогремит третий выстрел – будет сожжен весь город»[103].

Более системно предполагал действовать командующий 2-й армией А. В. Самсонов, который 25 (12) августа распорядился: «Ввиду того, что население Восточной Пруссии вооружено и встречает войска огнем, наложите контрибуцию по вашему усмотрению на все города, занятые нами. Возьмите заложников, отправьте в ближайшую нашу крепость. Мародеров предавайте суду и при попытке бежать расстреливайте. Объявите жителям, что захваченные с оружием или при порче телеграфов будут повешены»[104].

Взятие заложников было не очень эффективным средством, поскольку в случае нападения их надлежало расстрелять, а это означало переход к политике террора, к чему многие русские офицеры не были морально готовы. В конечном счете ни один взятый на территории Восточной Пруссии заложник так и не был расстрелян[105]. Эта же проблема сопровождала и требование П. К. фон Ренненкампфа сжигать селения: краткость приказа заставляет предположить, что командующий просто перекладывал ответственность на подчиненных, ставя их перед необходимостью брать ее на себя. Потому, собственно, меры обеспечения порядка варьировались и, видимо, оставались на усмотрение местных начальников. В случаях нападений на русские войска и порчи военного имущества нарушителей, если ловили, расстреливали. Порою офицеры выискивали более мягкие способы воздействия – от массовой реквизиции велосипедов (как в Тильзите) до наказания кнутом заподозренных в сопричастности в нападениях (как, например, в Хайнрихсвальде)[106]. В качестве превентивной меры активно применялась депортация мужского населения: в условиях массовой мобилизации оно справедливо рассматривалось как резерв вражеских войск. Так, по немецким данным, в августе – сентябре 1914 г. из Кёнигсбергского округа были депортированы 724 человека (почти все – мужчины), из округа Алленштайна – 608 человек (их которых 593 мужчины) [107].

Согласно кёнигсбергскому профессору Ф. Гаузе, общее количество мирных граждан, погибших во время русского присутствия в Восточной Пруссии, составило 1 491 человек[108], причем, по подсчетам А. Уотсона, большая часть была убита во время первого наступления[109]. Указанная цифра также требует дифференциации. Так, по подсчетам Ф. Гаузе, примерно 5 % (более 70 человек) – это велосипедисты (случаи нападения на русских солдат на велосипедах заставляли видеть в их владельцах потенциальную угрозу), а 350 обвинялись в обстреле русских войск, причем не менее 200 погибли в результате ошибки, когда атаки немецких разъездов принимались за сопротивление мирных граждан. Например, 29 (16) августа у Бишофштейна 36 человек были расстреляны, после того как немецкий разъезд обстрелял русских кавалеристов у железнодорожной станции. А накануне в Сантопене расстреляли 21 местного жителя после того, как на колокольне прозвучал выстрел (оказалось, что его случайно произвел русский солдат, поднявшийся туда для осмотра)[110].

В значительной степени речь идет об отдельных жертвах в различных городах и деревнях, в то время как массовые случаи были относительно редкими. В общей сложности Ф. Гаузе насчитал 20 «крупных» инцидентов, унесших жизни от 10 и более гражданских лиц – всего 378 человек.

Значительная их часть случилась в полосе действий 1-й армии во время летней маневренной операции. Стоит обратить внимание, что П. К. фон Ренненкампф требовал строго наказывать за сопротивление и фактически санкционировал сожжение деревень, откуда стреляли по русским войскам, однако в нашем распоряжении отсутствуют приказы, в которых бы он предписывал массовые расстрелы. Равным образом и предание населенных пунктов огню должно было следовать вслед за тем, как местное население будет оповещено об этом. Скорее подобные крутые меры являлись импровизацией местных начальников, когда при отсутствии четкой регламентации они столкнулись с многочисленными проявлениями недружелюбия со стороны местного населения, что усугублялось неспособностью отличать его от действий армейских разъездов и разведчиков.

Наиболее крупный случай произошел в деревне Абшванген. В ночь на 29 (16) августа немецкий отряд, пробравшийся сюда из Кёнигсберга, устроил засаду, закрыл выезд с площади возами с соломой и обстрелял штабную машину лейб-гвардии Кавалергардского полка[111]. В результате погиб корнет Голынский, несколько человек получили ранения, но им удалось скрыться. Поскольку характер ранений указывал на использование охотничьего оружия (ранение дробью), то был сделан вывод об участии местных жителей в этой засаде. В ответ кавалергарды оцепили деревню и произвели массовый обыск. Всех, у кого нашли оружие, расстреляли, а дома сожгли. В итоге 65 человек[112] были убиты в Абшвангене, 9 – в соседних Альменхаузене и Ной-Вальдеке[113].

Ко всему сказаному необходмо добавить, что индустриальный характер Первой мировой войны, включая массированное применение артиллерии, привел к росту «сопутствующих потерь», т. е. мирных граждан, случайно попавших под обстрелы. В основном это касалось сельской местности. Противоречивая ситуация сложилась в Нейденбурге, район наступления 2-й армии. 23 (10) августа исполняющий должность генерала для поручений полковник А. М. Крымов доносил командующему: «Корпус (речь идет о XV корпусе. – Прим. К. П.) двинулся, занял Нейденбург, бомбардировал его за то, что жители стреляли в казаков <…> Часть жителей покинула, а часть осталась. Отнеслись очень спокойно. Когда я проезжал по улице, все кланялись, а поляки восторженно встречали <…>»[114]. Командир корпуса генерал Н. Н. Мартос иначе вспоминал об этом, обвиняя немецкие войска в использовании города для обороны: «От разведки я получил сведение, что крайние дома города приведены в оборонительное положение, а входы в улицы города закрыты баррикадами и что город обороняется пехотой с артиллерией. Конные и пехотные разведчики были обстреляны, причем ранено несколько человек. Я приостановил колонны корпуса и, не желая нести излишние потери, приказал открыть артиллерийский огонь <…> Ответного <…> не последовало; от наших снарядов в городе начались пожары. Немецкая пехота оставила баррикады и амбразуры в окнах домов и прекратила стрельбу»[115].

Примечательно, что Н. Н. Мартос вскоре попал в плен, а немецкая пресса начала его травлю, обвиняя в насилии над местным населением. Началось следствие, которое уже к весне 1915 г. закончилось ничем: никаких доказательств намеренно жестокого отношения к мирным жителям собрано не было. Точно так же в 1916 г. провалилась попытка расследовать пребывание XIII корпуса во главе с генералом Н. А. Клюевым (находился в германском плену) в Алленштайне и обвинить его в намерении сжечь город. Несмотря на активность обер-бургомистра, следствие не нашло оснований для выдвижения обвинений в адрес Н. А. Клюева и даже установило, что для предотвращения грабежей он отдал приказ взять под охрану ряд городских объектов (ратуша, банки, крупные магазины и пр.) [116].

Описанные выше случаи заставляли искать новые формы взаимоотношений с местным населением. Уже к 5 сентября (23 августа) генерал П. Г. Курлов изменил видение принципов управления Восточной Пруссией, сделав шаг в сторону более «тотальных» мер. В рапорте Н. А. Данилову он признавал, что немцы, сохраняя внешнюю лояльность, враждебно относятся к русским, исключение составляют лишь проживающие в сельской местности поляки. Потому он настойчивее писал о введении русского правления, верховная власть должна была принадлежать военному генерал-губернатору, ему подчинялся бы губернатор, а сама территория делилась на уезды и города. Местное самоуправление не исключалось, но не предполагалось обязательно повсеместным. П. Г. Курлов предлагал целый спектр профилактических мер: тотальная регистрация, запреты на выезд из города или деревни, контроль за настроениями (через создание специального органа, опирающегося на данные от агентуры), периодические обыски, обязательная сдача огнестрельного оружия, а также контрибуции. Показательно, что в случае задержания нарушителя он допускал возможность распространения мер ответственности и на его семью, общину или даже город. Поскольку ключевая цель заключалась в обеспечении тылов русской армии, то предполагалось обязать местных жителей осуществлять поставки провианта, фуража, перевязочных средств, одежды и пр.[117]

Однако наступление немцев воспрепятствовало воплощению этих планов. Уже в середине сентября 1-я армия покинула территорию провинции. Спустя несколько недель русские войска вновь вышли к границе, постепенно заняв ряд районов на юге и востоке. Динамика боевых действий превращала выработку системной политики в адрес мирных граждан Восточной Пруссии во второстепенное дело, хотя разработка планов не останавливалась: П. Г. Курлов внес корректировки в предполагаемый штат генерал-губернаторства, а в октябре 1914 г. в штабе Северо-Западного фронта все составленные ранее бумаги (временное положение и развернутая организационно-штатная структура) были подготовлены для утверждения императором[118].

Правда, незначительность занятой территории делала пока ненужным формирование отдельных управленческих структур, в то время как отношение к немецкому населению в среде русского командования претерпело очередные изменения. В ноябре 1914 г. новый главнокомандующий Северо-Западным фронтом генерал Н. В. Рузский определил основные принципы взаимодействия, которые были повторены 23 (10) ноября в приказе командующего 10-й армией генерала Ф. В. Сиверса. Они во многом предписывали меры, применявшиеся ранее (взятие заложников, наложение контрибуции) или предложенные П. Г. Курловым (тотальные обыски, ограничение передвижения), хотя появились и новации: награждать тех граждан, которые выдавали бы скрытые радиотелеграфы, подземные проводы и пр., а также уничтожать имущество тех, кто проявлял враждебность[119].

Однако ключевой мерой, в общем перечне поставленной на первое место, стали депортации. В этом нет ничего удивительного, т. к. акты сопротивления не были едиными случаями, а логика органического национализма предлагала оперировать этническими группами в целом. На самом высшем уровне последнее проявилось еще в начале наступления: 22 (9) августа по приказу Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича за зверства немцев над населением русского Калиша[120] в качестве заложников из германского городка Лык были взяты ландрат и 9 именитых граждан. Их доставили на автомобилях в крепость Осовец[121]. В 1916 г. ландрата Петерса обменяли на генерала, но остальные находились в Сибири до 1917 г.[122] Подобный акт мести в адрес тех, кто не несет непосредственную ответственность за калишскую трагедию, становится логичным в том случае, если воспринимать немцев как некую органическую общность.

Однако только осенью 1914 г. логика депортаций получила развитие. Показательно, что в рассматриваемом приказе Н. В. Рузский постулировал явную враждебность не только немецкого, но и еврейского населения, что указывает на восприятие распространенных тогда в офицерской среде представлений о нелояльности евреев[123]. В конечном итоге главнокомандующий предписывал немцев и евреев мужского пола рабочего возраста отправлять вслед за неприятелем, при этом тщательно осматривать медицинские учреждения, обнаруженных здоровых мужчин объявлять военнопленными и высылать в тыл. Тем самым ответ на вызовы войны был найден в виде не политики террора, а принудительных перемещений, которые, как отмечал А. Уотсон, согласно Конвенции 1907 г. не считались военным преступлением[124]. Такая политика мотивировалась еще и тем, что в условиях военного времени обеспечивать их, мирных граждан, продовольствием было затруднительно, а ухудшение условий жизни потенциально привело бы к эпидемиям.

В итоге общая цифра депортированных превысила 13 тыс. человек[125], причем 4 тыс. не вернулись обратно[126]. Обратим внимание, что принудительное перемещение жителей Восточной Пруссии не приняло столь широкого масштаба на фоне аналогичных процессов в оккупированных районах Бельгии и Франции (не менее 23 тыс. человек), в Галиции или на территории русской Польши (см. статью А. Б. Асташова в настоящем сборнике). Впрочем, осенью 1914 г. восточно-прусские власти сами организовали централизованную эвакуацию, которая затронула порядка 300 тыс. человек[127]. Поэтому с приходом русской армии значительная часть местных жителей покинула свои дома. Предполагаемые меры выселения носили «тотальный» характер, поскольку применялись не только к мужскому населению. В ноябре 1914 г. – феврале 1915 г. только из районов Лыка, Иоганнисбурга и Летцена выселили 3 535 человек, включая 372 женщины и 716 детей. Даже во время краткого мартовского набега на Мемель из 472 депортированных 289 составляли женщины и дети[128]. Выселения приняли такой широкий характер, что министр внутренних дел Н. А. Маклаков 19 (6) января 1915 г. обратился к начальнику штаба Верховного главнокомандующего Н. Н. Янушкевичу с просьбой «прекратить массовую высылку жителей Восточной Пруссии»[129]. Впрочем, ввиду отступления 10-й армии проблема была решена.

Массовая война и отношение к немецкому имуществу

Отношение к собственности – другой пример, на основе которого можно рассмотреть «тотализирующее» воздействие войны на поведение русской армии. Согласно Конвенции 1907 г., реквизиции могло подлежать исключительно военное имущество, в то время как собственность частных лиц оставалась неприкосновенной, а за все изымаемое для нужд армии (например, продовольствие или фураж) требовалось платить. И в заявлениях, и в приказах русского командования сохранность имущества граждан гарантировалась, и в целом на протяжении всего пребывания в провинции оно придерживалось этой линии поведения, справедливо считая, что мародерство не только позорит честь мундира, но и негативным образом сказывается на боевом духе нижних чинов. «За мародерство вешали, расстреливали и пороли, причем жестоко – по 100–200 ударов: для слабого организма почти смерть, да еще и мучительная», – вспоминал П. А. Аккерман, приводя несколько примеров. Одного солдата с унтер-офицерскими нашивками подвергли телесному наказанию за то, что он пытался унести валявшийся на улице Эйдткунена эмалированный кувшин стоимостью в 60 копеек[130]. 19 (6) августа в Эйдткунене за мародерство в оставленных немцами домах были повешены два нижних чина по приказу П. К. фон Ренненкампфа, причем о принятых мерах на следующий день сообщалось в объявлении войскам 1-й армии[131]. Непримиримую позицию к мародерам занимал и генерал А. В. Самсонов, в одном из первых приказов от 7 августа (25 июля) он писал: «Предупреждаю, что я не допускаю никаких насилий над жителями. За все то, что берется от населения, должно быть полностью и справедливо уплачено»[132].

Мы полагаем возможным утверждать, что вопрос обеспечения сохранности имущества в глазах военного начальства теснейшим образом переплетался с императивами поддержания порядка и дисциплины, а потому карательные меры в адрес мародеров в реальности мотивировались не столько высокими идеалами прав частной собственности, сколько именно стремлением пресекать солдатскую разнузданность. Вероятно, поэтому уже в августе 1914 г. наметились значимые исключения из этих правил.

Во-первых, нередко по вступлении в города начальство приказывало брать под охрану винные погреба или уничтожать их содержимое. Например, 9 августа (27 июля) после взятия Ширвиндта одним из первых стал приказ разбить все бутылки с вином[133]. Впрочем, сами немцы такие меры рассматривали позитивно, поскольку они были направлены на предотвращение эксцессов.

Во-вторых, обе русские армии начали наступление до окончательного устройства тыла. Генерал П. К. фон Ренненкампф пытался решить проблему за счет заключения поставок с частными лицами по завышенным ценам, однако по требованию главнокомандующего фронтом расторг соглашение. Положение 2-й армии усугублялось инфраструктурными проблемами. В итоге перебои со снабжением приходилось восполнять «местными средствами». Даже в приказе от 26 (13) августа П. К. фон Ренненкампф указывал: «Возможно, что не успеют подвозить хлеба, но это не должно останавливать наступление нашей славной армии. Продовольствия находим много, мяса – сколько угодно, овощей и картофеля тоже, поэтому случайный недостаток хлеба не должен иметь значения. Войсковым интендантам, находя запасы муки и хлебопекарни, организовать хлебопечение на местах»[134]. Соответственно, это привело к многочисленным случаям изъятия продуктов на местах, и уже в первые недели наступления грань между реквизициями и мародерством деформировалась. Историк М. В. Оськин приводит перлюстрированное цензурой письмо одного русского офицера, который рассказывал, как командир роты, оставленной в Гольдапе, «конфисковывал в тылу различные вещи и распродавал – сигары, вино, ликеры и разную мелочь. Воспринималось же такое этим офицером не как мародерство, а как реквизиция: “Когда это сделают солдаты, их за это расстреливают, ну а офицеру все сходит с рук. И эти-то люди – наши начальники! Солдаты пока иронизируют по поводу офицерского мародерства, но я убежден, что это со временем превратится в тяжелую трагедию для офицеров”. Подытоживая, автор письма сообщал, что подает рапорт о переводе на передовую, чтобы не видеть подобного безобразия»[135]. Это свидетельство интересно именно как пример того, насколько решение о легитимном присвоении было тесно связано с вопросом о власти и положением в общей иерархии.

В-третьих, чрезвычайно размытой оказалась грань между мародерством и сбором трофеев. В 1914 г. сбор трофеев не был еще поставлен на системную основу, а потому в войсках самостоятельно решали, что считать таковыми. В целом существовала установка рассматривать в качестве них захваченное военное имущество противника, однако на практике вполне легитимным было присвоение и других предметов. Например, сестра милосердия великая княжна Мария Павловна, кузина императора Николая II, в мемуарах описывала, как в Гумбиннене она взяла новенький кофейник в качестве трофея[136]; другая сестра милосердия из Инстербурга отправила домой во Владимир тарелку из сервиза[137]. В марте 1915 г. Военное министерство сообщало в трофейную комиссию (председатель С. И. Петин) о четырех знаменах немецких военных организаций, три из которых были захвачены в Восточной Пруссии (знамена военных союзов Эйдткунена, Нейендорфа и Йодткунена)[138]. В октябре 1915 г. в трофейной комиссии также числились значки стрелкового общества и мужского певческого союза Марграбовы, знамя общества мясников Шталлупенена и знамя общества столяров Марграбовы[139]. В начале 1917 г. в перечне имущества трофейной комиссии Д. А. Скалона среди прочего был указан памятник канцлеру Бисмарку[140]. Можно предположить, что во всех этих случаях инициативу проявляли офицеры на местах, которые отправляли трофеи в тыл. Впрочем, не все предметы признавались таковыми. Так, Владимир Яковлев, назначенный начальником станции Киовен в Восточной Пруссии, снял военный флаг Германской империи и позднее направил его в министерство путей сообщения, а затем к императорскому двору. Оттуда он был передан в трофейную комиссию (С. И. Петин), однако в сентябре 1915 г. она заявила, что не считает это знамя за трофей, т. к. оно по факту является служебным флагом и не относится к военным действиям[141]. Вопрос о том, что именно считать трофеями, официально решился лишь тогда, когда в апреле 1916 г. была создана вторая трофейная комиссия во главе с генералом Д. А. Скалоном. Подготовленная им программа сбора трофеев предполагала разграничение между собственно трофеями (принадлежащие неприятельским армиям или захваченные с боя знамена, штандарты и пр., серебряные трубы и литавры, фельдмаршальские жезлы, золотое оружие высших начальников, ключи укрепленных городов-крепостей, бунчуки и личные знаки и флаги высших начальников, а также орудия и военная техника) и военной добычей (предметы вооружения, снаряжения и снабжения, правительственные флаги и гербы, карты, книги и документы военного характера)[142]. Как видно из этого, захват гражданского имущества не считался легитимным на официальном уровне, однако многие смотрели на это иначе.

Обратим внимание, что в августе 1914 г. еще одним субъектом действий в отношении имущества стали жители приграничных территорий Российской империи, которые переходили границу и грабили оставленные немецкие селения. Об этом в одном из донесений, например, упоминал полковник А. М. Крымов[143], а военный врач З. Г. Френкель, в августе 1914 г. служивший в 1-м армейском корпусе (2-я армия), с которым побывал районе Илово – Зольдау, вспоминал: «Противник спешно очистил не только нашу пограничную область, но и все близкие к границе свои населенные пункты. Возвратившееся население польских деревень устремилось в немецкие безлюдные поселки, и мы видели по всем дорогам, как поляки всех возрастов несли из покинутых немцами домов всякую утварь, гнали свиней и скот»[144].

Это обстоятельство было известно властям, а в начале сентября сувалкский губернатор Н. Н. Куприянов поставил вопрос о том, чтобы бесхозных коней свозить в Вержболово для образования конского запаса. Другими словами, проблема заключалась вовсе не в факте разграбления, а в том, чтобы это имущество поставить на службу армии, т. е. опять вопрос сводился к пресечению самовольного поведения и обеспечении порядка. К слову, 3 сентября (20 августа) губернатор получил соответствующее разрешение от Н. А. Данилова[145]. В этот же день П. К. фон Ренненкампф, готовя свою армию к обороне перед ожидающимся наступлением противника, распорядился в том числе «угнать весь скот и лошадей, находящихся перед фронтом»[146]. Причем П. А. Аккерман свидетельствовал: «<…> левый фланг армии, наиболее пострадавший, тем не менее умудрился пригнать, отходя спешно, от десяти до пятнадцати тысяч голов скота. Я своими глазами видел стада, и не малые (голов до шестисот), типичных, белых с черными пятнами, голландок из Восточной Пруссии»[147]. В эти же дни во время отступления частей 10-й русской армии был разграблен приграничный город Просткен: отходящие солдаты и жители деревень по российскую сторону границы угнали весь скот и лошадей, 272 жителя были депортированы в Россию, 19 убиты, а остальные бежали. Почти все дома были сожжены[148].

Осенью отношение к немецкой собственности кардинально поменялось. Если в августе – сентябре 1914 г. речь шла о возмещении за счет противника тех или иных недостатков в снабжении, то теперь благополучие экономики рассматривалось как основа боеспособности немецкой армии, а потому нанесение экономического урона превратилось во вполне легитимную военную задачу. Так, уже рассмотренный выше приказ Н. В. Рузского требовал не только уничтожения казенного имущества, если его нельзя вывезти, но и подрыва обрабатывающей промышленности, для чего предписывалось «портить машины на казенных и частновладельческих заводах и фабриках, поручая это дело саперам». Экономическая эксплуатация приобретала системный характер: для сбора «местных средств» при начальнике этапно-хозяйственного отдела должны были формироваться специальные эксплуатационные команды, а излишки собранных запасов вывозиться в Россию[149]. Такие настроения передавались и войскам. По крайней мере, относительно событий осени 1914 г. П. А. Аккерман свидетельствовал: «Ныне сознание подсказывало солдату, что необходима борьба с материальным благосостоянием неприятеля»[150].

Общие усилия возымели успех, Восточной Пруссии был нанесен экономический ущерб. С потерей 135 тыс. лошадей, 250 тыс. коров, 200 тыс. свиней и урожая 1914 г. появились катастрофические проблемы со снабжением[151]. Сама война также сильно сказалась на материальном фонде: пострадали 19 городов и 1,9 тыс. деревень, разрушены были 41 414 зданий и еще 60 тыс. повреждены[152]. Правда, эти цифры говорят скорее об интенсивности боевых действий в условиях индустриальной войны, поскольку многие разрушения производились во время боевых действий или отхода русских войск и были вызваны сугубо военными причинами – от случайных попаданий снарядов обеих сторон до намеренного сноса зданий, которые могут служить удобными пунктами наблюдения для противника.

Однако порою разрушались и те сооружения, которые потом понадобились русской армии. Например, в одном приказе по армии генерал Ф. В. Сиверс приводил такой случай: «Нижние чины 3-го взвода Продовольственного транспорта 2-го Кавказского корпуса, ночевавшего в ночь с 9 по 10 ноября у Марграбово, позволили себе сжечь для своих надобностей несколько телеграфных столбов и часть шестового военного телеграфа, чем на несколько часов прекратили связь штаба армии с корпусами и соседними штабами»[153]. Такие случаи, видимо, были неоднократными, потому в приказе от 6 января 1915 г. (24 декабря 1914 г.) командующий 10-й армией настоятельно требовал: «Разрушения заводов, фабрик, мельниц и проч. должны преследовать одну цель – нанесение возможно большего ущерба Германской промышленности, отнюдь не принося ущерба своим войскам, занимающим Восточную Пруссию. Ввиду сего Командующий Армией приказал напомнить, что, приступая к разрушению какого-либо сооружения, прежде всего необходимо убедиться, что оно не нужно и не может понадобиться нашим войскам, и лишь тогда приступать к его уничтожению». В качестве примера неправильного поведения он привел ситуацию в Лыке, когда подрывная команда пыталась взорвать водонапорную башню, а другой отряд взорвала часть скотобойни, хотя вскоре выяснилось, что оба объекта оказались нужны для русских войск[154].

При этом нельзя сказать, что руководство армии в полной мере отказалось от попыток проводить различие между имуществом, служащим для военных целей, а потому подлежащим реквизиции, и тем, что под это не подпадает. В данном случае показательно отношение к оставленной немцами сельскохозяйственной технике, которая на рубеже 1914–1915 гг. стала предметом борьбы различных организаций и государственных учреждений. Инициативу проявили представители различных ведомств, губернских властей и общественных организаций, просившие о безвозмездной передаче им тех или иных предметов. В штабе Северо-Западного фронта задумались и об исполнении положений Конвенции 1907 г., поскольку не все конфискуемое имущество подпадало под определение «служащего для военных целей». Потому в январе 1915 г. было решено создать особую комиссию по распределению и использованию имущества, конфискованного в Восточной Пруссии, которая поставила бы этот процесс под контроль. Предполагалось продавать с аукциона те вещи, которые не могли служить потребностям армии, а вырученные деньги отдавать на благотворительность. Комиссия была образована при штабе Двинского военного округа 9 (22) февраля 1915 г., на следующий день после завершения тяжелейшего отступления 10-й армии, в ходе которого в августовских лесах погиб целый корпус[155].

Приходится признать, что в целом логика «тотальной» войны взяла верх, а попытки ограничить присвоение оставленного имущества не были удачными. Обратим попутно внимание, что для многих чинов русской армии собственно «имущественный вопрос» не стоял вовсе. Воспоминания русских офицеров наполнены многочисленными рассказами о мародерстве. При этом в одних случаях делали акцент на то, что «особо отличались» казаки («меня поражала эта удивительная страсть казаков к разрушению. Часто, бывало, входишь в немецкую усадьбу, и если раньше побывали здесь казаки, то находишь ужасные следы разрушения»[156]), в других – обозные части («После нас, когда мы шли вперед, шла наша пехота, а затем всякие обозы. Ох уж эти обозники!»[157]), в-третьих – второочередные дивизии (Б. Н. Сергеевич писал, что ночью 6 ноября одна из второочередных частей полностью разграбила Маркграбову: «Надо было совершенно озвереть тысячной толпе, чтобы произвести то, что было сделано в городе!» – ужасался он[158]), в-четвертых – артиллеристы («В артиллерии <…> можно <…> видеть целую свинью на передке орудия, граммофоны <…> Противно было смотреть на эту гадость, вносившую в войска деморализацию»[159]), в-пятых, помещали мародерство в контекст отступления (лейб-драгун А. Бендерский о сентябрьском отходе 1-й армии: «Разоренные части пехоты в беспорядке шли на восток, сжигая все, что попадалось на их пути»[160]), в-шестых, пытались проводить различие между августом – сентябрем и последующим, позиционным, периодом («<…> при первом нашем вторжении, когда жители оставались на местах, никаких погромов и грабежей не было. Когда же, при втором вторжении, жилища и все имущество оказались брошенными, то вспыхнул вандализм»[161]).

Мы полагаем, что эти свидетельства позволяют сделать вывод не только о распространенности практики «питаться местными средствами», но и о сложностях контроля офицеров над солдатской массой. Вопрос различения реквизиции и мародерства (т. е. легитимного и нелегитимного присвоения чужого имущества) на практике был всегда теснейшим образом связан с вопросами порядка, иерархии и власти. Даже в августе 1914 г. присвоение немецкой бытовой вещи великой княжной вполне легитимно (а для нее это вообще взятие трофея), в то время как нижний чин за примерно то же самое деяние был подвергнут телесным наказаниям. Неудивительно, что тот же К. С. Попов в мемуарах попытался увязать наблюдаемое в 1914 г. мародерство с последующим революционным разложением: «К сожалению, не было принято тогда же против любителей чужой собственности драконовых мер и дурные, но заразительные примеры нашли себе более широкое применение в период революции, и особенно в Гражданскую войну»[162]. Мы далеки от мысли выстраивать прямую причинно-следственную связь, однако стоит указать на общую проблему: уже в Восточной Пруссии обозначилась ограниченная способность офицерского корпуса влиять на несанкционированное насилие, проявляемое подчиненными – теми нижними чинами, которые и составляли массовую, «народную» армию.

Таким образом, события в Восточной Пруссии в 1914–1915 гг. мы рассматриваем как опыт массовой войны, практическое осмысление которого приводило к ее «тотализации». Так, в отношениях с мирными жителями русское командование стремилось придерживаться традиционных способов поведения, проводя разницу между военными и гражданскими, а также между военным и гражданским имуществом. Однако очень быстро реальность внесла корректировки, поскольку в обоих случаях границы были размыты. Патриотический настрой немецких граждан и их прямое или скрытое сопротивление заставили искать соответствующие ответы. В августе – сентябре 1914 г. это вылилось в серию прискорбных актов коллективного наказания, однако осенью на вооружение был принят другой метод – массовые принудительные переселения, – что в целом соответствовало характеру массовой войны и позволяло соблюсти если не «дух», то «букву» Конвенции 1907 г. Эти меры вряд ли выглядят столь жестокими на фоне организованного немецкого террора на оккупированных территориях Франции и Бельгии, массовых репрессий против русин Австро-Венгрии, развернутых после отступления русских из Восточной Галиции в 1915 г.[163], или геноцида армян в Оттоманской империи. В последних двух случаях, конечно, речь идет об «усмирении» своих подданных, обвиненных в нелояльности. В 1914 г. русское военное руководство изменило отношение и к немецкому имуществу: от восполнения пробелов в снабжении русское командование перешло к систематическому нанесению экономического урона, рассматривая это в качестве легитимной формы борьбы с врагом. Правда, в недрах армии различение реквизиции и мародерства было теснейшим образом связано с вопросами власти, положения в военной иерархии и поддержанием дисциплины.

В свою очередь, отмеченные изменения могут быть квалифицированы как шаг в сторону «тотализации» текущего конфликта под влиянием фронтовых условий, однако нельзя не обратить внимание, что по времени они совпадают со схожими тенденциями во внутренней жизни, когда антигерманская риторика стала перерастать в более последовательную экономическую политику, принявшую уже в 1915–1916 гг. форму давления и изъятия «немецких» капиталов и собственности[164]. События в Восточной Пруссии внесли свой вклад – правда, его вряд ли стоит преувеличивать – в механизмы «тотализации» образа врага: немецкая пропаганда активно использовала рассказы о «русских зверствах»[165], а организованная массовая помощь беженцам и пострадавшим превратилась в мощный инструмент укрепления гражданской солидарности, в то время как «опыт немецкого вероломства», полученный русскими военными, способствовал укреплению антинемецких настроений.

Крымские расстрелы зимой 1917–1918 гг. (по воспоминаниям их участников)

Илья Сергеевич Ратьковский

канд. ист. наук, доцент, доцент Института истории Санкт-Петербургского государственного университета

Аннотация. Статья вводит в научный оборот выявленные в ЦГА ИПД СПб воспоминания о красном и белом терроре в Крыму осенью 1917–1918 гг. с отсылкой к последующим событиям. Уточняются количество погибших и обстоятельства их гибели. Впервые обстоятельно рассматривается биография В. В. Роменца, одного из руководителей красных репрессий зимой 1917–1918 гг. Уточняются обстоятельства гибели в Евпатории Д. Л. Караева и А. Л. Новицкого.

Ключевые слова: Крым, красный террор, белый террор, В. В. Роменец, Д. Л. Караев, А. Л. Новицкий.

В первые месяцы после прихода к власти большевики придерживались линии отказа от смертной казни. Она была отменена постановлением II Съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, и попытки ее возвращения, предпринимаемые другими органами власти и различными советскими деятелями, решительно пресекались вплоть до постановления «Социалистическое Отечество в опасности» от 21 февраля 1918 г.[166] На местах особо сильно выступали против отмены смертной казни представители политических кругов, более радикально настроенных, чем партия большевиков, например новоявленные члены партии левых эсеров, такие как М. А. Муравьев, и различные анархистские группы (не все). Так, М. А. Муравьев был причастен к январским расстрелам 1918 г. в Киеве, а ряд анархистов наряду с членами местной организации большевистской партии – к крымским расстрелам зимы 1917–1918 гг.

С этой точки зрения большой интерес представляют воспоминания Василия Власьевича Роменца (1889–1957). Они достаточно подробно раскрывают крымские репрессии в конце 1917 – начала 1918 г., т. к. он был одним из их главных инициаторов и руководителей. В 1955 г. он написал мемуары, впоследствии дополненные рядом материалов. Этот источник хранится в Центральном государственном архиве историко-политических документов Санкт-Петербурга [167].

Родившийся 1 января 1889 г. на Украине в городе Кролевце Черниговской губернии (сейчас Сумской области) в семье строителя-маляра и ткачихи В. В. Роменец участвовал в революционном движении с юного возраста, возможно, еще с момента обучения в местном городском училище[168]. Потому он неоднократно подвергался арестам. Первый раз – 10 декабря 1903 г., второй – 2 мая 1907 г. [169] В 1910 г. он поступил на службу на Балтийский флот[170]. Третий арест состоялся в 1912 г. во время службы[171]. За революционную пропаганду на флоте он провел 8 месяцев в тюрьме[172]. Позднее до 1916 г. он проходил службу на Черноморском, а потом на Балтийском флотах. В революционном 1917 г. служил в составе 2-го Балтийского экипажа[173]. В период Февральской революции В. В. Роменец, согласно его воспоминаниям, состоял в рядах анархо-коммунистов в группе Таратуты. Скорее всего, имеется в виду Александр (Овсей) Таратута (1879–1937)[174].

В дальнейшем он указывал, что уже в августе 1917 г. покинул анархистское движение и примкнул к большевикам. Данное утверждение, несмотря на то что несколько раз встречается в мемуарах[175], на наш взгляд, вызывает определенные сомнения. Во-первых, согласно воспоминаниям, он присоединяется к большевикам в августе 1917 г. во время пребывания на Черноморском флоте, что не нашло отражения в мемуарах других участников событий. Переход в этот период от анархистов к большевикам не представляется однозначно логичным. Особенно учитывая указание самого В. В. Роменца, что позднее в декабре 1917 г. В. И. Ленин советовал ему оформить партстаж[176]. Было ли такое указание, неизвестно, возможно, что имелся в виду предстоящий переход в ряды большевиков. Необходимо учитывать и позднейшие обстоятельства «потери» всех личных партийных документов и «восстановления» в партии большевиков уже в конце 1918 г. Скорее всего, именно тогда он и пришел в их ряды. Как указывал сам В. В. Роменец, в г. Кролевце в конце 1918 г. он вступил «вторично» в партию, т. к. документы о более раннем приеме были, по его словам, утрачены летом 1918 г.[177]

Непосредственно Февральская революция застала его на родине, в г. Кролевце, но скоро он вернулся на Балтийский флот[178], где участвовал в организации матросского движения. Летом в качестве агитатора был отправлен на Черноморский флот в Севастополь. Приехал туда 10 июля 1917 г[179]. Был членом исполкома Севастопольского совета, членом Центрального комитета Черноморского флота. Возглавлял там военную секцию[180]. Впоследствии по маршруту Севастополь – Петроград и обратно он ездил несколько раз. Надолго в Петроград Роменец вернулся 12 октября 1917 г., незадолго до Октябрьской революции[181]. Участвовал во взятии Зимнего дворца, во время которого и проявилась его склонность к насилию. «В этом штурме я также участвовал со стороны Александровского парка. У Зимнего дворца здесь стояли ударные женские батальоны Керенского, прикрытием у них были дрова. На предложение сдаться морякам эти ударницы поспешили открыть по нас (так в тексте. – Прим. И. Р.) из пулемета огонь. Тут некогда было разговаривать с этой ударной мразью, и они были уничтожены в течение нескольких минут – не одну пришлось приколоть, да и вообще как приходилось, некоторых прямо толчком, некоторые сдавались, да некогда с ними было вообще огород городить <…> Все стремились скорее захватить Временное правительство <…> этот час настал, но последовал приказ всех их забрать живыми, а желание у нас было другое»[182]. Далее он принял участие в разгроме юнкерского восстания (в штурме гостиницы «Астория»)[183].

Его заслуги были оценены, и в ноябре В. В. Роменец в качестве главного комиссара Черноморского флота (будет занимать эту должность по февраль 1918 г.) вернулся обратно в Севастополь, имея широкие полномочия от центра[184]. На Чрезвычайном съезде черноморских моряков 25 ноября он был избран «генеральным главным комиссаром Черноморского флота»[185]. Телеграммой от 27 ноября 1917 г. советское правительство предписывало ему: «Действуйте со всей решительностью и против врагов народа, не дожидаясь никаких указаний сверху. Каледины, Корниловы, Дутовы – вне закона. Переговоры с вождями контрреволюционного восстания, безусловно, воспрещаем. На ультиматум отвечайте смелым революционным действием»[186].

В начале декабря 1917 г. В. В. Роменец принимал участие в формировании отрядов матросов для внутреннего фронта. Всего им за зимний период было сформировано 17 отрядов. 12 декабря в Петрограде он представил доклад В. И. Ленину, который, по словам Роменца, назначил его командующим Черноморским флотом[187].

Обстановка на Черноморском фронте была в этот период крайне напряженной. Имевшееся ранее противостояние между матросами и офицерами флота вылилось в предъявление последним обвинений в причастности к карательной практике периода первой революции и последующего периода.

В декабре 1917 г. в Крыму проходил трибунал над участниками репрессий в период первой русской революции, в т. ч. над контр-адмиралом Н. Г. Львовым (судья П. П. Шмидта) и офицером Каракозовым [188], который, согласно воспоминаниям автора, лично плевал перед казнью в лицо осужденному. Председателем трибунала был левый эсер Шашков. Всего было арестовано 65 человек. Трибунал приговорил некоторых на каторгу сроком на 12 лет, остальные получили другие сроки[189]. Так, Ф. Ф. Карказ (Каракозов) был осужден на 10 лет. Данный приговор казался многим на Черноморском флоте чрезмерно мягким. «Революционная масса моряков в Севастополе была недовольна и требовала наказания такого, которого эти изверги заслуживали. Трибунал медлил, пришлось мне приговор трибунала отменить, а всей этой банде указать место за Малаховым курганом в эту же ночь», – вспоминал В. В. Роменец[190], не детализируя, когда был произведен расстрел. Однако можно уточнить этот момент. Казни на Малахавом кургане были совершены в ночь с 15 на 16 декабря. Это были как забранные по личному распоряжению Роменца шесть офицеров с «Фидониси», так и еще ряд лиц. Среди расстрелянных были начальник штаба Черноморского флота контрадмирал М. Каськов, главный командир Севастопольского порта, начальник дивизии минных кораблей вице-адмирал П. Новицкий, председатель военно-морского суда генерал-лейтенант Ю. Кетриц, старший инженер-механик лейтенант Е. Томасевич, трюмный инженер-механик подпоручик по Адмиралтейству Н. Дыбко, ревизор мичман Н. Иодковский, минный офицер с эсминца «Фидониси» 3-го дивизиона Минной бригады лейтенант П. Кондрашин и т. д. Численность расстрелянных в исторических исследованиях варьируется от 23 до 33 человек. Последняя цифра (32 офицера и один священник) приводится в советском издании 1927 г.[191] Расстрелы продолжились и 18 декабря, их жертвами стали до 30 офицеров[192].

Общее количество жертв декабрьских расстрелов на Малаховом кургане, приводимое мемуаристом, совпадает с имеющимися суммарными цифрами в исторических исследованиях – около 60 человек. Близка эта цифра и к указанным цифрам в исследовании В. П. Булдакова, который писал про 68 погибших, в т. ч. 11 генералов и адмиралов[193].

В начале 1918 г. ситуация в Крыму стала еще более сложной. Налицо было продолжавшееся вооруженное противостояние революционного матросского Севастополя и внутреннего Крыма, который был центром сопротивления. «Черноморцам» противостояли Совет народных представителей (проукраинский центр сопротивления), татарский Курултай (опора на национальные татарские части (эскадронцы) количеством в 6 тыс. штыков и сабель) и Крымский штаб (формально около 2 тыс. офицеров, фактически четыре офицерские роты – всего 400 человек)[194].

В январе 1918 г., согласно мемуарам В. В. Роменца, ситуация резко обостряется: происходит «татарское восстание» (выступление татарских вооруженных отрядов), а также усилилась работа белогвардейского подполья. К ним были применены суровые меры. Сам главный комиссар Черноморского флота не углублялся в обстоятельства этих событий (в статье они будут рассмотрены позднее). Возможно, что он не имел к ним прямого отношения либо предпочел их не упоминать. Однако он отметил февральские расстрелы 1918 г.: «Явные виновники – организаторы татарского восстания и особенно украинская реакция, которая обосновалась в Севастополе, – получили свое в февральские дни (21, 22, 23 февраля 1918 г.) и особенно в ночь на 22 февраля 1918 г.[195] Такие крутые меры пришлось принять в силу того, что был раскрыт заговор Севастопольской Рады и списки участников заговора в количестве 383 были доставлены мне М. М. Богдановым, который являлся секретарем этого секретного заседания, но был нашим человеком»[196]. Данная цифра дополняет другие известные оценки численности расстрелянных в указанные даты в Севастополе. Как правило, в публикациях указывается на более 600 жертв[197], 800 жертв[198] и т. д. Возможно, что с учетом данных В. В. Роменца число жертв в Севастополе стоит скорректировать до менее 400 человек.

Интерес представляет и личность М. М. Богданова (необходима более точная ее идентификация), включая мотивы его действий. Возможно, учитывая характер расстрелов преимущественно белогвардейского подполья, свою роль сыграл и татарский фактор, противоречия между двумя противостоящими большевикам силами и возможная сдача информации о своих противниках. В Крымской истории 1917–1918 гг. известен Н. Н. Богданов (1875–1930), член II Государственной Думы, полковник, в 1917 г. председатель Ялтинской уездной земской управы, участник Ледяного похода Добровольческой армии, впоследствии отвечавший за военное и морское имущество в Крымском краевом правительстве, но, скорее всего, это все же однофамилец указанного Роменцом Богданова[199].

Важен и другой момент этого фрагмента воспоминаний. Это было самосудное местное решение, никак не согласованное первоначально с Петроградом. Особенно недоволен указанным массовым расстрелом был советский нарком по иностранным делам Л. Д. Троцкий, который телеграммой потребовал от В. В. Роменца незамедлительно выехать в Петроград для разбирательства. Подобная реакция Троцкого, возможно, была связана с тем, что подобный расстрел мог дать основание Германии для занятия Крыма с целью наведения порядка. Тон телеграммы был резким и грозил применением самых суровых мер: «Всем, всем, всем! Виновники кошмарного произвола и беззакония, учинившие самосуд и расправу в Севастопольском порту и крепости, Революционным Комитетом будут расследованы и преданы суду. Народный Комиссар по иностранным делам ТРОЦКИЙ»[200]. Как писал сам мемуарист: «Я лично ехать в Центр очень трусил. Вначале я доложил об этом Дыбенко, а затем отдельно Раскольникову, а потом после этого было решено не идти к Троцкому, а пойти прямо к В. И. Ленину»[201]. При этом на встречу приехавший в Петроград В. В. Роменец пошел один. В. И. Ленин при состоявшейся встрече критиковал его за самоуправство, за несогласование своих действий с советским правительством. Сам В. В. Роменец оправдывался тем обстоятельством, что если бы согласовали все с Петроградом, то упустили бы время. Сначала надо было списки с пояснениями зашифровать, затем отправить по телеграфу в Петроград, затем там было бы потрачено время на расшифровку и обсуждение, а затем опять зашифровка и отправка телеграмм и т. д. Поэтому руководство черноморских моряков приняло ответственность на себя[202]. В. В. Роменец и впоследствии признавал лишь отдельные ошибки: «Принимая во внимание, что иного выхода не было, принимавшиеся меры в основном были правильные, за исключением отдельных моментов, когда были допущены отдельные случаи сведения личных счетов со стороны отдельных лиц»[203].

Несмотря на критику, В. В. Роменец не был снят с руководящих должностей. После участия в затоплении Черноморского фронта он стал первым помощником Военного командования Кубано-Черноморской республики [204]. 26 августа Новороссийск был захвачен частями генерала А. П. Кутепова. Архив Роменца также попал в руки противника, но сам он спасся (за его голову было обещано 20 тыс. рублей золотом)[205]. Небольшие воспоминания о деятельности В. В. Роменца в Новороссийске также остались в фондах ЦГА ИПД СПб. Бывший управляющий Народным банком в Новороссийске в 1918 г. А. С. Добровольский указывал, что Роменца боялись не только враги советской власти, но и ее сторонники. После упоминания его фамилии решения принимались быстрее. Мемуарист также приводил указанные сведения об обещанной награде, а также отмечал, что после ареста белыми властями ему, А. С. Добровольскому, обещали простить все «его прегрешения», если он даст сведения, которые будут способствовать поимке Роменца[206].

Отметим, что в Новороссийске в эти дни состоялся массовый расстрел белыми войсками красноармейцев и моряков[207]. Особенно активно преследовали черноморских матросов, которым припоминали все их действия в 1917–1918 гг., вне зависимости от личного участия. Количество уничтоженных в Новороссийске составило многие сотни людей. По данным Г. М. Ипполитова, в городе было расстреляно 400 раненых красноармейцев[208]. На наш взгляд, это минимальные цифры и число погибших после занятия города было гораздо больше. Общее количество жертв в Новороссийске не установлено. В докторской диссертации Н. А. Сухановой упоминается о расправе над 7 тыс. раненых красноармейцев (без указания количества казненных)[209]. Максимальные цифры обнаруживаются в работах историка А. А. Зайцева: до 12 тыс. раненых красногвардейцев, матросов и рабочих[210]. Однако следует отметить, что в его докторской диссертации эти данные отсутствуют. Указанные Н. А. Сухановой и А. А. Зайцевым цифры представляются завышенными, но «новороссийский кошмар» имел место и стоил жизни нескольким тысячам человек. Значимая часть из них были черноморскими матросами. Маховик взаимных репрессий был давно уже запущен.

В. В. Роменец между тем скрылся в местные горы, где стал командиром партизанского отряда (комиссар В. Н. Толмачев)[211]. Его пребывание в отряде не было продолжительным. Жена Роменца ожидала рождения ребенка, поэтому он вернулся в родные края. В городе Кролевце он оставил беременную жену и вскоре был здесь арестован – 12 декабря 1918 г. Он был приговорен петлюровцами 23 декабря 1918 г. к смертной казни, но бежал[212]. Далее Роменец уже в январе 1919 г. возглавил уездный комитет партии г. Кролевца, а с весны 1919 г. был на аналогичной должности в Сосницком уезде. С наступлением Добровольческой армии летом 1919 г. он являлся командующим Макошино-Сосницко-Зметневского боевого участка обороны. В 1921 г. – комиссар артиллерийской обороны Черноморско-Кавказского побережья, вскоре стал начальником гарнизона Новороссийска. Кратковременно занимал должность комиссара Узбекокаспия в 1923 г., уйдя с военной службы. После он работал на промышленных объектах Закавказья и других регионов страны[213]. 12 ноября 1940 г. произошла, согласно мемуарам Роменца, умышленная авария на шахтах Урала, в результате чего он стал инвалидом I группы[214]. В послевоенный период проживал в Москве. В 1955–1956 гг. написал воспоминания о событиях на Крымском полуострове. В 1957 г. умер и был похоронен в колумбарии Новодевичьего кладбища.

Мемуары В. В. Роменца о крымских событиях дополняют другие мемуарные источники. Несколько большие цифры расстрелянных в январско-февральские дни 1918 г. в Крыму приведены в воспоминаниях Михаила Алексеевича Петрова, написанных в 1932 г.[215] Выходец из рабочих, родился в 1881 г. в Одессе. В февральские дни 1917 г. находился в Симферополе, а позднее был участником крымского большевистского подполья. После Гражданской войны проживал в Петрограде. В воспоминаниях он подробно рассматривает январско-февральские события 1918 г., в т. ч. так называемое «татарское восстание». Особенно подробно им освещен эпизод с гибелью в Евпатории местного председателя ревкома Давида Лейбовича Караева. Еще в конце декабря, согласно воспоминаниям М. А. Петрова, против советской стороны в Крыму выступило русское офицерство и вернувшиеся с фронта вооруженные отряды татар. При поддержке матросов, прибывших на кораблях из Севастополя, удалось начать разоружение офицерских отрядов в ряде крымских городов, в т. ч. в Евпатории. Однако после ухода матросов из нее ситуация вновь обострилась. Предваряя возможное новое возвращение отрядов матросов и их десантирование в городе, 12 января 1918 г. офицерами была захвачена береговая батарея. Это усложняло возможный десант черноморских матросов. Караев попытался вступить в переговоры с захватившими батарею офицерами, но был захвачен ими в плен. Некоторое время о его судьбе не было ничего известно. 15 января 1918 г. был обнаружен его обезображенный труп (с переломанным позвоночником и головой, пригнутой к ногам). По ряду данных, его после истязаний и пыток, еще живым, закопали в песок. Он был убит 13 января 1918 г., на следующий день после захвата в плен[216]. Отметим, что казнь Д. Л. Караева носила нарочито традиционный «татарский» вариант – перелом позвоночника.

М. А. Петров уточняет роль отдельных белых офицеров в этом действе: «Когда Новицкий[217] схватил Караева за воротник, втащили в штаб. Здесь начали всячески мучать, привязали ноги к голове. В груди у Караева образовалась две раны. Намучавши вдоволь свою жертву, белогвардейцы закопали на самом берегу моря, засыпали песком, чтобы не осталось и следа. Как видно, такую пытку и убийство провели ночью»[218]. Позднее его тело нашли напротив дачи Гира, зарытое в песке[219]. Это было одним из многих событий, которые определили последующие массовые красные расстрелы в Евпатории: «Общим числом из белогвардейцев было изъято до 500 человек. Важно то, что был изъят глава всех белогвардейцев полковник Вигром[220]. Кроме того: граф Манчук, граф Татищев, капитан Новицкий, Дубасов, Шишкин и другие<…>»[221] В данном случае воспоминания М. А. Петрова фиксируют массовые расстрелы в Евпатории в январе 1918 г., не упомянутые Роменцом. Цифра в 500 человек, обозначавшая «изъятых», возможно, достаточно точна. Так, С. П. Мельгунов указывал на не менее 300 расстрелянных лиц в Евпатории 15–17 января[222].

Характерно, что расправа с А. Л. Новицким, непосредственным виновником гибели Д. Л. Караева, была наиболее жестока. Существует много ее описаний. «Ужаснее всех погиб штабс-ротмистр Новицкий… Его, уже сильно раненого, привели в чувство, перевязали и тогда бросили в топку транспорта “Румыния”. На берегу находились жена Новицкого и его 12-летний сын, которому обезумевшая от горя женщина руками закрывала глаза, а он дико выл»[223]. В данном описании есть элемент чрезмерной детализации и образности. Например, непонятен смысл закрывания глаз сыну Новицкого, если он стоял с матерью на берегу, а расправа была произведена в трюме судна. Однако сам факт жестокой расправы с А. Л. Новицким можно признать достоверным. Очевидно, что матросам была известна его особая роль в расправе с Д. Л. Караевым, его личное участие в жестких пытках над ним. К сожалению, практически все описания казни Новицкого в современных исследованиях не упоминают этого факта, тем самым искажая жестокую взаимосвязь указанных январских событий.

Между тем само описание указанных событий (расправ над Д. Л. Караевым и А. Л. Новицким) достаточно полно и объективно изложено в автобиографическом романе «О, юность моя!» известного российского поэта и прозаика И. Л. Сельвинского, проживавшего в Евпатории в этот период. Роман неоднократно публиковался в СССР, и данная информация считалась достоверной. Вот как описывается эпизод смерти Д. Л. Караева в романе:

«– Постойте! Вы кто такой? – спросил подошедший к ним начальник наружной охраны капитан Новицкий.

– Я председатель Евпаторийского военно-революционного комитета. Новицкий растерялся.

– Проводите меня к Выграну! – потребовал Караев. Капитан готов уже был подчиниться властному голосу, но в этот момент к ним подошел прапорщик Пищиков.

– Это Караев! – закричал он в испуге. – Самый страшный большевик города! Бейте его!

Пищиков с размаху ударил Караева в лицо. Новицкий бросился на подмогу.

– Бей его! Чего стоишь? – закричал он часовому. Часовой вздрогнул, потоптался на месте, крякнул, матюкнулся и принялся действовать прикладом. Караев лежал на боку. Он тихо стонал. Изо рта пузырилась кровь. Капитан ногой опрокинул его на спину. Теперь стало видно, что у Караева выхлестнут глаз и выбиты зубы. Очнувшись, он стал надрывно кашлять, захлебываясь кровью. Капитан, тяжело дыша от усталости, вдруг увидел сторожа Рыбалко, обслуживавшего “Виллу роз”.

– Мешок принеси! Живо! И веревку!

Капитан и прапорщик накинули на шею Караева петлю, притянули голову к ногам, скрутили и, надев на него мешок, поволокли к пляжу. По дороге Новицкий, достав лопату, изо всех сил врезал ее в свою жертву. В мешке что-то хрустнуло. Когда притащили Караева к морю, он еще дышал. Стали рыть могилу. Караева бросили в мокрую яму и засыпали живого.

– Нет, вы подумайте! – возмущенно говорил капитан прапорщику на обратном пути. – Посмел явиться! Лично! Важная птица! А? Только подумайте! Наглость какая!..

Ему было стыдно перед Пищиковым»[224].

Ярким в романе было и описание казни Новицкого:

«В кают-компании курить не положено, но сейчас курили все. Табак самсун лежал золотисто-рыжей копной на газете, и каждый брал столько, сколько хотелось.

– Ты самолично видел, как Новицкий убивал Караева? – спросил председательствующий матрос.

– Самолично, – уверенно и печально ответил Рыбалко.

– Правду он говорит? – обратился председатель к Новицкому.

– Правду.

– Ну что же, товарищи. Дело ясное. Какой будет приговор?

– Колосник – и в воду!

– Кто «за»?

– Еще имею добавить, – сказал Рыбалко. – Когда уже Караева запихнули в мешок, этот Новицкий ка-ак дасть ему заступом! Ей-богу! Вот вам истинный крест! Я и сейчас слышу… как оно там хрустнуло.

Эта подробность всех потрясла.

– А зачем же вы так? – тихо и страшно спросил председатель Новицкого. – Ведь он и без того был искалеченный.

Новицкий молчал.

– И закопали они его еще живущего, – снова добавил Рыбалко, грустно качая головой.

– Видали зверюгу? – сказал матрос и, глубоко затянувшись, тяжело выдохнул дым из ноздрей. – В топку его!

У Новицкого подкосились ноги, и он попытался ухватиться за Рыбалко. Старик брезгливо отстранился. Два матроса подхватили офицера под руки и увели из кают-компании.

– Вам чего, ребята? – спросил гимназистов председатель. Ребята стояли зеленые от страха. Здесь пугало все: и чудовищное злодеяние офицера, и не менее ужасная месть матросов»[225].

В постсоветский период описание И. Л. Сельвинским казни Д. Л. Караева считалось авторским вымыслом, опровергалось априори: капитан А. Л. Новицкий показывался невинной жертвой красного террора. Это встречалось и в опубликованных воспоминаниях о январских событиях в Евпатории. В этом отношении характерным является описание указанных событий в воспоминаниях А. Л. Сапожкова. Отмечая, что капитан А. Л. Новицкий оказал сопротивление при аресте и отстреливался до последнего патрона («выведя из строя несколько своих преследователей»), автор тем не менее указывает далее: «кто убил Караева, тогда никто не знал, никакого следствия не было, да, наверное, в тех условиях и быть не могло. Сельвинский же утверждает, что его физическим убийцей являлся капитан Новицкий. Пусть это лежит на совести писателя: я же уверен, что ни Выгран, ни Новицкий такой уголовщиной лично не занимались»[226]. На наш взгляд, воспоминания М. А. Петрова свидетельствуют в пользу И. Л. Сельвинского, а не А. Л. Сапожкова, и именно на совести последнего находятся искажение информации и неправомерное обвинение И. Л. Сельвинского.

Отметим, что Д. Л. Караев не был первой и единственной жертвой этих дней. Например, 9 января 1918 г. при взятии белыми Мордвиновского дворца в Крыму (Ялта) был захвачен и зарублен большевик Э. Кин[227]. Вместе с ним в дворце была казнена целая группа его соратников[228]. В ходе военных действий в Ялте погибло с обеих сторон до 150 человек[229]. Впоследствии в Ялте также были массовые расстрелы.

Интерес представляют и другие сведения, упомянутые в мемуарах М. А. Петрова. Так, он указывает на ряд событий, связанных уже с практикой последующего белого террора в Крыму. Это обстоятельство важно тем, что в современной исторической науке данная тема в указанном регионе разработана значительно меньше и сведения автора уточняют ряд событий, а также вводят новые сведения. Ряд акций белого террора имел отношение к практике красного террора в качестве мести за прежние эксцессы.

Так, М. А. Петров упоминает арестованную 3 января 1919 г. жену Т. Петриченко: ее пытали до смерти, а труп выбросили под забор, где им питались собаки[230]. Рассмотрен им и эпизод расправы над вышедшими из крымских катакомб красными партизанами. Согласно ему, были расстреляны около 90 человек, включая детей[231].

Характеризуя мартовский расстрел 19 членов евпаторийской парторганизации 1919 г., он указывает, что после того как их высадили на ст. Семиколодцев, «для того чтобы они не убежали, их связали проволокой и потом расстреляли»[232]. Среди погибших были В. П. Немич-Гребенникова, Ю. П. Немич-Матвеева, С. П. Немич, бывший председатель Евпаторийского исполнительного комитета Н. М. Демышев, Познанский[233], эсер (бывший анархист), комиссар продовольствия Кебабчьянц, Матвеев, Грубе, Франт[234]. Некоторые из указанных лиц имели прямое отношение к предыдущим акциям красного террора в Евпатории.

Упомянута им и расправа лета 1920 г. над пленными красноармейцами в Крыму, чему он был свидетелем: «Когда Жлоба[235], наш красный командир, был разбит под боями Токмаком[236], взят в плен отряд в Колтеске до 300 человек, то пленные были направлены в Евпаторию[237]. Среди них была взята в плен сестра милосердия, которая начала выдавать белогвардейцам коммунистов и командный состав. По указанию ее белогвардейцы забранных расстреливали. Сколько мы ни старались потом изловить эту предательницу-сестру, поймать ее не могли – она бесследно исчезла»[238]. Общее количество расстрелянных в Евпатории автор не упоминает, но указывает, что позднее подпольщики пытались освободить оставшихся в живых 200 красноармейцев. Тем самым в городе расстреляно было около 100 человек[239]. Евпаторийские расстрелы 1918 г. не были отдельным эпизодом Гражданской войны в Крыму, впоследствии они дополнялись новыми карательными акциями с обеих сторон.

Причины военного коллаборационизма рядового и младшего офицерского состава в регулярных формированиях РККА и антибольшевистских сил 1918–1920 гг

Михаил Егорович Разиньков,

канд. ист. наук, доцент кафедры социально-гуманитарных наук Воронежского государственного лесотехнического университета имени Г. Ф. Морозова

Аннотация. В статье изучаются причины перехода комбатантов на сторону противника в годы Гражданской войны. Разделены мотивы добровольного и недобровольного сотрудничества. К первым относятся пропаганда, наличие личных связей, ко вторым – деформация мировоззрения, удовлетворение противником первичных потребностей, а также умело организованное формирование новой идентичности непосредственно в военных частях. Также разбираются источниковедческие проблемы, связанные с изучением феномена коллаборационизма в Гражданской войне в России.

Ключевые слова: Гражданская война, Белое движение, РККА, коллаборационизм, предательство, плен.

Гражданская война с ее размытыми представлениями о противостоящих сторонах давала простор для переходов на сторону противника – явлению, которое в обычных войнах осуждалось большинством, а здесь становилось обыденностью. Действительно, несмотря на очевидный рост внутригрупповой солидарности, без которой невозможно было коллективное военное противоборство, даже внешний облик противников различался так мало, что вызывал путаницу прямо на поле боя.

Коллаборационизм во время Гражданской войны мог принимать катастрофические размеры в масштабе действий целых армий. В. А. Антонов-Овсеенко с горечью отмечал, что высланные навстречу григорьевцам отряды переходили на сторону мятежников, поддерживая лозунг «борьбы с чекой» и разваливая фронт. При этом обозначалась и другая сторона проблемы – бойцы с такой же легкостью переходили обратно: «Переходы от одних к другим – обычная вещь, причем сейчас же спешат заручиться соответствующим удостоверением»[240]. Об этом же сходными фразами (например, о наличии у всех пленных удостоверений о мобилизации) писал А. Г. Шкуро[241]. Наблюдения о статистике такого «перебегания» встречаем у А. И. Деникина, утверждавшего, что в 1919 г. до 70 % военнопленных,

поставленных под ружье, сражались хорошо, «10 % пользовались первыми же боями, чтобы перейти к большевикам, и 20 % составляли элемент, под разными предлогами уклоняющийся от боев»[242].

Одновременно хорошо известно, что сдавшиеся в плен интегрировались в армию бывшего противника и упорно сражались[243]. Служивший начштаба дивизии И. Косогов вспоминал случай, когда прямо во время боя под Ростовом в начале 1920 г. один из батальонов белых перешел к красным вместе с офицерами и, доказывая преданность, тут же перешел в наступление на недавних соратников[244]. Сходную ситуацию, относящуюся к лету 1919 г., встречаем у белых[245]. На Восточном фронте на сторону красных перешел бронепоезд «Освободитель», командир которого – капитан Погребняк – был оставлен командовать, т. к. отличался «отменной храбростью и неиссякаемой инициативой»[246]. Один из красноармейцев в качестве курьеза вспоминал, как попавший в плен «белый» оркестр научился играть «Интернационал» и служил в РККА вплоть до разгрома П. Н. Врангеля в Крыму[247].

Вставшие в ряды бывшего противника комбатанты проявляли недюжинный героизм вплоть до альтруистического поведения. Например, бывший красноармеец спасал раненого офицера, пряча его в крестьянском доме, а недавно служивший у красных офицер до конца оборонял переправу, потеряв более 50 % солдат и погибнув в конце боя[248]. Это позволяет задуматься над тем, почему же так происходило.

Собственно, первые попытки системно осмыслить причины коллективных переходов на сторону противника предпринимались уже самими участниками боев. Ф. Ф. Мейбом, рассуждая о добровольной капитуляции 80 % состава 13-й Сибирской дивизии, отмечал, что главной причиной был ее состав, сформированный из мобилизованных молодых сибиряков. «Вторая [причина] – все полки были поставлены на учение старого времени, масса маршировок, очень много парадов и полное невнимание к стрелкам со стороны г.г. офицеров. Третье: начиная с начальника дивизии и кончая командирами полков, а также и строевое офицерство были совершенно незнакомы с приемами тактики Гражданской войны. В нашем полку <…> со стажем одного года Гражданской войны был только я и больше никого. Четвертое: наш командир полка был под влиянием Омска, что наша дивизия будет гвардейской и на фронт пойдет только в том случае, если случится какое-либо несчастье с нашей армией; а потому программа боевой подготовки была ниже всякой критики. Пятое: большое, открытое поле для большевистских провокаторов, на которых особого внимания не обращалось»[249]. Иначе говоря, сдача в плен объяснялась в основном низкой военной подготовкой, отсутствием сплочения, т. е. игнорированием основных принципов армейских уставов и нежеланием воспитывать именно боевую часть. Полной деморализацией объяснял массовую сдачу в плен колчаковцев под Красноярском А. Ефимов: «чрезмерная усталость, отсутствие средств передвижения, потеря веры в возможность успеха в борьбе с красными и другие подобные причины заставляли павших духом людей сдавать свое оружие и сдаваться на милость мстительного победителя»[250]. Вместе с тем такие рассуждения говорят скорее, о причинах сдачи в плен, нежели о мотивах активного сотрудничества с бывшим противником.

Представления о том, что принудительный характер мобилизаций являлся основной причиной капитуляций, были широко распространены у ветеранов. Деморализация подавляющего большинства рядовых бойцов, если их лишали командиров и активистов, впадение их в апатию и полная неспособность сопротивляться – комментарий, встречающийся нередко. Например, в ходе боев в Таврии большую колонну пленных красноармейцев мог сопровождать единственный всадник-конвоир[251]. Восстания, сопровождавшие мобилизации в РККА, а также факты массового дезертирства служат, конечно, подтверждением этому тезису. Еще одним тезисом ветеранов было утверждение о том, что к противнику перебегали части, сформированные из бывших военнопленных. Бывшие красноармейцы убивали офицеров, разбегались или переходили опять к красным. Во время советско-польской войны казаки, навербованные из белых полков, полками же переходили на сторону врага[252]. Значительная часть недавних пленных, служа в армии бывшего противника, не желала принимать активного участия в боевых действиях. В 1919 г. уходившие на сторону белых под Петроградом красноармейцы стремились получить должности в тылу. Сходную ситуацию можно было увидеть на юге, где летом 1919 г. целые роты из бывших красноармейцев самовольно уходили с фронта в более безопасные места[253]. Однако недостаток живой силы был настолько ощутим, что это не останавливало белое командование: по некоторым сведениям, 80 % пошедших в Кубанский десант солдат были бывшими красноармейцами [254]. Вместе с тем все это опять не объясняет, почему в дальнейшем пленные предпочитали сотрудничать с бывшим противником.

Необходимо различать добровольную сдачу и обычное попадание в плен в результате неудачно проведенного боя. Мотивы первого носили более сознательный характер, второй же, напротив, отличался превалированием инстинктов выживания над прочими аргументами.

Существенную роль в добровольной сдаче и последующем переходе на сторону противника играла пропаганда. Мотивация варьировалась от убеждения до угроз. Известно, что и белые, и красные распространяли листовки, рассылали адресные письма, призывавшие сдаваться. Весной 1919 г. для бывших колчаковских солдат, пожелавших служить в РККА, устраивались митинги, спектакли и киносеансы[255]. Советская пропаганда взывала к нижним чинам белогвардейских формирований, убеждая их в трудовом и родственном происхождении с бойцами РККА. В итоге солдаты противника являлись целыми группами с такими листовками в руках. Одновременно офицерам предлагалась не только свобода, но и возможность продолжить службу в Красной Армии. Даже активным участникам Белого движения обещали относительно мягкое наказание (трудовые батальоны, отправка в концлагеря до конца войны). Тексты ультиматумов подчас показывали уважительное отношение к врагу. Распространенным способом привлечения врага на свою сторону была личная агитация. Агитаторы проникали прямо в вооруженные формирования противника, открыто призывая к сдаче. Риск для жизни был очень велик: неоднократно встречаются свидетельства об их убийстве[256]. Однако и эффект от такой агитации мог быть существенным. Агитация со стороны пленных или выходившего на переговоры противника в случае повышенной деморализации воюющих могла привести к разложению воинских частей, тем более что противник мог быть вчерашним «своим». Так, во время боев на Украине в 1919 г. красноармейцы поддавались агитации пленных григорьевцев, освобождали их и переходили на сторону мятежников[257]. В августе того же года махновцы не только усиленно агитировали в Южной группе И. Э. Якира посредством телеграмм и телефонных переговоров, но и привлекали для такой агитации бывших красноармейцев: «не было уверенности, что нас свои же не перережут или не поведут к Махно. Наши красноармейцы все время переходили к нему в одиночку или группами. Кавалерия, недавно наша, а теперь уже махновская, маячила на горизонте, подбивая ребят идти на вольную жизнь к батьке»[258].

Антибольшевистские формирования в своих обращениях подчеркивали всенародность движения, участие в нем всех партий, кроме большевиков, «шпионском» и предательском характере московского режима[259]. Во время войны с поляками и противоборства с немцами определенную роль сыграли патриотические убеждения. Г. Х. Эйхе уверял, что по решению РВС 5-й армии несколько тысяч офицеров-колчаковцев были отправлены в Красную Армию[260]. По утверждению другого мемуариста, после известного письма А. А. Брусилова и других генералов «большая часть пленных [офицеров] немедленно изъявила желание с оружием в руках выступить против внешнего врага. Таких тут же возвращали в строй, а небольшие остатки “непримиримых” были сданы тюремной администрации в Оренбурге»[261].

Согласно современным данным, к 1921 г. в рядах РККА проходили службу 14 390 бывших белых офицеров[262].

Серьезным стимулом для того, чтобы помочь противнику, например способствовать его побегу из плена или интегрироваться в военную структуру бывшего врага после попадания в плен, были личные отношения (старые знакомства, родственные связи, землячества)[263]. Большую роль играл вождизм. Комиссар по казачьим делам ВЦИК М. Макаров сообщал В. И. Ленину о том, что пошедшие за Ф. К. Мироновым казаки были раньше красновцами. Они шли «слепо за своим вождем Мироновым, в глазах которых он был необыкновенно авторитетен и популярен»[264].

Наконец, «условно добровольной» формой коллаборационизма был специфический профессионализм, позволявший при желании служить на любой стороне. Бесконечные смены власти порождали ситуацию, когда не только одни и те же люди, но и целые армейские подразделения кочевали из одной армии в другую и обратно. Инспектор авиации докладывал 1 апреля 1919 г. А. И. Деникину о том, что в гидроавиации собрались летчики, «оставшиеся при большевиках и немцах в Севастополе. За многими из них числится большевистская служба». Через год коморсиюгзап Н. Ф. Измайлов сообщал то же самое о летчиках из Одессы: «личный состав служил при всех властях и доверия абсолютно не заслуживает»[265]. Иначе говоря, дефицит на морских летчиков делал их обычными наемниками, безразличными к военно-политической борьбе. Сходные настроения создавали ситуации, когда добровольный переход на сторону противника мотивировался невозможностью продвинуться по службе у «своих»[266].

Таким образом, главными причинами для добровольного сотрудничества с бывшим противником становились пропаганда и наличие личных связей, включая феномен вождизма. Пограничное положение занимает ситуация, когда военные воспринимали себя в качестве профессионалов-наемников.

Однако известно об устойчивых формах военного коллаборационизма в случае, если комбатанты попадали в плен не по своей воле.

Первой причиной среди них следует назвать фактор страха, вызывавший у комбатантов мощное нервное потрясение и, как следствие, деформацию мировоззрения. Попытавшийся побеседовать с пленными летом 1918 г.

А. И. Деникин вспоминал: «Я видел их тогда в Белой Глине – несколько тысяч. Вмешавшись в толпу их, пытался побеседовать, желая выяснить психологию этой оглушенной революцией, то зверской, то добродушной, воюющей и ненавидящей войну массы. Напрасно. Звериный страх сковал их мысли и речи. С недоумением, не веря своему счастью, расходились они, отпущенные по домам»[267]. О «колотящихся зубах» пленных красноармейцев вспоминал Д. Котомкин[268]. С. И. Мамонтов вспоминал о насмерть перепуганном красном кавалеристе, которого его однополчане, будучи смертельно усталыми, даже не стали охранять, а он, будучи в шоке, не только ничего не сделал со спящими белогвардейцами, но и «наоборот, как только мы проснулись, он принес воды, чтобы мы умылись, поставил самовар и всячески услуживал». Когда при отступлении белые оставили его, бывший красный кавалерист просился с ними[269]. «Робкие взгляды» прекрасно обмундированных пленных вслед совершающему обход белому офицеру, послушное дружное рапортование «Здравия желаем, господин полковник!» также говорили, возможно, о заискивающем желании жить[270]. То, что перешедшие на сторону противника военнопленные часто руководствовались инстинктом самосохранения, а не «русским чувством» или «сознательностью», доказывается неустойчивостью подобных частей в бою. Могучее желание жить, усиленное надеждой оправдания военного предательства, отражено в следующем эпизоде: «<…> эти люди, пришедшие оттуда, со стороны врага, слушали его (комиссара дивизии. – Прим. М. Р.) с таким ненасытным вниманием, с каким уже давно никто его не слушал, – с вниманием, которое впитывало каждое слово, сказанное о судьбе крестьянина и о судьбе рабочего на территории великой Советской страны»[271].

Создавая пограничную ситуацию, страх активизировал прежние обиды, разрушая внутригрупповую солидарность, если она была не очень сильная. Следует, видимо, согласиться с тем, что в ситуации плена выдача однополчанами «нежелательных элементов» (комиссаров, коммунистов, офицеров) была весьма распространенным явлением. «Обычно каждая группа пленных сама выдавала комиссаров и коммунистов», – воспоминал Б. А. Штейфон[272]. И красные, и белые отмечали наличие в частях неустойчивых элементов – паникеров, «социально чуждых», шпионов врага, изъятие которых существенно повышало боеспособность частей и работало на формирование устойчивой внутригрупповой солидарности[273]. Пленные, в свою очередь, в рассказах старались выпячивать негативные стороны прежней службы: грубость начальства, насилие и жестокость в обращении, подозрительность контрразведки и ЧК[274]. Одновременно пленные из военных частей, в которых внутригрупповая солидарность была достаточно велика, могли упорно скрывать таковых. Тот же мемуарист отмечал, что к сентябрю 1919 г. пленные красноармейцы уже не спешили служить у белых: «По своим настроениям это были лучшие большевистские части – они не годились для немедленной постановки в строй» [275]. Плененные в 1920 г. латыши не только не выдали комиссара и комполка, но и помогли комиссару бежать (командир полка бежать не захотел, пожелав остаться вместе со своими бойцами)[276].

Сотрудничество с противником вызывалось разрушением образа врага в случае гуманного обращения в плену. Попавшие в феврале 1919 г. в плен казаки убеждали Ф. К. Миронова отпустить их домой с лошадьми и конским снаряжением, сообщая: «Еще докладываем, как мы зарегистрировали себя преступниками красновских банд первыми, то больше нам возврата в таковую нет, а должны быть всегда готовыми к вашему вызову»[277]. Разговоры среди оренбургских казаков о том, что красные «не зверствуют» с пленными, фиксировались белыми мемуаристами[278]. Разговаривающие, смеющиеся, подчас добродушно обращающиеся с пленными люди могли стимулировать не только изменение отношения, но и немедленный переход на сторону противника. По словам Н. Н. Кузьмина, пленный английский капитан был крайне удивлен не только тем, что его хорошо накормили и снабдили табаком, но и видом английских пленных в Москве, которые «жили на свободе, ходили по театрам и чувствовали себя прекрасно». Английский капеллан, захваченный в плен у Обозерской и уверенный в том, что его повесят, был настолько поражен, что И. П. Уборевич отпустил его, что стал молиться за большевиков. Мемуарист с иронией отмечал: «Как потом выяснилось, его недолго продержали в Архангельске и как вредного агитатора отправили в Англию»[279]. Б. А. Штейфон вспоминал, как попавший в плен комиссар согласился сотрудничать с белогвардейцами, убеждая, что красноармейцы желают перейти на их сторону и опасаются лишь массовых расправ. Автор воспоминаний подчеркивал, что вскоре в перешедших на сторону белых ротах (о чем было заранее уговорено) никто не был расстрелян, все были поставлены в строй[280].

О жалости по отношению к пленным записал в дневнике красноармеец Ф. И. Голиков, об этом же говорили и Ф. К. Миронов, и белый мемуарист Ф. И. Елисеев, описывавший территорию Воронежской губернии в начале осени 1919 г., «оккупированную» апатичными, грязными и голодными пленными красноармейцами[281]. Некоторые мемуаристы высказывали уверенность, что гуманность к пленным была основной причиной их перехода на сторону противника. «Я думаю, почти каждого трудящегося человека можно склонить на нашу сторону. Надо только подойти к нему, хорошо растолковать все, доказать на фактах», – отмечал Ф. И. Голиков[282]. Такие беседы вполне могли проводиться спецслужбами, комиссарами, причем и здесь человеческое обращение, стремление понять, переубедить и, как кульминация, освобождение воспринимались пленными как перелом в их судьбе, создавая благоприятный образ бывшего противника[283].

Удовлетворение бывшим противником первичной потребности в пище было серьезным стимулом для изменения отношения к нему. Идиллические картины приема на службу тысяч солдат и офицеров армий А. В. Колчака соседствуют с рассказами очевидцев о массовой смертности от голода, морозов и эпидемий в концлагерях под Красноярском и Иркутском[284]. Любое решение этих проблем становилось приемлемым для основной массы пленных. «Человеческое обращение, обильный паек и отличное обмундирование» были вескими аргументами для сотен бывших красноармейцев в Северной области[285]. В обмен на табак и сахар подписывали покаянные письма пленные ижевцы[286]. То же можно сказать о медпомощи. Стремясь создать у белых нужные настроения, красные не только перевязывали пленных, но могли и отправить их обратно «на долечивание»[287]. Улучшение питания становилось важнейшим требованием военнопленных. Латыши, захваченные в плен в 1920 г., требовали прежде всего более качественного питания и, после того как красные стали прорываться в Крым, именно выдача хлеба и консервов стала первым шагом коменданта на пути к сотрудничеству[288].

Согласившихся сотрудничать военнопленных необходимо было интегрировать в армейские подразделения. Успешной интеграции способствовала низкая их концентрация в частях назначения. Чем выше была концентрация, тем больше требовались сопутствующие факторы – длительное время и военные успехи, – чтобы ассимиляция стала полной. Так, В. О. Вырыпаев вспоминал, что поступившие в конную батарею 60 красноармейцев довольно быстро освоились и «сражались отлично». Одновременно «в пехоте была другая картина. Это пополнение из бывших красноармейцев поглотило кадры; понадобилось 6–7 месяцев, чтобы привить им наш боевой дух и дисциплину»[289].

Таким образом, ведущими факторами для военного коллаборационизма в случае попадания в плен служили желание выжить, гуманное обращение в плену, формирование новой групповой идентичности посредством совместного участия в боях, военных успехов и фактора времени.

Вопрос о соотношении добровольности и принуждения в мотивах военного коллаборационизма представляется сложным. Во многих случаях налицо сочетание ряда факторов. Например, отпускавшие пленных «на долечивание» красные партизаны вполне могли иметь дело с белогвардейцами-односельчанами. Наемничество оказывалось удобной стратегией преодоления страха. Пропаганда соседствовала с желанием жить. Гуманизм к пленным имел вполне рациональные объяснения. Во-первых, пленных негде было содержать и в ходе интенсивных боев, после допросов или иных способов фильтрации их просто распускали. Во-вторых, испытывая недостаток в военных кадрах, все воюющие армии были не прочь пополнить свои ряды «добровольцами», неважно как мотивировавшими свои действия – страхом или искренним желанием, – но готовыми воевать.

Следует также учитывать и источниковедческую проблему. Большинство бывших военнопленных и «переметов» из избранных нами социальных групп (младшие офицеры и рядовые) не стремились рассказать о причинах коллаборационизма. Те немногие мемуары, которые касались этого, выдавали либо идеологические штампы[290], либо говорили о недолгом и вынужденном характере службы у преданной стороны. Конструирование биографий в советское время даже в официальных документах (автобиографиях) говорит о стремлении авторов если не замолчать факт службы у белых, то выдать его как кратковременное или принудительное действие[291]1. Представляется, что авторы воспоминаний сами не всегда могли четко объяснить, почему же происходили переходы на сторону противника. В их сознании даже по прошествии времени причудливо сочетались пропагандистские установки, личные убеждения и противоречащие им факты реальности. А. Гершельман вспоминал о той горечи, которую он испытывал, воюя под Петроградом с красноармейскими полками, «составленными из людей, безусловно, нам сочувствующих». Однако тут же сообщал: «под конец похода выяснилось, что 7 человек из 12 коренных людей первоначального взвода ушло к красным» [292].

Последствия страха и краткая эмоциональная эйфория от освобождения (с обязательными заверениями никогда больше не воевать) воспринимались как откровения, а их мимолетность не учитывалась. Впрочем, очевидно, что сами мемуаристы понимали это, стараясь оправдать свои действия верой в человека. «Я не знаю точно, выполнили старые казаки свое обещание или, может быть, посмеялись потом над нами, – мне хочется верить, что выполнили. Зато я знаю твердо, что бдительность и мнительность – вещи диаметрально противоположные и что одной из важнейших причин нашей победы в Гражданской войне была вера в человека, которая распространялась и на тех людей, что находились по ту сторону фронта и даже в рядах противника. Строго говоря, я в своей комиссарской работе всегда руководствовался этим великим правилом: рассматривать всех или подавляющее большинство солдат противника как потенциальных союзников и друзей Советской власти<…>», – отмечал комиссар Е. И. Поздняков, вспоминая о том, как в юности не раз отпускал пленных на свободу безо всяких условий[293]. Сходное отношение демонстрировали белые: «Много раз и с особым вниманием присматривался я к своим солдатам, бывшим красноармейцам, стараясь отыскать в них какие-либо “красные” черты. И всегда в своей массе это были добродушные русские люди, зачастую религиозные, с ярко выраженным внутренним протестом против большевизма. Всегда чувствовалось, что большевизм захлестнул их только внешне и не оставил заметных следов на их духовной сущности»[294]. Или: «бедный русский простолюдин, сбитый с толку пропагандой большевиков, сулившей ему золотые горы, рубил в куски первого попавшегося ему под руку <…>, но когда мнимый “враг народа” сам стукнет его по лбу <…>, тут их мозги сразу проясняются»[295].

В воюющих армиях всегда были многочисленны личности, считавшие гуманизм опасной роскошью. О трагической стороне «веры в человека» писал В. И. Ленину И. В. Сталин в августе 1918 г.: «казачьи части, именующие себя советскими, не могут, не хотят вести решительную борьбу с казачьей контрреволюцией; целыми полками переходили на сторону Миронова казаки для того, чтобы, получив оружие, на месте познакомиться с расположением наших частей и потом увести за собой на сторону Краснова целые полки; Миронов трижды был окружен казаками, ибо они знали всю подноготную мироновского участка и, естественно, разбили его наголову»[296]. Прием на службу в РККА «социально чуждых» офицеров, бывших военнопленных не отменял подозрительного отношения к ним. Офицеров и казаков, перешедших на сторону красных, неоднократно обвиняли в предательстве[297]. Источники сохранили свидетельства и о том, сколь ложными могли оказываться уверения противника. Один из батальонов отступавшего с Украины летом 1918 г. Морозовского полка пошел на переговоры с казаками и начал сдаваться, однако в дальнейшем те изрубили красноармейцев на глазах у прочих красноармейских частей (правда, казаки были спровоцированы начавшимся пулеметным обстрелом со стороны не сдавшихся красноармейцев)[298]. К. И. Гоппер, в свою очередь, жаловался, что большевики не выполнили гарантий, данных участникам ярославского восстания[299].

Мемуаристы, особенно те, чьи воспоминания подверглись специальной обработке, находившиеся под прессом необходимости рассказывать «нужную историю» для воспитания подрастающих поколений, могли искажать прошлое иными способами. Например, латыши высказывали уверенность, что советская власть очень гуманно отнеслась к пленным офицерам в Крыму, отпустив их с миром после процедуры регистрации. Некоторые явно пользовались непроверенными слухами (например, рассказ Н. Н. Кузьмина о поведении пленного священника), приписывали пленным мотивы к сотрудничеству, которых в реальности не было, излишне «гуманизируя» отношение к ним.

Подводя итоги нашему исследованию, следует подчеркнуть всю сложность мотивов, двигавших комбатантов к коллаборационизму. Источниковедческие проблемы ставят труднопреодолимые препятствия для объяснения каждого конкретного случая. Вместе с тем очевидной особенностью Гражданской войны была чрезвычайная распространенность военного коллаборационизма. Понятно, что наибольшая часть лиц, перешедших на сторону бывшего противника, делала это не по своей воле. Однако отсутствие четких политических убеждений, ситуация военного насилия и дисциплины, деформация мировоззрения приводили к тому, что многие из них вполне успешно интегрировались в новую среду. Пик такого рода коллаборационистского поведения приходится на конец 1918 – начало 1920 г., хотя кадровый голод делал возможным использование бывших военнопленных в бою на протяжении всего 1918 г., т. е. в период наиболее непримиримого противостояния в условиях высокой внутригрупповой солидарности.

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 19-09-00115А.

Холокост как военное преступление (на материале писем и дневников советских евреев 1941–1945 гг.)

Леонид Львович Смиловицкий,

PhD in history, старший научный сотрудник Центра диаспоры при Тель-Авивском университете

Аннотация. Статья посвящена Холокосту как беспримерному по своему масштабу и последствиям военному преступлению в годы Второй мировой войны. В основу исследования положены материалы уникальной коллекции писем и дневников евреев – бойцов и командиров Красной Армии, дополненные воспоминаниями членов их семей, которые отложились в архиве Научно-исследовательского центра диаспоры при Тель-Авивском университете и впервые вводятся в научный оборот.

Ключевые слова: Холокост, Вторая мировая война, военные преступления, эго-документы, военно-полевая почта, цензура, евреи в Красной Армии.

Военные преступления нацистов на временно оккупированной территории Советского Союза и трагедия Холокоста нашли свое отражение в переписке почти каждой еврейской семьи. Насколько обстоятельно и подробно они это освещали, зависело от целого ряда причин: осведомленности участников переписки, их общего культурного уровня (умения выразить свои чувства) и способа обойти цензуру. Официальные средства массовой информации не называли причин геноцида евреев. Советские газеты, радио и устная пропаганда говорили о жертвах среди евреев только как о «мирных жителях» или «советских гражданах», оставляя без ответа вопрос о природе антисемитизма.

Сведения о Холокосте впервые встречаются в письмах советских военнослужащих и членов их семей с конца ноября 1941 г., после публикации в газете «Известия» о трагедии в Бабьем Яре (29–30 сентября 1941 г.), и затем как отражение январской (1942 г.) ноты В. М. Молотова[300]. При этом они сообщали только фактическую сторону дела: когда и где произошло массовое убийство, количество жертв, где были захоронены погибшие. Подробности о преступлениях против мирного населения приводились, как правило, для того, чтобы подчеркнуть жестокость иноземных захватчиков, но при этом не говорилось о пособниках врага из местного населения. Считалось, что публичное признание советской стороной геноцида евреев подтвердит тезис нацистской пропаганды о том, что Германия ведет войну не с русским народом, а с иудо-большевиками, поработившими Россию. Кроме того, выделение евреев из общей семьи «советских народов» нарушало концепцию сталинского интернационализма, утверждавшего формальное равенство всех народов Советского Союза.

Подобная позиция не выдерживала критики, поскольку именно евреи были первоочередной мишенью расовой политики А. Гитлера, которая обрекала их как народ на поголовное уничтожение. Масштаб нацистских преступлений и размеры Холокоста долго оставались неизвестными. По нашему мнению, это делалось для того, чтобы избежать дискуссии об ответственности советского государства за непродуманную политику накануне войны, дружбу с «заклятыми друзьями», «пакт Молотова – Риббентропа» 23 августа 1939 г. и цену победы Красной Армии в ходе долгой и кровопролитной войны на выживание.

В годы войны советские евреи получали только отрывочные известия о нацистских преступлениях. Не существовало единого еврейского информационного центра, куда поступали бы необходимые сведения, отслеживалась общая ситуация, подводились промежуточные итоги, делались аналитические обзоры и строились прогнозы. Еврейский антифашистский комитет (далее – ЕАК), образованный в начале 1942 г. при Совинформбюро, не представлял все советское еврейство. Печатный орган ЕАК – газета «Эйникайт», издаваемая на идиш, – рассказывал о мужестве евреев на войне, самоотверженном труде в тылу, страданиях на оккупированной территории и убийствах евреев нацистами, но не более того. Цель – заручиться поддержкой стран Запада и мобилизовать ресурсы для нужд борьбы с Гитлером. Газета распространялась главным образом за границей и была малодоступна советскому читателю. Более конкретная, но далеко не полная картина нацистских преступлений стала выясняться только с возвратом еврейских семей из эвакуации.

Настоящая статья написана в основном на материалах коллекции военных писем и дневников, которые были собраны в архиве Центра диаспоры при Тель-Авивском университете в самое последнее время (2012–2019 гг.) и впервые вводятся в научный оборот[301]. На сегодняшний день коллекция частной переписки периода Второй мировой войны, собранная автором этой статьи, содержит письма, документы, фотографии и предметы личного происхождения 307 солдат и офицеров Красной Армии (28 062 документа, включая 8 352 письма). Все письма отсканированы, набраны в текстовом редакторе и каталогизированы. К письмам подобраны ключевые слова, которые позволят без труда ориентироваться в содержании.

Трагедия Холокоста воспринималась евреями иначе, нежели представителями других этнических групп. Еврей в Красной Армии вынужден был постоянно доказывать свою «полноценность» как патриота и бесстрашного бойца, а также становился жертвой стереотипов: если некий еврей проявил недобросовестность, допускал служебное нарушение, был уличен в воровстве, неисполнительности, трусости или неопрятности в быту, то окружающие немедленно переносили это на всех евреев. Многие евреи, лишенные традиции, оторванные от религии, не знавшие языка идиш (или отказавшиеся от него), искренне считали себя советскими людьми. В то же время государство и их соседи, друзья, знакомые, сослуживцы, однополчане продолжали считать их евреями. В годы войны набиравший силу в Советском Союзе государственный антисемитизм, подкрепленный бытовым антисемитизмом как в тылу, так и на фронте, делал еврейское население в значительной степени уязвимым.

Старший сержант Георгий Яковлевич (Зорик) Эпштейн в переписке с родителями неоднократно касался этой темы. Юноша требовал отправки на фронт, в чем ему неоднократно отказывали. Весной 1942 г. он сообщал, что был включен в маршевую роту для отправки на фронт, но вместо этого направлен в Бухару, где формировалась новая воинская часть: «Вот обида! Я в своем полку считался лучшим пулеметчиком, на маневрах мне доверяли быть командиром пулеметного взвода. На фронте, увидите, я стану командиром роты! Сюда приехал из-за нехватки командиров. Ненавижу свою национальность <…> сколько бы пользы принес»[302]. Летом 1942 г. Зорик получил очередной отказ и был очень огорчен, «узнал несчастье своей национальности»[303]. Наконец мечта юноши сбылась, летом 1943 г. Эпштейн писал: «У нас здесь наступление. “Фриц” уходит, но бои жаркие. Я жив, здоров, шныряю на своем броневике в разведку. Мы ходим впереди всей группировки, заскакиваем немцам в тыл, наносим панику и целехонькие приезжаем назад»[304]. И снова Зорик возвращался к наболевшей теме, которая не давала ему покоя: «Самым тяжелым разочарованием было понимание, что некоторая национальность – паразит. Я ненавижу свою национальность. Мне стыдно за нее»[305]. Осенью 1943 г., после очередного ранения, Зорик Эпштейн сообщал своим родным, что раны его заживают и скоро опять предстоит ехать на фронт: «У меня три золотые и четыре красные полоски[306], наверное, будут еще – вот оправдание моей жизни и национальности»[307].

Если об избиении евреев нацистами солдаты Красной Армии писали открыто, то об антисемитизме, исходившем от советских властей и советских солдат и офицеров, рядовых граждан, – с большой оглядкой. В этом отношении показательны записи, которые вносил в дневник военный корреспондент газеты «Правда» Михаил Адольфович Печерский[308]. Этот документ подкупает своей искренностью. Многие его страницы проникнуты трагическим лиризмом. В литературном отношении дневник Михаила Адольфовича напоминает «Разные дни войны» Константина Симонова[309]. Обращает на себя внимание смелость и откровенность изложения событий. Автор не боялся критиковать и давал нелестные характеристики собственным начальникам и коллегам, называл недостатки, искал причины неудач и при этом сам оставался достаточно самокритичным. Вместе с тем официальные публикации фронтовой печати Печерского не шли ни в какое сравнение с его личными записями. Внутренний цензор автора требовал отвечать заданным стандартам советской публицистики. Разница между дневниковыми записями и публикациями в газетах у Печерского настолько велика, что трудно представить, что это писал один и тот же человек. В дневнике все, что касалось советского антисемитизма, Михаил Адольфович зашифровывал, оставляя для памяти только замечания общего характера: «Разговор об антисемитизме. Факты, факты… Тяжело». «Город Щучин. Заняли его 12 июля 1944 г. Рассказ Суздаля о семилетней девочке-еврейке, просидевшей три года в подвале у польского крестьянина. У девочки спрашивают, где бы она хотела теперь жить? Там, где люди добрые». «Рассказ Суздаля о гетто – Виленском, Варшавском и т. д.», «Чаусы – моя родина. Точнее – крохотный еврейский хуторок Вилейка в 3–4 км от Чаус»[310]. И ни слова о евреях, родных и знакомых, которые были поголовно уничтожены нацистами.

Источники сведений о геноциде

Сведения о нацистских преступлениях, убийствах мирных граждан и поголовном уничтожении евреев поступали из разных источников. Мы читаем об этом в письмах из районов глубокого советского тыла (Урал, Закавказье, Сибирь, Средняя Азия, Казахстан, Дальний Восток), куда были эвакуированы или бежали семьи, спасавшиеся от военных действий. В свою очередь солдаты и командиры действующей армии описывали то, что им открывалось при освобождении оккупированной территории. Много подробностей сообщали в письмах бывшие узники гетто, вступившие в Красную Армию. Трагические новости поступали от белорусских, украинских и русских соседей или содержались в ответах работников исполкомов сельских, поселковых, районных, городских Советов на запросы из Красной Армии и районов эвакуации. О пережитой трагедии советские евреи писали своим родным и знакомым за границу. Это были сообщения о массовом убийстве невинных людей, часто с описанием того, как именно случилось несчастье, кто и как убивал: расстреливал, вешал или сжигал. Наиболее редкими считаются письма, допускавшие обобщения и поиск ответов на вопрос, как это могло случиться и кто виноват.

Первые месяцы войны почта еще продолжала работать по инерции, хотя фронт надвигался очень быстро. Понятие «прифронтовая полоса» означало от 100 до 150 км до линии боевых столкновений с противником. Сводки Совинформбюро были неточны и внушали оптимизм, хотя скептики часто оказывались правы. В архиве Центра диаспоры хранится уникальное письмо из Турова Мозырского района Полесской области, отправленное человеком, только что пережившим приход немцев, которых временно выбили из городка партизаны и пограничники. В июле-августе 1941 г. Туров несколько раз переходил из рук в руки. Реувен Шифман сообщал Ноте Чечику в Крым о пережитом за 18 дней немецкой оккупации, когда боевые позиции были в каждом огороде: «Описать эти дни невозможно. Всех наших евреев выгоняли на работу, а хлеб давали только фашистам, а евреям – нет. Весь город ограбили, сожгли все магазины и дома. Слава богу, что нас не убили, а мне срезали бороду»[311].

Реувен Шифман надеялся, что Красная Армия больше не покинет Туров и евреям не придется видеть «трефные лица немцев»[312]. Однако действительность оказалась иной. Третий и последний раз противник занял Туров в ночь на 23 августа 1941 г. Немецкие бронекатера, появившиеся со стороны Давид-Городка, зажигательными минами вызвали пожар, высадили десант и овладели городским поселком[313].

В ноябре 1941 г. Геннадий Грабовский сообщал своей семье, эвакуированной на Урал, что у 80 % его сослуживцев родители оказались на территории, занятой немцами, или пропали без вести, и делал вывод: «Поэтому еще наше общее счастье, что вы успели выехать из Харькова»[314]. Эту же мысль мы находим в переписке с женой и детьми Исаака Кагана в январе 1942 г.: «Какие вы счастливые, что вырвались из его рук! Я был в отбитом у немцев городе Ефремове[315]. Сердце закипает кровью, когда видишь кровавые следы фашизма. Одного десятилетнего мальчика расстреляли за то, что он чернявый и был похож на еврея. 3-го дня детей повесили на улице за то, что пели советские песни. Деревни многие сожжены, жители ограблены. Сонечка, вы живы, много натерпелись и теперь еще немало переживаете, но вы на нашей территории и в безопасности»[316]. Однако далеко не все успели бежать от врага. Из второго письма Кагана мы узнаем о судьбе родственников его жены Сони: «Я вспомнил твою мать, какую даже и среди матерей… не сыскать. Фашисты прервали ее еще не старую жизнь, и ее труп еще, может быть, долгое время лежал непогребенным. Я вспомнил тетю Этту, добродушную и правильную, которую мы оставили на произвол судьбы (сторожить дом и имущество в Бобруйске. – Прим. Л. С.). Я вспомнил Славу, которая, если не сгорела, то умерла с голоду. Я вспомнил своих родителей, братьев и сестер, которых, если смотреть правде в глаза, никогда не придется увидеть»[317].

Известия о массовом убийстве евреев нашли отражение в переписке между фронтом и тылом после того, как все советские газеты опубликовали ноты от имени советского правительства главы МИДа СССР В. М. Молотова[318]. В еврейской среде абстрактные понятия о «советских гражданах» воспринимались именно как евреи, которые преследовались нацистами и составляли подавляющее количество жертв среди мирного населения. Евреи открыто заявляли в переписке, что они понимали, против кого именно направлена нацистская машина террора. В письмах приводились многочисленные имена и фамилии родных, не сумевших выбраться из прифронтовой полосы или введенных в заблуждение официальной советской пропагандой, скрывавшей действительное положение на фронте, и легкомысленно оставшихся на верную гибель.

Сергей Крюков в феврале 1942 г., обращаясь к жене Дине и дочери Ноне, спрашивал: «Вы, должно быть, читали ноту тов. Молотова[319], что творят с населением Харькова и других городов подлые фашистские мерзавцы. В действительности картина во много раз ужаснее – голод, холод, насилие и грабежи немцев с массовыми расстрелами стали обычным делом»[320]. В апреле 1942 г. Менаше Ваил писал жене Бэле о впечатлении, которое произвела на него нота Молотова[321]; многое из перечисленного он видел собственными глазами и делал вывод: «Вопрос ставится им о полном НАШЕМ истреблении. Пока будет существовать на свете фашистский изверг, жизни на земле не быть»[322]. Школьница Лия Ратнер записала в дневнике 30 ноября 1942 г.: «Сволочи! Что им сделали советские люди, вообще, все нации – русские, украинцы, евреи, белорусы, чехи и т. д. Как бы я хотела собственноручно убить хотя бы одного немчуру»[323].

Евреи, читавшие ноту Молотова, видели между строк лица родных, с которыми они уже навеки попрощались. Исаак Каган в декабре 1942 г. делился с Гришей Грайзером, эвакуированным в Пензу, прочтенными сведениями о том, что немцы сделали с евреями в Бобруйске и Минске: «Сердце сжимается от боли. Я там встретил много знакомых фамилий. Помнишь в Минске женщину, врача Гуревич, которая лечила нашу Бебу, а немцы убили и много других. В Бобруйске убили 20 тыс. чел. Несчастные те, которые остались у них в плену»[324]. Яков Скульский писал жене Гене и сыну Моисею, что его мать осталась в Одессе: «Больная, немощная старушка. Она не смогла выехать. С ней осталась сестра. Знаю всё и понимаю. Чем крепче нервы, тем ближе час возмездия за совершённые преступления. Падать духом нечего»[325].

В письмах говорилось, что дать надежду на спасение способна только Красная Армия. Каждый еврейский солдат понимал, что речь идет не только о его семье, родных и близких, родителях, женах и детях, но и о еврейском народе в целом. В июле 1944 г. Яков Скульский писал, что от рук немцев-фашистов погибли его бабушка Сурра Иозифовна, тетя Гитель, тетя Рухль и сестра Двора: «Тысячи людей нашего народа, сначала в Германии, а затем во многих других странах Европы были замучены и варварски уничтожались»[326]. В конце письма Я. Скульский делал вывод о том, что это забыть нельзя: «Как огонь закаляет сталь, так пытка и муки народа возвеличивают его, народ, если сыны народа любят свой народ, свою культуру, свой язык, историю и великое будущее»[327].

Вторым по значению официальным источником, сообщавшим о массовых убийствах мирных граждан, были коллективные письма трудящихся освобожденных районов, направлявшиеся на имя И. В. Сталина как Верховного Главнокомандующего и главы Советского государства. Это были заранее подготовленные документы, которые зачитывали на общегородских митингах под видом добровольного волеизъявления благодарных жителей. В декабре 1943 г. Менаше Ваил делился с сестрой Басей, что, когда он прочел письмо киевлян к т. Сталину, где сообщалось о расстреле ста тысяч киевлян, то он хорошо себе представил, кто в первую очередь был там расстрелян. В письме к И. В. Сталину, принятом на общегородском митинге 27 ноября 1943 г., киевляне писали, что за годы гитлеровской неволи они пережили такое, чему нет названия ни на одном человеческом языке: «Мы прожили два года, словно два долгих столетия, за гранью закона, за пределами человеческого существования. Нас сопровождали утраты и ежеминутное ожидание смерти, которая разгуливала по нашим улицам, площадям и жилищам, одетая в немецкий гестаповский саван»[328].

Шевах Лапидус в августе 1944 г., обращаясь к жене Рае, сообщал, что на днях он получил центральную газету, где было опубликовано письмо трудящихся Минска Сталину в связи с освобождением Беларуси: «О, ужас! После долгих издевательств немецкие изверги зверски убили знаменитых медиков Ситермана, Хургина, Дворжица, Клумова, детского врача Гуревич и многих других <…> Я уже не говорю о наших родителях, родных, знакомых. Их участь нам известна. Кровь стынет в жилах и взывает к мести»[329]. Эту же тему продолжал Самуил Кац в письме к своему брату Лазарю: «Не буду писать тебе о новостях из Минска, ибо там такая тяжелая трагедия, что очень трудно все это переносить. Наши дорогие родители погибли от рук фашистских варваров. Погибли также мой Марик, Циля, Исер и Берл Плоц <…> брат Калман погиб смертью храбрых за нашу родину 4 января 1943 г. как летчик-истребитель»[330]. Война застигла Самуила в Литве, на самой границе, до августа 1942 г. он воевал на Западном фронте, защищал Москву, а потом был под Сталинградом: «Я командир-артиллерист и все время работаю по своей специальности. Мое военное звание – подполковник, награжден орденом Красного Знамени, орденом “Красная Звезда” и медалью “За оборону Сталинграда”»[331].

Коллективные письма-обращения к высшему руководству в Москве служили своего рода присягой на верность советской власти, которая возвращала свои права. Это делалось для массового воздействия на людей, переживших оккупацию, которых нужно было заставить беспрекословно повиноваться. В письме киевлян в ноябре 1943 г. мы читаем: «Торжественно заверяем Вас, дорогой наш товарищ Сталин, что так же, как наша победоносная Красная Армия под Вашим водительством не сложит оружия до полного разгрома и уничтожения фашизма, так и мы не сложим своих трудолюбивых рук, пока не станет наш славный Киев снова полной чашей, пока не исчезнут в нём все следы немецкого разбоя, пока не соберутся все его дети, пока не расцветут пышным цветом все его сады, пока не возродится, не воспрянет во всей своей красе наша великая украинская земля»[332].

В письмах благодарности Красной Армии-освободительнице мы не находим ни слова о евреях и еврействе, антисемитизме и нацистском геноциде. Нет там и намека на то, каким образом миллионы советских людей «вдруг» оказались захвачены противником при наличии многочисленной и хорошо вооруженной регулярной армии. Все страдания людей, потерявших своих близких, списывались на вероломство, коварство и жестокость немцев. Коллективные письма Сталину служили отвлекающим маневром, важно было выпустить пар негодования измученных людей и не позволить задать ненужные вопросы. Люди понимали, что их спросят, как они выжили в оккупации, не сотрудничали ли с врагом, что они делали для победы, не отсиживались ли сложа руки.

Из действующей армии

Солдаты и командиры Красной Армии становились свидетелями нацистских преступлений. В письмах фронтовиков прослеживается аналогия между жертвами Холокоста и судьбой их родных, не сумевших эвакуироваться. Шевах Лапидус, обращаясь к жене Раисе, сообщал, что из всех родственников остались только Соля, Адольф и Фира, а в отношении остальных – вспомнить тяжело: «7 ноября 1941 г. расстреляли Тевеля, Рахилю, Исаака, папу, мама умерла за два месяца до массового расстрела. Руки дрожат. Слезы текут. Нестерпимо больно об этом слушать, читать. Надо иметь железные нервы, чтобы все это перенести!»[333]

Сержант Миндель Ратинский зимой 1941–1942 гг. получил запоздалые письма из Харькова от «мамаши». Письма, полные трагизма и слез, преследовали Минделя, где бы он ни находился. Ратинский заключал, что это известие требует мести за горе, принесенное проклятыми немцами безвинным старикам[334]. Велвл Рывкин из Челябинска летом 1942 г. сообщал своим родным в Молотовскую (Пермскую) область, что его предположения о судьбе Эстер и Бориса (Боруха) «неважные», «они вряд ли успели эвакуироваться, так как <…> районы были сданы неожиданно быстро»[335]. Давид Райхман прошел путь от Кавказских до Карпатских гор. Он видел дотла сожженные села, разрушенные города и разгромленные дворцы. Но всё это, по его словам, казалось мелочью по сравнению с миллионами людских жертв. Из письма Давида мы узнаем, что он видел огромные ямы, где сотнями, тысячами рядами лежат умерщвленные люди. Старики, женщины, дети – все без разбора. На освобожденной территории Райхман встречал единицы евреев, которым удалось спастись от смерти. Они рассказывали ему про страшные картины массового убийства: «Вот где оно – великое человеческое горе. И мы за это отомстим»[336].

Полковник Хаим Мордухович Шкляр отмечал, что в районах, отбитых у немцев, люди походили на живые тени: «Одни только глаза говорили, что это живые существа, а в остальном смотреть страшно. С некоторыми я беседовал, их рассказы – это кошмар»[337]. Давид Гам зимой 1944 г. передавал горькую весть, что все евреи в Волковыске погибли. Майор Михаил добавлял, что проехал много городов и областей Белоруссии и Украины, не встретив ни одного еврея. Местные жители из белорусов и украинцев рассказали ему, как нацисты расправлялись с евреями: «Сначала мерзавцы убивали поодиночке и по собственному усмотрению, а потом начались организованные массовые убийства. Михаил сокрушался, что нормальному человеку трудно представить, как это возможно в действительности, и тут же приводил пример, что был в Киеве, где погребены более 100 тыс. чел. – “местность называется Бабий Яр”»[338].

Летом 1944 г. Михаил Абрамович допрашивал захваченных пленных: «Говорят все, что надо, жалкие презренные трусишки, а отпусти их обратно, это будут такие же убийцы и грабители, какими были они все время войны». И как пример он приводил свою встречу с чудом выжившей еврейской семьей: «Все, что мы привыкли называть кошмаром, ужасом, несчастьем и т. п., ничего не значит по сравнению с тем, что они перенесли. Все беды, которые ты пережила, – это капля горя, а они выпили ковш. Описать услышанное невозможно. Приеду – расскажу»[339].

Посещение родных мест и рассказы о трагедии Холокоста оставляли неизгладимое впечатление. Солдаты и командиры, посещавшие свои семьи во время краткосрочных отпусков (чаще всего после ранения), долго не были в состоянии вернуть душевное равновесие. Юрий Марголин писал невесте Гене Спевак в Речицу[340] летом 1944 г., что после того, как побывал дома, он стал совершенно иным человеком: «Нехорошие мысли приходят в голову. Причина этому – потеря семьи. Я никак не могу смириться с тем, что никогда больше не увижу никого из родных. Спрашивается, какая радость в жизни? <…> жизнь нарушена до основания»[341].

Юрий Пинский после посещения освобожденного Чернигова писал, что город сильно разбит и разрушен, особенно в центральной своей части. На ул. Шевченко, Советской и многих других не осталось ни единого целого дома, только немые коробки стен. Соседи Быкадеревы рассказали ему о судьбе знакомых евреев: «Старики Хавины, к которым незадолго до начала военных действий приехали дочки Златка и Рахилька с детьми и там застряли. Остались там также старики Алукер, да к ним еще приехали дочь Броня с детьми, остались там также Злата Милявская с семьей – все они были зверски замучены и расстреляны (письмо не позволяет мне описать подробности этой картины, рассказанные мне старухой)»[342]. Соломон Канцедикас сообщал жене Элишеве весной 1944 г., что недавно побывал в одном литовском городке, где местные жители говорили о страшных зверствах «немецких мерзавцев». Там жило много евреев, и немцы их всех расстреляли, многих закопали живыми: «Земля потом шевелилась на том месте, то же самое рассказывают о Вильно»[343].

Эпизодически в частной переписке приводились свидетельства о расправе над изменниками родины по горячим следам после вступления Красной Армии. Приговоры военно-полевых судов приводились в исполнение немедленно. Однако главным обвинением служило сотрудничество с врагом в военное время, а не убийство евреев. Летчик Анатолий Адамович Радзиванович писал зимой 1943 г. сестре Анне, эвакуированной из Ленинграда в Тамбов, что у него на пути родной город, куда он хочет попасть, и посмотреть, и вспомнить: «Как и много раз до сих пор, сердце еще больше ожесточится против врага. Воочию видишь последствия хозяйничанья этих зверей. В газетах это не прочитаешь». Анатолий Адамович уточнял, что на освобожденной территории не осталось ни одного живого еврея. И добавлял, что ему радостно видеть на виселицах трупы бывших полицейских – русских, продавших родину, убивших и замучивших сотни русских людей и ни в чем не повинных евреев, взрослых и детей. Радзиванович присутствовал на суде и казни «одного такого мерзавца», который собственноручно разбил головы о камень пятнадцати еврейским детям и бросил их в общую яму. И делал вывод: «Жаль, что этот предатель мучился очень мало»[344].

К концу 1943 г. ситуация на фронте кардинально изменилась. События под Сталинградом и на Курской дуге предрешили исход войны. Часть немецких пособников поверила в амнистию, если явится в лес с повинной и оружием в руках. Григорий Пугач в ноябре 1943 г. писал матери, сестрам Риве, Броне и брату Левочке, что в Поддобрянке Гомельской области, откуда они эвакуировались, нацисты и их пособники уничтожили все еврейское население: «Реки крови проклятые варвары пролили в нашем селе и больше всего издевались над нашими людьми жители местечка, бывшие друзья. Федька Ковалев был старшим полицейским и насиловал девушек и расстреливал их. Славу и Броню расстреляли, их родителей, Шлему Аронова с Яшей, Голду с Тусей, Янкеля Шухмана со старухой, Шляферов, Бабушкиных, Гахманых, Цыру с Элекой и Ривой». Григорий Пугач добавлял, что мог бы привести и описать десятки подобных случаев о зверствах и злодеяниях «наших головорезов», которые с приходом Красной Армии были мобилизованы и отправлены на фронт[345].

Начальник полиции Турова Петр Кресс после тайных переговоров привел с собой в лес 35 полицейских и шестерых власовцев, вооруженных до зубов, которые перешли на сторону партизан[346]. Среди них оказались люди, участвовавшие в массовых расстрелах евреев и преследованиях мирных граждан. Однако на тот момент для партизан было важно обескровить немецкие гарнизоны, лишив их поддержки местного населения. Часть полицейских погибли, сражаясь в рядах партизан[347], другие после начала освобождения Белоруссии были мобилизованы полевыми военкоматами и отправлены на фронт.

В марте 1944 г. отдел контрразведки СМЕРШ 61-й армии арестовал новоиспеченных красноармейцев Петра Кресса, Ивана Курбана, Фому Домашкевича, Степана Кохно и Ивана Гольца по обвинению в карательных действиях в Туровском, Лельчицком и Петриковском районах[348]. Дело разоблаченных предателей было направлено в военно-полевой суд, который приговорил обвиняемых: Кресса, Курбана и Кохно – к смертной казни через повешение, Домашкевича – к 20 годам, а Гольца – к 15 годам заключения. Приговор был приведен в исполнение 29 апреля 1944 г. в районе д. Миляче Высоцкого района Ровенской области (Украина) комендантом отдела контрразведки СМЕРШ 397-й Сарненской стрелковой дивизии в присутствии 500 человек[349].

Записки из концлагеря Вапнярка

Самыми редкими можно считать письма, переданные из тюрем, концлагерей, гетто или мест принудительного содержания. Чаще всего это были короткие записочки без обратного адреса, доставленные с оказией. Лаконичные послания адресовались женам и подругам, детям и родителям. Их размер ограничивался клочком бумаги, который удавалось раздобыть. Сведения, которые содержали подобные послания, сообщались таким образом, чтобы не подвергать риску человека, согласившегося его передать. Однако значение такой весточки от родного человека трудно переоценить. В 2013 г. в архив Центра диаспоры при Тель-Авивском университете поступило пять писем из концлагеря Вапнярка Винницкой области. Это все, что осталось от переписки Федора Михайловича Зильбермана (1906–1943) и его жены Рябоконик Марии Филипповны (1910–1985), которую они поддерживали с 1941 г. по 1943 г.[350]

Семья жила в Одессе. Федор Зильберман не подлежал призыву по состоянию здоровья. С началом войны он вступил в народное ополчение и помогал эвакуировать заводы, но сам выехать из города опоздал. Ф. Зильбермана арестовали и поместили в здание местной милиции, откуда ему удалось бежать. Однако при переходе линии фронта Федора арестовали вторично и отправили в тюрьму, а оттуда – в концлагерь ст. Вапнярка. Зильберман скрыл свое еврейство и сумел дожить до 1943 г. Мария посещала мужа несколько раз с помощью знакомого, устроившего ей пропуск. На обратном пути она брала записки для жен узников, которые разносила в Одессе по адресам. Таким же образом Мария получала подобные записки от Зильбермана, которые до сих пор сохранились. Для примера приведем два письма из пяти:

11 мая 1942 г.

КУДА: Одесса, Ремесленная № 31, Рябоконик Марусе

Здравствуйте, мои любимые Марусенька и Валечка!

Я пока жив и здоров, надеюсь, что и вы живы и здоровы. Я вам пишу уже 4-ю записку, которые, наверное, не попадают. Я нахожусь на ст. Вапнярка – концлагерь. Я очень нуждаюсь. Я уже все с себя продал и остался без ничего. Теперь я голодаю и обречен, как многие другие, на голодную смерть. Марусенька, я тебя прошу, приедь ко мне, выхлопочи себе пропуск и спаси меня от голодной смерти. Сюда многие женщины приезжают к своим мужьям. Марусенька, я очень жалею, что я с вами не попрощался, меня это мучает.

Федя

21 мая 1942 г.

Здравствуйте, Марусенька и Валечка!

Марусенька, я жалею, что нам не дали свидания. Ты, конечно, уехала с болью в сердце. У меня тоже сердце болит не меньше. Кто знает, что будет дальше, увижусь ли я с вами? Но Марусенька, после твоего отъезда допустили свидания пяти женщинам. Я еще больше расстроился после этого.

Ну, я тебе, Марусенька, сочувствую, ты, конечно, беспокоилась за Валечку, ведь она привыкла только с тобой. Я тебе очень благодарен за это. Я просто глаза открыл, согласен пройти всякие лишения и буду жить с надеждой, пожить еще с вами вместе. Будьте здоровы.

Целую вас очень крепко. Твой Федя.

Когда осенью 1943 г. Мария Рябоконик в очередной раз приехала с передачей, на месте бараков она не увидела никаких следов. О судьбе Федора можно без труда догадаться. Посёлок Вапнярка Томашпольского района Винницкой области у станции Одесско-Киевской железной дороги был занят немецкими войсками в конце июля 1941 г. К осени там был организован концентрационный лагерь, куда перевели около одной тысячи евреев из Одессы. Лагерь состоял из двухэтажных бараков и, был окружен тремя рядами колючей проволоки и охранялся солдатами румынской жандармерии. К июню 1942 г. около двухсот его узников скончались от тифа, а остальные были вывезены в район Очакова и расстреляны. В октябре 1943 г. лагерь был закрыт, а оставшиеся заключенные отправлены в румынские тюрьмы[351].

Письма из мест заключения красноречивы по изложению и содержанию. Признаки формальной цензуры отсутствуют (штампы, разрешающие надписи и пр.). Зато налицо следствие самоцензуры. Узники хорошо понимали, что можно и что нельзя писать, и никогда не нарушали негласные запреты. Главная цель – дать знать о себе, сообщить, что жив. Самое страшное – потерять связь на воле. Не было никаких жалоб на режим содержания в концлагере, качество питания, насилие или побои, издевательства. Нет описания видов работ, состава узников, взаимоотношений между заключенными и охраной. Вместо этого – сожаление о невозможности свиданий и более частых встреч, описание бедственного положения (нехватка продуктов питания и одежды), просьба помочь с питанием.

Из гетто – в Красную Армию

Наибольшее доверие вызывают дошедшие до нас письма, принадлежавшие уцелевшим узникам гетто. Мария Ваганова сообщала в письме мужу Давиду Пинхасику после приезда в Минск летом 1944 г., что она услышала об их общих знакомых, замученных нацистами: «Фиру Рахманчик с мальчиком убили. Сперва на ее глазах взяли ребенка за ноги и о кузов машины разбили голову. Фира тут же сошла с ума, и ее пристрелили. Екельчика повесили. Словом, не перечислить»[352].

Леня Савиковский писал брату Иосифу в Красную Армию через месяц после освобождения Беларуси в 1944 г. о том, что ему пришлось пережить в гетто: «Вещи все променяли на пищу, так как приходилось голодать, кушать крапиву <…> Гоняли нас на тяжелые работы, грузили торф, папа грузил на складе шкафы. Его хозяину что-то не понравилось, и он отправил его в тюрьму, там папу убили в феврале 1943 г. Тогда я с мамой остался, но ровно через месяц погибла и она. Я остался один и жил с Клионскими с Нехамой у дяди Гриши». 13-летнему Леониду удалось бежать в лес к партизанам, где он делал все, что велели: пас коров, ходил в разведку. В конце письма мальчик умолял своего брата-солдата позаботиться о нем: «Юзя, я прошу тебя очень, чтоб ты меня куда-нибудь постарался устроить, а то в Минске мне тяжело быть одному из-за воспоминаний о маме и папе»[353].

Можно понять, что чувствовали люди, пережившие гетто, став солдатами Красной Армии и получив возможность бороться с врагом. По образному выражению Ильи Эренбурга, «немцы думали, что евреи – это мишень. Они увидели, что мишень – стреляет. Немало мертвых немцев могли бы рассказать, как воюют евреи»[354]. Вот как это выглядело в рассказе бывшего узника Минского гетто Ефима (Хаима) Розиноера. Ефим Израилевич в сентябре 1944 г. в письме к дяде Иосифу сообщал, что за два года пребывания в гетто он стал свидетелем ужасных преступлений. Ефим видел, как немцы сжигали живых людей, как душили сапогами детей в возрасте от трех до пяти лет, находившихся в детском доме, газовые машины-«душегубки», в одну из которых он чуть не угодил. Автор подчеркивает, что много раз был на волосок от смерти, но все же «выкручивался». Розиноер писал, что никогда не забудет тысячи ни в чем не повинных женщин, детей, стариков и грудных младенцев, зверски замученных только за то, что они были евреями. После освобождения города в июле 1944 г. Ефим добровольно вступил в Красную Армию и с боями дошел до Берлина: «Сейчас мы находимся перед фашистской берлогой.

Мне теперь нисколько не страшна смерть, потому что знаю, за что отдам свою жизнь»[355].

Розиноер пал смертью храбрых 17 марта 1945 г., но слово сдержал. В наградном листе от 25 октября 1944 г. на присвоение ордена Славы 3-й ст. мы читаем, что красноармеец Ефим Израилевич Розиноер, телефонист роты связи 508-го стрелкового Гродненского полка 174-й Борисовской Краснознаменной стрелковой дивизии 31-й армии, отличился при прорыве немецкой обороны в районе Серски-Лясе (Польша). Рискуя жизнью, он устранил неполадки и восстановил связь между атакующими батальонами, нарушенную в 12 местах. При захвате первой траншеи Ефим Израилевич спас жизнь раненому командиру роты лейтенанту Вихареву, которого немцы при контратаке хотели взять в плен [356]. Письма бывших узников гетто, ставших солдатами Красной Армии, демонстрировали не только уровень ожесточения, но и высокую мотивацию, логику и предсказуемость поведения. Они имели личный счет к нацистам, действовали хладнокровно и решительно.

Письма из районов эвакуации

Евреи, успевшие эвакуироваться или организованно выехать вместе с предприятиями и учреждениями, где они работали, не имели иллюзий. Оставшихся на оккупированной территории родных и близких они оплакивали как погибших. Весной 1942 г. М. Широкова-Клейн писала из Ташкента в Москву Алесю (Айзику) Евелевичу Кучеру, что ее дети Анечка 10 лет и Галочка 4 лет остались в местечке Шатилки Паричского района Полесской области, где жили родители Широкова-Клейна, куда дети приехали на каникулы: «Что с ними – я боюсь об этом даже думать. Борис прямо с ума сходит. Всех проклятый Гитлер разогнал с насиженных мест. Многие не увидят дорогих людей»[357].

Меир Цыпин писал из Новосибирска в Ленинград зимой 1944 г.: «Когда мы задушим Гитлера – это будет хорошей новостью. Относительно Мстиславля мы слышали так, что, когда немец вошёл, так он собрал всех евреев и их отправил на Троицкую гору и там он их всех перестрелял. В нашей семье не хватает 40 % людей. Мы надеемся, что с Гитлером рассчитаются за все»[358]. Мстиславль был оккупирован немцами 14 июля 1941 г. С первых дней начались грабежи и убийства. 15 октября 1941 г. нацисты собрали всех евреев Мстиславля и колонной погнали к Кагальному рву, где накануне ночью были вырыты ямы. Евреев подводили по десять человек, заставляли раздеться догола, отбирали ценные вещи, укладывали плотными рядами лицом вниз и расстреливали. Так были убиты сначала все мужчины, а потом женщины с детьми. Маленьких детей ударяли на глазах у матерей друг о друга и бросали в ямы живыми. Только за один день гитлеровцы убили 1300 евреев – взрослых и детей. Среди них оказались родственники Цыпиных: дед, тетя и маленькая двоюродная сестра. После расстрела вода в ближайшем колодце покраснела. Всего в Мстиславле погибло свыше 2 тыс. евреев, из которых сегодня известны имена только 650 чел[359].

Первые сообщения из освобожденных районов, появившиеся в результате наступления Красной Армии в конце 1943 и начале 1944 г., вызывали мысли о судьбе родных, застигнутых на временно оккупированной территории. Единственной надеждой, которая еще теплилась, было ожидание чуда, что в последний момент кому-то удалось выбраться с последним эшелоном, или окольными путями пройти к линии фронта, или спастись с помощью партизан. Эти переживания и горечь разочарования мы встречаем в переписке. Письма позволяют почувствовать эмоциональный фон эпохи, понять душевное состояние и настроение людей как на фронте, так и в тылу. Яков Гузман в ноябре 1943 г. писал сестре Аничке (Ханочке), что районный центр Полесской области город Хойники освобожден нашими войсками, но вряд ли кто сейчас есть из наших родных, «особенно досталось именно евреям, которых эти бандиты нещадно умерщвляют». И продолжал: «Видимо, ото всех населенных пунктов – “зона пустыни”. Печаль за этот город ложится на сердце, как тяжелый камень. Теперь буду ожидать освобождения Наровли. Что о них слышно? Когда-нибудь еще там побудем, всех увидим, узнаем об их горе»[360].

Александр Зингерман весной 1944 г. делился переживаниями со своей сестрой Дорой: «Я хожу как сумасшедший. Некому выплакать все то, что накопилось на душе… Нашу бедную мамочку немцы убили, а тело бросили в шахту. Разве она сделала худо кому-нибудь?»[361] Бася Евсеевна Зингерман, которая упоминается в письме, осталась в городе Сталино (ныне Донецк) и погибла 1 мая 1942 г. во время ликвидации гетто, тело ее сбросили в шурф шахты № 4/4 бис на Калиновке[362]. Автор письма Александр Хаимович Зингерман прошел почти всю войну, был несколько раз ранен. Последнее письмо сестре он прислал в марте 1945 г., дальнейшая судьба Зингермана неизвестна.

Органы местной власти на освобожденной территории начали очень скоро получать многочисленные запросы от эвакуированных и военнослужащих о судьбе их родных в годы оккупации. Однако за редким исключением ответы оказались неутешительными. Лейтенант Михаил Миркин летом 1944 г. писал в Черею Витебской области: «Дорогие папа и мама! Пишу с надеждой, что вас здесь нет. Если же получите письмо, то непременно ответьте, хотя бы два слова: “Мы живы”»[363]. Письмо адресату вернул начальник местной почты. В ответе говорилось, что Миркины погибли от рук немцев 6 марта 1942 г. при избиении еврейского населения, и среди них родители Михаила Сара и Лазарь, сестра Ася, братья Боря и Гриша [364]. В сентябре 1944 г. секретарь Свислочского сельского Совета Осиповичского района Минской области Бурак, отвечая на запрос красноармейца Гельфанда о судьбе Я. Ц. Литвина и Г. З. Баданина, сообщала, что в октябре 1941 г. они и члены их семей были замучены «фашистскими извергами» в ходе акции массового уничтожения[365].

Письма соседей

Наиболее достоверными считались свидетельства очевидцев из местных жителей-неевреев, которые первыми оказались на местах расстрелов и пепелищах. Это были люди, которые по канонам расовой политики нацизма не подлежали немедленному уничтожению. Они выполняли роль рабочей силы, исполнителей приказов немецкой военной или гражданской администрации. Немцы не скрывали от белорусов и русских, украинцев и литовцев планов в отношении евреев и не боялись убивать при них невинных и безоружных женщин, стариков и детей. Рассказы местных жителей содержали подробности жизни в гетто, унижений и надругательств, которым подвергали узников, грабежа их имущества, страдания от голода, холода и болезней. Это касалось не только евреев, но и членов их семей неевреев, включая детей от смешанных браков. Читать об этом в письмах было очень трудно, но горькая правда считалась лучше, чем неизвестность и неопределенность.

Григорий Жога весной 1944 г. сообщал в письме Розалии Кричевской, что радость освобождения Феодосии 13 апреля 1944 г. была омрачена невероятными ужасами, содеянными «фашистскими зверями, злодеями и варварами». Марию Моисеевну Шик (супругу Г. Жога) 2 февраля 1944 г. румынские жандармы увезли в Симферополь под предлогом отправки в исправительно-трудовой лагерь. Григорий пояснял, что в отношении евреев термин «переселение» означал расстрел: «Роза и Вова подлежали уничтожению как дети евреек, а заодно и мы, их мужья. Но я твердо решил идти вместе с детьми. Еще день-два, и все бы погибли». Массовые расправы над евреями Феодосии произошли 1 декабря 1941 г., когда каратели и их пособники расстреляли 900 человек, и 12 декабря 1941 г., когда погибли 600 крымчаков. Затем, после неудачного десанта Красной Армии в январе 1942 г., расстреляли русских мужей и жен, состоявших в браке с евреями[366]. Григорий Жога пытался найти в себе силы, чтобы пережить это горе ради детей: «Это письмо насыщено нашими слезами, нашим невероятным горем. Но падать духом нельзя, нужно жить ради детей. Но мне тяжело»[367].

Дора Моисеевна, Надежда Моисеевна и Исай Григорьевич Пекеры, эвакуированные в Казахстан, получили письмо от своей соседки из Керчи в марте 1942 г.: «Как тяжело! Ваших дорогих и незабвенных родных я проводила. Все плакали до изнеможения, хотя они и не знали, что их убьют, а думали, что их куда-то вышлют. Бабушка радовалась, что хоть вы выехали все, а Анюта горевала, что ее вылечили для тяжких страданий». И далее: «27 ноября 1941 г. по городу был расклеен приказ всем евреям Феодосии и окрестностей под угрозой смерти явиться 1 декабря 1941 г. до 12 часов дня на Сенную площадь “для переселения”. С собой можно было взять только личные вещи и запас продуктов на два дня. У Белоцерковской должен был родиться ребенок, и они не пошли на площадь по приказу, но ее все равно нашли и увели в тюрьму, там она родила, и умер ребенок. Всех собранных евреев расстреляли у противотанкового рва в районе завода “Механик”. Похоронить Ваших родственников не представляется возможным – из 7 тыс. трудно выбрать. Им сделана братская могила»[368].

Илларион Селицкий из Зембина Минской области сообщал соседям Абрамовичам, что 18 августа 1941 г. их отца, мать, сестру и дочь забрали «немецкие гады», которые расстреляли все еврейское население местечка в 816 человек[369]. Ури Финкелю[370] правду о трагической судьбе его родных рассказал ксендз Раковского костела Александр Ганусевич: «К сожалению, я напишу только о самых грустных новостях. Отец Ваш и сын Исаак были доставлены в Минск и там убиты. Сестры Ваши Элко и Липши умерли в Ракове. Дочери Ваши также умерли в Ракове, уцелел только один сын Мошка, который живет в семье Каганов»[371].

Соня Нисенгольц из м. Городок в Каменец-Подольском районе писала, что в Купине[372] не осталось ни одного еврея: «Ужас охватывает смотреть, как уничтожили всех и все. Никто с Купина не эвакуировался и некому возвращаться. Я один раз была в Купине, сердце рвалось на куски смотреть на такое уничтожение, но ничего не можем сделать, зарастет уже для нас дорога в любимое место рождения, нам нет больше куда ехать, ни родных, ни друзей, нет никого. Я так разволновалась, когда пишу о нашем несчастье, что руки дрожат»[373]. Миша и Катя Токаренко сообщали Мостинским: «Ваш папа погиб со всеми соседями от варварской руки мерзавца Гитлера, устроившего жестокий смертельный террор по всей Одессе»[374]. Далее шло перечисление семей погибших соседей: Янкелевские, Гомбарины, Юзопольские, Орловы, Глузкие, Гольденшлюгер, Гольденурик, Бершанские, Будянские, Свердловы, Элемпорт, Капер, Перемберг, Леньчик и др. Понимая, что случившееся непоправимо, но нужно найти силы жить дальше, Токаренко пытались неумело успокоить Мостинских: «Переживание тяжелое, но не забывайте, что легче читать вам это письмо, чем нам здесь было видеть перед нашими глазами смертельные ужасы. Войдите в наше положение, у нас половина здоровья отнята навеки от переживания и смерти перед нашими глазами»[375]. В самой Одессе во второй половине октября – начале ноября 1941 г. убили примерно 30 тыс. евреев. Кроме того, еще примерно 60 тыс. евреев депортировали из Одессы в конце октября 1941 г. (в Богдановку) и в первой половине 1942 г. (в «уезд Березовка»), где почти все они погибли. Таким образом, погибли около 90 тыс. одесских евреев[376].

Ф. Я. Тарло из поселка Акбулак Оренбургской области в России делился сведениями с Эдди Пивенштейн о судьбе их родных в Виннице: «К великому горю, я вам должен писать: ваши родители, а также Сроил с женой, Инда с мужем, Энца с семьей и Мира с ребенком погибли от рук немецких бандитов. Остался живой только муж Миры – Н. Лахтерман <…> Мать Лени тоже убита, все они погибли в один день с моей Фримой 19 августа 1942 г. М… и Бранця, и Арон, и их семьи тоже погибли уже 15 октября 1942 г.»[377]. Всего в Виннице за годы немецко-румынской оккупации от рук нацистов и их пособников было убито и замучено не менее 30 тыс. евреев[378].

Одновременно с рассказом о Холокосте нееврейские соседи рассказывали о терроре и преследованиях, которые самим пришлось пережить во время оккупации. Их лишали крова, забирали имущество, вывозили на принудительные работы, унижали и убивали. В июле 1944 г. Илларион Селицкий писал, что в течение трех лет белорусы в Зембине «были блокированы и трижды палены, и каждый <…> расстрелян»[379]. Н. Е. Богатырева сообщала сыну А. В. Богатыреву[380], что немцы отняли у них все: «Они убили папу Василия Дмитриевича, который умер от разрыва сердца после избиения сапогами. Нет крова, дом и все имущество сгорело, в лагерях отняли последнюю одежду и обувь. Мы с бабушкой возвратились с лагерей из-под Лепеля. Шли пешком 150 км голые и босые, жить очень трудно, много тяжелых воспоминаний»[381]. В августе 1944 г. Мария Ваганова из Минска писала в Красную Армию своему мужу Давиду Пинхасику о гибели племянницы Веры. Немцы арестовали девушку 24 июня 1944 г., а спустя три дня в этом районе уже не было немцев. Далее в письме приводились подробности истязаний нацистов: «Веру избили настолько, что она собственной кровью написала записку. Потом на нее натравили собак, которые. (заштриховано. – Прим. Л. С.), затем выломали руки и, не добившись ни слова, распяли на стене сарая. Так она и скончалась. Боже мой, какая сила таится в человеке! Осталась девочка пяти лет, которую я забрала к себе»[382]. Однако при этом ни в одном письме не говорилось о том, что каратели подвергали преследованиям гражданское население титульной нации не за их национальное происхождение, а в качестве возмездия за поддержку партизан или для того, чтобы лишить их такой возможности. Сотни сожженных деревень, десятки тысяч убитых мирных жителей Белоруссии, включая стариков, женщин и детей, вывоз молодежи в Германию – вот цена, которую заплатили невинные люди в качестве расплаты за антипартизанские действия нацистов.

Однако далеко не все соседи выражали сочувствие евреям, потерявшим родных и близких на оккупированной территории. Песя Йохельсон писала мужу Овадию осенью 1944 г.: «Наши леса и поля орошены кровью невинных людей, убитых не на поле брани, а обдуманно и расчетливо немецкими извергами. Соседи в письмах не выражают этого страшного несчастья. Нет у них к нам ни сочувствия, ни внимания как к своим соседям»[383].

По свидетельству Элеоноры Тубеншляк, с приходом немцев в Одессу (16 октября 1941 г.) сестру ее отца Бусю с двумя дочками Софочкой и Дорочкой приютила одна женщина, жившая на лимане, выдав за свою племянницу. Однажды перед самым освобождением Одессы ее случайно встретил бывший дворник, который выдал Бусю с детьми, и они погибли [384]. В Новоукраинке[385] осталась в живых только одна Фира Сухолидко, которая вышла замуж за украинца. Сразу после прихода немцев она отнесла годовалого сына к родителям мужа в деревню. У Фиры были густые черные волосы, карие глаза и белое лицо. Ничего семитского. Родители мужа отдали все ценное, что у них было, и получили для Фиры «настоящий» аусвайс, с которым женщина решила уехать. Но в поезде к ней подошел бывший соученик и спросил, что здесь делает «жидовка Фира». Женщина бросилась бежать, спрыгнула с поезда на полном ходу и стала калекой, но выжила[386].

Знание трагедии было необходимо, чтобы не только узнать о последних днях и часах жизни родных, но и строить планы на будущее, например возвращаться в родные места или нет. Давид Райхман в ноябре 1942 г. отвечал матери, эвакуированной в Бухару, что получил известие от сестры Ханы о том, что в Турове у них больше ничего нет и туда незачем ехать: «Дорого место, где прожили столько лет. Но война научила нас не жалеть о таких вещах. Слишком многое мы все потеряли, чтобы жалеть о доме»[387].

Элишева Канцедикас сообщала мужу, старшему лейтенанту Соломону Канцедикасу, что она получила письмо от их общего знакомого Шера, который в Москве встречался с Сусанкой и Суцкевером[388]. Они писали, что ужасы, которые стали известны, не пересказать и не понять человеческим умом.

Шер заканчивал письмо словами: «Я считаю, что в Вильно нам нечего ехать, там кладбище»[389]. В сентябре 1944 г. Шер в письме к Элишеве сомневался, стоит ли вызывать отца из Башкирии, поскольку у него исчезла охота ехать в Вильно [390]. Еще через два месяца Элишева сообщала в письме к Соломону, что в их квартире живут теперь люди, прибывшие из находившегося в Эстонии концлагеря Клоога[391]: «Они спаслись благодаря тому, что советские войска были уже близко и немцы удрали, не успев их дожечь на кострах, как они сделали со всеми остальными. Многое непонятно, страшно»[392].

Возвращение из эвакуации предполагало ответы на многочисленные вопросы. Как вели себя при немцах нееврейские соседи? Кто сочувствовал евреям и помогал, а кто проявил равнодушие и выдавал, кто расхищал имущество и присваивал вещи обреченных узников гетто, поставленных нацистами вне закона. Или получал еврейское «добро» как вознаграждение за помощь оккупантам в поиске и избиении евреев. Все это происходило на оккупированной территории на глазах у населения титульной нации и не составляло секрета. В отличие от стран Западной Европы, советских евреев никуда не депортировали, а убивали на месте, в окрестном лесу, на кладбище, в колхозном поле, а нееврейских соседей заставляли доставлять узников к месту гибели, а потом закапывать трупы.

Судьба присвоенного имущества и жилищ была очень важна для тех, кто собирался вернуться на родину. Для людей, переживших личную трагедию, потерявших всех близких, это означало не только восстановление справедливости, но и возможность скорее отстроить разрушенный очаг, выжить в условиях послевоенной разрухи и всеобщей нехватки предметов первой необходимости, одежды, обуви, предметов гигиены, лекарств. Любая сохранившаяся вещь обладала повышенной стоимостью. Ее можно было продать, обменять, рассчитаться за услугу, использовать как вознаграждение или дать взятку. Вот почему в письмах так много внимания уделяется этой теме: сохранился ли дом (квартира), целы ли вещи, и если да, то у кого они находятся? На этом основании предстояло принять главное решение – стоит ли приезжать вообще. Нужно ли тратить силы, чтобы вдохнуть жизнь в старое место, превращенное в пепелище и кладбище? Или покинуть его навсегда и начать все сначала в другом городе или даже республике?

Пекеры, эвакуированные из Крыма в Казахстан, узнали от земляков, что нацисты опечатали все еврейские квартиры, сараи и дома и объявили, что все, кто их вскроет, будут публично расстреляны, а потом туда вселялись немцы и грабили: «Стыдно сказать, но и наши жители не стеснялись и позорно грабили. Из ваших вещей у меня стол, кровати, шифоньер, буфет, пианино и гардероб разобран лежит в коридоре. Буду жива – все сохраню»[393]. Ф. Я. Тарло писала Эдди Пивенштейн: «Дома все разобраны: ваш дом, и дом Лейбы, и мой. Было бы хорошо, чтобы кто-то из вас приехал сюда, поговорим обо всем, а также относительно вещей»[394]. Марлена Константиновна Мисник сообщала в письме знакомой Бэле, что деревня Чернявка (Могилевская область), откуда она эвакуировалась, сгорела, но улицы Заборецкая, Каровченская и Алютинская остались целы. И далее: «В вашем доме кто-то поселился из чернявских мужиков. Полицаи, Егор Лександрин (сосед) и Роман Шашков хозяйничали в Чернявке. Старостой волости был Гаравой – мерзавец ужасный. Если бы ты знала, как он издевался над Хавой Ноткиной! Свет не слышал такого зверства. Писать много можно, но пока хватит, сердце не выдерживает, когда все припомнишь»[395].

Григорий Исаакович Пугач сообщал матери, сестрам Риве, Броне и брату Леве, что побывал в Поддобрянке, которую стало трудно узнать. Очень многих домов не стало, одни сгорели, а другие перевезены в Марковичи, Галичево и другие села: «Наш дом уцелел, но без хозяев осунулся. Живут в нем крестьяне из Галичева. Купили они дом за 650 р. у местных (немецких. – Прим. Л. С.) властей. Сарай наш был разобран и пошел на дрова, но сейчас новые хозяева дома построили два сарая и кирпичный погреб. Мною составлен акт на сохранение дома и других построек, которые будут принадлежать нам. Акт этот я посылаю вам в этом письме». И далее: «Нардом разобран и распродан, магазины также, школы обе тоже проданы и увезены. Самые лучшие дома увезены из Подбодрянки, а осталось очень мало домов. На нашей улице дом Нарынских, Фукиных (одна половина) свезены в Марковичи, Хрыстин дом, другая половина дома Рукиных и все остальные дома до Сиротина сгорели. Дом Левитиных, Телешевских, Родиных, Ханиных, Гандлин и бывшая почта – стоят. Кое-что из нашей мебели у Хрысти, которая живет в Цыпином доме; но одно ясно: никто из оставшихся не ожидал советской власти и поэтому не ожидали, что мы отзовемся и почти все, а вернее все, барахло пропало»[396].

Имущество Литвина и Баданина в Свислочи Минской области было разграблено, но жилые постройки сохранились. В доме Литвина разместился сельсовет, а дом Баданина был занят частными жильцами[397]. Юрий Пинский делился с женой Гисей, что их дом в Киеве сохранился, как и сам город, только Крещатик и прилегающие к нему улицы разбиты: «Город, как до войны многолюден и живет полной жизнью, все есть, всего вдоволь можно достать и относительно недорого, нет только евреев»[398]. Крещатик, как главная улица Киева, начинается от Европейской площади, проходит через Майдан Независимости и заканчивается Бессарабской площадью[399]. Согласно справке бывшего начальника инженерной службы штаба обороны г. Киева майора М. Чукарева «Инженерное обеспечение обороны Киева в 1941 г.», здания в городе минировали отступавшие части Красной Армии[400]. Взрывы были настолько мощными, что центр города выгорел полностью. Через несколько дней, 27–29 сентября 1941 г., немецкий комендант Киева Курт Эберхард воспользовался поджогом Крещатика как формальным поводом для уничтожения евреев Киева в Бабьем Яру.

Жажда расплаты

Трагедия Холокоста требовала возмездия. Полковник Хаим Мордухович Шкляр писал в 1942 г. жене Раисе Исааковне Пастернак, что его берет страшная злость и хочется бить немцев за все разрушенное и уничтоженное: «Лично о себе могу писать одно, что свою роль я выполняю, и свою фамилию никогда не осрамлю». В 1943 г. Шкляр писал жене Рае и детям Вове и Люсе, что, когда он получил сразу четыре письма, у него был счастливый день. Младшего сына Вову, которому исполнилось 8 лет, Хаим Мордухович поздравлял тем, что в этот день он постарается организовать дело так, чтобы убить больше немцев, а теперь это самый лучший подарок: «Уничтожая немцев, мы создадим для наших деток такие условия, что они сумеют в нашей свободной стране расти счастливыми, для них будут снова открыты все дороги будущего»[401]. Шевах Лапидус в августе 1944 г., обращаясь к родным, писал: «Сколько нас было и что осталось от дружной, большой семьи? Где наши родители, братья, сестры? <…> Кровь стынет в жилах, и пальцы невольно сжимаются в кулаки при одном воспоминании, что наших дорогих и близких нет больше среди нас. После перенесенных горя и страданий мне смерть не страшна, и не боюсь я ее. Но я хочу жить, чтобы мстить, пока последний фашистский головорез не будет уничтожен»[402].

Моисей Гинзбург сообщал родителям в Баку в феврале 1945 г., что он уже находится в Германии: «Мы пришли, чтобы покарать злодеев за все, что они сделали у нас. Мы должны заставить этот народ ползать в ногах и повиноваться нашему знаку. И мы это сделаем. Мы отобьем у них охоту воевать, охоту делать это навсегда»[403]. В марте 1945 г. Моисей продолжал писать, что нет семьи, не потерявшей близких. Тем больше у нас ненависти к противнику – это оружие можно приравнять к артиллерии. Ненависть – это тяжелое оружие: «Мы не дадим немцам жить. Только некоторые из них останутся существовать (а не жить) чтобы отработать награбленное. Дохлых фрицев я рассматриваю на дорогах как какой-нибудь камень, в то время как убитая собака вызывает жалость»[404].

Понять авторов этих писем нетрудно. У каждого из них был собственный счет к нацистам, который нужно было оплатить. Однако, оказавшись в Германии, советские евреи в военных шинелях не следовали слепой ненависти. Сводить счеты с мирным населением, безоружным и беззащитным, разоренным войной, было бесчеловечно. Гражданское население Германии не оказывало сопротивления, оно было духовно сломлено и дезориентировано нацистской пропагандой. В письмах фронтовиков появились строки, в которых звучали не только злорадство, но и сочувствие. 5 февраля 1945 г. Моисей Гинзбург писал, что «герры» и «фрау» дрожат, когда советские солдаты входят в их деревни и города. Наслушавшись геббельсовской пропаганды, они ожидали встретить орду грабителей и убийц <…> Но солдаты Красной Армии – это не немцы, они не убивали детей, стариков, женщин[405].

* * *

Таким образом, в годы Великой Отечественной войны в обыденном сознании современников между словами «немец» и «фашист» ставился знак равенства. Военные преступления – это не только многочисленные человеческие жертвы, но и разрушенные гражданские объекты, уничтоженная инфраструктура, сожженные жилые кварталы. Германский нацизм оказался не в состоянии осуществить свои планы, не прибегая к военным преступлениям. Однако в народной памяти они были связаны прежде всего с массовыми убийствами и индивидуальным насилием, часто немотивированным, сопровождавшимся садизмом. Народная память не нуждается в официальной статистике, она имеет свое видение человеческой трагедии. Она дает объяснение военным преступлениям как явлению антигуманному, аморальному, не имеющему прецедента по масштабам и жестокости. Частная переписка 1941–1945 гг. между фронтом и тылом помогает почувствовать войну изнутри через переживания людей, понять психологический надрыв, крушение судеб, проявления геройства и человеческой низости. Письма будят эмоции и вызывают размышления. Свидетельства о военных преступлениях, нашедшие отражение в письмах, дневниках и воспоминаниях солдат Красной Армии и членов их семей, представляют собой бесценное дополнение архивных документов.

«Составить списки изменников, предателей, шпионов»: вклад советской партизанской разведки в выявление антисоветских элементов на оккупированных нацистами территориях СССР в 1941–1945 гг

Яков Александрович Фальков

PhD in history, преподаватель истории Тель-Авивского университета

Аннотация. В статье на основе привлечения литературы и многочисленных архивных источников рассматривается разведывательно-информационная деятельность советских партизан, направленная на всестороннее освещение явлений коллаборационизма на временно оккупированных нацистской Германией территориях СССР. Анализируются такие аспекты этой деятельности, как ее связь с советской разведывательной теорией, основные субъекты и объекты, временные рамки, этапы развития, масштабность, степень эффективности, а также востребованность у советского партийно-государственного аппарата и органов госбезопасности. Делается вывод об успешности усилий партизан по выявлению в тылу противника антисоветских коллаборационистских и националистических организаций и формирований, а также о значительном вкладе в освобождение оккупированных советских земель и быстрое восстановление на них советской власти.

Ключевые слова: Вторая мировая война, немецко-фашистская оккупация, сопротивление, советское партизанское движение, разведка, коллаборационизм, национализм.

Вступление: Самая большая партизанская тайна

В период временной нацистской оккупации части территории Советского Союза, с конца июня 1941 г. по начало мая 1945 г.[406], под контролем оккупантов находилось от 30 до 40 % всего тогдашнего, почти двухсотмиллионного населения «страны Советов», что составляло 70–80 млн человек[407]. Уже в июне – июле 1941 г. в Прибалтике, в западных областях Украины и Белоруссии создаваемые немцами военная и гражданская оккупационные администрации начали привлекать к сотрудничеству по целому ряду вопросов местные прогермански настроенные элементы – националистов, этнических немцев, лиц, так или иначе пострадавших от советской власти. Помимо активного участия в выявлении, концентрации и уничтожении оставшихся евреев и представителей партийно-советского актива, эти первые коллаборационисты[408] выстраивали подконтрольные оккупантам сети «местных самоуправлений», помогали новым «хозяевам» бороться с зарождающимся антинацистским сопротивлением и сторожить военнопленных, а также восстанавливали и охраняли поврежденные в ходе военных действий необходимые вермахту объекты инфраструктуры и обеспечивали текущие материальные потребности немецких тыловых органов и фронтовых частей[409].

С конца июля того же года, особенно после разгрома гитлеровцев под Москвой и осознания Берлином затяжного характера войны на востоке, политика поощрения коллаборационизма была распространена немцами на оккупированные ими к тому времени центральные районы Советского Союза. Здесь помимо осуществления вышеперечисленных задач от коллаборационистов, среди которых, в отличие от жителей западных регионов СССР, было гораздо меньше идейных антисоветчиков и гораздо больше пытавшихся выжить и даже нажиться на чужой беде «приспособленцев», требовали активно способствовать драконовской эксплуатации местных экономических ресурсов (природных, людских и пр.) для удовлетворения постоянно растущих нужд воюющей Германии[410].

Более того, в декабре 1941 г. Берлином был дан зеленый свет на призыв в ряды вермахта представителей южных народов СССР, среди которых, как полагали немцы, были сильны антирусские и антикоммунистические настроения. Несколько позже немецкое военное командование приступило к созданию так называемой Русской Национальной Народной Армии, а затем появились на свет и прочие «армии» русских коллаборационистов. Однако до Восточного фронта, пока тот находился на территории СССР, большинство этих «армейцев» так и не добрались. В основном они подвизались на борьбе с партизанами и оперативными группами советской разведки, охране различных объектов и на антисоветской пропаганде. Зато против Красной Армии непосредственно в войсках вермахта и СС, а также под их эгидой успели долго и тяжело повоевать многочисленные советские «добровольные помощники» (Хильфсвиллиге), отдельные «восточные» – русские (включая казачьи), северокавказские, «туркестанские» (среднеазиатские), крымско-татарские и прибалтийские – боевые формирования различного формата – от взвода до корпуса. Одновременно создатели покрывшей немецкий тыл инфраструктуры полиции безопасности и СД (службы безопасности рейхсфюрера СС) преуспели в наборе многих десятков тысяч местных жителей в различные подчиненные им полицейские и охранные структуры[411]. В результате до окончания нацистской оккупации через военные и военизированные формирования местных коллаборационистов прошли, по разным оценкам, от 280 тыс. до 1,5 млн человек [412].

Следует отметить, что далеко не все поступившие на военную и полицейскую службу к оккупантам принимали активное участие в боевых действиях против Красной Армии и карательных акциях в отношении партизан, подпольщиков и мирного населения. Многие тысячи коллаборационистов выполняли вспомогательные функции: они были заняты на строительных, дорожных и очистных работах, осуществляли бытовое и иное обслуживание сил вермахта и нацистского аппарата безопасности[413]. Помимо этого, множество советских граждан, включая захваченных или добровольно перешедших на сторону противника бывших коммунистов, офицеров Красной Армии и НКВД, выполняли по заданию оккупантов пропагандистские, разведывательные, контрразведывательные и иные задания, призванные способствовать военной победе нацистов [414].

Ввиду указанных национальных, географических, социальных и количественных параметров коллаборационизма, а также наносимого им Советскому Союзу военного и политического вреда советское руководство проявляло к данному явлению неослабное внимание с самого начала нацистской оккупации территорий СССР. Несколько позже многие национально ориентированные коллаборационисты из числа украинцев и прибалтов разочаровались в нацистах и стали переходить к ним в оппозицию, параллельно усиливалось никогда с немцами не сотрудничавшее[415], но ориентированное на Запад польское подполье на Украине, в Белоруссии и Литве. В этих условиях советские лидеры всерьез озаботились явлением национализма в тылу врага. Учитывалась его потенциальная опасность для ожидавшегося в недалеком будущем усилия по восстановлению советской власти на территориях, отошедших к СССР после сентября 1939 г., а также возможность опасного альянса националистов с западными державами в послевоенный период[416]. Как следствие, на протяжении всего периода оккупации, и особенно после перехвата Красной Армией стратегической инициативы летом 1943 г., на выявление и изучение формирований коллаборационистов и националистов были ориентированы различные советские структуры, занимавшиеся сбором и анализом разведывательной информации. Одним из них стал разведаппарат зародившегося летом 1941 г. советского партизанского движения.

В советский период как сама партизанская разведка, так и ее деятельность по анализу коллаборационизма и национализма на оккупированных территориях и искоренению этих явлений почти не освещались ветеранами партизанского движения[417] и не изучались советскими и иностранными историками[418]. По всей видимости, причинами тому были соображения идеологического плана: до 1991 г. в СССР тема сотрудничества советских граждан с нацистами вообще не особо разрабатывалась историками[419]. Кроме того, в Советском Союзе существовал строжайший режим секретности данных, касавшихся любой деятельности отечественных специальных служб: допуск исследователей в архивы разведки был строго ограничен, даже их обработанные фонды лишь в незначительной степени вовлекались в научный оборот, а из государственных архивов все относящиеся к разведдеятельности документы методично изымались[420].

В постсоветский период этот пробел в корпусе исторической литературы о Второй мировой войне и советском партизанском движении был весьма частично заполнен российскими и зарубежными историками. Целый ряд серьезных научных работ о нацистской оккупации в СССР, затрагивавших развитие партизанского движения, зафронтовые мероприятия советских органов госбезопасности и самих партизан, вообще не коснулся темы деятельности партизанской разведки по изучению и искоренению коллаборационизма и национализма[421]. А те исследователи, что все же обратили внимание, не пошли далее его лаконичного освещения. Так, например, российский историк Борис Ковалев в книге «Нацистская оккупация и коллаборационизм в России 1941–1944» упомянул о засылке агентуры Ленинградского штаба партизанского движения в действовавшие на оккупированной территории Ленинградской области «добровольческие» формирования коллаборационистов для их изучения и последующего разложения, а также об использовании партизан органами НКВД для тайного внедрения в структуры так называемой Русской освободительной армии (РОА)[422]. В предисловии к сборнику документов о деятельности советских партизан и разведывательных структур на территории Латвии в 1941–1944 гг. латвийский историк Хейнрихс Стродс отметил такое явление, как сбор информации о «врагах народа» с целью их последующей нейтрализации[423]. Также польский исследователь Гжегож Мотыка, автор работы об Организации украинских националистов (ОУН) и ее боевом крыле – Украинской повстанческой армии (УПА), посвятил всего одно предложение разведдеятельности советских партизан против этой организации и управлявшейся из Лондона польской Армии Крайовой (АК)[424].

Данная статья ставит целью положить начало детальному и объективному научному исследованию разведывательно-информационной деятельности советских партизан, направленной на предоставление советским партийно-государственным лидерам и «классическим» органам разведки и контрразведки общей картины коллаборационизма и национализма на оккупированных советских территориях. С опорой на впервые вводимые в научный оборот документальные источники различных штабов советского партизанского движения будут представлены и проанализированы ранее неизвестные или малоизученные аспекты разведдеятельности партизан в отношении коллаборационистов и националистов. Ввиду ограниченного объема статьи за ее рамками останутся такие важные смежные темы, как сбор «тактической» информации по коллаборационистам и националистам для текущих нужд самих партизан, физическая ликвидация партизанами-разведчиками видных представителей этих двух групп на оккупированных территориях или их нейтрализация путем захвата и вывоза в советский тыл, так называемое разложение коллаборационистских и националистских политических, военных и военизированных структур, а также присоединение бывших их членов к партизанам – в основном на поздних этапах нацистской оккупации – и их обработка партизанской контрразведкой на предмет выявления в их среде вражеской агентуры.

Выявление коллаборационистов на оккупированных советских территориях до создания единого руководства партизанским движением, лето 1941 г. – весна 1942 г

«Сведения <…> о политическом настроении, экономическом благосостоянии, степени классового расслоения местного населения <…> в тылу противника могут быть использованы нами в целях организации восстаний, нарушения правильной деятельности его (противника. – Прим. Я. Ф.) жизненных центров, разрушения средств связи, путей и т. д.»[425], – наставлял в 1928 г. замечательный российский и советский военный деятель и теоретик Владимир Барановский. Хотя сам автор данной цитаты пал жертвой сталинских репрессий [426], его идея относительно важности изучения политической и экономической ситуации в стане врагов прочно укоренилась в теории и практике советской закордонной разведки – как Разведуправления (Разведупра) Генштаба РККА, так и Иностранного отдела ВЧК – ОГПУ – НКВД.

Весь спектр советских разведывательных сил, задействованных на оккупированных территориях СССР в первый год оккупации, – коммунисты и комсомольцы-подпольщики, спецгруппы и агентура НКВД, Разведупра и Главного политического управления РККА (ГлавПУР) – был ориентирован на сбор политической и экономической информации за линией фронта. Благодаря этому уже в первые дни и недели германского вторжения политическое руководство пострадавших советских республик располагало первичными данными о поведении оккупантов и оккупируемых, а потому соответствующим образом информировало Москву. Так, 25 июня, всего на третьи сутки операции «Барбаросса», первый секретарь ЦК компартии Белоруссии и будущий руководитель советского партизанского движения П. К. Пономаренко был в состоянии сообщить И. В. Сталину о положении на белорусских территориях, оказавшихся в руках агрессора[427]. В последующие месяцы, уже после эвакуации из Минска, П. К. Пономаренко продолжал следить за развитием общей ситуации и настроений населения в оккупированной Белоруссии при помощи разворачиваемой партизанской инфраструктуры [428]. Схожую информацию об обстановке на оккупированных территориях Украины осенью 1941 г. собирали политуправление Южного фронта, разведотдел того же фронта[429], а также Наркомат внутренних дел Украинской ССР. Представители последней структуры после войны утверждали, что в описываемый период при помощи зафронтовой агентуры они успешно добывали политико-экономическую информацию и, таким образом, постоянно оповещали военное командование, партийные и государственные органы обо всех актуальных вопросах, касавшихся оккупированных территорий УССР[430].

В начале 1942 г., на фоне разворачивающегося контрнаступления Красной Армии под Москвой, высшее советское руководство и руководители союзных республик, территории которых находились в тот момент под немецким контролем, начали проявлять растущий интерес к ситуации в тылу противника и потому потребовали от партизанских формирований усиления разведработы по политико-экономической тематике. Им предписывалось вести скрупулезный учет и разведку деятельности всех без исключения официальных учреждений и мероприятий оккупационных властей, подробно описывать условия жизни на оккупированных территориях, а также обращать внимание на складывающиеся взаимоотношения оккупантов и местного советского населения, при этом особо отмечая все факты пособничества врагу[431].

Окрепшее к тому времени партизанское движение ответило на поставленную задачу серией подробных отчетов о развитии ситуации на советских территориях, подконтрольных противнику. Один из таких документов за подписью начальника Управления НКВД СССР по Ленинградской области комиссара госбезопасности 3-го ранга Петра Кубаткина, составленный 11 января 1942 г. и направленный в Ленинградский обком партии параллельно с центральным аппаратом НКВД в Москве, содержал детальное описание положения в оккупированных районах области, включая развертывание немцами структур самоуправлений, данные об их работниках, перепись местного населения и введение новых удостоверений личности[432]. Спустя всего месяц все тот же П. Кубаткин разослал означенным инстанциям докладную записку о деятельности подчиненной ему зафронтовой разведки, включавшую уведомление о том, что помимо сбора данных о военных мероприятиях и объектах противника УНКВД по Ленинградской области проводит агентурную работу, ориентированную на «освещение положения населения в оккупированных районах» и «выявление предателей и агентуры немецких разведорганов и гестапо»[433]. Приблизительно тогда же, зимой 1942 г., группа партизанских отрядов, действовавшая в районе Брянских лесов и находившаяся под руководством оперативной группы НКВД Орловской области, отрапортовала об успешном «выявлении шпионов и предателей» в рамках выполнения задач по «политической разведке»[434].

Используя результаты зафронтовой агентурной работы ленинградских и других чекистов и их партизанских формирований, а также информацию, собранную на уже освобожденных от врага советских территориях, весной 1942 г. созданное за несколько месяцев до этого для усиления партизанской и диверсионной активности в тылу противника четвертое управление НКВД СССР составило одиннадцатистраничное описание положения на оккупированной части страны. Помимо освещения созданного немцами нового административного, полицейского и политического режимов, введенных оккупантами новых типов удостоверений личности и правил перемещения по дорогам, а также влияния всех этих изменений на положение местного населения и его настроения, авторы этого документа проанализировали факты сотрудничества советских людей с врагом. Использованный ими при этом язык отчетливо передает испытанное ими глубокое потрясение от полученных результатов: «Большое количество людей из бывшего советского аппарата оказались продавшимися немцам, предателями и изменниками родины», – резюмировали они, отмечая также, что работающая на немцев агентура из местного населения «доходит до колоссальных размеров и оказывает большую услугу немецким властям в деле вылавливания всех подозрительных и враждебных лиц»[435]. Об аналогичной шоковой реакции партизан на первые проявления коллаборационизма поведал много лет спустя один из организаторов партизанского движения в Белоруссии Эдуард Нордман: «На первых порах для меня и моих молодых товарищей было просто дико слышать о какой-то “немецкой полиции” из местных жителей, о “старостах” <…> Мы свято верили тому, что писали в газетах до войны, были убеждены в нерушимом единстве и сплоченности советского народа. Я был твердо уверен, что все люди за советскую власть. А тут такое» [436].

В первом полугодии 1942 г. информация о пособниках нацистов из числа советских граждан поступала в Москву также от разведывательных и политических органов Красной Армии, равно как и от оставшихся в тылу противника коммунистов и комсомольцев. К примеру, 14 мая в адрес начальника ГлавПУРа Льва Мехлиса был отправлен подробный отчет политотдела Приморской армии по Крыму. В нем повествовалось среди прочего об экономической ситуации в крымских населенных пунктах, о сложных взаимоотношениях между оккупационными властями и местным населением, а также о проявлениях коллаборационизма[437]. Несколько позже от выбравшегося в советский тыл лидера комсомольской организации латвийского портового города Лиепая Имантса Судмалиса[438] была получена яркая картина нацистской оккупации Латвии. Помимо описания разрушений и тяжелой экономической ситуации в латвийской столице Риге и на периферии, а также введенных немцами форм административного управления и паспортного режима, автор документа довольно пространно описал настроения латышского народа, при этом честно признав национальную ориентацию большей части латышских рабочих и уделив внимание явлению коллаборационизма. Согласно И. Судмалису, местные пособники оккупантов – члены организаций «Айзсарги» и «Свастиковцы»[439] – активно содействовали повсеместному физическому уничтожению евреев, а также коммунистов, бывших представителей советской власти и членов их семей[440].

Партизанская разведка учится собирать информацию о коллаборационистах и националистах, лето 1942 г. – зима 1943 г

Создание Центрального штаба партизанского движения (ЦШПД) в конце мая 1942 г.[441] не только способствовало дальнейшему развертыванию вооруженной борьбы в тылу противника, но и вывело партизанскую политикоэкономическую разведку на новый уровень. «Развитие партизанского движения в тылу противника, – объяснял в июле 1942 г. П. К. Пономаренко литовскому коллеге, первому секретарю ЦК КП (б) Литвы и главе Литовского штаба партизанского движения Антанасу Снечкусу, – открывает широкие возможности для <…> приобретения всех тех сведений, материалов, документов, которые позволили бы глубоко изучать политическое и экономическое положение в тылу противника»[442]. Именно поэтому организаторы первых краткосрочных курсов ЦШПД по агентурной разведке «для работающих во временно оккупированных немцами областях Союза ССР» включили в программу подготовки курсантов объяснение важности и конкретных методов политико-экономической разведки[443]. В партизанских разведдонесениях прочно закрепились сообщения о самых разных не «сугубо военных» процессах и событиях – от политико-административного режима оккупированных территорий до материального положения их населения, его настроений, а также политической активности.

При этом еще большее внимание стало уделяться отношениям оккупантов и оккупируемых, а среди последних – коллаборационистам и националистам (которые в это время еще воспринимались Москвой как единое целое). В том же письме-наставлении А. Снечкусу П. К. Пономаренко причислил к сфере интересов разведчиков-партизан «деятельность враждебных СССР националистических формирований»[444]. На протяжении лета 1942 г. в разведсводках самых различных партизанских формирований появились особые главы, посвященные ситуации за линией фронта. В них содержались более или менее подробные описания примеров изменнического поведения жителей в оккупации[445]. Сделав выводы из данной информации, в начале ноября 1942 г. ЦШПД разослал по подчиненным партизанским штабам специальную инструкцию об усилении разведки и агентурной разработки коллаборационистских воинских формирований, а также пропагандистской работы против них и в их рядах. В доказательство возможности таких действий партизанам объяснялось, что «добровольческие отряды» вовсе не однородны по своему составу, т. к.

«помимо предателей, идущих добровольно на службу к оккупантам, немцы системой террора, обмана, шантажа и принудительными мобилизациями добиваются того, что некоторая часть местного населения и военнопленных пополняет эти отряды»[446].

Как следствие, с осени 1942 г. значительно усилился поток направляемых в крупные республиканские партизанские штабы и в ЦШПД разведдонесений и сводок о реальных коллаборационистах, а также о жителях оккупированных территорий, заподозренных в пособничестве врагу в той или иной форме [447]. Основываясь на полученной информации, в начале 1943 г. разведотделы указанных партизанских командных инстанций уже были способны представить объемные справочные документы о развитии и активности – боевой, агитационной, культурной и т. д. – различных действовавших в тылу немцев коллаборационистских и националистических организаций вроде украинской ОУН – УПА[448]. Помимо этого, на основе открытых печатных источников оккупационной администрации составлялись описания ее чиновничьего аппарата, включая имена и должности руководителей местного самоуправления[449].

Вместе с тем в рассматриваемый период партизанская разведка еще не могла обеспечить одинаковый уровень освещения политико-экономических процессов и событий на всех занятых врагом советских территориях. В то время как в оккупированных регионах РСФСР, а также в восточных областях Украины и Белоруссии местные партизанские разведчики демонстрировали значительные успехи в данной области, в более удаленных от Москвы Эстонии, Латвии, Литве, на западе Украины и Белоруссии и особенно в Молдавии[450] не собиралось почти или совсем никакой информации. Причина связана с трудным развитием здесь советских партизанских структур. К примеру, содержание разведдонесений Литовского штаба партизанского движения[451], датированных осенью – зимой 1942 г., свидетельствует о том, что их авторы в основном черпали информацию из официальных периодических изданий и радиопередач оккупационных властей, «националистических» газет, а также из спорадических допросов плененных немцев и литовских добровольцев, прибывших на фронт из Литвы [452]. А в соседней Латвии информация о поведении немецких оккупантов, их взаимоотношениях с населением и настроениях последнего не собиралась в тот момент вовсе, поскольку Латвийский штаб партизанского движения был создан лишь в начале 1943 г. Именно поэтому в течение почти целого года упомянутые данные И. Судмалиса «кочевали» по разным отчетам о ситуации в Латвии, составленным находившимися в Москве руководителями латвийских партизан и коммунистов[453]. Впрочем, в конце 1942 г. – начале 1943 г. даже ведшее зафронтовую работу знаменитое 4-е управление НКВД[454] было еще не в состоянии организовать эффективный сбор данных по Латвии. Таковые поступали в управление в основном из показаний и личных писем латышских карателей, направленных немцами на различные акции во внутренние советские районы и там захваченных чекистами[455].

Разведработа партизан по коллаборационистам и националистам в период освобождения советских земель от нацистского ига, весна 1943 г. – осень 1944 г

После сталинградского триумфа Красной Армии в феврале 1943 г. официальная советская пропаганда заговорила о «близящемся поражении германо-фашистских войск на советско-германском фронте»[456]. «Потребители» информации партизанской разведки на республиканском и союзном уровнях уже не были готовы мириться с ущербностью получаемой ими картины текущей обстановки в тылу врага, равно как и с тем, что поставляемая им политическая и экономическая информация зачастую была почерпнута лишь из открытых источников и показаний местного гражданского населения. То, что в начальный период оккупации по праву считалось большим успехом, теперь ставилось партизанам-разведчикам на вид. Отныне в преддверии намечавшегося по всему фронту стратегического наступления, освобождения советских земель и восстановления на них советской власти «народным мстителям» предписывалось докладывать в Москву и соответствующим органам военного командования свежую, достоверную и максимально полную информацию из самых недр нацистского оккупационного аппарата и организованных коллаборационистских, а также не сотрудничающих с оккупантами националистских кругов, способных оказать вооруженное сопротивление Красной Армии[457].

Выполняя означенный наказ высшего советского руководства, разведотделы ЦШПД и независимого от «главного партизана» П. К. Пономаренко Украинского штаба партизанского движения (УШПД)[458], а также разведструктуры различных нижестоящих территориальных и прифронтовых штабов партизанского движения[459] затратили немало усилий, времени, ресурсов и финансовых средств[460] на развитие своих оперативных возможностей, в том числе в сфере добывания политико-экономической информации. Уже в начале июня 1943 г. разведотдел УШПД передал в ЦК компартии Украины отчет о деятельности РОА на территории республики, еще не освобожденной от врага, указав при этом имена руководителей этого формирования и русский город Смоленск в качестве центра его предательской активности (что не вполне соответствовало действительности)[461]. Приблизительно тогда же и. д. начальника штаба партизанского движения в Киевской области Иван Хитриченко направил командиру Сумского партизанского соединения генерал-майору Сидору Ковпаку подробное описание положения в оккупированном Киеве и окрестностях, посвятив при этом отдельную главу своего отчета украинским националистам[462].

Полгода спустя разведчики уже переместившегося к тому времени на Волынь Черниговско-Волынского партизанского соединения генерал-майора Алексея Федорова переслали начальнику УШПД Тимофею Строкачу и первому секретарю ЦК компартии Украины Никите Хрущеву подробный отчет об ОУН – УПА. Он был основан на некоей добытой по разведканалам информации и содержал ценные данные об украинских националистах: их лидерах, политической программе, настроениях, боевом потенциале, а также отношениях с немцами и советскими партизанами [463]. Более того, уже по окончании войны, подводя итоги своей деятельности, УШПД утверждал, что на определенном этапе его разведчики из соединения имени Хрущева сумели завербовать ценный источник, обладавший разветвленными связями в руководстве украинских националистов. Работая под псевдонимом Лаврентьев, он якобы сообщил партизанским кураторам важнейшую информацию об УПА: дислокация вооруженных отрядов организации в Западной Украине, связи с немцами и планы по ведению вооруженной борьбы против советских партизан[464].

Тем временем в Белоруссии местные партизанские разведчики рапортовали об агентурном проникновении в ряды так называемой Белорусской Центральной Рады (БЦР), основанной в 1943 г. на территории генерального округа Белоруссия рейхскомиссариата Остланд и располагавшей собственными полицейскими и военизированными структурами. Партизанский агент «Василек» присутствовал на первом заседании БЦР и впоследствии передал ценную информацию об этом событии кураторам, а через них – и высшему коммунистическому руководству Белоруссии[465]. Позднее, в конце марта 1944 г., неназванный партизанский агент – возможно, все тот же «Василек» – сообщил разведке Белорусского штаба партизанского движения (БШПД) о содержании закрытого заседания БЦР, проведенного «президентом» этого органа Радославом Островским в городе Вилейка. Помимо самого Р. Островского, были названы еще пятнадцать участников заседания – руководители и активисты вилейского отделения БЦР[466].

Параллельно данной разведработе БШПД по белорусским националистам и коллаборационистам работала находившаяся на территории Белоруссии с марта 1943 г. совместная спецгруппа ЦШПД и БШПД под командованием капитана (позднее майора) Степана Казанцева. С этой спецгруппой – впоследствии она стала известна благодаря участию, правда безрезультатному, в «охоте» советских органов госбезопасности и партизан на генерального комиссара округа Белоруссия Вильгельма Кубе[467] – поддерживал агентурную связь завербованный в качестве «осведомителя» либо ею, либо еще ранее, известный белорусский писатель Рыгор (Григорий) Мурашко, проживавший в тот период в оккупированном Минске[468]. По информации, переданной Казанцевым в советский тыл в начале 1944 г. и отложившейся в архиве БШПД, Р. Мурашко предоставил партизанским разведчикам подробное описание истории и деятельности так называемого Белорусского национал-демократического движения, включая многочисленные установочные данные на лидеров и активистов этой организации в оккупированной Белоруссии и за ее пределами[469].

Наряду с разработкой националистов утвержденная начальником БШПД Петром Калининым в июне 1943 г. «Программа по специальному циклу по подготовке агентурных разведчиков» особо акцентировала необходимость «систематически проводить работу по привлечению на сторону партизан старост, старшин, бургомистров» [470]. Не довольствуясь в работе с данной категорией немецких пособников лишь агентурной разведкой, белорусские партизаны обращались к ним также при помощи агитации. Занятым в оккупационной администрации советским гражданам партизанские листовки предлагали следить за немцами, скрупулезно регистрировать все их действия и намерения и немедленно сообщать о таковых «народным мстителям» или приближающимся частям Красной Армии[471]. Согласно данным самого БШПД, подобная комбинированная разведывательно-агитационная деятельность принесла щедрые плоды. По состоянию на июль 1944 г. разведотдел штаба отрапортовал о выявлении почти 30 тыс. «лиц, активно помогавших оккупантам». Из них белорусскими партизанами было задержано, допрошено на предмет получения развединформации и переправлено в советский тыл 60 человек – «крупных работников немецкой администрации, изменников, видных шпионов и провокаторов»[472].

Успешными были и усилия БШПД по сбору политической информации за пределами оккупированной Белоруссии – на литовской и латвийской территориях. Благодаря этому в июне 1943 г. старший помощник начальника оперативного отдела Белорусского партизанского штаба капитан Андрей Бардадын смог представить П. К. Пономаренко доклад о создании немцами коллаборационистских военных и военизированных формирований в Латвии, а также о провале аналогичного мероприятия в Литве[473]. При этом белорусские партизаны-разведчики откровенно сообщали вышестоящим инстанциям о том, что не все антисоветски настроенные националисты питают симпатии к немецким оккупантам, действуя под лозунгом: «Ни коричневых, ни красных!» [474].

Тогда же в связи с выдвижением сил БШПД к западным границам Белоруссии в центр внимания разведки штаба попали поляки из АК, вильнюсский штаб которых покрыл густой партизанско-подпольной сетью обширное пространство, включавшее в себя Восточную Литву и Западную Белоруссию. Разведчикам дислоцированных у литовской границы партизанских отрядов предписывалось внедрять агентуру в ряды польских военных и подпольных организаций, «вскрывать» их руководящий состав, производить его «секретное изъятие» и «после тщательного допроса по существу дела секретно истреблять»[475]. Добытая информация о поляках – а партизанскую разведку интересовало абсолютно все: руководящий состав и деятельность центра АК в Вильнюсе, его связь с низовыми организациями и общее строение всей сети, местоположение польских боевых отрядов, их вооружение, конкретные планы и т. д.[476] – частично уходила «наверх» в Москву к П. К. Пономаренко, а через него и к И. В. Сталину с В. М. Молотовым[477].

Прибалтийские партизаны ответили на требование политического руководства СССР улучшить разведработу по коллаборационистам и националистам аналогичными попытками проникнуть в эстонские, латышские, литовские и польские националистические круги. Уже весной 1943 г. в разведсводках Литовского штаба партизанского движения появляется рубрика «предатели»[478], а в августе разведотдел того же штаба составляет список участников литовской «националистической конференции», имевшей место в Каунасе четырьмя месяцами ранее[479]. Вместе с тем, как и прежде, общий уровень партизанской разведработы по активно действовавшим в оккупированной республике националистам – не только литовцам, но и полякам – оставался низким. К примеру, в октябре 1943 г., описывая создание нелегальных литовских националистических военных частей, партизаны утверждали, что «по слухам (выделено мною. – Прим. Я. Ф.) этими частями руководит генерал Раштикис»[480]. А что до поляков, то даже имя Александра Кжижановского, командира Виленского подпольного округа АК, не упоминалось ни в одном из известных нам сегодня разведдонесений литовских «красных» партизан. Сами они, описывая Кжижановского как «представителя тайного польского генерального штаба», заявляли, что его «фамилия, а также другие установочные данные» им неизвестны [481], и одновременно признавали, что агентурная работа в националистской среде является для них задачей трудновыполнимой ввиду высокой сплоченности националистов и их крайне негативного отношения к советским «народным мстителям»[482]. Впрочем, это не помешало начальнику Литовского партизанского штаба и первому секретарю ЦК компартии Литвы Антанасу Снечкусу утвердить план работы его подчиненных на зимне-весенний период 1943–1944 гг., в котором одной из первоочередных разведзадач значилось «приобретение агентуры среди литовских и польских националистических организаций и разложение их изнутри»[483].

Для оккупированной Латвии партизанский штаб был создан в Москве лишь в начале 1943 г., в нем партизанская разведработа по коллаборационистам и националистам была поставлена еще хуже. Неудивительно, что в июле 1943 г., т. е. как раз тогда, когда в УШПД и БШПД уже текла информация по украинским и белорусским коллаборационистам и националистам, латвийские партизаны подверглись жесткой критике со стороны ЦШПД за хронически низкий уровень их донесений о вышеупомянутых организациях «Айзсарги» и «Свастиковцы»[484]. Полгода спустя, в январе 1944 г., начальник разведотдела Латвийского штаба партизанского движения майор Калнин все еще распекал подчиненных, требуя от них «усилить попытки проникновения в националистические организации»[485]. Тем не менее уже в феврале, подобно литовцу Снечкусу, заместитель Калнина майор Тагиров включил в подготовленный им план работы разведотдела пункт, требовавший «составить дополнительные списки изменников, предателей, шпионов по Латвии по имеющимся и поступающим материалам»[486]. А начальник 2-го отдела (диверсионная работа на оккупированных территориях) 4-го Управления Народного комиссариата государственной безопасности (НКГБ) СССР подполковник госбезопасности Михаил Маклярский обязал штаб латвийских партизан «высылать нам из имеющихся и впредь поступающих к вам показаний, заявлений отдельных партизан и граждан, [а] также сообщений руководителей частей и подразделений партизанской бригады, касающихся сотрудничающих с немцами в Латвии полицейских, айссаргов (так в оригинале. – Прим. Я. Ф.), националистов, немецких агентов и других предателей и изменников родины»[487].

Задания прибалтийским партизанам-разведчикам на сбор политико-экономической информации продолжали поступать вплоть до освобождения от нацистов Вильнюса, а затем Риги и Таллина летом – осенью 1944 г. Так, в середине апреля – начале мая 1944 г., т. е. в период подготовки Красной Армией предстоящего решающего наступления в Прибалтике, начальник разведотдела Ленинградского фронта генерал-майор Петр Евстигнеев и его коллега из штаба 13-й воздушной армии подполковник Яков Аксенов обратились к руководству Эстонского штаба партизанского движения (ЭШПД) с просьбой направлять любую собранную эстонскими партизанами информацию о ситуации в оккупированной прибалтийской республике[488]. Месяц спустя сам ЭШПД наставлял свои немногочисленные, находившиеся в основном на востоке Эстонии[489] разведывательно-диверсионные группы: «собирайте быстро и энергично сведения <…> о новых мероприятиях оккупантов, фактах грабежа, арестах эстонцев немцами и сопротивлении населения; о разговорах и слухах, ходящих среди населения». Для выполнения данного задания эстонским партизанским разведчикам предписывалось «посылать людей под различными предлогами в города»[490]. В последующие три месяца, вплоть до освобождения Таллина от нацистов, ЭШПД регулярно передавал Управлению контрразведки СМЕРШ Ленинградского фронта списки «немецких агентов, находящихся на территории ЭССР» и «изменников родины из Эстонской ССР»[491]. А заместитель начальника Разведуправления Генерального Штаба генерал-майор Леонид Онянов обращался к главе литовских «красных» партизан Снечкусу с запросами о политической деятельности польских «националистов» на территории Литвы[492].

Очевидно, в описываемый период качество собираемой прибалтийскими партизанскими разведчиками информации, в том числе по коллаборационистам и националистам (с последними в тот момент партизаны даже изредка контактировали на предмет совместной борьбы против немцев[493]), значительно повысилось по сравнению с началом 1944 г. Помимо относящихся к весне – лету 1944 г. подробных справок и докладных записок о положении в Литве, Латвии и Эстонии[494], одно из важных свидетельств тому – телеграмма, полученная в начале июля Литовским штабом партизанского движения от начальника разведотдела 2-го Прибалтийского фронта полковника Михаила Маслова. Ее автор выражал благодарность за поставляемую его отделу информацию по оккупированной Литве и просил о продолжении сотрудничества в данной области [495].

Партизанские «базы данных» против «врагов народа», весна 1944 г. – весна 1945 г

Уже после изгнания оккупантов с большей части советских западных территорий, кроме Курляндии, и расформирования за ненадобностью всех партизанских штабов[496] собранная партизанской разведкой обширная информация по оккупационным властям, их местным коллаборантам и связанным с ними или независимым националистическим формированиям продолжала приносить большую пользу советским органам госбезопасности. Она активно использовалась при розыске военных преступников из числа нацистов и их местных приспешников, а также при проверке благонадежности самих партизан и прочих лиц, переживших войну в тылу врага. Собранные данные послужили делу скорейшего восстановления советской власти на освобожденных территориях. Благодаря ей были быстро локализованы и нейтрализованы многие оставшиеся в тылу Красной Армии агенты нацистских спецслужб, а также «враги народа» из числа активных националистов и просто противников коммунизма и советской власти.

К примеру, еще в первой половине апреля 1944 г., т. е. накануне освобождения Латвии от нацистов, только что вступивший в должность народный комиссар внутренних дел Латвийской ССР комиссар государственной безопасности Август Эглит запросил у Латвийского партизанского штаба и вскоре получил «списки полицаев, старост и других предателей с имеющимися на них компрометирующими материалами»[497]. А после того как в ноябре 1944 г. официально прекратил существование местный штаб партизанского движения, различные представители союзного и латвийского НКГБ продолжали обращаться к его бывшим руководителям и начальнику разведотдела с просьбами о выяснении через его архив деталей биографии лиц, заподозренных в сотрудничестве с нацистами[498].

В соседней Эстонии, как свидетельствуют документы местного партизанского штаба, уже с начала лета 1944 г. следственный отдел НКГБ ЭССР весьма активно использовал знания о положении в республике, накопленные «красными» партизанами, в расследовании дел лиц, подозревавшихся в коллаборационизме, членстве в националистических организациях и в шпионаже в пользу нацистской Германии[499]. А в Литве добытые партизанской разведкой на последних этапах оккупации документы польской АК, а также донесения агентуры о деятельности польских национальных партизан были переданы в мае 1945 г. НКГБ для дальнейшего оперативного использования, включая повышение эффективности борьбы с оставшимся на территории Литвы польским вооруженным подпольем [500]. Аналогичный «сервис» УШПД и его архив предоставляли НКГБ Украины. Сегодня известно о 2 583 именах украинских «националистов», переданных по этому каналу советским органам госбезопасности[501].

Заключение: незаслуженно забытый успех советской разведки

Тема разведдеятельности советских партизан, направленной на выяснение общей картины коллаборационизма и национализма на временно оккупированных советских территориях, остается по сей день белым пятном в историографии Второй мировой войны и советского партизанского движения. Данная статья ставила целью обратить внимание исторического сообщества на существование этой важной темы и положить начало ее детальному и объективному научному исследованию.

По мнению автора, использованные в статье документальные источники и литература позволяют создать общее представление о параметрах и степени эффективности разведывательной работы партизан по различного рода коллаборационистам и националистам. Вытекая из постулата советской военной и разведывательной теорий о важности политико-экономической разведки в контексте разведобеспечения военных действий государства и используя практически весь современный ей спектр средств и методов добывания информации (агентурная разведка, визуальное наблюдение, допрос военнопленных и перебежчиков, изучение открытых источников и т. д.), эта работа проводилась планомерно, в течение всего периода немецкой оккупации и во всех крупных сегментах оккупированных советских территорий (западные регионы России, Украина, Белоруссия, Прибалтика). Сперва (до июня 1942 г.) ответственность за нее была возложена на все инстанции, причастные к развертыванию партизанского движения в тылу врага (компартия, комсомол, НКВД, Разведупр и ГлавПУР), а затем – на разведфункции (отделы, отделения и т. д.) всех без исключения центральных (ЦШПД и УШПД) и подчиненных им территориальных и фронтовых партизанских штабов (хотя параллельно по политико-экономической тематике работало и зафронтовое 4-е Управление НКВД).

В развитии политико-экономической разведки партизанских штабов в целом и ее усилий по изучению коллаборационистских и националистических организаций и формирований в частности достаточно четко просматриваются два основных этапа: начальный (лето 1942 г. – зима 1943 г.), когда партизаны-разведчики только учились работать по данной непростой тематике; и этап «профессиональной зрелости» (весна 1943 г. – осень 1944 г.), на протяжении которого «народным мстителям» удалось, реагируя на растущий интерес со стороны советского руководства и командования Красной Армии, выявить и достаточно полно и достоверно описать все без исключения крупные коллаборационистские и националистические организации, действовавшие в немецком тылу при поддержке оккупантов или без таковой.

При этом к концу оккупации даже изначально чрезвычайно слабые во всем, что касалось политико-экономической разведки, разведотделы прибалтийских партизанских штабов значительно приблизились к профессиональному уровню российских, украинских и белорусских коллег. Как следствие, предоставлявшаяся в этот период советскими партизанами «сырая» и обработанная в виде сводок, обзоров, докладных записок, отчетов и справок информация о политической ситуации на оккупированных врагом территориях была постоянно и в высокой степени востребована «потребителями» – советскими партийно-государственными лидерами союзного и республиканского уровней, а также органами госбезопасности, военной разведки и контрразведки. Находящиеся в нашем распоряжении источники однозначно свидетельствуют об активном использовании данной информации как при изгнании нацистов с советских западных территорий, так и в процессе восстановления на этих территориях советской власти.

Изнасилования на Восточном фронте: расследование, преступники и их жертвы

Ксения Васильевна Сак

канд. ист. наук, ведущий научный сотрудник Дома русского зарубежья имени А. И. Солженицына

Аннотация. Автор подробно рассматривает проблематику сексуального насилия со стороны солдат вермахта против советских женщин в годы Великой Отечественной войны. На основе анализа документов Чрезвычайной государственной комиссии особое внимание уделяется как сложностям, возникающим у жертв при артикуляции травматического опыта, так и недостаточной готовности советских властей признавать данный вид преступлений.

Ключевые слова: военные преступления, Чрезвычайная государственная комиссия, травматический опыт.

В 1967 г. на советские экраны вышел художественный фильм режиссера А. Салтыкова «Бабье царство». Одной из основных тем этой картины являлась судьба женщины, которая во время оккупации пыталась защитить молодую односельчанку и в результате сама была изнасилована немецкими солдатами. Этот фильм стал первым и фактически последним в отечественном кинематографе, где отчетливо прозвучала тема сексуального насилия во время войны и его последствий для жертвы. Доминирующая с послевоенного времени официальная политика памяти о войне, главной темой которой стала героизация событий, участников боевых действий и тружеников тыла, просто не оставляла места страданиям беззащитных женщин на оккупированной территории. В то же время в Европе наблюдается прямо противоположная тенденция. Тема эта становится инструментом спекуляций в оценках роли Красной Армии в освобожденной Европе[502]. Английский историк Э. Бивор приводит ошеломляющее количество женщин, изнасилованных советскими военнослужащими: «Представляется, что всего было изнасиловано порядка двух миллионов немецких женщин, многие из которых (если не большинство) перенесли это унижение по нескольку раз» [503]. И хотя позднее эти цифры были аргументированно оспорены[504], они произвели нужное впечатление на европейскую и отчасти российскую публику и стали своего рода знаменем страданий беззащитного немецкого народа.

Факты изнасилований гитлеровцами советских женщин на Восточном фронте также присутствуют в научных и научно-популярных работах историков, которые занимаются вопросами преступлений нацистов и повседневной жизнью на оккупированных территориях[505]. Однако, по справедливому замечанию авторов монографии «Частная жизнь советского человека в условиях военного времени», даже в советское время, когда еще были свежи воспоминания, «сексуальному насилию оккупантов уделялось значительно меньше внимания, чем другим видам воинских преступлений, вследствие сложившихся представлений о морали в советском обществе <…> ничего не говорилось в советской историографии о дальнейшей судьбе советских женщин, подвергшихся такому сексуальному насилию»[506]. Эта тенденция среди отечественных историков сохраняется в значительной степени и по сей день. Поэтому тема изнасилований, как ни парадоксально, изучена западными исследователями лучше, чем отечественными. Наиболее полное исследование на эту тему принадлежит швейцарскому историку Б. Бек. На основе немецких документов она оценила масштаб этого преступления на территориях разных стран и рассмотрела проблему уголовной ответственности. Вывод состоял в том, что к сексуальному насилию германское командование относилось терпимо, а утверждение о том, «что сексуальное насилие применялось систематически, что оно имело стратегическую функцию и являлось частью германской стратегии ведения войны, не имеет до сих пор научного доказательства»[507]. Позднее также на немецких источниках проблема сексуального насилия на Восточном фронте была рассмотрена в книге Р. Мюльхойзер, которая говорит о сдержанном отношении немецкого командования к изнасилованиям[508]. В 2004 г. в Миннесоте (США) исследовательница В. Гертъяянсен защитила диссертацию «Жертвы, герои, выжившие: сексуальное насилие на Восточном фронте во время Второй мировой войны»[509]. В основу ее исследования легли десятки интервью жительниц оккупированных территорий современных Прибалтийских республик и Украины. Она приходит к выводу, что сексуальное насилие над советскими женщинами военнослужащими вермахта было массовым явлением и представляло собой прежде всего преступление против гендера. С этой же точки зрения проблему сексуального насилия на территории УССР рассматривает украинская исследовательница М. Гавришко[510].

В России в последние годы вопрос о роли женщины на войне изучается в рамках истории памяти[511], однако обстоятельства сексуального насилия как составляющей повседневной жизни женщины на оккупированных территориях излагаются в общих чертах. Проблема насилия сфокусирована традиционно на страданиях детей и военнопленных, а изнасилования рассматриваются в контексте контраргументов утверждениям западных историков, обвиняющих солдат Красной Армии чуть ли не в «массовом изнасиловании Европы»[512]. Тем не менее в научно-популярных работах, рассчитанных на широкий круг читателей, авторы все чаще обращаются к конкретным примерам изнасилований. Озвучивается эта проблема и в средствах массовой информации[513]. Множество историй изнасилований приводит А. Р. Дюков в книге «За что сражались советские люди»[514]. Все они служат подтверждением тезиса автора о безжалостном отношении нацистов к населению захваченных советских земель в ходе войны на уничтожение. Схожие рассуждения можно встретить и в ряде работ других авторов[515]. Отдельно с точки зрения стратегии выживания женщин в оккупации рассматривается вопрос «горизонтального коллаборационизма», включающий в себя и добровольное сожительство, и работу в борделях[516].

Постепенно профессиональное сообщество преодолевает негласное табу на эту тему, но перед ним возникает другая проблема. Связана она с ограниченностью и неоднородностью источниковой базы. В отличие от немок, русские женщины после войны практически не оставили письменных воспоминаний об этом страшном опыте. Не имели они возможности задокументировать случай изнасилования в местной оккупационной администрации. Однако сразу после освобождения занятых противником территорий они могли рассказать о пережитом.

Истории жертв изнасилований, которые использовались в пропагандистских целях создания образа ненавистного врага, «фашистского зверя», нередко попадали и на страницы газет, и в кадры кинохроники. 4 сентября 1941 г. в газете «Правда» вышло сообщение Совинформбюро «Фашистско-немецкие мерзавцы», проект которого правил лично И. В. Сталин. В нем говорилось: «Фашистские изверги насилуют и сгоняют в публичные солдатские дома наших матерей, сестер и жен». «Смерть за смерть! Кровь за кровь»[517], – дописал карандашом текст сообщения И. В. Сталин. Спустя два месяца на советский экран вышла короткая 10-минутная лента об освобожденном в ноябре 1941 г. Ростове-на-Дону. Диктор, комментируя кадры с трупами, говорил: «Восемь дней жгли и грабили варвары город, насиловали и убивали жителей <…> жена инженера завода “Красный Дон” Гордеева, изнасилованная Крюкова»[518]. В 1943 г. после освобождения Ржева была также снята кинохроника, которую позднее демонстрировали на Нюрнбергском процессе. На экране один за другим появлялись крупным планом трупы замученных людей: «В соседнем доме обнаружена замученная немецкими солдатами семья Садова. Сын Валентин 15 лет убит выстрелом в глаз, дочь Рая 12 лет заколота штыком, дочь Катя 5 месяцев застрелена в висок, дочь Зина 18 лет изнасилована и убита»[519].

Расследование и учет

Масштабы разрушений и преступлений противника против мирных граждан и военнопленных были настолько огромными, что уже в первые месяцы боев в советском руководстве возникла идея создания органа, фиксировавшего материальные и людские потери государства. 2 ноября 1942 г. была создана Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков на оккупированных территориях (ЧГК). На местах после освобождения создавались комиссии содействия, члены которых собирали по горячим следам истории пострадавших мирных жителей в различных городах, селах и деревнях. Среди них были и факты изнасилований. Огромный массив документов ЧГК отложился в фонде Р-7021, хранящемся в настоящее время в Государственном архиве Российской Федерации. Его материалы используются историками для изучения различных аспектов жизни на оккупированных территориях, однако тема изнасилований на основе показаний жертв до сих пор отдельно не рассматривалась.

Репрезентативность документов ЧГК нередко ставится под сомнение[520]. Дело в том, что в архиве комиссии отложились самые разные материалы, от показаний безграмотной деревенской женщины до немецких военнослужащих; в них отражены как кражи патефонов, так и работа газовых камер лагерей смерти. Не была отлажена практика оформления протоколов – в результате в фонде сохранилось множество записок о необходимости переоформить акты на местах. После сбора свидетельств отдельные акты подвергались обработке, на этапе которой могли происходить искажения. Наконец, скандальное расследование расстрелов польских офицеров в Катыни тоже проводили сотрудники ЧГК. Однако все эти факты, которые, несомненно, надо учитывать при анализе этого исторического источника, не могут поставить под сомнение весь комплекс документов комиссии – 54 784 акта. Особенно это касается низовых актов, которые хотя и были зачастую оформлены не по юридическим нормам, содержат рассказы о преступлениях оккупантов от первого лица. Сотрудники местных комиссий не имели никакой необходимости придумывать факты изнасилований, потому что этот вид преступлений, как будет показано дальше, не выделялся в отдельную группу и проходил скорее как побочный «продукт» войны [521]. Искажения, которые появлялись в результате обработки актов, могут свидетельствовать о позиции вышестоящих руководителей отделений комиссии, что само по себе является ценной информацией об их отношении к преступлениям нацистов на оккупированной территории.

Для составления протоколов члены местных и центральных комиссий имели инструкцию, которая была утверждена лишь 31 мая 1943 г.[522] В ней говорилось о том, что при сборе показаний необходимо указывать конкретное место происшествия, точные данные пострадавших, детали преступления, номера частей и имена людей, причастных к злодеяниям, а также должны быть допрошены свидетели. В первые же месяцы после освобождения от оккупации акты составлялись членами местных комиссий, в которые обычно входили представители горсоветов и сельсоветов, интеллигенции и органов НКВД. Качество актов напрямую зависело от уровня образования составителей, их мотивации и материального обеспечения. Все это сильно отличалось в зависимости от региона и местности – городской или сельской. Острая проблема была с бумагой, поэтому многие акты написаны на обрывках, газетах и даже на оборотах немецких документов. В конце работы в областной город приезжал представитель ЧГК и проверял правильность оформления документов, в том числе лично проводя опросы потерпевших и участвуя в раскопках могил. Члены комиссий, не имея практически до середины 1943 г. инструкции, составляли акты по своему усмотрению. Поскольку у некоторых из них был опыт работы во внутренних органах, то они старались придать актам юридический вид: составляли их при свидетелях, указывали данные о заявителе. С фиксацией изнасилований дело обстояло сложнее. Некоторые потерпевшие были безграмотные, и показания записывались с их слов, затем ставилась заверительная подпись. Иногда жертвы насилия и составители актов не хотели называть в документе имена и обозначали их сокращенно, например «Н.», «М.» и др.[523] Заявления могли быть коллективными, когда дело касалось группового изнасилования, от лица жертвы или ближайших родственников, а также случайных очевидцев. Свидетелей, которые могли подтвердить свершившиеся преступления, не всегда удавалось найти. Хотя, казалось бы, такое происшествие не могло остаться неизвестным для соседей, особенно если оно происходило в селе или деревне (встречаются и такие случаи). Мать пострадавшей от изнасилования 13-летней девочки из деревни Тупицы Псковской области рассказывала о надругательстве над ее дочерью двумя немецкими солдатами: «Очевидцем никто не был, потому что изнасилование происходило за деревней около 400 метров, в кустах <…> она мне только сама говорила после изнасилования»[524]. Сомневаться в ее показаниях не приходится, поскольку после этого девочка проходила лечение в больнице Пскова. Об изнасилованиях в тюрьмах и лагерях в ЧГК сообщали выжившие и те, кто находился в заключении вместе с жертвой.

В процессе обработки актов и показаний члены местных комиссий составляли сводки установленных злодеяний и обобщенные акты по районам, городам и областям. В том числе делались таблицы – в них были столбцы с количественными данными по убийствам, насилию, издевательствам, пыткам и угону в рабство. Однако остается не совсем понятным, какие именно случаи учитывались в разделе «насилие» и чем оно отличалось от издевательств и пыток. Случаи изнасилований редко фиксировались отдельно в таблицах, т. к. не были предусмотрены шаблоном. Лишь в документах, составленных комиссией содействия ЧГК Калмыцкой АССР, по каждому улусу изнасилования подсчитывались и записывались отдельно, поэтому в обобщающем акте дана и конкретная цифра пострадавших от сексуальной агрессии женщин: выявлено 43 случая, а всего «расстреляно, повешено, замучено, изнасиловано женщин, подвергнуто порке людей, угнано в немецкое рабство, подвергнуто тяжким избиениям и истязаниям – две тысячи двести тридцать семь человек»[525]. Возможно, именно относительно небольшое число пострадавших в сравнении с рядом других областей СССР дало членам комиссии время для вынесения изнасилований в отдельную графу. Но здесь мог сыграть роль и человеческий фактор – неформальное внимание к этой теме членов комиссии.

В большинстве случаев изнасилование заканчивалось смертью или убийством жертвы, поэтому в сводных данных сведения о них попадали в графу «убитые». Так, в Ново-Петровском районе Московской области был случай изнасилования немцами матери и ее дочки, которых после содеянного убили[526]. Они были единственными, кто пострадал за время оккупации в этой деревне. В сводке они значились убитыми, а графа изнасилованных отсутствовала вовсе. В таком виде эти сведения попали в обобщающий документ по району, в котором случаи сексуального насилия также отсутствовали[527]. Показательно в этом отношении коллективное заявление изнасилованных жительниц станицы Старотиторовской Краснодарского края. Они составили письменные показания о том, что в день оккупации станицы румыны «насиловали совсем молодых девушек и даже старух. Женщины по целым неделям не находились в своих комнатах, бросали малолетних детей и прятались по чердакам, деревьям»[528]. В конце документа все пострадавшие поставили подписи. Однако при составлении общего акта по станице члены комиссии проигнорировали это заявление и не указали ни одного случая сексуального насилия.

В то же время встречается и прямо противоположная ситуация. Например, в обобщающем акте по Волоколамскому району Московской области есть сведения об 11 изнасилованных девушках, но в самом деле почти все документы – таблицы с материальным ущербом, и нет ни одного личного свидетельства об изнасиловании[529]. Откуда появилась эта цифра, неизвестно. В акте по Высокиническому району было сказано: «За время своего хозяйничанья фашистские изверги насиловали женщин, девушек и несовершеннолетних в возрасте 15–16 лет»[530]. Акт был основан на «представленных документах», однако в папке по этому району находятся только общие итоговые документы и таблицы. Это не исключает того факта, что показания действительно были собраны, но затем куда-то затерялись. Были и такие случаи, когда факт изнасилования устанавливался по показаниям свидетелей, а подтвердить его у выжившей жертвы не было возможности. «Имели место много случаев зверского изнасилования женщин и девушек. В дер[евне] Верховино Верховинского с[ельского] совета фашистские бандиты изнасиловали девушку Б. В. Г. Данные установлены через свидетелей. Допросить пострадавших не удалось, т. к. они выбыли»[531], – говорилось в акте по Волховскому району Ленинградской области. Таким образом, никакой системы сбора доказательств о совершённых изнасилованиях не было – в фонде ЧГК представлены самые разные варианты оформления, изложения, подтверждения и обобщения информации об этом преступлении.

Наиболее вопиющие случаи изнасилований отчеркивались на полях. В общем акте по нескольким районам Ленинградской области был отчеркнут длинный перечень жертв сексуальной агрессии и на полях написано «изнасилования». При этом туда же вошло упоминание о принуждении к сожительству: «Немецкие власти принуждали женщин и девушек, в том числе и подростков, сожительствовать с немецкими солдатами <…> В ноябре 1941 г. в деревне Овино Тихвинского района пьяные немецкие офицеры изнасиловали гражданку Д. В. С. – мать 3 малолетних детей. В деревне Печнево того же района немецкие солдаты на глазах родителей изнасиловали 16-летнюю А. С. и 14-летнюю К. Х.» и т. д.[532] В этом же деле есть акт по еще двум районам области, и в нем вновь отчеркнуты случаи принуждения к сожительству и изнасилований, но на полях уже написано «насилие». Один случай подчеркнут карандашом: «Зимой 1941 г. гражданку деревни Слутки Демянского района М. Е. вызвали на допрос в немецкую комендатуру, и там пятеро солдат изнасиловали ее, после чего вывели за деревню в лес и расстреляли»[533]. Однако далеко не все отчеркнутые на полях преступления на сексуальной почве входили в обобщающие акты. Некоторые сотрудники местных и центральных комиссий игнорировали и обезличивали факты изнасилований. Это привело к тому, что в сводном отчете ЧГК, который был положен на стол И. В. Сталина, не было ни одного подобного случая[534].

Отсутствие должного внимания к рассмотрению случаев изнасилований как отдельного военного преступления связано отчасти с тем, что его было сложно перевести в денежное измерение. Для подсчета ущерба от разрушенных предприятий, например, существовала специальная смета. Погибшие и покалеченные мирные граждане относились к людским потерям. Что делать с изнасилованными? Это было непонятно. О том, что такой вопрос в принципе ставился, свидетельствует сохранившаяся в фонде ЧГК справка о подсчете морального ущерба. Неизвестный автор записки ссылался на обязанность Германии по Версальскому договору 28 июня 1919 г. компенсировать убытки, причиненные жизни, здоровью и чести гражданских лиц. Для примера он предлагал следующую выкладку: «Будет установлено, что солдатами и офицерами оккупационных армий изнасиловано всего 25 000 девушек и 40 000 замужних женщин и вдов. Моральный вред, причиненный изнасилованием девушки, будет определен, к примеру, в сумме 5 000 руб. золотом, а замужней женщины или вдовы – в 3 000 руб. золотом. Следовательно, общая сумма возмещения за моральный вред, причиненный этим видом преступления, составит 25 х 5 000 + 40 000 х 3000 / 245 000 000 руб. золотом»[535]. Академик А. Н. Трайнин, временно исполнявший обязанности секретаря ЧГК, оставил на записке резолюцию о том, что вопрос этот следует провести протокольным постановлением. Дальнейшая судьба этой записки остается неизвестной. В итоге наиболее вопиющие примеры изнасилований были приведены на Нюрнбергском трибунале в качестве иллюстрации преступлений нацистов против человечности, но ни приблизительное число изнасилованных советских женщин, ни моральный ущерб установлены не были. Многочисленные жертвы сексуального насилия, которые рассказывали о непростом опыте, рассчитывая на то, что преступники будут наказаны именно за это, остались неучтенными и неуслышанными, тем более не было никакой речи о компенсации причиненного им морального и физического ущерба (впрочем, как и всем остальным пострадавшим в оккупации людям).

Преступники

Служащим вермахта запрещалось вступать в какие-либо интимные отношения с представительницами низших рас, что косвенным образом должно было защитить женщин оккупированных советских территорий от изнасилований. Еще до нападения Германии на СССР в директиве начальника штаба Верховного главнокомандования вермахта генерал-фельдмаршала В. Кейтеля от 19 мая 1941 г. говорилось: «При общении с населением и в поведении по отношению к женщинам требуется наибольшая осторожность» [536]. В то же время было очевидно, что лишить сотни тысяч мужчин возможности осуществить такую естественную потребность невозможно. Поэтому, чтобы избежать деморализации и заражений венерическими заболеваниями, для них открывались бордели. Однако вопреки мифу о чистоте вермахта и утверждениям о том, что немцам не было необходимости насиловать женщин, в значительной части показаний о виновниках изнасилований фигурируют именно они. Наряду с немцами упоминаются румыны и в меньшей степени венгры, итальянцы, финны и др. Это могли быть как простые солдаты, так и офицеры. Женщины обвиняли в изнасиловании и служащих СС и СД. Особо изощренные способы насилия применяли сотрудники гестапо и работавшие в полиции коллаборационисты. Так, в Мариуполе «шеф гестапо Вульф установил право первой ночи по отношению к находящимся в заключении в гестапо женщинам <…> очевидцы рассказывают, что некоторых заключенных женщин ночью по несколько раз вызывали в кабинеты гестапо, где гестаповцы насиловали их»[537]. Жительница Бендеровского района Молдавской ССР рассказывала, что была арестована румынскими жандармами и заперта вместе с другими жителями села в сарае. Затем девушку отвели на допрос, но вместо этого некий румынский генерал заставил ее вымыться, а затем вместе с капитаном и денщиком изнасиловал. И так было каждый вечер ее пребывания в заключении [538]. При этом национальность жертв – среди мирных жителей и заключенных лагерей многие были еврейками – не останавливала. Особенно это касалось румын. По словам врача, работавшего в Кишиневском гетто, там были «сотни изнасилованных и заболевших женщин и девушек»[539]. Свидетельница из Ессентуков рассказывала, что еще до отправления евреев из города ее знакомая еврейка говорила, что в первые дни оккупации она была изнасилована немцем[540].

В особую группу преступников можно отнести коллаборационистов, которые насиловали женщин, пользуясь своим изменившимся положением и полученной властью. При этом их жертвами могли стать как противники оккупационного режима, так и лояльно относившиеся к «новому порядку». Пенсионерка из Пятигорска рассказывала, что она работала на кухне в лагере в селе Константиновском. Во время очередного пиршества начальник полиции Вовченко усадил ее в машину и повез в город: «Я решила, что он везет меня на расстрел, но оказалось хуже, чем расстрел <…> Приказал раздеться догола, наставил револьвер и спрашивает: хочу ли я жить? После зверски издевался и насиловал. Наутро совершенно больная, в кровоподтеках; заявил мне, что тебя здесь не было, что это лишь сон. Если скажешь, застрелю своей рукой»[541]. В данном случае изнасилование произошло не спонтанно, а спланированно, и преступник отдавал себе отчет в том, что совершает противозаконное действие.

Изнасилования совершались в подавляющем большинстве случаев в пьяном виде. Возможно, именно поэтому было много групповых изнасилований, позволявших разделить ответственность за него между всеми участниками. В Острогожске произошла типичная история, когда ночью в одну из квартир «ворвался пьяный немецкий солдат и потребовал, чтобы ему немедленно предоставили женщину». Хозяин квартиры и его сосед пробовали уговорить его не трогать их жен и за это были застрелены[542]. В Старой Руссе немцы в пьяном виде изнасиловали беременную женщину. Со слов местного жителя, «в один из дней, в ноябре месяце 1942 года, немцы напились пьяные, один из них, унтер-офицер, зашел в комнату к Васильеву, предварительно взломав дверь, стащил Васильева с кровати от жены, выгнал на улицу, сам лег к его жене в кровать, несмотря на то что жена Васильева беременна, и после происшедшего факта изнасилования ее Васильева через несколько дней родила» [543]. Военнослужащие вермахта получали алкоголь не только в составе пайка, но и имели возможность приобрести его у местных жителей – самогон гнали повсеместно. Как вспоминал один советский военнопленный, перешедший на сторону немцев, «хотя официально это было запрещено, немецкие солдаты сами покупали его или выменивали на зерно и сигареты»[544]. С одной стороны, алкоголь лишал солдат контроля над собой, обострял чувства и давал возможность выплеснуть накопленную агрессию. В этой связи беззащитные женщины были самой удобной мишенью. С другой – то, что потенциальный насильник был сильно пьян, давало женщинам возможность защититься и спастись. Нередкими были случаи, когда мужчины просто были не в состоянии реализовать свое намерение.

Причиной изнасилования могли стать и психические отклонения, которые, очевидно, возникали у некоторых бойцов вермахта на фронте. Так, в общем акте по Заболотскому с/совету Новгородской области описан случай, когда один немецкий солдат маниакально ходил по деревням с целью изнасилований. Видимо, местные жители были о нем наслышаны, поэтому при его появлении в деревне женщины и девушки «прятались в солому на крыше, на деревья»[545].

Изнасилования могли совершаться под видом наказания. Например, в селе Раменки Московской области немцы изнасиловали и убили женщину и ее 6-летнюю дочь за то, что она отказалась стирать им белье[546]. Жительницу Белгорода немцы пытались изнасиловать после того, как ворвались в ее квартиру с целью грабежа, но ничего не нашли[547]. Оккупанты насиловали и убивали и за отказ вступить с ними в интимную связь.

Жертвы

Возраст пострадавших в документах ЧГК варьируется от 9 до 68 лет, однако встречаются упоминания изнасилований детей и старух, возраст которых не определен. Чаще жертвами становились девушки и молодые женщины от 17 до 20–25 лет. Одна свидетельница из Тульской области рассказывала, как в их деревне немцы попытались изнасиловать 9-летнюю девочку, которая каталась на лыжах[548]. Возможно, поводом для этого послужил запрет иметь лыжи, который эта девочка нарушила и по закону должна была нести за это наказание. От изнасилований страдали женщины как репродуктивного, так и нерепродуктивного возраста. Можно предположить, что в условиях послевоенного времени, когда количество женщин значительно превышало количество представителей противоположного пола, выйти замуж и создать полноценную семью, родить ребенка, имея за плечами такой травматичный опыт, могло составить составляло для них проблему.

Спонтанные изнасилования практически всегда осуществлялись на глазах свидетелей, в основном родственников женщин. Под угрозой смерти – на них наставлялся револьвер или граната – они теряли волю и ничего не могли сделать. Пьяных солдат и офицеров не останавливало присутствие в доме ни родителей, ни мужей, ни малолетних детей. За девушек заступались в основном матери или близкие родственницы, с которыми они проживали. При этом сотрудники комиссий содействий нередко описывали это как желание спасти дочерей от «позора»[549]. Такое заступничество вело в большинстве случаев к тяжелым увечьям. В Московской области соседки пострадавших рассказывали: «Перед пожаром гитлеровские мерзавцы ворвались в дом Г. Е. П. 60 лет. С ней проживала племянница М. Т. Г. 1925 года рождения. Гитлеровские бандиты схватили племянницу М. и пытались на глазах у Г. ее изнасиловать. Гражданка Г. вступилась за свою племянницу, тогда гитлеровские бандиты схватили Г., раздели ее догола, отрезали ухо, воткнули в глаз вилку и выбросили на улицу»[550]. Заступались за женщин и мужчины – отцы, братья и мужья. Нередки были случаи, когда за это в них стреляли или вешали[551]. Жертвы пытались защитить себя и сами, оказывая насильникам сопротивление. Порой им удавалось вырваться и убежать.

В этом случае нередко жертвами нереализованной агрессии становились те, кто попадался насильнику под руку, – старики и дети. Над малолетней дочерью одной такой женщины «немецкие военные издевались до того, что через несколько дней она умерла»[552].

Для женщин, переживших изнасилование, этот опыт оставлял отпечаток на всю жизнь. В показаниях они свидетельствовали о том, что их обесчестили, опозорили, что лучше бы их застрелили. В акте по Мглинску говорилось, что группа молодых девушек была неоднократно изнасилована полицейскими и немцами из гестапо. Они были доведены до такого отчаяния, что просили, «чтобы свои их расстреляли»[553]. Некоторые жертвы изнасилования сходили с ума и кончали жизнь самоубийством. В Темрюкскую районную комиссию поступило заявление от матери, чья дочь, ученица 10-го класса 1924 г. р., была изнасилована остановившимся в их доме румынским унтер-офицером Аурелием: «После насилия моя дочь два раза пыталась покончить жизнь самоубийством, мне с трудом удалось уберечь и спасти ее, следить приходилось за ней днем и ночью»[554].

Это преступление накладывало отпечаток не только на психику пострадавших, но и нередко приводило к серьезным проблемам со здоровьем. В общем акте по Калмыцкой АССР и в отдельных показаниях отмечены случаи пыток в гестапо, когда женщинам в половой орган вставляли ручку кинжала и бутылки, в результате чего повредили мочевой пузырь и матку[555]. Бесконтрольные половые связи, в том числе насильственные, способствовали распространению венерических заболеваний. Как рассказывал псковский врач И. М. Михайлов, «до оккупации немцами Пскова сифилис сошел на нет, до единичных случаев в год. За три года оккупации зарегистрирован 141 случай заболевания активным сифилисом. В 1942 г. был 41 случай заболевания сифилисом, в 1943-м – 82, в 1944-м – 18. До оккупации случаев заболевания гонореей в год было около сотни. За три года оккупации было зарегистрировано 497 заболеваний гонореей. 90 % заболевших – женщины, зараженные немцами»[556]. В общем акте по Сопоцкому району БССР, в котором упоминались и случаи изнасилований, говорилось, что оккупанты заразили до 60 % населения эпидемическими и венерическими заболеваниями[557]. Врачи лечили в первую очередь военнослужащих вермахта. Например, в Мариуполь из всех лекарств немцы завозили только противовенерические медикаменты для лечения зараженных солдат[558]. Женщины имели весьма ограниченную возможность получить медицинскую помощь. Существовала практика, когда на дом больной вешалась табличка с названием ее болезни. А при заражении работниц борделя были случаи, когда их просто расстреливали, а затем набирали новых, здоровых.

Некоторые жертвы и очевидцы изнасилований обращались к представителям местной оккупационной власти с просьбой наказать виновных. В ст. Старотиторовской Краснодарского края румынские офицеры изнасиловали двух девушек, которые работали при комендатуре уборщицами (после войны таких людей обычно относили к разряду пособников нацистам). Они обратились с жалобой к коменданту: «Мы не добились никаких результатов с привлечением румынских офицеров к ответственности, а наоборот, немецкий комендант Нюслер заявил: а почему немецкий солдат вас не использовал?»[559] В Курской области от одной изнасилованной женщины хотел отказаться муж, но немецкий комендант его предупредил: «Если не будешь жить с женой, то тебя повесим, и считай за честь, что твоей женой не брезгуют солдаты немецкой армии» [560]. Эвакуированная из Сталинградской области в Калмыкию женщина рассказывала, как в их деревне (или городе) местные жители после изнасилования соседки пытались добиться от коменданта справедливого наказания для насильников, но в ответ получили лишь угрозы: «Нас собралось много женщин, пошли к коменданту с тем, что его солдаты сильно обижают нас. Но комендант вышел и начал кричать что-то по-своему на нас. Показывает пальцем на повешенного красного партизана»[561]. Безнаказанным остался даже вопиющий случай изнасилования 9-летней девочки, которая потеряла сознание, «изошла кровью» и болела после этого 4 месяца. Ее мать показала: «На 2-й день после совершённого злодеяния немецким солдатом пошла искать защиту в примарии[562] немецком штабе, и там на меня насмеялись, и на этом все закончилось»[563]. Эти случаи наглядно демонстрируют, что у населения было некоторое доверие к оккупационным органам власти, однако на практике они сталкивались с тем, что их интересы защищать было некому даже в тех случаях, когда нарушение закона было очевидным. Распоряжения немецкого командования о запрете половых связей с женщинами на оккупированных территориях в подавляющем большинстве случаев были только на бумаге, а некоторые представители оккупационных властей не только закрывали глаза на сексуальное насилие, но и видели в этом повод унизить потерпевшую сторону. Безнаказанность способствовала тому, что для противника изнасилование фактически стало одной из допустимых форм поведения на оккупированной территории.

В документах Чрезвычайной государственной комиссии изнасилованная женщина – всегда жертва. Все показания женщин обличают изнасилование как преступление, нередко совершавшееся с особой жестокостью. Другого и не могло быть, ведь именно для обличения нацизма работники комиссий провели столь колоссальную работу по фиксации разрушений и зверств противника. Вместе с тем можно предположить, что в обществе могло быть и другое отношение к сексуальному насилию и восприятие его как данности военного времени. В большинстве показаний изнасилованные женщины хотя и вызывали к себе сочувствие окружающих, однако далеко не всегда могли обратиться к ним за помощью. Невольные свидетели преступления в большинстве случаев оставались в стороне, поскольку в случае вмешательства их жизни грозила реальная опасность. Однако в этом бездействии также отражается их пассивность по отношению к преступникам.

Были и такие случаи, когда женщины, стремясь сохранить себя, могли поставить под угрозу своих же соседок. Из показаний нескольких пострадавших одной белорусской деревни выясняется, что сначала двое в военной форме, предположительно СД, вошли в дом к Ф. Ф., где на глазах мужа пытались ее изнасиловать, но не смогли, т. к. были сильно пьяными. Затем они потребовали, угрожая гранатой, чтобы женщина отвела их в дом соседки С. Е. и ее дочери. Девушке из дома после прихода немцев удалось убежать. Мать же повела одного из этих офицеров к другой соседке, в доме которой находилось еще три женщины[564]. Что с ними было дальше, неизвестно. Тон показаний пострадавших, ровное изложение случившегося и отсутствие в рассказе эмоциональных оценок и признаков чувства вины наталкивают на мысль, что некоторые женщины в условиях военного времени, возможно, относились к изнасилованиям не столь категорично, как это отражено в протоколах ЧГК. В показаниях коллаборационистов, которые собирались в рамках Гарвардского проекта в начале 1950-х гг., встречается эпизод, когда представительницы прекрасного пола не считали интимную связь с оккупантами чем-то зазорным: «Ходил анекдот о возвратившихся мужьях, которые срамили своих жен за “братание” с немцами, на что женщины отвечали: “Но вы же сами их сюда пустили”»[565]. Так же могли сказать и изнасилованные женщины. По крайней мере, изменение меры пресечения за это преступление в советском и российском законодательстве, увеличение срока наказания говорит о том, что моральные и этические оценки изнасилования меняются со временем. Во всяком случае, проблема восприятия сексуального насилия требует дополнительного изучения на более широкой базе документов.

Любая женщина, независимо от возраста, национальности и лояльности по отношению к оккупантам, могла быть изнасилована. Жертвой нереализованной сексуальной агрессии становились и дети, и старики. К сожалению, не сохранилось источников, которые бы позволили оценить масштаб этого явления и сделать примерные подсчеты. Очевидно, что изнасилования были массовыми и повсеместными, разное количество случаев упоминается в каждой оккупированной области. Лишь в лагерях и тюрьмах сексуальное насилие было методом пытки и изощренного, продуманного издевательства над заключенными. По отношению к мирным жителям оккупированной территории преступление это совершалось не по определенным мотивам, как это было в отношении евреев, коммунистов и партизан, а было спонтанным агрессивным действием, которое могло произойти в любое время и в любом месте. Хотя внедряемое нацистскими идеологами представление о советских людях как о неполноценных играло свою роль и в совершённых с особой жестокостью изнасилованиях, оно было не столько «зверством» нацизма, сколько преступлением, совершенным мужчинами на войне против представительниц слабого пола.

Особенности взаимоотношений мирного населения и советских военнопленных на Северо-Западе России с военнослужащими вермахта и их союзниками

Борис Николаевич Ковалев д-р ист. наук, профессор, ведущий научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН

Аннотация. На оккупированной гитлеровцами территории Северо-Запада России кроме вермахта находились вооруженные формирования из стран-сателлитов, а также коллаборационисты из различных регионов Советского Союза. Мирное русское население было вынуждено изучать национальный состав участников «крестового похода против большевизма» непосредственно на себе: специфику их характера, уровень жестокости и криминальных наклонностей. В отношении советских военнопленных зимой 1941–1942 гг. гитлеровцы вели политику ничем не прикрытого геноцида.

Ключевые слова: Великая Отечественная война, нацистский оккупационный режим, Северо-Запад России, мирное население, военнопленные, коллаборационисты, вермахт, военнослужащие стран-сателлитов нацистской Германии.

Градация поведения оккупантов (как немцев, так и их союзников) по отношению к мирному населению в годы Великой Отечественной войны была весьма специфична: одни, например, могли беспричинно убить, а другие себе подобного почти никогда не позволяли. Кто-то зимой мог выгнать на мороз, а кто-то не возражал, чтобы русские хозяева оставались жить в собственном доме. Конечно, приняв на постой непрошеных гостей. Таким образом, русское население было вынуждено изучать национальный состав участников «крестового похода против большевизма» непосредственно на себе. А среди них были немцы, испанцы, латыши, эстонцы и многие другие.

В течение 1942–1944 гг. на территории Новгородчины и Псковщины действовали несколько крупных латышских полицейских формирований. Немцы зачастую поручали им наиболее грязную и кровавую «работу». Пережившие это страшное время крестьяне Псковщины рассказывали, что германцы перед уходом предупреждали их о том, что следует спасаться и уходить из деревень, поскольку «скоро придут эстонцы (латыши) и сожгут всех»[566].

В октябре 1943 г. подразделения 37-го эстонского полицейского батальона во главе с Э. Оодла и Э. Пихном сожгли вместе с жителями деревню Ланёва Гора за «связь с партизанами». Чудом спасшаяся А. И. Данилова рассказывала: «Каратели окружили деревню. Все – кто куда. Мы кинулись в окоп, тут, за домами. Пять семей нас было. И, может быть, уцелели бы, но ребятишки от страха плакали и нас выдали. Согнали всех к колодцу. Поставили пулемет. С нами говорили по-русски, а меж собой по-эстонски. А потом приказали расходиться по домам. Как вошли в дом, нас к стенке меж окон и давай стрелять. Маму с отцом сразу убили, меня ранили. Когда дом загорелся, я в окно выползла». Всего в этой деревне каратели 37-го эстонского батальона уничтожили 63 человека. Среди них 29 детей[567].

Одно из мест массового уничтожения мирного населения и пленных красноармейцев на северо-западе России находилось в деревне Жестяная Горка Батецкого района. Карательный отряд, дислоцировавшийся здесь, был укомплектован в основном жителями Латвии. Уже в первые месяцы после освобождения, в 1944 г., советской стороной стали собираться свидетельства о фактах массовых расстрелов. Так, свидетель И. М. Большаков показал: «В нашей деревне Жестяная Горка, в которой я проживал в период оккупации, находился карательный отряд немецких войск СС в течение более двух лет, в 1941–1943 гг., который производил аресты мирных советских граждан: коммунистов, активистов, партизан и военнопленных Красной Армии и массовые расстрелы арестованных лиц<…>

За деревней Жестяная Горка расположены 4 ямы с трупами захороненных людей» [568]. В акте комиссии по содействию в работе Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков, составленном в декабре 1944 г., отмечалось, что, «находившийся в названной деревне отряд войск СС на протяжении времени с октября 1941 г. по 1943 г. производил массовые аресты и расстрелы советских граждан, коммунистов, советских активистов и военнопленных красноармейцев. Каратели советских граждан после ареста привозили группами и в одиночку в деревню Жестяная Горка.

Здесь некоторым из арестованных производился короткий допрос с пытками. Часть людей без допроса сразу же расстреливали. Трупы расстрелянных граждан складывали по порядку в заранее приготовленные ямы, засыпали тонким слоем снега, а потом вновь расстреливали и хоронили в те же ямы. Расстрел производился в полукилометре за деревней Жестяная Горка, левее дороги, идущей из деревни»[569].

В Новгородском Кремле, в зале театра, 7 декабря 1947 г. началось открытое судебное заседание военного трибунала. На скамье подсудимых находились 19 бывших германских военнослужащих. Вмененные им преступления на оккупированной территории подпадали под действие Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г. «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, шпионов, изменников родины из числа советских граждан и их пособников». Процесс в Новгороде стал одним из крупнейших открытых судов над немецкими военными преступниками.

В уничтожении мирного населения около деревни Жестяная Горка обвинялись в первую очередь немцы. Но показания свидетелей выявили, что в состав этой «команды» входили не только граждане рейха Абрам, Амман, Герман Цитцман, Пауль Фишер и Герман Винклер. В их подчинении находились прибалтийские немцы, латыши и русские (до войны проживавшие в Латвии) – всего около трех десятков человек[570]. Среди замученных, уничтоженных людей были задержанные партизаны, бойцы Красной Армии, выходившие из окружения, мирные граждане, в т. ч. женщины и дети.

Уже после войны, когда сотрудникам органов государственной безопасности удавалось установить о бывших карателях все, вплоть до домашнего адреса, привлечь к уголовной ответственности их было невозможно. Они находились на Западе, а выдача оттуда «бывших граждан Латвии в лапы КГБ» нашими бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции не практиковалась.

Кроме прибалтийских формирований на Северо-Западе России оккупантами использовались кавказские и казачьи карательные отряды. Пользовавшиеся репутацией прирожденных воинов и непримиримых врагов большевизма казаки одними из первых привлекли внимание германских военных. Причем с самого начала подразумевалось, что они будут нести исключительно боевую службу[571].

Кроме борьбы с вооруженным антигитлеровским сопротивлением каратели этого отряда отличались исключительной жестокостью по отношению к мирному населению: проводили массовые аресты, расстрелы, истязания, сжигали населенные пункты.

Псковские чекисты позднее установили: «По далеко не полным данным, участниками казачьего отряда в боях на территории Псковской области было убито 34 партизана, расстреляно 63 человека, в том числе детей, женщин и стариков, сожжено около 20 деревень[572].

В январе 1943 г. каратели арестовали жителей деревень Ежино и Абаканово Рогачёву Е. Ф., Корнееву М. А., Корнееву Т. по подозрению в связях с партизанами. В течение трех дней их подвергали пыткам, но, не добившись никаких показаний, их публично расстреляли в указанных деревнях.

Осенью 1943 г. каратели сожгли деревни Станки, Столпово, Козари, Житниково, Блиново, Гусино, Свинищи Пустошкинского района. 3 ноября 1943 г. в дер. Игнатово Пустошнинского района каратели расстреляли трех партизан. Партизану Кононову В. выкололи глаза. В тот же период за деревней Дрозды Себежского района они учинили зверскую расправу над захваченным в плен партизаном Корнеевым, которому сломали руки, отрезали нос, разрезали бок и шею.

В мае 1944 г. путем провокации каратели выявили, что жители деревни Асташево Опочецкого района Анисимова А. А. и ее муж Яковлев А. А. поддерживают связь с партизанами. Анисимову А. А. после истязаний повесили в деревне, а Яковлева А. А. расстреляли. В той же деревне изнасиловали девушку Алексееву А. и потом ее расстреляли.

В деревне Федькино Опочецкого района каратели арестовали Игнатьеву К., поддерживающую связь с партизанами, подвергли ее пыткам, нанеся 18 ножевых ран и разрезав рот, а потом расстреляли.

В июле 1944 г. казачий отряд выехал на территорию Латвийской ССР, где в районе городов Круспилс и Екабпилс участвовал в карательных операциях против партизан. В начале 1945 г. немцами отряд переброшен в Германию, где на реке Одер занимался строительством линии обороны, а часть карателей перешла на службу во власовскую армию»[573].

После войны советским органам государственной безопасности удалось выявить на территории СССР и привлечь к уголовной ответственности всего 30 человек, служивших в этом казачьем отряде. Значительная часть преступников легализовалась в Западной Европе и Америке.

Летом 1942 г. в украинском городе Лохвица командование германской армии при содействии эмигрантского Армянского национального комитета приступило к формированию «армянского национального легиона» из числа бывших военнослужащих Красной Армии, добровольно сдавшихся в плен и содержавшихся в лагерях военнопленных.

Отбор в национальный легион преимущественно проводился из числа военнопленных армян и других кавказских национальностей. Непосредственной вербовке в «армянский национальный легион» предшествовала соответствующая антисоветская обработка, при этом добровольное согласие поступающего на службу в национальный легион было обязательно.

Антисоветскую и пронацистскую обработку добровольцев проводили представители «армянского комитета», одним из которых был генерал Саркис Саркинян – белоэмигрант и офицер германской армии. После нее каждый легионер подвергался индивидуальному опросу и зачислялся в одно из подразделений «армянского национального легиона».

«Армянский национальный легион» состоял из четырех батальонов, имевших порядковые номера от 1 до 4. Каждый батальон имел в своем составе более 600 человек. Личный состав был вооружен винтовками. В каждом отделении имелись ручные пулеметы, а в ротах – пулеметы. При батальоне находились взвод тяжелых пулеметов, батарея легких орудий (четыре орудия) и два танка.

С февраля по июль 1943 г. в деревне Заверняйки Опочецкого района Псковской области дислоцировалось одно из подразделений 2-го батальона «армянского национального легиона» примерно в 125 человек при нескольких командирах-немцах. С весны 1943 г. около четырех месяцев в деревнях Болтино и Новоселье того же района находилось другое подразделение «армянского легиона» примерно из 200 человек. Также в течение 1943 г. и весны 1944 г. фиксировалось появление легионеров в составе крупных подразделений в районах деревень Вольное Освобождение, Стрибово, Пушкинские Горы, Столбово, Куденково.

В задачи «армянского национального легиона» входила вооруженная борьба с партизанским движением. Легионеры в составе крупных соединений проводили боевые операции против партизан, задержанных народных мстителей расстреливали или направляли в лагеря в Германию[574]. Кроме этого, они занимались арестами, избиением и ограблением мирных советских граждан. Арестованных советских граждан помещали в лагеря, а деревни сжигали.

Весной 1944 г. «армянский национальный легион» передислоцировался в Латвию, а в мае 1944 г. был вывезен во Францию, где большинство легионеров после открытия второго фронта были пленены англичанами.

Официально Испания не воевала с Советским Союзом. Но на Северо-Западе России в составе вермахта сражалась испанская Голубая дивизия. Без всякого лукавства ее солдат можно назвать «добрыми оккупантами». Добрыми – по сравнению с немцами, финнами и особенно эстонцами и латышами. Но – оккупантами, и оккупантами весьма вороватыми.

В испанской исторической литературе всячески превозносится тот факт, что командир дивизии генерал Муньос Грандес приказал вручить на Рождество 1941 г. подарки для советских военнопленных и жителей новгородских деревень.

Окопная правда войны крайне неромантична: голод и вши, смерть и ранение, холод и удушающая жара с насекомыми летом. Испанская дивизия остановилась на Волхове. Впереди была советская линия обороны, а позади – русские деревни. Здесь они провели почти год.

Через несколько месяцев после освобождения Северо-Запада России от немецкой оккупации ЧГК приступила к сбору материалов об ущербе, нанесенном региону. Здесь необходимо понимать специфику акта ЧГК как исторического источника. Членов комиссии интересовали факты преступлений на оккупированной территории, уровень понесенного страной ущерба. Естественно, никакая информация о гуманном отношении к мирным жителям не фиксировалась. В этих условиях многие новгородцы вспомнили об обидах, нанесенных им в 1941–1942 гг. испанскими военнослужащими. Что-то повторялось, что-то преувеличивалось, но картина поведения солдат Голубой дивизии рисовалась достаточно объемной.

Виды документов ЧГК, в которых упоминаются испанские военнослужащие, достаточно разнообразны. К ним относятся опросы свидетелей, заявления пострадавших, акты о нанесенном ущербе, установление лиц, повинных в совершении преступлений (с дальнейшей передачей материала в органы государственной безопасности). Сложность определения вины той или иной национальной категории военнослужащих заключалась еще и в том, что испанцы покинули этот район летом 1942 г. – за полтора года до освобождения и за два с половиной года до начала работы здесь ЧГК. Большинство местных жителей не видели существенной разницы между немецким и испанским языками, тем более что военная форма у тех и других была практически одинакова. Конкретно про испанцев говорили те жители, которые достаточно тесно общались с ними на протяжении нескольких месяцев. Они могли заметить некоторую разницу в поведении между военнослужащими вермахта и Голубой дивизии.

Так, 11 ноября 1944 г. Анастасия Дмитриевна Мухина из деревни Большое Замошье показала: «Когда испанцы гнали зимой 1942 г. русских пленных красноармейцев, трех человек, то немцы в нашей деревне их расстреляли у церкви.

В феврале месяце 1942 г. наш деревенский парень Шалавин Сергей Федорович 1925 года рождения был повешен за то, что испанцы подозревали его в краже колбасы, когда он был подвозчиком. Но разломали ящик с колбасой сами немецкие обозные солдаты, а обвинили в этом Шалавина. Его повесили, даже заставили самого влезть в петлю»[575].

Как видно из этих эпизодов, в преступлениях обвиняются не столько испанцы, сколько немцы. Но так было далеко не всегда. В чем обычно обвиняли местные жители солдат Голубой дивизии? В первую очередь в воровстве и грабежах. Естественно, испанцам было холодно, они хотели есть. Но русские деревни сами жили впроголодь, а отнятые теплые вещи часто были единственной одеждой сельчан. Тем более что нежелание добровольно отдать вещи или скот часто заканчивалось весьма печально. Так, «в деревне Лукинщина в январе 1942 г. за отказ отдать корову испанским солдатам был расстрелян из винтовки старик Изотов Григорий Изотович 1881 года рождения. В январе 1942 г. в деревне Бабки был расстрелян из винтовки в своем доме 70-летний старик Пикалёв Василий Иванович, когда он оказал сопротивление испанским солдатам, которые отбирали у него валенки прямо с ног»[576].

Анна Васильевна Соцкая из деревни Лукинщина рассказала членам комиссии: «В нашей деревне периодически стояли немцы и испанцы из Голубой дивизии <…> Зимой испанцы отнимали все теплые вещи и валенки, независимо, где и от кого, лишь бы нашли. У меня также забрали с печки пару валенок»[577].

Иногда кража валенок представлялась как борьба с партизанами. В. М. Иванов вспоминал: «В нашем районе партизан не было, но испанцы их постоянно искали. Зимой было холодно. Приходили испанские солдаты. Искали партизан на печке, а потом у нас из избы пропали все валенки, которые там были» [578].

Александр Петрович Яшин, 1937 года рождения, в 1941–1943 гг. проживал в деревне Стипенка под Новгородом. Хотя он был маленьким ребенком, ему запомнилось следующее: «Испанцы появились у нас, когда начались первые холода. Они сразу же стали отбирать теплую одежду у местного населения. Причем отбирали не только мужскую одежду, но и женскую. Очень любили большие пуховые платки. Замотаются ими и идут, как большие куклы. Под этими тряпками у них было даже не видно военной формы.

Солдаты были весьма вороватые. Но боялись немцев и особенно военную комендатуру. Как-то моя бабушка испекла хлеб, такой круглый, как лепешка – форм-то не было. На всякий случай спрятала его за зеркало. Тут пришли испанцы и стали шарить по избе. Хлеб нашли и потащили его с собой. Тут бабушка стала кричать и угрожать, что будет жаловаться в комендатуру. Испанцы испугались, мол, матка, не кричи, не ругайся. После этого каравай они оставили, а сами ушли»[579].

Одна и та же информация в некоторых показаниях повторяется. Это говорит о том, что описываемые события были известны достаточно широкому кругу лиц. Из протокола опроса свидетеля Жучковой Варвары Александровны, 1913 года рождения, деревня Лукинщина, следует: «В августе 1941 г. я была очевидцем следующих злодеяний, учиненных немцами и испанцами. С августа 1941 г. до января 1944 г. в нашей деревне стояли немцы и испанцы пехотной части. С первых дней они стали отбирать теплую одежду, валенки, шубы, шапки, скот, птицу.

У меня испанец отобрал валенки. При этом население облагалось налогами на мясо, зерно, овощи и картофель. Они разоряли колхозные постройки, скотные дворы, хлебные амбары на дрова.

Избивали и арестовывали без причин мирное население. Так, в январе 1942 г. испанец арестовал Изотова Григория Изотовича, 1881 года рождения, и по дороге из винтовки убил его за то, что он не отдал испанцу свою корову»[580].

Никитина Александра Павловна, 1897 года рождения, из деревни Курицко дополнила эти показания: «В середине августа 1941 г. немцы, а затем испанцы стали грабить население, переловили и перебили всех кур. Они сразу отобрали целое стадо коров. Зимой 1942 г. испанцы сдирали прямо с ног валенки, теплые вещи. У меня в доме двое испанцев, угрожая оружием, отобрали валенки»[581].

Протокол опроса 17 марта 1945 г. свидетеля Храмова Николая Васильевича, 1895 года рождения, Моисеевский сельский совет: «В ноябре 1941 г. меня испанский солдат в моем доме избил кулаком по лицу, когда от меня другие солдаты отбирали сено, а я их просил не отбирать <…> Зимой 1942 г. от моей жены и сына испанцы силой содрали с ног валенки»[582].

Из акта № 171 по Новгородскому району от 3 апреля 1945 г.: «В ноябре 1941 г. испанский солдат избил кулаком Жохова Федора Ивановича за то, что испанец отобрал у его дочери гитару, а он просил ее отдать обратно»[583].

Заявление в ЧГК Василия Ивановича Антонова, 26 лет, жителя города Новгорода: «<…> у меня в конце 1941 г., зимой, отобрали корову, кур и четырех овец. Все это забрали в несколько приемов <…> Испанцы больше хулиганили в доме. Из вещей у меня испанцы отобрали шапку, сапоги, варежки. Испанцы ходили с ножами, а немцы – с огнестрельным оружием»[584].

Севернее Новгорода, на Волхове, и южнее – в Поозерье, на берегах озера Ильмень, преступления солдат Голубой дивизии весьма однотипны: «Зимой 1941 г. испанцы избили 84-летнего старика Гаврилова Василия в деревне Яровицы в его доме, когда тот пытался сопротивляться, когда от него отбирали валенки. Осенью 1941 г. сильно избили прикладами винтовок Архипову Анастасию в той же деревне, когда она пыталась оказать сопротивление при отборе ее коровы. Корову отобрали, а Архипову заперли в доме»[585].

Протокол опроса Гараховой Анны Ивановны, 1919 года рождения, Заболотского сельсовета: «С наступлением холодов зимой 1941 г. испанцы стали отнимать у населения теплые вещи, валенки, шапки. От меня из дома отобрали валенки и валенки моего дедушки Гарахова Василия 84 лет, на которого кричали и наставляли винтовку за то, что он не хотел отдавать валенки. Его избили по лицу до крови кулаками. При этом напугали моих двух малолетних детей и бабушку.

Отобрали валенки у Архиповой Анастасии 70 лет, от Гороховой Анисьи и других жителей деревни. Когда в 1941 г. забирали корову у Волковой Анны, а она оказала сопротивление, то ее испанские солдаты сильно избили прикладами, а затем заперли в избе и тогда угнали корову»[586].

Из протокола опроса Андрианова Ивана Ивановича, 1888 года рождения, деревня Заболотье: «С наступлением холодов зимой 1941 г. испанцы от меня отобрали валенки, теплую рубашку, перчатки. Весной 1942 г. у моей сестры Парасковьи Григорьевны испанский солдат сорвал валенки с ног, так что обратно в город ей не в чем было идти. Отбирали валенки и теплую одежду у всех»[587].

Названия деревень в показаниях свидетелей разные, но ситуации очень похожи одна на другую.

После войны в Советском Союзе, чтобы не нарушать идиллическую картину братской дружбы народов нашей страны, об участии в карательных акциях в России жителей Прибалтики практически ничего не говорилось. О преступлениях вермахта и СС писалось, естественно, гораздо больше. Но сами нацисты во всех грехах были готовы винить как своих противников, так иногда и союзников.

Прежде чем начать анализ немецких претензий к Голубой дивизии, которые отразились в различных приказах и информационных письмах, следует задать вопросы: «А судьи кто?», «А чем занимались немецкие солдаты зимой 1941–1942 гг. на Новгородчине?». И здесь следует обратиться к показаниям свидетелей, а также к актам Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР.

Очень хорошо известны гитлеровские лагеря уничтожения на территории Польши и Германии: Аушвиц, Треблинка, Собибор. Лагеря на оккупированной территории СССР, где умирали тысячи советских военнопленных, известны гораздо меньше. Один из них находился в Чудово, в 100 километрах от Ленинграда. Так, в акте по учету ущерба и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков Чудовского района[588] говорится следующее: «В Чудовском сельсовете на территории совхоза “Коммунар” в помещении свинарников в продолжение нескольких месяцев 1941—42 гг. находился лагерь для советских военнопленных. Такой же лагерь для военнопленных находился при станции Чудово-2»[589].

Сотрудники ЧГК провели эксгумацию останков. «Специальной комиссией, проводившей вскрытие ям-могил, было установлено, что за время хозяйничанья немецко-фашистских захватчиков на территории Чудовского района было уничтожено 53 256 человек военнопленных (акт от 25–26.04.1945)»[590].

Информацию о немецких злодеяниях собирали представители различных государственных органов, в т. ч. чекисты и милиционеры. Нужно было не только определить размер ущерба, нанесенного оккупацией, но и привлечь к ответственности военных преступников. Первые документы были подготовлены сотрудниками органов государственной безопасности через несколько месяцев после освобождения Чудова – летом 1944 г. Собирались различные свидетельские показания. «Жители деревни Оскуй Чудовского района, гражданки Варламова В., Катеничева К. показали: “Во время нахождения немецких оккупантов на территории села Оскуй под открытым небом, в помещении каменной церкви, в которой не было ни одного стекла, а также в скотном дворе находились лагеря для советских военнопленных. Военнопленных подвергали нечеловеческим издевательствам, морили голодом, снимали верхнюю одежду и обувь, в сильные декабрьские морозы гоняли на физически тяжелые работы. Измученных и не могущих двигаться избивали резиновыми дубинками и прикладами, в результате избиений и голода большое число военнопленных погибло.

Население, видя страдания и голод воинов Красной Армии, бросало им на дорогу продукты питания – хлеб, картофель, – но те, кто поднимал эти продукты, избивались до полусмерти. Во время отступления немецких варваров всех военнопленных выстроили и комендант лагеря объявил: “Кто не может самостоятельно двигаться – сделать пять шагов вперед”. Измученные и голодные военнопленные в надежде на предоставление транспорта для их перевоза, 55 человек, вышли из строя. Всех, кто вышел, немцы отвели за скотный двор и на глазах у всех расстреляли из автоматов, а раненых добивали прикладами.

В грязных и холодных помещениях ютились истощенные военнопленные, которые подвергались нечеловеческим пыткам и издевательствам.

Всех военнопленных использовали на тяжелых физических работах с 6–7 часов утра до 9—10 часов вечера. От непосильной работы, голода и побоев, так как давали 200 граммов хлеба и один литр баланды, изготовленной из древесной муки, ежедневно умирало 20–25 человек.

Охрана и конвоиры лагеря издевались над военнопленными. Они без всякого повода обессилевших и не могущих передвигаться людей избивали палками. Это делалось для того, чтобы заставить их подняться. Затем в военнопленных стреляли и выбрасывали их трупы в чистое поле на мороз или в овраг.

Бывали случаи, когда раненых красноармейцев полуживыми зарывали в яму, в результате чего долгое время земля продолжала шевелиться.

Чтобы скрыть следы своих преступлений, немецко-фашистские изверги полностью уничтожили помещения, в которых находились военнопленные. Так, были сожжены свинарники в совхозе “Коммунар” и лагерь, располагавшийся в городе Чудово на Владимирской улице.

В оставшихся лагерях в совхозе “Пионер” можно убедиться в неимоверно жестоких условиях жизни военнопленных: все они жили в сырых, грязных и холодных помещениях, зимой и летом вместе с пленными находились лошади. Все военнопленные спали в кучках, нередки случаи, когда нижние умирали ночью. Питание военнопленных в лагере, расположенном в совхозе “Пионер”, составлял котелок супа из отходов картофельной шелухи и 200 граммов хлеба из древесной муки. После освобождения территории лагеря в настоящий момент из-под снега вытаивают трупы военнопленных, одетых в лохмотья, истощенных, со следами зверских избиений»[591].

Таким образом, еще шла война, а для будущих процессов над гитлеровскими военными преступниками уже собирались свидетельские показания. 8 февраля 1945 г. была допрошена Фёдорова Полина Матвеевна, 1906 года рождения: «Я была очевидцем того, как немецкие войска зверски относились к русским военнопленным. Избивали и расстреливали только за то, что они в силу истощения не могли двигаться»[592].

Таких показаний очень много: «13 декабря 1944 г. Протокол допроса Мининой Акулины Федоровны, 1895 года рождения, домохозяйка, проживает в совхозе “Коммунар”, село Чудово, дом № 3.

В 1941 г. в августе месяце Чудовский район был оккупирован немцами. На территории г. Чудово в совхозе “Коммунар” расквартировалась немецкая жандармская дивизия № 61 и здесь же, на территории совхоза, был лагерь русских военнопленных <…>

В указанном лагере ежедневно убивали и умирали от голода до 40–50 человек. Немцы хоронили русских военнопленных здесь же в лагере. Зарывали их в большие траншеи. Трупы складывали в траншеи в несколько рядов»[593].

В акте от 26 апреля 1945 г. приводился результат судебно-медицинской экспертизы: «По расследованию немецких злодеяний на территории Чудовского района, учиненных немецко-фашистскими оккупантами на временно занимаемой ими территории, произведена судебно-медицинская экспертиза эксгумированных трупов советских военнопленных из ям-могил на территории совхоза “Коммунар”, где у оккупантов был расположен лагерь советских военнопленных.

Около лагеря расположено кладбище на площади 60 на 50 м, обнесенное колючей проволокой. На указанной площади вскрыты обнаруженные 12 рвов длиною каждый 50 метров, шириною 4 метра. При разрывании рвов глубина последних установлена в 3 метра. При входе на кладбище стоит высокий крест с надписью “Русские солдаты. 1941 г.”»[594].

Этот же крест мы встречаем и в воспоминаниях бывшего военнопленного Рафаила-Александра Клейна: «Убитого приказали раздеть и отнести на кладбище. Напротив входных ворот лагеря возле двух полуразрушенных бараков были еще одни “выходные” ворота. Сразу за ними начиналось кладбище. Чьи-то честные руки с разрешения оккупантов поставили там над одной из братских могил огромный деревянный шестипалый крест с надписью: “Русские солдаты. 1941 г.”»[595].

Экспертиза останков была профессионально проведена подполковником медицинской службы профессором Владимирским. Он отметил следующее: «Гнилость трупов доходит до такой степени, при которой в некоторых трупах костный скелет удерживается в одежде. На некоторых трупах связки еще скрепляют кости. На трупах, где, хотя бедно, выраженная жировая клетчатка, последняя превратилась в жировоск. Одежда, имеющаяся на трупах, некоторая разрывается при небольшом усилии. Некоторые же виды тканей довольно хорошо сохранились и трудно разрываются»[596].

Выводы профессионального медика конкретны и включают в себя материалы, полученные в ходе работы комиссии: «На основании исследования эксгумированных трупов советских военнопленных и гражданского населения, которые были немецкими фашистами сброшены в яму при поселке Чудово-2, я прихожу к следующему заключению:

1. Общее количество умерщвленных советских военнопленных и лиц гражданского населения, трупы которых были зарыты фашистами в яму, определяется не менее 3 200 человек.

2. Давность зарывания трупов в яму-могилу определяется нами в 3,5–3 года.

3. Среди трупов, обнаруженных в яме около поселка Чудово-2, найдены трупы мужчин, женщин и детей различного возраста. Возраст у детей от 3 месяцев, а у взрослых до 65 лет.

4. Смерть советских военнопленных и гражданского населения, трупы которых обнаружены в яме около Чудова-2, насильственная и в подавляющем большинстве случаев последовала от полученных огнестрельных и смертельных телесных повреждений тупыми предметами.

5. Смерть детей, трупы которых осмотрены, последовала от переломов костей черепа, полученных или от удара по голове какими-то тяжелыми предметами, или от ударов головой обо что-то твердое. Кроме тупого оружия на трупах детей обнаружены огнестрельные повреждения»[597].

А вот какая картина этого места была за три года до этого, когда здесь находился Александр Клейн: «Могилы начинались в двух-трех шагах от ворот. Зимой умерших чуть прикрывали снегом. В могилу размером четыре квадратных метра и глубиной три или четыре метра сбрасывали трупы. Кто-либо спускался, укладывал их рядом. Затем сверху присыпали немного землей и клали других мертвецов. Так они лежали в несколько слоев.

Когда солнце пригрело, могилы наполнились водой. Трупы всплыли и в разных позах, кто на боку, кто на спине, кто на животе, некоторые с открытыми глазами, чуть колеблясь, когда дул ветер, плавали в этом “бассейне”.

С большим трудом забросали землей старые могилы. Насыпали холмики. Вырыли новую братскую могилу, но она сразу заполнилась водой. Вырыли еще одну. Обе стали быстро заполняться<…>»[598]

В карательных акциях против мирного населения на оккупированной территории Северо-Запада России кроме немецких войск и полиции принимали активное участие национальные коллаборационистские формирования. В Советском Союзе на изучение данной проблемы был наложен негласный мораторий: исследования по данной тематике могли нарушить гражданский мир в стране и обострить межнациональные проблемы. Однако во всестороннем анализе истребительной политики нацистов и их пособников лежит путь к пониманию характера Великой Отечественной войны.

Жертвы Жестяной Горки (новые данные из документов государственных архивов Новгородской области)

Валерий Геннадьевич Колотушкин, заведующий отделом по научно-информационной работе и переводу документов на открытое хранение Государственного архива новейшей истории Новгородской области

Аннотация. Деревня Жестяная Горка Батецкогорайона Новгородской области является местом проведения допросов и массовых казней мирных жителей, партизан и военнопленных Красной Армии в 1941–1943 гг. Всего в Жестяной Горке немцами и их пособниками было убито не менее 2,6 тыс. человек. В статье рассмотрены источники сведений о жертвах карателей, в том числе документы о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков и партийные документы.

Ключевые слова: Ленинградская область, Новгородская область, Батецкий район, Жестяная Горка, каратели, злодеяния.

В истории новгородской земли Великая Отечественная война оставила глубокий и страшный след. 18 из 27 районов, вошедших в июле 1944 г. в состав Новгородской области, подверглись полной или частичной оккупации. В каждом из них захватчики совершали преступления против мирного населения и военнопленных. Символом злодеяний на Северо-Западе России стала маленькая деревня Жестяная Горка. Она расположена в Батецком районе Новгородской области, на правом берегу Луги, в 30 км западнее Великого Новгорода. Архивные документы, в которых нашли отражение факты расправ над мирным населением, находятся в Государственном архиве Новгородской области (ГАНО), Государственном архиве новейшей истории Новгородской области (ГАНИНО), архиве Управления ФСБ России по Новгородской области, Центральном архиве ФСБ России, а также Государственном архиве Российской Федерации. К документальным материалам относятся акты комиссий по установлению и расследованию злодеяний, протоколы опросов и заявления свидетелей, докладные записки партийных работников, личные и персональные дела и другие материалы. Значительная часть источников была опубликована в сборниках «“…И ничто не забыто”. Документы и материалы о злодеяниях немецко-фашистских оккупантов на Новгородской земле (1941–1944)»[599] и «Тайная война на новгородской земле» [600]. Исследования по истории преступлений в Жестяной Горке были предприняты в монографиях и коллективных сборниках доктором исторических наук, профессором Б. Н. Ковалевым[601] и доктором исторических наук, профессором М. Н. Петровым [602]. В 2019 г. изучение злодеяний немецких захватчиков и их пособников из прибалтийских республик в Жестяной Горке приобрело дополнительную актуальность в связи с реализацией федерального проекта «Без срока давности».

Батецкий район Ленинградской области оставался в немецкой оккупации с августа 1941 по февраль 1944 г. По сообщению местного жителя С. В. Васильева, в начале 1942 г. в Жестяную Горку прибыло около 5 офицеров и 50 солдат, служивших в немецком карательном отряде. Они стояли в деревне до 1944 г.[603]

На то, чтобы определить принадлежность карателей, органам госбезопасности потребовалось время. В сборнике материалов УНКГБ СССР по Ленинградской области указывалось, что в Жестяной Горке в течение полутора лет «дислоцировались части СС со своим штабом», которые проводили карательные экспедиции против партизан и массовые облавы, арестовывали, вели следствие и расстреливали антифашистски настроенных граждан. Обслуживающий персонал этих частей состоял из немцев, латышей и эстонцев[604].

Пояснения о принадлежности «частей» дал в своих показаниях в 1945 г. военнопленный И. Г. Бекманн. Он уточнил, что в Жестяной Горке находился карательный отряд ГФП (тайной полевой полиции). Он был придан штабу 38-го армейского корпуса и имел непосредственную связь с отделением 1-С корпуса[605]. Штаб корпуса (командир корпуса – генерал артиллерии К. О. Герцог) занимал дома в деревне Раглицы – совсем рядом с Жестяной Горкой. По данным справки УМГБ по Новгородской области о дислокации немецких разведывательных и контрразведывательных органов на территории Новгородской области (от 16 августа 1948 г.), в Жестяной Горке «располагалась ГФП с приданным карательным отрядом из числа немецких солдат и русских изменников»[606].

Тайная полевая полиция исполняла функции гестапо в зоне боевых действий и ближайшем немецком тылу. По указанию военной контрразведки она производила аресты и вела следствие по делам о государственной измене, предательстве, шпионаже, саботаже, антифашистской пропаганде, осуществляла расправу с советскими патриотами [607].

Изучение трофейных документов, проведенное сотрудниками УКГБ по Новгородской области в середине 1960-х гг., позволило установить, что в 1942 г. в Жестяной Горке размещались тайлькоманда айнзатцкоманды 1-С полиции безопасности и СД – один из центров контрразведки 18-й армии вермахта. После реорганизации в декабре 1942 г. тайлькоманда Жестяной Горки была упразднена, ее штаб перемещен в деревню Васильковичи Оредежского района, а в Жестяной Горке оставлена подчиненная тайлькоманде Оредежская районная комендатура (ауссенштелле)[608].

В задачи настоящего исследования не входит освещение личного состава карательных подразделений, находившихся в Жестяной Горке, и судеб карателей. Эта тема подробно представлена в вышеупомянутых работах.

В Жестяную Горку почти ежедневно свозили людей из Батецкого, Новгородского, Оредежского, Лужского, Красногвардейского районов: партизан, бойцов Красной Армии, выходивших из окружения, мирных граждан, в том числе женщин и детей[609]. После допросов, на которых подозреваемых, как правило, избивали (и иногда убивали), их водили на расстрел поодиночке или группами от трех до нескольких десятков человек. Свидетель И. В. Скачков сообщал: «В июле 1942 г. в деревню Жестяная Горка были привезены на грузовой автомашине откуда-то арестованные советские граждане, их было человек двадцать. После короткой остановки арестованных на этой же автомашине каратели СД вывезли за деревню к месту казни»[610]. Все злодеяния происходили открыто, на глазах всей деревни. Жители слышали крики и стоны пытаемых, а расстрелы проводились всего в полукилометре юго-западнее деревни, в местечке «У Марьиной Рощи» (левее дороги, идущей из деревни).

М. В. Белинская вспоминала, что в деревне было два штаба: один занимался противодействием партизанам, другой – в нем служило много латышей – вел борьбу против гражданского населения. Захваченных партизан каратели расстреливали ночью[611].

Жестяная Горка еще в период оккупации привлекла внимание партизан концентрацией здесь служб штаба и охранных подразделений. Как вспоминал бывший комиссар 5-й Ленинградской партизанской бригады Герой Советского Союза И. И. Сергунин, бригадная разведка взяла под особое наблюдение деревню и ее окрестности. Однажды разведчики выследили на поле старосту И. В. Скачкова, «в то время еще молодого парня, прихрамывавшего на правую ногу». Тот от страха на все соглашался, но сотрудничать с партизанами не стал. Только после эвакуации всего мирного населения в глубокий тыл противника, в ноябре 1943 г. партизанским «особистам» удалось проникнуть в деревню и на несколько часов выкрасть латыша-переводчика, который впоследствии сотрудничал с особым отделом 5-й бригады [612].

В первые месяцы после освобождения в Батецком районе начала работу районная комиссия по установлению злодеяний немецко-фашистских захватчиков. В ее задачи входило определение обстоятельств расстрелов в Жестяной Горке и общего числа погибших советских граждан. Опрос двух свидетелей – И. М. Большакова и С. В. Васильева – провел член комиссии по содействию лейтенант госбезопасности Терентьев. Свидетель И. М. Большаков, председатель колхоза «Красный партизан», сообщал: «<…> Немецкие каратели расстреляли много сот человек советских граждан, военнопленных и партизан»[613]. В акте комиссии от 2 декабря 1944 г. была приведена цифра – 750 человек: «Определить точно число расстрелянных не представляется возможности. Но, однако, по предварительным данным, зверски замучено и расстреляно <…> семьсот пятьдесят человек»[614].

Следует отметить, что партийные органы Батецкого и Новгородского районов уже в марте – апреле 1944 г. определяли число жертв от 1 тыс. («В дер[евне] Жестяная Го[р]ка находился штаб СС в этом месте расстреляно около 1000 человек мирных жителей»[615]) до более 2 тыс. убитых («В дер[евне] Жестяная Горка находился специальный карательный отряд оккупантов, которым замучено и убито свыше 2 тысяч мирных жителей Новгородских сел и деревень»[616]).

В ходе первого расследования преступлений было установлено несколько имен жертв карателей: расстрелянные в начале 1942 г. коммунисты председатель Вольногорского сельсовета Матвеев, председатель колхоза из деревни Мокрицы Шилова, председатель Заболотского сельсовета Арсюков. В конце 1941 г. была расстреляна председатель колхоза из деревни Дубровка Нехинского сельсовета Батецкого района Наталья Федорова. Также жертвами стали шесть советских активистов из деревни Люболяды Новгородского района. Секретарь Батецкого райкома ВКП(б) А. И. Смелков включил в докладную записку от 11 апреля 1944 г. сведения о председателе Нехинского сельсовета Федорове как убитом в Жестяной Горке[617], хотя другими источниками факт его казни именно здесь не подтверждается.

В декабре 1944 г. комиссия также опросила свидетелей расстрелов в селе Черное Батецкого района, которое находится рядом с Жестяной Горкой. Здесь казни производились в местечке «Боровина» (или «Боровица»), в 150–200 метрах юго-западнее церкви. «Ориентировочно расстреляно немцами двести сорок человек», – был сделан вывод в акте от 3 декабря 1944 г. Комиссии удалось установить, что в 1941 г. немцами были арестованы Антонина Антоновна Ванифантьева (в документе неверно названа Валифантьевой) – учительница из деревни Хрипцы, Иван Иванович Клыгин (в документе неверно назван Клычиным) из деревни Барские Кусони, Тимофей Константинович Артамонов – депутат Черновского сельсовета из деревни Барские Кусони. Все они были расстреляны в Жестяной Горке [618].

Повторно расследование в 1947 г. было начато в связи с привлечением к ответственности военнопленных генерала К. О. Герцога и бывшего начальника группы полевой жандармерии 38-го корпуса капитана Ф. Г. Мюнха, подозревавшихся в совершении военных преступлений на новгородской земле. Акты о массовом уничтожении советских граждан в деревнях Жестяная Горка и Черное, составленные в 1944 г., были положены в основу расследования[619], которое вела оперативно-следственная группа МВД СССР. Сотрудники УМГБ по Новгородской области вновь обратились к опросу свидетелей.

Житель Жестяной Горки С. В. Васильев, в доме которого стояли каратели и проводились допросы, сообщил 4 января 1947 г., что затрудняется определить точное число расстрелянных: «Так, например, мне известно, что арестованные житель дер. Капусто[620] Филин Иван Васильевич, из деревни Дубровки Симан и других деревень были арестованы ни за что, а впоследствии были расстреляны в 1942 г.»[621]. П. Т. Тимофеева из села Черное свидетельствовала, что «несколько сот людей расстреляно за моим б[ывшим] домом»[622]. Приговоры в селе Черное приводила в исполнение 438-я группа полевой жандармерии при отделе 1-А 38-го корпуса, начальником которой был обер-лейтенант (позднее – капитан) Ф. Г. Мюнх.

15—16 ноября 1947 г. Новгородская специальная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков в Новгородской области и городе Новгороде с участием судебно-медицинской экспертной комиссии произвела раскопку ям-могил в деревнях Жестяная Горка и Черное. В местечке «У Марьиной Рощи» были вскрыты 6 ям-могил, в местечке «Боровина» – 3 ямы-могилы, каждая длиной 5–6 метров, шириной 3–4 метра и глубиной 3 метра. После осмотра и подсчета трупов судебно-медицинская экспертная комиссия пришла к заключению, что «в ямах-могилах у дер[евни] Жестяная Горка зарыто не менее 2600 трупов и в ямах-могилах у дер[евни] Черная (так в документе. – Прим. В. К.) зарыто не менее 1100 трупов»[623]. Все советские граждане, останки которых были обнаружены в ямах-могилах, погибли насильственной смертью, о чем свидетельствовали следы тяжких телесных повреждений.

Новгородский процесс состоялся в декабре 1947 г. Генерал К. О. Герцог и капитан Ф. Г. Мюнх участвовали в заседаниях суда в числе 19 подсудимых. 18 декабря был зачитан приговор, по которому все они признавались виновными в совершении преступлений, предусмотренных статьей Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г. «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников родины из числа советских граждан и для их пособников», и приговаривались к заключению в исправительно-трудовой лагерь на 25 лет каждый[624]. Генерал К. О. Герцог скончался 14 апреля 1948 г. в Воркутинском лагере. Все осужденные, оставшиеся в живых, были репатриированы в ФРГ и ГДР после смерти И. В. Сталина.

Следует отметить, что и в 1944 г., и в 1947 г. было установлено очень мало имен руководителей и исполнителей казней и жертв карателей, при том что общее число убитых было определено как не менее 3,7 тыс. человек (эти данные признаются исследователями и в настоящее время). Необходимость розыска служащих карательных команд заставила сотрудников УКГБ по Новгородской области в середине 1960-х гг. вновь обратиться к изучению трагедии в Батецком районе, поднять документы карателей и опросить свидетелей. К сожалению, как отмечает Б. Н. Ковалев, местные жители не знали почти никого из тех, кого привозили на расправу, и мало чем могли помочь в установлении имен. Большую часть персоналий следователям удалось установить по захваченным документам[625].

И. В. Скачков, опрошенный 22 ноября 1966 г., сообщил: «Я помню хорошо и был очевидцем, как каратели СД 7 января 1942 г. вели на расстрел арестованных из дер[евни] Дубровки Федорову Наталью, Федорова Анатолия и мужа Федоровой Н. по имени Симон[626]. <…> На расстрел их вели в послеобеденное время, примерно около трех часов дня. Федорова Наталья и Симон были расстреляны, и Федорову Анатолию удалось из-под расстрела сбежать»[627]. Лично была очевидцем этого расстрела и сестра И. В. Скачкова М. В. Белинская. Она отметила, что Наталью Филипповну Федорову и Симона Осиповича Буйча расстреляли первыми, причем перед казнью их заставили вырыть яму. Анатолию удалось сбежать, хотя палачи стреляли по нему[628]. В январе 1942 г. в Жестяной Горке также истязали дочь Н. Ф. Федоровой Клавдию Васильевну Бакланову[629].

В марте 1942 г. И. В. Скачков видел, как в деревню привезли четырех мужчин и двух женщин. По свидетельству П. И. Быковой, было доставлено пять человек, и это были жители Новгородского района из деревень Люболяды и Нащи: «<…> Одного из них, Сладкова Виктора, я ранее хорошо знала, а другого мужчину звали Павлом, а женщину – Александрой, она являлась сестрой Павлу»[630].

А. А. Николаева, бывшая в войну подростком, видела, как к месту казни за деревню каратели вели семью цыган. Среди приговоренных были малолетние дети[631]. Свидетелем убийства латышами цыганки, которую ударили прикладом по голове, стала Е. Е. Васильева.

К июню 1968 г. новгородские чекисты установили более 40 фактов расстрелов советских граждан. В списке были обобщены сведения об убийстве более 80 человек, но приведены только 30 фамилий казненных. Также в список включили факты истязаний советских граждан. Установленные жертвы карателей были привезены из деревень Батецкого и Новгородского районов (в списке 16 наименований) и города Гатчины (до 1944 г. – Красногвардейск) Ленинградской области[632]. Кроме того, не все упомянутые в списке люди были убиты непосредственно в Жестяной Горке: в 1942 г. карателями были «расстреляны 20 евреев в дер[евне] Григорово (под Новгородом) и примерно 30–40 цыган в районе озера Ильмень»[633].

Многоплановые оперативно-розыскные мероприятия продолжались до конца 1980-х гг. В феврале 1989 г. литерное дело с материалами проверки факта массового убийства карателями СД советских граждан в Жестяной Горке было сдано в архив[634].

Новое расследование преступлений нацизма началось через 30 лет в рамках федерального проекта «Без срока давности». Целью проекта, по словам его координатора Е. П. Малышевой, стало «сохранить память и знания о безвинных жертвах, показать истинное лицо нацистской армии и их пособников и, конечно же, привлечь к ответственности тех, кто смог ее избежать в свое время»[635].

Спустя 74 года после окончания Великой Отечественной войны, в начале мая 2019 г. в деревне Жестяная Горка начались поисковые работы. Их проводили добровольцы Общенационального общественного движения «Поисковое движение России», которые обнаружили останки 42 человек, в том числе трех детей и беременной женщины. Медико-криминалистическая экспертиза установила, что эти люди стали жертвами карательных операций оккупантов в 1942–1943 гг. Следственным комитетом Российской Федерации было возбуждено уголовное дело по статье 357 Уголовного кодекса РФ – геноцид[636].

22 июня 2020 г. рядом с Жестяной Горкой прошла траурная церемония погребения останков мирных жителей, поднятых в 2019 г. Новгородской областной поисковой экспедицией «Долина» памяти Н. И. Орлова, военнослужащими 90-го отдельного поискового батальона Министерства обороны России, сотрудниками Следственного комитета России. «Установлено, что останки в захоронении принадлежат 521 человеку, а их давность соответствует времени Великой Отечественной войны. Среди них удалось идентифицировать 188 детей, 113 женщин, 146 мужчин. Часть найденных костных останков, к сожалению, не удалось распознать по полу и возрасту. Однако необходимо подчеркнуть, что среди погибших было более 50 детей в возрасте до 5 лет, 32 ребенка от 6 до 9 лет, 22 – в возрасте от 10 до 12 лет и 83 несовершеннолетних от 13 до 18 лет», – сообщил Следственный комитет России[637].

По статьям, архивным документам и заявлениям родственников были установлены фамилии всего 53 фамилии людей, убитых и похороненных в Жестяной Горке. Например, участница мемориальных мероприятий Татьяна Хасанова сообщила дополнительные данные о своей двоюродной бабушке Антонине Антоновне Ванифантьевой, казненной в марте 1942 г. Когда оккупантам стало известно о связях учительницы с партизанами, «ее разули, раздели и от деревни Хрипцы до Жестяной Горки ее тащили пешком, она шла по мартовскому снегу». После допроса девушку расстреляли)[638].

Редкие подробности о жизни и смерти жертв карателей содержат архивные документы ГАНИНО. В фондах Новгородского областного комитета ВКП(б), Батецкого и Новгородского районных комитетов ВКП(б) источниками сведений могут стать дела о приеме в Коммунистическую партию и персональные дела коммунистов, книги регистрации учетных карточек членов и кандидатов в члены ВКП(б) и другие документы.

В фонде № 184 «Батецкий районный комитет КП РСФСР» выявлены дела о приеме в партию председателей сельсоветов И. О. Арсюкова и В. Е. Матвеева. Иван Осипович Арсюков родился 30 мая 1904 г. в деревне Мокрицы Селогорской волости Новгородского уезда в семье крестьянина-середняка. Он окончил Любуницкую земскую школу 3-го класса в 1915 г., Селогорское двухклассное училище в 1917 г. С 1931 г. И. О. Арсюков работал счетоводом Вольногорского сельсовета, с 1934 по 1936 г. – председателем Велегощинского сельсовета, с 1936 по 1938 г. – секретарем Заболотского сельсовета. С апреля 1939 г. и на момент заполнения документов (июнь 1939 г.) он являлся счетоводом 3-го участка конторы Тёсовостроя, которая занималась торфоразработками. В марте 1932 г. Иван Осипович вступил кандидатом в члены ВКП(б [639]. В июне 1939 г. он подал заявление на вступление в члены ВКП(б), но факт приема в деле не отмечен. По данным книги регистрации учетных карточек, не позднее декабря 1940 г. И. О. Арсюков выбыл в Новгородский район (его кандидатская учетная карточка была отправлена в Новгородский райком ВКП(б) 4 декабря 1940 г.)[640]. К началу Великой Отечественной войны Иван Осипович работал председателем Заболотского сельсовета (вероятно, в Новгородском районе, так как Заболотский сельсовет был и в Батецком районе). Как установили сотрудники органов госбезопасности, он был расстрелян в Жестяной Горке летом 1942 г.

Василий Ефимович Матвеев родился в январе 1904 г. в деревне Мокрицы в семье крестьянина-середняка. С 1926 по 1928 г. служил в Красной Армии курсантом и младшим командиром. С 1928 г. жил в деревне Любуницы Вольногорского сельсовета, куда вышел примаком в дом тестя В. М. Матвеева. В 1931 г. Василий Ефимович вступил в колхоз «Завет Ильича», где прошел должности бригадира, заведующего хозяйством, заведующего фермой крупного рогатого скота, с 1934 по 1937 г. – председателя колхоза. Окончил три класса сельской школы, трехмесячные курсы председателей колхозов в Новгороде, заочные курсы совработников. С 3 октября 1937 г. работал председателем Вольногорского сельсовета[641]. В сентябре 1939 г. В. Е. Матвеев был принят в кандидаты в члены ВКП(б), в декабре 1940 г. стал членом партии[642]. Василий Ефимович был расстрелян в Жестяной Горке весной 1942 г. Свидетель И. М. Большаков сообщал, что «лично видел, как его вели на расстрел два латыша рано утром»[643].

Летом 1942 г. в Жестяной Горке была расстреляна еще одна жительница деревни Мокрицы, председатель колхоза Дарья Захаровна Шилова. Согласно книге регистрации учетных карточек, Д. З. Шилова вступила кандидатом в члены ВКП(б) не позднее 14 марта 1939 г.[644][645] Изучение дел И. О. Арсюкова и В. Е. Матвеева позволяет установить, что в деревне Мокрицы находился колхоз «Новая жизнь».

Всего, по данным книги регистрации учетных карточек членов и кандидатов в члены ВКП(б) Батецкого райкома ВКП(б), были погашены карточки по причине «расстрелян немцами» или «убит немцами» семи членов ВКП(б) и девяти кандидатов в члены ВКП(б)5, в том числе Наума Иосифовича Цигенбарта, который вступил кандидатом в члены ВКП(б) не позднее 10 августа 1940 г.[646] До войны он работал зоотехником Батецкого районного земельного отдела[647]. В феврале 1943 г. Н. И. Цигенбарт был расстрелян в Жестяной Горке.

В сборнике материалов УНГКБ СССР по Ленинградской области 1944 г. сообщалось, что в «дер[евне] Самокража (Новгородского района. – Прим. В. К.) немецкие палачи арестовали депутата Ленинградского Областного совета депутатов трудящихся Васину Александру Лукиничну (до войны колхозница), ее мужа Васина Ивана Ефимовича и сына Васина Василия Ивановича увезли в д[еревню] Жестяная Горка и зверски замучили»[648]. Сведения об Иване и Василии Васиных включены и в список, подготовленный сотрудниками УКГБ по Новгородской области в 1968 г.: «VII-1943 г. – Расстрелян Васин Иван Васильевич из дер[евни] Самокража и арестован его сын Васин Василий Иванович»[649].

Подробности жизни семьи Васиных в оккупации раскрывает персональное дело Александры Лукиничны Васиной, которое находится в фонде № 260 «Новгородский областной комитет КП РСФСР»[650].

До начала Великой Отечественной войны А. Л. Васина, 1893 г. р., работала бригадиром-овощеводом в колхозе «16-я годовщина Октября» Новгородского района. Она была избрана депутатом Ленинградского областного Совета депутатов трудящихся первого созыва, с апреля 1941 г. являлась членом ВКП(б).

После призыва в Красную Армию председателя колхоза исполком Самокражского сельсовета возложил на А. Л. Васину обязанности председателя. 14 августа 1941 г. ее семья с другими семьями активистов выехала для эвакуации в советский тыл. Сама Александра Лукинична на день задержалась в деревне, как она писала позднее, «я получила распоряжение от районных организаций <…> эвакуировать только семьи, а самим как руководителям оставаться на месте до особого распоряжения»[651]. На следующий день она решила и сама пробираться на восток, но в деревне Ракомо встретилась с семьей. Родные вынуждены были вернуться от Петровского кладбища возле Новгорода, т. к. мост через Волхов был уже взорван. Некоторые решались, бросив все вещи, переправляться напротив деревни Юрьево на бревнах или вплавь, потому что лодок не было. По свидетельству участкового уполномоченного НКВД Николаева, среди переправившихся был Василий Васин (в период оккупации он проживал в Самокраже).

17 августа в Самокраже появилась немецкая разведка, и Васины оказались на оккупированной территории. «По доказу односельчан в первую очередь отобрали корову как от семьи коммуниста, – писала в заявлении от 3 июля 1945 г. А. Л. Васина, – а на другой день была арестована я и направлена в Новгородскую комендатуру. После снятия допросов была направлена в пересылочный лагерь для военнопленных, находящийся при г. Новгороде. Из пересылочного лагеря была вывезена в Латвию в лагерь для военнопленных за № 347»[652]. В дальнейшем А. Л. Васина была переведена в тюрьму на станции Режица, вновь возвращена в лагерь. 10 октября 1942 г. ее отправили на работу прислугой к хозяину, где бывшая колхозница и находилась до 7 апреля 1944 г., после чего скрывалась и была освобождена Красной Армией 27 июля 1944 г. Вернувшись на родину в сентябре 1944 г., она работала председателем колхоза имени Чапаева.

О судьбе своего партбилета Александра Лукинична писала, что он «был зарыт во дворе своего дома, но за этот период весь истерся»[653]. Согласно справке обкома ВКП(б), партбилет был зарыт в подвале дома, который сгорел при пожаре. Ее односельчанин Ф. Баляблин, в период оккупации бывший старостой деревни, в справке от 5 июля 1945 г. сообщал, что арестована А. Л. Васина была только спустя месяц после появления в Самокраже гитлеровцев. В этот день прибыла легковая машина, на которой приехал немец. Последний спросил у старосты, где живет кузнец Иван Васин. А. Л. Васина была арестована, причем «вместе с другими документами немец взял <…> партбилет (как он назвал красную книжечку)»[654]. По другим данным, в сумочке, переданной при аресте, находились депутатский билет и удостоверение сельсовета о том, что А. Л. Васина являлась председателем колхоза. На допросе Александра Лукинична не призналась в своей партийности, и через несколько дней документы были ей возвращены.

Семья А. Л. Васиной (муж, сын и две дочери) продолжала проживать в деревне. По показаниям Ф. Баляблина, «муж ее все время работал на немцев в кузнице, а сын для немцев ловил рыбу. Сын Васиной 1920 г. [рождения] дважды переходил через озеро на сторону Красной Армии и дважды возвращался обратно. Мужа и сына арестовали немцы летом 1943 г. за то, что на них пало подозрение в том, что ими был ранен немецкий солдат. Этот факт произошел при следующих обстоятельствах. Муж Васиной – Васин Иван – должен был ехать в город за углем для кузницы и пошел утром за лошадью раньше указанного срока утром до 6 часов, сын в это время возвращался с рыбной ловли и нес некоторое количество рыбы, а в этот момент произошел выстрел и кто-то ранил немецкого патруля. Поднялась тревога, и Васиных отца и сына задержали и в этот же день отправили в местечко “Жестяную Горку”. Дальнейшая их судьба неизвестна. Дочь Васиной активно помогала в работе помощнику коменданта Анхелу, с которым последнее время жила как с мужем»[655].

Гибель Ивана и Василия Васиных подтверждают справки колхозников. И. Е. Симанова из д. Здринога Самокражского сельсовета сообщала, что Иван Ефимович Васин был расстрелян 22 июня 1943 г. в 7 часов вечера в местечке Жестяная Горка[656]. Василий Иванович Васин, согласно справке А. М. Захаровой из д. Самокража[657], был замучен «в карательном лагере в гадчинах (так в документе. – Прим. В. К.) 13 августа 1943 г.». В акте Новгородской районной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников было указано, что В. И. Васин «погиб в немецком лагере от невыносимых условий»[658].

4 августа 1945 г. дело А. Л. Васиной рассмотрело бюро Новгородского райкома ВКП(б), которое постановило «за нежелание эвакуироваться вглубь нашей родины и помогать нашей Красной Армии в разгроме немецко-фашистских захватчиков и пассивность в период проживания на оккупированной территории» исключить Александру Лукиничну из рядов ВКП(б). 16 ноября 1945 г. решение было утверждено бюро Новгородского обкома ВКП(б).

«Кто попадал в Жестяную Го[р]ку – оттуда не возвращался», – писал в докладной записке о положении Батецкого района в период оккупации секретарь райкома ВКП(б) А. И. Смелков[659]. Но все же были люди, которым удалось вырваться из этого страшного места. Житель Новгорода В. И. Антонов свидетельствовал: «Меня лично немцы репрессировали один раз за несвоевременную ловлю рыбы, меня и моих товарищей в числе 6 человек. Просидели двое суток в д. Жестяная Горка, где у немцев был, видимо, какой-то орган. Все провинившиеся у немцев свозились туда, и там немцы расправлялись с народом» [660].

На оккупированной территории остался председатель колхоза «Парижская Коммуна» Люболядского сельсовета Новгородского района Иван Егорович Егоров, кандидат в члены ВКП(б). При разбирательстве его персонального дела он сообщал, что в августе 1941 г. решил один, без семьи, выехать в советский тыл. С ним выехали Сытов, Сладков, Антонов, Семенов, Филиппов. Неподалеку от станции Татино от красноармейцев они узнали, что Чудово и Рогавка уже заняты немцами, и возвратились обратно. И. Е. Егоров общим собранием односельчан был избран старостой деревни Заполье. 2 октября 1942 г. Иван Егорович был арестован, по его словам, «по доносу <…> за связь с партизанами, хранение оружия и принадлежность к ВКП(б)»[661]. «2 октября 1942 г. я был арестован и находился под арестом в д. Горки Жестянки (так в документе. – Прим. В. К.) Батецкого р[айо]на в течение 6 дней, – сообщал он райкому ВКП(б). – Во время моего ареста у меня были изъяты все личные документы, в том числе и партийный документ»[662]. Несмотря на то что оккупантам было известно о его принадлежности к партии, после освобождения И. Е. Егоров продолжал жить в своей деревне, уже не будучи старостой, а 2 ноября 1943 г. выехал в Литву, где проживал до 25 апреля 1945 г.

Решением бюро Новгородского райкома ВКП(б) от 22 сентября 1945 г. «за пассивное участие в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, за активную работу в пользу немецких властей» И. Е. Егоров был исключен из кандидатов в члены ВКП(б). 20 февраля 1946 г. решение утвердило бюро обкома ВКП(б).

Представленные документы показывают, что в Жестяную Горку советские граждане попадали по разным причинам. Среди них были патриоты-антифашисты, партизаны, подпольщики и их помощники, военнопленные Красной Армии, провинившиеся перед гитлеровцами или оказавшиеся под подозрением старосты и другие члены оккупационной администрации, люди, схваченные во время массовых облав и карательных операций, при случайных обстоятельствах. Жестокие расправы в Жестяной Горке, которые проводились с привлечением коллаборационистов, должны были стать инструментом по устрашению населения и «умиротворению» всей близлежащей территории.

Среди тех, кто пытался вместе с И. Е. Егоровым выехать в советский тыл, был и кандидат в члены ВКП(б) Виктор Тимофеевич Сладков. В феврале – марте 1942 г. он был привезен в Жестяную Горку вместе с другими жителями деревни Люболяды Павлом и Александрой Горбачевыми, Александром Никитиным и жителем деревни Нащи Павлом Наумовым[663]. Факт их расстрела в Жестяной Горке подтверждали свидетели. Но в акте Новгородской районной комиссии по расследованию и установлению злодеяний немецко-фашистских захватчиков В. Т. Сладков (Слатков) упоминается среди 14 человек, расстрелянных «за сочувствие партизанам» в деревне Нащи I Люболядского сельсовета [664]. В этот же список включен житель деревни Заполье Кузьма Кудряшов, который, по данным УНКГБ СССР по Ленинградской области, был расстрелян «в начале 1942 г. без всякого следствия <…> якобы за связь с партизанами и кражу лошади у немецких солдат»[665]. Позднее было установлено, что он расстрелян в Жестяной Горке летом 1942 г.[666]

Как пишет Б. Н. Ковалев, «имена десятков людей удалось установить. Сотни лежат безымянными»[667]. Но нельзя терять надежду обнаружить новые факты и имена. Опыт поиска родственников погибших, изучение документов о злодеяниях немецких захватчиков и материалов парторганизаций военного и послевоенного времени показывают, что дальнейшая работа по выявлению источников о трагедии в Жестяной Горке в государственных архивах Новгородской области должна быть продолжена.

«Новый порядок» немецкой администрации на территории Краснодарского края в 1942–1943 гг

Наталия Борисовна Акоева д-р ист. наук, доцент, профессор Краснодарского государственного института культуры

Аннотация. В статье рассматриваются различные аспекты установленного нацистами оккупационного режима в Краснодарском крае в 1942–1943 гг. Опираясь на источники, находящиеся в открытом доступе, на рассекреченные документы комиссий по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их пособников, автор показывает тотальный характер грабежа мирного населения, приводит примеры насильственного привлечения людей к принудительным работам и отправки их в Германию, сопровождавшиеся постоянными избиениями и издевательствами.

Ключевые слова: Великая Отечественная война, оккупация, нацистский режим, комиссия по расследованию злодеяний.

История Великой Отечественной войны всегда находилась в центре научных интересов советских исследователей. В 1950–1960 гг. историками достаточно активно изучалось партизанское движение, деятельность подпольщиков, а также вопросы экономической эксплуатации российских земель. В 1970—1980-е гг. появились работы, характеризующие оккупационный режим. В постсоветской историографии эти темы продолжают изучаться. Особое внимание уделяется вопросам коллаборационизма[668]. Разрабатывается тема угона советских граждан в Германию [669].

Постепенное снятие грифа секретности с ряда архивных материалов позволяет по-новому взглянуть на политику нацистов на временно оккупированных советских территориях, поэтому назрела необходимость в создании новых исследований по этой проблеме. На захваченных территориях устанавливался так называемый «новый порядок», который, по мнению немецкой пропаганды, освобождал народы России от тирании советской власти, от коммунистов и евреев. Но настоящая цель политики Германии на Востоке, как отмечают исследователи, «заключалась в захвате экономического пространства <…> и создании жизненного пространства для миллионов немцев, которых предполагалось поселить там на протяжении 25 лет»[670].

Однако «оккупированные области Российской Федерации не получили единой системы управления» [671]. Несмотря на планы создания четырех рейхскомиссариатов, в каждой местности немцы действовали в зависимости от их потребностей, военной обстановки[672]. В 1942 г. усилия вермахта были сосредоточены на захвате Кавказа, плодородных земель Кубани, просторов Ставрополья. Благодаря мужеству и героизму советских воинов взять Сталинград и овладеть Кавказом противнику не удалось. Однако, несмотря на ожесточенное сопротивление, Красная Армия отступала. Нацисты заняли Краснодар 9 августа 1942 г., к концу августа началась оккупация Краснодарского края. Врагам не удалось взять Сочи, Геленджик, Туапсе, а также Адлерский, Геленджикский, Шапсугский (Лазаревский) районы.

Кубанские земли были объявлены собственностью немецкого государства. Крестьянам обещали, что они получат земли в частную собственность и станут свободными хозяевами, а колхозы будут упразднены[673]. Вся власть принадлежала военным комендатурам: полевым (фельдкомендатурам) и местным (ортскомендатурам). Они отвечали за размещение и снабжение немецких войск, за выполнение приказов командования, формировали вспомогательную полицию и административные органы, следили за охраной объектов, выпуском газет и т. д. Первые приказы ортскоменданта разъясняли цель пребывания войск вермахта и его союзников – уничтожение большевизма. В этих же приказах давались первые распоряжения относительно создания новых властных структур.

Вместе с войсками в крае действовали военная разведка – абвергруппа 102, разведывательный и контрразведывательный орган – абвергруппа 203, контрразведывательный и карательный орган зондеркоманда СС 10А[674].

В сохранении спокойствия, порядка и безопасности гражданского населения главная роль отводилась полицейским. На каждые 100 жителей по штату полагался 1 полицейский. Полицейские имели специальные удостоверения, выданные бургомистром и заверенные комендантом. Отличительным знаком полицейского являлась белая нарукавная повязка. Их «почетнейшей обязанностью» провозглашалось сотрудничество с частями вермахта. Начальником полиции города Краснодара был назначен участник Белого движения полковник Иосиф Иванович Белый[675].

Попытки новой власти опираться на местное население не увенчались успехом. Конечно, желающие добровольно сотрудничать с врагом нашлись, но их было немного, хотя каждой семье казака, перешедшего на службу Германии, выплачивалось по 500 рублей.

Нацисты использовали разные методы оккупационной политики. Тотальный характер принял грабеж мирного населения. «Гитлеровцы рыскали из дома в дом, забирали все, что попадалось им на глаза: продукты питания, домашние вещи, одежду и обувь, посуду и даже детские игрушки». В Крымском районе, например, с наступлением холодов «немцы и румыны потащили в окопы и блиндажи подушки, перины, одеяла, кровати, отбирали у жителей теплые вещи, включая дамские шерстяные юбки, платки и чулки»[676]. Они часто делали облавы на базарах, забирая у горожан все ценное: ковры, обувь, вещи.

Для решения хозяйственных задач на оккупированной территории новая администрация пыталась наладить работу предприятий. На юге России это не совсем удалось, поэтому немцы демонтировали и вывозили в Германию станки и оборудование, вводили многочисленные налоги и сборы с местного населения, проводили реквизиции готовой продукции. Например, из оккупированных районов Краснодарского края было вывезено 1 млн 479 тыс. тонн сельскохозяйственной продукции[677].

Одним из видов преступлений нацистов стало насильственное привлечение людей к принудительным работам. Для советских граждан на оккупированных территориях была введена жесткая трудовая повинность. Мужчины и женщины в возрасте от 18 до 45 лет (евреи – до 60 лет) должны были работать по 14–16 часов в сутки[678]. Так, десятки тысяч новороссийцев со второй половины октября 1942 г. по 3 сентября 1943 г., избитые, лишенные крова, семей, подталкиваемые прикладами немецких автоматов, отправлялись на каторжные работы. К. А. Кузнецова свидетельствовала: «<…> немцы сгрузили нас в лагере с маленькими детьми. Лагерь размещался севернее хутора Большого. Территория лагеря была обнесена колючей проволокой.

Внутри этого окруженного места имелись два сарая, у которых были только крыши. В этих двух сараях немцы разместили около 700 женщин и детей. Нас гоняли на стройку дорог, кормили один раз в день. Пища состояла из неочищенного проса и кружки кипятка. Хлеба нам совершенно не давали. Народ пух и умирал от голода. Так умерли при мне 20 женщин. В лагере нас заставляли работать на исключительно тяжелых физических работах, обращались с нами как со скотом<…>»[679].

Часть советского населения с временно оккупированных территорий была угнана в Германию, став «источником получения колоссальных прибылей» [680]. Людские резервы Третьего рейха были истощены, поэтому его власти хотели их восполнить за счет населения восточных территорий.

Средствами пропаганды ведомство по трудовым ресурсам Германии на Кубани рассказывало о «прелестях» жизни в Рейхе, обещало перевезти завербованных в пассажирских вагонах. «Проводы были радостными, настроение молодежи бодрое», – сообщала газета «Кубань»[681].

Многочисленными актами Темрюкской районной комиссии по установлению злодеяний от апреля 1944 г. подтверждается насильственный угон советских граждан на каторжные работы в Германию. Так, из станицы Вышестеблиевской за период оккупации с 5 сентября 1942 г. по 9 октября 1943 г. было угнано в рабство 605 человек. Из станицы Ахтанизовской с 3 сентября 1942 г. по 1 октября 1943 г. – 1 430 жителей. За период оккупации станицы Таманской с 4 сентября 1942 г. по 3 октября 1943 г. на каторжные работы в Германию было переправлено 398 граждан. Из станицы Старотитаровской за период оккупации с 3 сентября 1942 г. по 6 октября 1943 г. угнали 982 человека. Из станицы Голубицкой с 21 августа 1942 г. по 6 октября 1943 г. фашистами вывезено 80 человек. Из станицы Запорожской за период с 3 сентября 1942 г. по 9 октября 1943 г. гитлеровцы угнали на работы до трех тысяч наших граждан, из Запорожского поселкового совета – до тысячи человек. Всего насильственно было вывезено 130 521 человек, в том числе 81 089 женщин и 38 022 ребенка до 16 лет[682].

К сожалению, данные о количестве угнанных в Германию из Краснодарского края разнятся. Называются также цифры в 48 484 человека, по другим данным – свыше 100 тыс. человек[683]. Исследователь Н. А. Гаража отмечает, что только из Новороссийска было угнано в Германию 32 тыс. советских граждан[684].

Провести такую массовую депортацию только Управление генерального особоуполномоченного по использованию рабочей силы Ф. Заукеля не могло. Поэтому оно тесно сотрудничало с вермахтом, полицейскими и эсэсовскими органами и органами службы безопасности, что «является характерной особенностью осуществления программы порабощения населения» [685].

В число фашистских злодеяний на временно оккупированной территории вошли расправы с местными жителями, уничтожение их домов. Этим занимались тайная полиция, карательные подразделения, действовавшие в Краснодаре, Ейске, Майкопе, Армавире, Кропоткине и других населенных пунктах. Немецкий исследователь Н. Мюллер, анализируя немецкие документы, пришел к выводу, что в казнях, в массовых расстрелах участвовали и войска вермахта[686]. А. Даллин в своей работе публикует приказы немецкого командования о том, что «войска должны безжалостно защищаться против любой угрозы со стороны враждебного гражданского населения»[687]. Российский историк С. Кудряшов пишет: «Все военные были ориентированы на уничтожение реальных или потенциальных врагов рейха»[688].

Агентурой оперативной группы УНКВД Краснодарского края (12 сентября 1942 г.), работавшей в районе Солохаула, установлено, что «при занятии горных населенных пунктов немцы поголовно грабят население, забирают одежду, домашние вещи и продукты питания». Всех мужчин, мальчиков и девочек от 12 лет отправляют неизвестно куда. Краснополянская оперативная группа УНКВД Краснодарского края сообщала 21 сентября 1942 г., что «в селах Псебай и Мостовском действуют карательные отряды гестапо, учиняя зверские расправы над населением. Только в одном Псебае гестаповцами повешено 17 комсомольцев, большинство из них – девушки. Расстреляно много граждан из числа советского актива»[689]. Солохаульская оперативная группа УНКВД Краснодарского края 27 сентября 1942 г. информировала, что гражданское население из села Черниговского, хутора Сухая-Кочевка, села Кубано-Армянского, полустанка Резуха немцами увезено в неизвестном направлении. По данным Майкопской оперативной группы УНКВД от 14 ноября 1942 г., в Хадыженске расстреляно 70 жителей[690].

Приметой «нового порядка» на территории Краснодарского края стали виселицы и «душегубки», о чем рассказывали свидетели, жители города Краснодара, и нацистские преступники на судебном процессе, проходившем в Краснодаре 14–17 июля 1943 г.[691]

1 апреля 1944 г. Варениковская районная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников в составе 9 человек составила акт о зверствах немецко-фашистских захватчиков и их сообщников на территории станицы Гостогаевской Варениковского района Краснодарского края. Опросив свидетелей, комиссия зафиксировала все факты. Так, например, 7 сентября 1942 г. немецко-фашистские палачи арестовали 18 человек колхозников, подвергли садистским истязаниям, потом вывели на окраину станицы Гостогаевской и расстреляли. Трупы их были обнаружены под горой Хантучка после прихода частей Красной Армии. Но только пять человек были опознаны жителями станицы Гостогаевской.

27 ноября 1942 г. в станицу Варениковскую приехала автомашина-«душегубка». Первой в нее была брошена годовалая девочка Лилия Никандровна Сабинина. В этот день было удушено 134 человека, затем их тела закапывались/сбрасывались в яму на территории каменоломни, левее шоссейной дороги в 300 м от хутора Чумбурка. После прихода частей Красной Армии могила была вскрыта. Были извлечены трупы 57 человек, 40 из которых опознали. Среди них были, например, Мария Ивановна Шпитальная 1862 г. р., Конен Евстигнеевич Круглов 1865 г. р., Меланья Ивановна Сабодырь 1865 г. р., Андрей Иванович Сабодырь 1892 г. р., 17 трупов, не опознанных населением, были похоронены в братской могиле станицы Гостогаевской [692].

2 апреля 1944 г. Варениковская районная комиссия составила новый акт о фашистских злодеяниях[693]. В нем отмечается: «В период временной оккупации станицы Варениковской в течение с 30 августа 1942 года по 21 сентября 1943 года гитлеровские бандиты повсеместно творили невиданные в истории варварства над человечеством. С присущей им хладнокровностью и спокойствием немецко-фашистские изверги истребляли сотнями ни в чем неповинных советских граждан: стариков, женщин и грудных детишек, предварительно подвергая их мучительным пыткам вплоть до сжигания волос, ушей и других частей тела. Все имущество расстрелянных гитлеровцы уничтожали, а более ценные вещи забирали себе.

Для пыток и истязаний советских граждан немецкие варвары применяли специально приспособленное оружие: как проволочные плети толщиной в 30 миллиметров, массивные палки на конце, в которых вбито по 3 гвоздя, с обрубленными шляпками и специально изготовленные палки длиной в 1,5 метра, которыми гитлеровские людоеды непохороненных советских граждан зажимали за шею и подвешивали в знак своего наслаждения.

Насилия и повальный грабеж немецко-фашистскими псами разработан до мелочей, они не знают никакой пощады.

Так, к гр[ажданке]ке Двуглазой Евдокии Пантелеевны 1903 года рождения ворвались в дом несколько жандармов и потребовали немедленно сказать, где находится принадлежащая ей корова. Гражданка Двуглазая пыталась укрыть корову, как тут же в ее собственном доме была расстреляна на глазах 3-х малолетних детей, а вещи ее разграбили, детей как щенят выбросили на улицу и дом сейчас же сожгли.

В станице Варениковской, начиная с первых дней оккупации немецко-фашистскими бандитами, истреблено путем расстрела, казней десятки советских граждан»[694].

Недавно рассекреченные документы позволяют предположить, что в расстреле 600 мирных жителей Варениковской и 250 советских военнопленных участвовали не только солдаты 17-й армии вермахта, но и члены зондеркоманды СС 10А.

Страшные злодеяния творились в станице Ильинской, которая была оккупирована 17-й армией вермахта 2 августа 1942 г. Гестаповцы провели массовые аресты жителей, а 20 августа 494 человека, мирных стариков, женщин и детей, были убиты. Их партиями вывозили на окраину станицы Ильинской к большому котловану глубиной в 3 м.

Вооруженные немцы из Ильинского гестапо, сойдя с легковой автомашины, сняв с себя обмундирование, с револьверами в руках приступили к совершению своего зверского злодеяния. Они выводили граждан из грузовой автомашины, подводили к котловану и, столкнув с обрыва в яму, вслед стреляли по ним из револьверов.

Свидетели рассказывали, что ни крики, ни стоны умирающих, ни плач детей – ничто не останавливало убийц от злодейской расправы над людьми. Тех из жертв, кто упирался, не желая идти к могиле, палачи кололи специальными иглами, подгоняя их к обрыву. Детям старших возрастов мазали губы какой-то ядовитой жидкостью, после чего их сталкивали пинком сапога с обрыва в яму на дно котлована.

Замучив 287 человек, немцы заставили 6 человек, стариков, зарыть две больших, доверху наполненными трупами ямы. Эти старики потом вырыли яму для себя и были также расстреляны.

В тот же день, в это же время, в 2 км от станицы Ильинской в сторону г. Кропоткина гестаповцами была также расстреляна вторая группа арестованных стариков, женщин, детей и военнопленных красноармейцев в количестве 201 человека. Свидетели показали, что в этом злодеянии принимал участие изменник родины Василий Пойманов, который состоял на службе в гестапо[695].

После захвата станицы Красноармейской Краснодарского края грабежи, насилие, издевательства над мирным населением стали обычным явлением. Опрошенные свидетели – Абрамова Мария 73 лет, Романенко Прасковья 59 лет, Нечаева Ульяна 56 лет и другие – с ужасом рассказывали о диком произволе, существовавшем в период оккупации. После изгнания немецко-фашистских захватчиков на территории бойни в 3 км от станицы были обнаружены 3 ямы, заполненные трупами замученных и расстрелянных советских граждан. Трупы носили следы зверских пыток и издевательств. Комиссия установила: «Некоторые трупы были изуродованы до неузнаваемости. У трупа гражданина Нечаева Григория были поломаны все ребра, выкручены руки и ноги. У трупа гр-на Романенко была сожжена голова, у трупа Фадеева Семена была перебита ключица правой руки, грудь сожжена, череп размозжен, в правой щеке было пулевое ранение. У трупа Дюкерова Архипа был размозжен череп, выкручены руки и ноги, в области затыльной части головы имелось пулевое ранение. У трупа Абрамовой Анны было сожжено лицо и вырезаны груди. У всех трупов были обнаружены пулевые ранения»[696]. Общее число обнаруженных и извлеченных трупов составило 84 человека, среди которых 11 детей в возрасте от 3 месяцев до 10 лет. Но опознать удалось только 28 трупов. Остальные были изуродованы до неузнаваемости. Извлеченные трупы замученных граждан были похоронены в братской могиле станицы Красноармейской.

Свидетели отметили, что непосредственными исполнителями казни были солдаты и офицеры 370-й немецкой пехотной дивизии генерал-майора Беккера и их пособники – районный атаман Онуфриенко, станичный атаман Гудзовский, начальник полиции Нагайченко и Бунач[697].

Страшным преступлением против человечества следует назвать нацистскую политику истребления евреев. Уроженец станицы Ново-Рождественской Тихорецкого района, беспартийный учитель школы № 15 станицы Отрадной Иван Алексеевич Кулинкин рассказал о злодеяниях, совершенных фашистами в станице. 13 августа 1942 г. по распоряжению немецкой комендатуры всех евреев арестовали и свезли в клуб колхоза XVII Партсъезда, их было 64 человека. В аресте и охране участвовали изменники Родины – полицейские Михаил Лета, Тимофей Додонов и атаман Иосиф Котов. В течение месяца граждане работали в поле, и староста общины Герасименко давал бригадирам такой наказ: «Заставляйте их, жидов, выполнять самую тяжелую работу, они теперь в наших руках, не жалейте их ни в чем». Под страхом смерти люди продолжали честно работать от зари до зари.

Но утром 16 сентября 1942 г. здание клуба было оцеплено перешедшими на службу врагу: 2 человека прибыли из района и 2 – из станицы Отрадной – Додонов и Котелевский.

Свидетель вспоминал, что в 10–11 часов подошли 2 машины с немцами – одна легковая, другая грузовая закрытая. Полицейский Додонов сел в легковую, поехал вместе с немцами показать место, «где бы напиться советской крови». Это был бывший хуторок Безымянный, расположенный на севере от станицы Отрадной на расстоянии 8 км. Заросший травой колодец стал местом гибели и могилой советских граждан. Часть евреев посадили в грузовую машину и повезли к месту казни. Затем машина вернулась за остальными, и, когда их погрузили, в машину были брошены несколько железных лопат. Грузовая машина вернулась вместе с легковой часа через три. К вечеру немцы, окровавленные, тоже вернулись в станицу и, забрав лучшие вещи евреев, уехали.

После освобождения Отрадной началось расследование нацистских злодеяний. Соответствующая комиссия выехала на место преступления. Извлеченные из колодца трупы находились в самом разнообразном положении: сидя, согнувшись, вниз лицом и в др. Мужские трупы были одеты, имели пулевые прострелы черепной коробки, женские трупы были наголо раздеты, дети имели проломы черепа, где и были найдены предметы: железный обломок с двумя зубьями и деревянный чурбан крепкого сучковатого дерева[698].

Оккупировав 15 августа 1942 г. Удобненский район Краснодарского края, нацисты грабили мирное население, забирали свиней, гусей, кур, продукты питания, ценные вещи. Пьяные, они врывались в дома, издевались над людьми, не щадя стариков и детей. Население выгоняли из домов, хватали на улицах молодых девушек, пытали их, издевались, а затем убивали. 14 октября 1942 г. все еврейские семьи станиц Удобной и Передовой были собраны во дворе полиции, затем на машинах вывезены на территорию сада колхоза имени Первого Мая и над рекой Уруп, около силосных ям, расстреляны и сброшены в эти ямы. Всего здесь уничтожено более 300 человек, среди них много детей и совсем еще молодых граждан. Свою политику истребления советских людей нацисты осуществляли в плановом порядке, убивая их небольшими группами. На территории Удобненского района уничтожено 453 человека. Многие подверглись бесчеловечным пыткам[699].

В Лабинске найдено захоронение, в котором обнаружены 1 316 человек, из них 229 мужчин, 793 женщины, 294 ребенка от грудного возраста до 16 лет. На железнодорожной станции Хаджох гитлеровцы замучили и живыми закопали 75 человек – женщин, стариков, детей, – а в центре поселка расстреляли 300 человек. В станице Усть-Лабинской были зверски замучены и расстреляны более 400 мирных жителей. Из них 116 мужчин, 194 женщины, остальные – дети в возрасте от двух месяцев до 15 лет[700].

12 августа 1943 г. в станице Каневской комиссией по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков после освобождения станицы частями Красной Армии были вскрыты места в районе лубозавода, где немцы закапывали свои жертвы. Из могил извлечено 360 трупов. Среди них 60 тел детей от 2 до 14 лет, 190 взрослых мужчин и 110 женщин. Тела были измучены и изуродованы до неузнаваемости. Опознать удалось только 27 человек. Многие из расстрелянных были с выколотыми глазами, отрезанными ушами, носами, грудью, вырезанными на теле звездами [701].

В 1943 г. в ходе наступления войск Северо-Кавказского фронта началось освобождение Краснодарского края. За период с 23 февраля по 27 марта советские войска освободили на Кубани до 100 населенных пунктов. К 9 октября 1943 г. нацисты были изгнаны со всей территории Кубани.

Отступая, они не успели скрыть следы своих преступлений. В крае было убито и замучено 52 518 человек мирных советских граждан и 9 022 военнопленных[702]. Масштабы общего разграбления в ценовом измерении составили

28 764 тыс. руб.[703] Но, даже терпя поражения от советской армии, отступая с территории Советского Союза, нацисты продолжали исповедовать свои расистские теории. В октябре 1943 г. Г. Гиммлер заявлял: «Меня ни в малейшей степени не интересует судьба русского или чеха. Мы возьмем от других наций ту здоровую часть нашего типа, которую они смогут нам дать. Если в этом явится необходимость, мы будем отбирать у них детей и воспитывать их в нашей среде. Вопрос о том, процветает ли данная нация или умирает с голоду, интересует меня лишь постольку, поскольку представители данной нации нужны нам в качестве рабов для нашей культуры; в остальном их судьба не представляет для меня никакого интереса»[704].

Наше исследование показало, что оккупационный режим был установлен с целью извлечения максимальной экономической выгоды с захваченных территорий. Это достигалось за счет ограбления ресурсов, имеющихся на Кубани, принудительного труда жителей, насильственной мобилизации и угона населения в Германию, где они обеспечивали бесперебойную работу немецких предприятий. Террор, организованный нацистами на временно оккупированных территориях, являлся целостной государственной системой. Все структуры нацистской власти были ориентированы на уничтожение или преследование противников по расовому, национальному, религиозному, политическому мотивам. Вермахт воспринял эти идеи, поэтому не только специальные карательные органы, но и солдаты и офицеры немецкой армии участвовали в массовых преступлениях против мирного населения.

Локотской округ самоуправления: этапы и методы реализации политики антисемитизма и Холокоста

Екатерина Викторовна Деревянко историк, краевед, г. Брянск

Аннотация. На примере документов оккупационного режима и советских органов власти послевоенного периода, отложившихся в государственном архиве Брянской области, а также воспоминаний очевидцев событий автор анализирует ситуацию в Локотском округе самоуправления на предмет наличия на данной территории политики антисемитизма и реализации основных этапов Холокоста.

Ключевые слова: оккупационный режим, коллаборационизм, Локотской округ самоуправления, антисемитизм, Холокост, геноцид.

Среди самых трудных для понимания тем в истории – коллаборационистское движение, своим существованием опровергающее сложившееся в советское время мнение о том, что наш народ, как один, плечом к плечу встал на защиту Отечества от внешней агрессии. Второй, ранее запретной темой, но в последнее время стремительно ворвавшейся в поле исторического дискурса, стала история геноцида еврейского народа в рамках реализации нацистских планов руководства Германии на территории Советского Союза. Росту интереса к обозначенным сюжетам в значительной мере способствовало окончание 75-летнего срока, установленного архивами на закрытый доступ к документам, содержащим конфиденциальную информацию, ввиду чего документы оккупационного периода на данный период активно вливаются в научный оборот. Архивные фонды, содержащие ценнейшие, ранее не использованные источники, создали благотворное поле для исследований историков, стремящихся к восстановлению белых пятен в истории России, так старательно обходимых советской историографией.

В данной статье речь пойдет о стыке вышеуказанных тем, а именно о реализации политики Холокоста на «острове» коллаборационистов – Локотском автономном округе самоуправления. Обозначенный ракурс диктует нам ключевой вопрос: а был ли вообще Холокост в Локотской «республике» с учетом отсутствия большого количества евреев, проживавших на этой территории, мест их массового уничтожения наподобие Бабьего Яра, а также воинствующего антисемитизма у лидеров округа? По большому счету данный аспект деятельности локотских коллаборационистов остался за пределами внимания представителей научно-исторического сообщества. Неоднократно его касались соавторы многих монографий, посвященных истории бригады Каминского, Д. А. Жуков и И. И. Ковтун в своих трудах «Бургомистр и палач», «Антисемитская пропаганда на оккупированных территориях РСФСР, 1941–1944 гг.» и др. Однако полноценное освещение Холокоста в Локоте еще ждет своего автора.

Приведу примеры если не отрицателей Холокоста на данной территории, то скептически настроенных по этому поводу. Например, автор комментариев к сборнику «Воспоминания, свидетельства, документы» К. М. Александров уверен, что антисемитская риторика в Локотском округе не соответствовала действиям властей. Исследователи системы локотского самоуправления Д. А. Жуков и И. И. Ковтун в сборнике документов «Феномен Локотской республики. Альтернатива советской власти» приводят воспоминания Г. Д. Белая, бывшего военнослужащего РОНА, утверждающего, что никакой разницы между пленными партизанами и пленными евреями не было[705]. Не хотелось бы, чтобы подобные необоснованные заявления историков и очевидцев событий формировали общественное мнение на указанный счет, ввиду чего считаю необходимым более подробно рассмотреть этапы политики геноцида еврейского населения в округе Локотского самоуправления, призванные доказать реализацию Холокоста силами местных властей.

Локотская «республика» (оговорюсь, что данное административно-территориальное формирование не носило республиканскую форму правления в прямом смысле, название является общеупотребительным и имеет переносный смысл) – пример эксперимента немецкого командования по созданию автономного округа самоуправления на оккупированной территории со своей вертикалью власти, партией, идеологией, хозяйственной структурой, культурной жизнью, оказавшегося жизнеспособным формированием и просуществовавшего более 2 лет.

Материалы Государственного архива Брянской области по истории Локотского самоуправления на территории Брянщины в годы ее оккупации немецкими захватчиками представляют собой обширный круг исторически ценных документов, являющихся неотъемлемой частью документальной истории Великой Отечественной войны. Все они условно объединяются в два огромных массива. Первый составляют документы, возникшие в послевоенное время в результате работы советских органов власти, деятельность которых была направлена на исчисление ущерба, нанесенного Германией Советскому Союзу. К этому же массиву присоединяются документы партизанского движения, освещающие деятельность Локотского округа. Ко второму относятся материалы, возникшие в результате работы локотских органов власти, действовавших на Брянщине в период немецкой оккупации. В отдельную группу, стоящую особняком от документов, находящихся на государственном хранении, выделяются материалы (документы, фотографии, воспоминания, дневники очевидцев событий) из личных архивов граждан. Данная группа постоянно пополняется в связи с расширением поиска очевидцев событий, лиц, переживших трагедию, она на данный момент не имеет полноценного описания, систематизации, разрозненна и не до конца изучена. Архивные фонды, содержащие информацию о коллаборационизме и Холокосте, учтены, описаны, поэтому легче поддаются классификации.

Первый массив представляют следующие архивные документы.

1. Акты по учету ущерба, причиненного немецкими захватчиками гражданам Брасовского, Комаричского, Севского районов за 1943 г.[706]

2. Докладные записки командиров и комиссаров партизанских отрядов и формирований, действовавших на территории округа: донесения, разведсводки, агитационные материалы [707].

Вышеуказанные документы отражают следующие аспекты деятельности Локотского округа:

– в актах перечислены места массовых расстрелов мирного населения, имеются списки замученных немецкими захватчиками советских граждан, есть данные о количестве убитых по населенным пунктам, материальных потерях на указанной территории;

– документы партизанского движения содержат достаточно подробную информацию по истории Локотского округа. Так, например, в записке руководителя брянского штаба партизанского движения Александра Павловича Матвеева имеется попытка выделить причины возникновения таких органов власти в данном районе под патронажем немецкого командования в 1941 г.: «В первые годы революции население района <…> находилось всецело под влиянием кулачества <…> В годы сталинских пятилеток район очистился от основной массы кулачества и романовской челяди. Однако идеологическое наследство последних заметно давало о себе чувствовать и после, это несколько невыгодно выделяло район из среды соседних»[708]. Даны характеристики и биографии основных лидеров самоуправления К. П. Воскобойника и Б. В. Каминского.

Второй массив имеющихся в госархиве источников по истории Локотского округа составляют документы, возникшие в ходе его непосредственной деятельности. Когда Б. В. Каминским в связи с приближением фронта было принято решение об эвакуации округа (приказ № 232 от 5 августа 1943 г.), часть материалов была уничтожена, наиболее ценные архивы вывезены в Белоруссию, а затем – в Германию, и лишь небольшая толика (в основном хозяйственные, налоговые, судебные бумаги[709]) оставлена на месте. Эти документы находятся сейчас на хранении в госархиве Брянской области, рассекречены и переведены в открытый доступ. Они отложились в архивных фондах: «Коллекция документальных материалов периода оккупации Брянской области 1941–1943 гг.»[710], «Локотское окружное самоуправление»[711], «Севское уездное управление Брянского округа»[712], «Навлинская районная управа Локотского округа»[713], фонды волостных управлений и управ Севского района. Деятельность органов власти самоуправления освещала газета «Голос народа»[714], информация о деятельности Локотского округа содержится в газете «Севский листок» и другой прессе оккупационного периода.

Благодаря сохранившимся документам можно восстановить процесс возникновения и развития Локотского округа самоуправления, а также проследить этапы реализации политики антисемитизма и Холокоста на данной территории. Поселок Локоть был оккупирован частями 17-й танковой дивизии генерал-лейтенанта Ганса Юргена фон Арнима 4 октября 1941 г.[715] Кровопролитных сражений и ожесточенных боев на территории Брасовского района соединения Красной Армии не вели.

Локотские земли до революции входили в состав Брасовского имения великого князя Михаила Александровича Романова, радевшего за своих крестьян и внедрявшего в экономику поместья передовые технологии сельского хозяйства и обрабатывающей промышленности. Зажиточные крестьяне этих территорий массово подверглись раскулачиванию, многие из них были лишены избирательных прав, осуждены по политическим мотивам за контрреволюционную деятельность. Ввиду указанных причин местное население, лишенное лояльности к советской власти, не оказало должного сопротивления авангарду 47-го моторизованного корпуса, входившего в состав 2-й танковой группы. Попытки организации партизанского движения и подполья в районе провалились. Сравнительно быстро в Локоте был установлен «новый порядок», а во главе вертикали формирующейся власти встали люди, проявившие желание сотрудничать с оккупантами, – Б. В. Каминский и К. П. Воскобойник.

Реализация политики антисемитизма и Холокоста в Локотском округе самоуправления не отличалась оригинальностью и соответствовала общему направлению действий немецкого командования на оккупированных территориях Советского Союза. Проходила она в несколько этапов. Оговорюсь, что особенностью Локотской автономии, не входившей в дореволюционную черту оседлости, было сравнительно небольшое число проживавших здесь представителей еврейской этнической группы. Согласно «Географическо-статистическому словарю» 1867 г., первые иудеи появились в пореформенное время: 62 человека в городе Севске и 17 человек разбрелись по Севскому уезду, куда в то время входили и локотские территории. Согласно Всеобщей переписи 1897 г., в Севском уезде проживали 252 еврея (183 – в самом Севске). Данные этой переписи сохранили сведения и о проживавших на этой территории цыганах, их насчитали 59 человек[716]. Они вели кочевой образ жизни. Евреи являлись приехавшими сюда после отмены черты оседлости ремесленниками и торговцами, привлеченными экономическим ростом территорий. На них в первую очередь обрушилась репрессивная машина коллаборационистских органов власти.

С первых дней установления «нового порядка» гражданское население региона попало под каток мощнейшей антисемитской пропаганды. Цели и задачи немецкой агитации на начальном этапе Великой Отечественной войны были сформулированы в «Руководящих указаниях для выполнения распоряжений по информации гражданского населения», разработанных управлением пропаганды вермахта и адресованных городским начальникам и старостам. В документе отмечалось, что в 1917 г. «жидовский большевизм захватил власть в стране», лозунги «За социальную справедливость и свободу народов!» и «За лучшую будущность человечества!» назывались лживой пропагандой, «которой жидовско-большевистские властители пытались прикрыть свое кровавое преступление». Конечной целью «жидовско-интернационального кагала» было владычество над всем миром. Далее говорилось, что «конечной целью этой войны является уничтожение большевизма и жидов»[717].

Печатным органом Локотского округа самоуправления, продвигавшим идеи антисемитизма, стало издание «Голос народа», первый номер увидел свет 26 марта 1942 г. Вначале газета выходила два раза в месяц тиражом 250 экземпляров. За год ее тираж увеличился до 14 тыс., выпускать ее стали 6 раз в месяц[718]. Пролистав газету, мы можем отметить наиболее популярные антиеврейские сентенции.

Первостепенной задачей данного издания было объяснение рядовому читателю предпосылок и причин Второй мировой войны. В ряде статей говорилось, что порабощенный народ советской России оказался опутанным «кровавыми» сталинскими законами, поэтому его требовалось освободить от щупалец еврейского спрута. Роль спасителя отводилась, конечно же, немецким солдатам и бойцам Русской освободительной народной армии (РОНА) под командованием Бронислава Каминского.

Статья «10 лет национал-социалистической партии Германии»[719] (газета «Голос народа № 6 (44) от 7 февраля 1943 г.) обозначала главных врагов национал-социалистов. Кроме «иудейско-плутократически-большевистской державы», под которой подразумевается Советский Союз, это еще и все «мировое еврейство». Евреи обвинялись во всех бедствиях русских людей и объявлялись вселенским злом. Основная роль в борьбе против засилья мирового еврейства отводилась германскому народу. «Сильная национальная Германия была опасна для мирового иудейства, которое решило уничтожить Германию и свести ее на то положение, на которое была сведена Россия; иудеи провоцировали войну и втянули в нее Германию <…> Гений Адольфа Гитлера раскрыл заговор поджигателей войны, давно стремившихся к мировому владычеству», – писала передовица «Голоса народа» № 31 (69) от 20 июня 1943 г.[720]

Одним из основных тезисов, которые эксплуатировала оккупационная пресса с подачи нацистских наставников, было представление о «единосущности» марксизма (большевизма) и еврейства, представлявшей опасность для народов Европы и СССР. Отсюда постоянное использование на газетных полосах терминов «иудо-большевизм», «жидо-капитализм», «жидо-марксизм». Понятия «власть большевиков» и «засилье евреев» на страницах коллаборационистских газет, в том числе и локотской прессы, становятся тождественны: «после адских жестокостей, на которые способны только жиды и большевики», «большевизм – выдумка мирового еврейства» или «хитрости сталинской клики и его прихлебателей-жидов».

Образ евреев как главных врагов Европы и России призваны были формировать и художники. Даже по нескольким иллюстрациям, созданным в жанре карикатуры, можно сказать, что представители этого народа наделялись хитростью, коварством, злобностью и жадностью. Красноречива метафора из статьи «Большевистская система – плод еврейского труда» (газета «Голос народа» № 32 (70) от 25 июня 1943 г.): «Вечно в кипучей деятельности, крепко спаянные в один национальный клубок, они представляют собой гигантскую кучу точащих древесину червей» [721]. Обобщающую характеристику евреям дал мастер слова Г. Геббельс в обращении к гражданам Германии, которое было помещено под названием «Тотальная война» в газете «Голос народа» № 10 (48) от 5 марта 1943 г.: «<…> еврейство здесь встает перед нами как воплощение зла, как воплощенный дух разрушения и как носитель международного разрушающего культуру хаоса»[722]. Тавтология призвана подчеркнуть главную черту этого народа в противовес нации арийцев, созидающих новый мир, в котором ему нет места. Статья «Евреи – враги народов» в газете «Голос народа» (№ 31 (69) от 20 июня 1943 г.) с отсылками на мировую историю убеждает читателя в правильности сформулированного тезиса. В ней приводятся и выдержки из Талмуда: «праведного христианина убей» или «запрещается миловать гоя» и др. Есть и примеры якобы захвата евреями ключевых должностей в Германии. Не обошел автор статьи, пожелавший остаться неизвестным, и законы, принимаемые государями России, которые ограничивали евреев в правах, тем самым разогревая бытовой антисемитизм русских граждан: «Газеты, издававшиеся на оккупированной территории Советского Союза, ярко свидетельствуют, что был собственный российский взгляд на историю еврейства <…> Правильнее будет говорить о специфически российском взгляде на проблемы антисемитизма, нашедшем свое отражение в публикациях коллаборационистов»[723]. Заканчивается экскурс в мировую историю еврейства описанием «клики Сталина – Кагановича». Главный вывод – в заключительной фразе: «За освобождение России, а с нею и всей Европы льется кровь немецкого солдата» [724]. Таким образом, вводится герой нового времени – доблестный немецкий солдат, способный защитить русский народ, Европу, весь мир от нависшей опасности в лице еврейства.

Все вышеуказанные объяснения, экскурсы в историю и разоблачения были призваны внушить гражданам Локотского округа простой вывод: поскольку евреи являются злом мирового масштаба, то данный народ должен быть уничтожен. Таким образом новые власти округа начали проводить в жизнь нацистскую политику Холокоста, основные принципы которой в этом регионе были сформулированы в манифесте Народной социалистической партии «Викинг», опубликованном в газете «Голос народа» 26 ноября 1941 г. Программа партии была нацелена на решение социально-экономических вопросов, но вместе с тем содержала в себе пункты, разъяснявшие политику партии в отношении евреев. Так, пункт 12 гласил: «Беспощадное уничтожение евреев, бывших комиссарами»[725].

С окончанием формирования Локотского округа самоуправления как административной единицы летом 1942 г. в регионе оставалось немного евреев. По свидетельским показаниям жителей п. Локоть, часть из них успела эвакуироваться, многие были уничтожены в ходе стихийных убийств и погромов в первые месяцы оккупации районов. К сожалению, подтвердить слова очевидцев архивными данными не получилось. Некоторые документы довоенного периода со списками жителей поселка были уничтожены захватчиками, а статистику истребления мирного населения оккупационные власти не вели.

Итак, несмотря на малочисленность евреев в данном регионе, «еврейский вопрос» требовал от антисемитски настроенной администрации Б. В. Каминского окончательного решения. Поэтому сразу же после формулировки антисемитских деклараций на территории Локотского округа последовало подписание властями ряда законов, предполагавших ущемление представителей этой национальности в правах и свободах. Была проведена перепись населения на подвластных территориях с выделением евреев в отдельную категорию, изъята их собственность. В «Трудовом кодексе» существовало положение под названием «Жидовская рабочая сила». В инструкции, подготовленной отделом юстиции, запрещались браки между евреями и лицами других национальностей. Также документ позволял беспрепятственно оформить развод с евреем по одностороннему желанию одного из супругов. Регистрация браков между евреями и неевреями была категорически запрещена[726].

Следующим шагом в реализации политики Холокоста на территории обозначенного округа стала организация гетто. Согласно установленному порядку, расстрелу подлежали и те лица, которые укрывали евреев. О гетто в Локоте говорит в воспоминаниях жительница округа Л. Потапова. Она отмечает, что 30 евреев, «державшихся особняком», были «сгруппированы в гетто» [727]. О создании нечто похожего на гетто в Навле вспоминает В. Гаммова, уроженка поселка, при этом указывая на обязательное ношение ими специального знака: «Как только поселок был оккупирован немцами, все семьи еврейской национальности согнали в один дом для постоянного места жительства. Кроме того, заставляли носить из желтой материи треугольник, который нашивался на грудь и спину, где-то примерно 20 см ребро»[728].

Расстрелы евреев на территории Локотского округа проводились с завидным постоянством – например, в Севском и Суземском районах ими руководил начальник районной полиции Прудников. Его усилиями убили 223 еврея[729]. В 1942 г. полицейские структуры Навли уничтожили гетто в поселке, расстреляв 38 человек, о чем свидетельствует упомянутая В. Гаммова: «В середине сентября 1942 г. все они были расстреляны (в овраге, где памятник комсомольцам-подпольщикам)»[730].

В нескольких домах на окраине Дмитриева Курской области располагалось местное гетто. По приказу властей округа всех его жителей направили на разминирование дорог, в результате чего многие погибли, а оставшиеся евреи были расстреляны в ходе отступления «каминцев» в Лепель Витебской области в конце лета 1943 г.

Таким образом, согласно данным Государственной Чрезвычайной комиссии на территории Локотского округа были расстреляны, повешены и замучены более 10 тыс. человек, в том числе сожжены заживо 203 человека. Имеющиеся документы в согласии с устоявшейся советской традицией не выделяли евреев, как и цыган, в отдельные группы и причисляли всех их к мирным гражданам, поэтому установить точное число уничтоженных евреев и цыган не представляется возможным.

Однако все перечисленные факты и свидетельские показания доказывают, что в автономии антисемитизм существовал не только в задекларированном виде, ограничиваясь агитационным материалом в местной прессе и ущемлением прав данных категорий людей. Сведения о создании так называемых гетто, единичных и массовых расстрелах евреев, целью которых было полное физическое уничтожение представителей этой национальности, говорят, что в Локотском округе в полной мере были реализованы принципы нацистской политики Холокоста. Понятно, что в силу объективных причин количество уничтоженных евреев на данных территориях было в разы меньше, чем в местечках и посадах Брянщины, входивших в черту оседлости, но это ни в коем смысле не умаляет случившегося геноцида, поскольку цена даже одной жизни – целый народ.

Убийство 214 воспитанников Ейского детского дома: история событий и память о них в (пост)советской России

Ирина Викторовна Реброва,

канд. ист. наук, PhD, научный сотрудник Центра изучения антисемитизма при Техническом университете Берлина и Германо-Российского музея Берлин-Карлсхорст

Аннотация. Статья посвящена анализу истории уничтожения нацистами детей с инвалидностью из Ейского детского дома в период оккупации города и памяти об этом событии в советской и постсоветской России. На основе документов военного времени, прежде всего материалов Чрезвычайной государственной комиссии, послевоенных судебных процессов над нацистскими преступниками и советскими коллаборационистами, опубликованных статей с СМИ и документально-художественных произведений была реконструирована история убийства 214детей 9 и 10 октября 1942 г. Воспитанники детского дома стали жертвами нацистов согласно их теории «расовой гигиены». Однако в послевоенной культуре памяти о войне в СССР детей вспоминали как «жертв фашистов, которые посягнули на все советское детство». Анализ школьных учебников по истории, символики памятников советского времени и современных акций памяти, проводимых в Ейске около памятника 214 детям на городском кладбище, наглядно демонстрирует доминирование советской модели памяти. Детей помнят и чтят, умалчивая факт их инвалидности, а значит, главных причин их убийства нацистами. Ситуация стала несколько меняться после открытия выставки «Помни о нас…», посвященной памяти пациентов психиатрических клиник, детей-инвалидов и врачей-евреев, которые стали жертвами нацистов на оккупированных территориях Северного Кавказа. История ейских детей представлена на отдельном стенде.

Ключевые слова: Вторая мировая война, Северный Кавказ, оккупация, айнзац-группа D, дети с инвалидностью, группы жертв, память о войне.

9 октября 2019 г. в одном из музеев г. Ейска была торжественно открыта выставка «Помни о нас…», посвященная памяти пациентов психиатрических клиник, детей-инвалидов и врачей-евреев, которые стали жертвами нацистов в период оккупации Северного Кавказа в годы Второй мировой войны. В этот день совместно с коллегами из Ейского историко-краеведческого музея им. В. В. Самсонова (ЕИКМ) и муниципального архива Ейского района (МКУ «Архив») при поддержке городской администрации был проведен научный семинар «Забытые жертвы Второй мировой войны: Уничтожение пациентов психиатрических клиник, детей-инвалидов и врачей-евреев на оккупированных советских территориях». В нем приняли участие коллеги из регионов юга России и Германии – ученые-историки, научные сотрудники краеведческих музеев, медицинский персонал психиатрических клиник.

Во второй половине дня гости южного курорта приняли участие в акции «Свеча памяти», которая проводится уже несколько лет на городском кладбище около памятника 214 детям, а затем присутствовали на презентации каталога выставки[731]. На сцене зала, отведенного для демонстрации выставки, старшеклассники – воспитанники клуба по месту жительства «Кубань» комплексного центра молодежи г. Ейска под руководством ЕИКМ показали небольшую театральную инсценировку, основанную на сюжетах документальной повести Леонида Дворникова. Шесть подростков в течение десяти минут попытались передать чувства и мысли нескольких ребят из Симферопольского дома для больных костным туберкулезом, которых эвакуировали в начале войны в Ейск и которым так никогда и не было суждено вернуться на свою малую родину. Слова, сказанные сегодняшними школьниками на сцене, были вложены в уста симферопольцев их другом и сверстником Леонидом Дворниковым: ему в числе немногих ребят посчастливилось пережить оккупацию Ейска. После войны он написал литературную повесть «От имени погибших» [732] и посвятил ее своим друзьям, которые стали жертвами нацистской идеологии. Дети были отравлены газом в специальной машине-«душегубке» (Gaswagen), которая применялась на Северном Кавказе в качестве более быстрого и «гуманного» для нацистов метода убийства определенных групп людей: евреев, ромского (цыганского) населения, свидетелей Иеговы, пациентов психиатрических клиник, инвалидов, содержащихся в специальных лечебных учреждениях[733]. Подростки на сцене перед смертью выкрикивали важные для советского общества призывы и лозунги: «Все равно за нас отомстят, гады», «Прощайте, товарищи, не забывайте нас, родные. Все равно наши придут и отомстят за нас!». Важно, что подростки играли нормальных, т. е. здоровых детей, которых убили нацисты. Тем не менее из той же книги Дворникова известно, что большинство погибших симферопольцев были детьми с инвалидностью: из-за того, что они переболели костным туберкулезом, у многих отсутствовали нижние или верхние конечности. Однако в советское время, практически сразу после ейской трагедии, писали и вспоминали в целом «советских детей, которые стали жертвами фашистов»[734].

До недавнего времени в современной России продолжали вспоминать детей в целом, без упоминания их инвалидности. Поэтому на сцене дети без заметных внешних физических особенностей играли своих сверстников за несколько минут до трагедии, передавали их чувства и мысли (зачастую слишком патриотические, в советской пропагандистской манере), показывали преступления нацизма против всего советского детства. Намеренное замалчивание в официальной (пост)советской культуре памяти о жертвах Великой Отечественной войны факта, что дети из Ейского детского дома были с инвалидностью, имело определенные цели: это усиливало ненависть к врагу во время войны и поддерживало чувство гордости за победителей, которые смогли низвергнуть национал-социализм, в послевоенном СССР. Несмотря на то что были известны имена всех жертв нацистов из Ейского детского дома уже в начале 1943 г., оказалось непринято говорить об инвалидности детей. Это одна из многих проблем, которые препятствуют пониманию сути нацистской идеологии и политики по отношению к определенным группам людей на оккупированных советских территориях. Широко применявшийся общий термин «мирные советские граждане» характеризовал всех жертв нацистов, без их дифференциации. До сих пор большинство россиян продолжают неосознанно его использовать.

Другой не менее важной проблемой в понимании истории убийства детей в Ейске является достоверность документальной повести Л. Дворникова. Опубликованная в 2016 г., его рукопись стала широко известна ейчанам[735].

На ее основе сотрудники ЕИКМ занимаются изучением событий октября 1942 г., не подвергая описанные в рукописи события научному анализу. Произведение Дворникова (автор сам называет свою рукопись повестью, которой изначально присущ некоторый художественный вымысел) было положено в основу двух документальных сюжетов о судьбах воспитанников Ейского детского дома, показанных по краевому телевидению. В них в типичной советской манере демонстрируется образ «коварного врага, который не пощадил даже невинных советских детей»[736]. Действительно, рукопись Л. Дворникова, долгое время хранившаяся в архиве ЕИКМ, – важное художественно-документальное произведение, раскрывающее ужас оккупации. Но ее абсолютно недостаточно для реконструкции событий военного времени, которую невозможно провести без официальных источников: советских, но прежде всего – немецких.

Третья большая проблема понимания ейской трагедии – это само место памяти, т. е. городское кладбище, где в 1960-е гг. был возведен памятник и где ежегодно с 2012 г. при поддержке администрации г. Ейск проходит акция «Свеча памяти». Старожилы и сами организаторы подозревают, что памятник стоит на пустом месте, а останки детей покоятся в земле, никак не обозначенные. Более того, до сих пор краеведы не могут определиться, где же конкретно были погребены дети в далеком 1942 г. Отсюда вытекает еще одна проблема: кто, когда и как вспоминает 214 детей в Ейске. Их увезли в «душегубке» 9 и 10 октября 1942 г. На городском кладбище уже несколько лет подряд проводятся две акции с участием одних и тех же выступающих и молодежи: «Свеча памяти» 9 октября и митинг представителей ветеранских организаций Краснодарского края 10 октября. Настоящая статья – это попытка разобраться в проблемах истории и памяти уничтожения 214 детей Ейского детского дома. Я помещу данный локальный сюжет в более широкие рамки памяти о жертвах войны в советской и постсоветской России с целью показать, как нерешенные проблемы советского общества в восприятии войны влияют на ее сегодняшнее понимание в России.

214: история убийства

Ейск – курортный город на юге России, расположенный на берегу Азовского моря и территориально входящий в состав Краснодарского края. И если со дня своего основания в 1848 г. он считается морским портом, то статус курорта ему был присвоен лишь в 2006 г. Тем не менее на протяжении своей истории город привлекал туристов и любителей пляжного отдыха: жаркое солнечное лето, песчаные ракушечные пляжи и неглубокое море популярны среди семейного и детского оздоровительного отдыха. Именно поэтому после начала Второй мировой войны на территории СССР на Кавказ, включая Ейск, были эвакуированы несколько детских домов с детьми, больными костным туберкулезом[737]. Климат Северного Кавказа, прежде всего в районе города-курорта Теберда в современной Карачаево-Черкесской Республике, наиболее подходит для лечения многих заболеваний, в том числе и этого[738]. Ейск также считается одним из благоприятных мест для восстановления ослабленного организма. Однако главной советской здравницей лечения костного туберкулеза до войны была Крымская АССР. Там существовали несколько санаториев, в том числе для лечения детей, больных костным туберкулезом. В 1922 г. был открыт Ялтинский туберкулезный институт, сотрудники которого наряду с другими темами занимались изучением научных обоснований климатотерапии и бальнеотерапии на крымских курортах[739].

Развитию костного туберкулеза способствуют острые заразные болезни, особенно грипп, корь и коклюш, которые резко ослабляют защитные силы организма. Туберкулезные микробы, попавшие в детский организм, могут вызвать воспаление и впоследствии деформацию костей и суставов[740]. Больному назначают лечение, усиленное питание и, как правило, помещают в специальный санаторий, расположенный в зоне благоприятного климата и с соблюдением рациона питания. Для излечения туберкулеза позвоночника или крупных суставов у детей требуется в среднем до трех лет непрерывного лечения. В августе – сентябре 1941 г. большинство детей, проходивших лечение в санаториях Крыма, эвакуировали на Северный Кавказ, о чем родители детей могли узнать гораздо позже. Так, в сентябре 1941 г. в Ейске оказались около ста[741] воспитанников Симферопольского детского дома № 2 с инвалидностью вместе с обслуживающим персоналом. Их поселили в один из корпусов Ейского детского дома Краснодарского краевого отдела социального обеспечения (Крайсо), располагавшегося на углу улиц Гоголя и Щербиновской (в настоящее время ул. Б. Хмельницкого). Еще в 1934 г. в Ейске была открыта школа-интернат для глубоко умственно отсталых детей (ГУОД) на 75 человек[742]. В 1939 г. сюда были направлены дети с нормальным интеллектом, но имеющие физические особенности здоровья. Это повлекло за собой переименование учреждения в Ейский детский дом Крайсо.

Таким образом, к 1941 г. здесь содержались около 40 лежачих детей с особенностями умственного развития тяжелой формы. Они проживали в одноэтажном корпусе на углу улиц Буденного и Сталина (в настоящее время угол улиц Плеханова и Коммунистическая). Также здесь воспитывались до 120 детей с особенностями умственного развития, подлежащие обучению. Они проживали в двух корпусах по ул. Баррикадная. В результате эвакуации детей из Симферопольского детского дома контингент воспитанников Ейского детского дома Крайсо расширился до примерно 260 человек в возрасте от 3 до 17 лет[743].

Летом 1942 г. началось наступление группы армий A вермахта на территорию Северного Кавказа. 9 августа 1942 г. Ейск был занят частями 6-й румынской кавалерийской дивизии и 296-й немецкой пехотной дивизии, входившей в состав 17-й немецкой армии под командованием генерал-полковника Р. Руоффа[744]. На территории Северного Кавказа нацистская оккупация длилась недолго – от нескольких недель до полугода; она является самой поздней по времени возникновения на территории Советского Союза.

Этот регион входил в зону военного управления (Militarverwaltung), где немецкие офицеры возглавляли региональное и местное управление. Ейск был оккупирован полгода, или, точнее, 182 дня. В здании по ул. Ленина, 77, разместилось руководство зондеркоманды 10А айнзацгруппы D[745] во главе со штурмбанфюрером СС Куртом Кристманом (SS-Sturmbannfuhrer Dr. Kurt Christmann). Как правило, члены айнзацгрупп входили в города вслед за регулярными частями вермахта и проводили несколько молниеносных акций: регистрацию и расстрел (или убийство в душегубке посредством угарного газа) евреев, рома (цыган) и пациентов психиатрических клиник и домов инвалидов. Затем в течение всего периода оккупации продолжалось единичное выявление не пришедших на регистрацию евреев, членов семей советского партийного актива, подпольщиков и партизан[746].

В первые два месяца оккупационные власти не проявляли никакого интереса к детям с инвалидностью из Ейского детского дома Крайсо. Затем, в течение 9 и 10 октября 1942 г., из трех зданий учреждения нацисты вывезли и убили 214 детей, которые были захоронены за пределами Ейска[747]. Согласно актам Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причинённого ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР (далее – ЧГК), Ейское отделение которой было образовано в апреле 1943 г.[748], спустя два месяца после освобождения города, а также согласно протоколам опроса свидетелей и подозреваемых, проходивших по делу убийства детей нацистами на открытых и закрытых судебных процессах в СССР 1943—1970-е гг.,[749] можно реконструировать события октября 1942 г.

9 октября 1942 г. днем к корпусу детского дома по ул. Щербиновская, 56, где жили эвакуированные симферопольцы, подъехали две легковые и две грузовые крытые автомашины, в которых находились немецкие солдаты и офицеры – члены зондеркоманды 10А айнзацгруппы D. По одной из версий, вместе с немцами приехал врач Аникеев, поступивший на работу в детский дом уже в период оккупации[750]. Он сопроводил немцев в административное здание детского дома, а через некоторое время немцы стали осматривать детей. Затем они отдали команду отстранить обслуживающий персонал и посадить воспитанников учреждения в грузовые машины. Процесс погрузки детей с инвалидностью в машины был совершен за 20–30 минут. Так, около 140 детей были увезены в «душегубках» за город. На вопросы сотрудников и детей детского дома немецкому командованию «Куда вы увозите детей?» немецкий врач Штраух и комендант города Кандлер[751] заявили, что по распоряжению немецкого командования дети вывозятся в г. Краснодар[752].

По версии Леонида Дворникова, в то время 14-летнего подростка, проживавшего в Ейском детском доме (он был в числе эвакуированных из Симферополя, не имел ног и передвигался на протезах), 9 октября 1942 г. немецкие автомашины приезжали к зданию детского дома дважды. Первый раз около 14 часов подъехала открытая легковая машина, в которой находились примерно пять немцев в военной форме. Они проследовали в контору детского дома, пробыли там около получаса и затем уехали в город. Примерно в 17 часов того же дня во двор корпуса, где проживали дети с особенностями физического развития из Симферополя, подъехала большая закрытая грузовая машина, «очень длинная, с дверью в задней части кузова. Из нее вышли несколько немецких солдат, вооруженных пистолетами. Следом за ней подъехала и остановилась у ворот легковая автомашина с немцами». Немецкий офицер отдал приказ заведующей учебной частью Галине Антоновне Кочубинской собрать всех нянь и начать грузить детей, которых якобы повезут в Краснодар на лечение. В связи с окончанием рабочего дня почти все няни ушли домой, поэтому погрузку детей немцам пришлось производить самим[753]. «Среди детей были и безногие, и горбатые, которые самостоятельно забраться в машину не могли. Немцы их прямо забрасывали внутрь машины <…> Многие дети плакали, сопротивлялись и кричали, но немцы, несмотря на это, продолжали сажать и забрасывать их в машину»[754]. Некоторые воспитанники смогли спрятаться, а вечером уйти на подсобное хозяйство за город, другие переночевали в соседнем нежилом доме.

На следующий день, 10 октября, вновь прибыла «душегубка» к корпусам по ул. Щербиновская и ул. Буденного, в нее были погружены дети с особенностями умственного развития и многие из тех симферопольцев, что успели спрятаться накануне. Один из немцев, по всей видимости переводчик, обратился к будущим жертвам и на русском языке предложил им сесть в машину и прокатиться на ней. «Дети, не подозревая ничего плохого и будучи доверчивы к взрослым в силу умственной недоразвитости, стали сами садиться в автомашину. А других воспитанников, которые были меньше ростом, немецкие военные брали и водворяли внутрь кузова»[755]. После отъезда «душегубки» в корпусе по ул. Щербиновская остались несколько воспитанников, которые смогли спрятаться. Через некоторое время руководство детского дома выделило подводу, на которой оставшихся воспитанников увезли на территорию подсобного хозяйства[756]. Туда же самостоятельно пришли еще несколько подростков, всего там собралось около 25 человек. В то время на территории подсобного хозяйства жили и работали несколько старших воспитанников. Таким образом, всего остались в живых 46 детей.

Очевидцы событий свидетельствовали, что детей немцы увезли в крытых грузовых автомашинах за город, в юго-восточном направлении, и остановились на землях Широчанского хутора вблизи дороги, идущей от Ейска[757]. Всего нацисты вывезли и уничтожили 214 воспитанников детского дома. Точное количество жертв, а также их имена, возраст и другие персональные данные были установлены через несколько дней после событий начала октября 1942 г. По указанию директора детского дома Сергея Фомина его сотрудники уточнили, сколько детей осталось, – это было нужно для обеспечения их теплой одеждой и питанием[758]. Выжившие воспитанники, судя по имеющейся информации, немцев больше не интересовали. Более того, спустя некоторое время дети вернулись в город и продолжили жить и учиться в корпусах детского дома.

Таким образом, возможная причина убийства детей в Ейске для освобождения жилых помещений под нужды оккупационных властей не выдерживает критики. Воспитанники детского дома были убиты в рамках национал-социалистической теории «расовой гигиены» (NS-Rassenhygiene). Как и в нацистской Германии, на оккупированных территориях бывшего Советского Союза люди с особенностями развития рассматривались с точки зрения «расовой гигиены» как «лица, которые не имеют права на существование», как «бесполезные едоки», которые не способны к труду. Таким же было отношение и к нетрудоспособным пациентам специальных лечебных и профилактических учреждений[759]. Задачу массового уничтожения этих категорий людей нацистам облегчала изоляция их жертв в специальных учреждениях – домах инвалидов и психиатрических клиниках, большинство из которых не были вовремя эвакуированы.

Убийство детей с инвалидностью в советской культуре памяти

После освобождения Ейска войсками Красной Армии в официальных документах первоначально говорилось о расстреле немцами 214 детей. Директора и воспитателей детского дома обвинили в том, что они «не приняли соответствующих мер по сохранению жизни воспитанников»[760]. Схожая ситуация наблюдалась в целом по Краснодарскому краю: по данным Краевого отдела народного образования, на 1 октября 1942 г. из 106 детских домов были эвакуированы всего 49[761]. Также было возбуждено уголовное дело в отношении врача В. В. Аникеева. Его арестовали «на том основании, что незадолго до посещения гестапо он в разговоре с сотрудниками детдома высказывал мнение, что часть детей надо уничтожить как бесполезных для общества, и намеревался по этому поводу говорить, с кем следует»[762]. Однако военный трибунал Азовской военной флотилии вынес приговор Аникееву по статье 58–10 часть II (пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти), а не по статье 58-2 Уголовного кодекса РСФСР: его соучастие в убийстве 214 детей доказано не было[763].

Члены Ейского отделения ЧГК на основании собранных свидетельств провели вскрытие захоронений советских граждан, в том числе могилы 214 детей-инвалидов. 15 апреля 1943 г. они составили два акта. В первом акте судебно-медицинского осмотра, подписанном судебно-медицинским экспертом капитаном медицинской службы И. А. Керимовым и врачами А. Ф. Генкиной и Н. А. Макаренко, был установлен факт смерти детей от удушения: «При раскопке могилы размером 4x3 глубина 2 метра нами обнаружено 214 детских трупов мальчиков и девочек в возрасте от 4 до 7 лет (примерно), лежащих беспорядочно друг на друге, большинство из них сцеплены руками попарно. У некоторых в руках были палки и костыли, дети одеты в истлевшие одежды»[764]. Вследствие чего комиссия вынесла заключение: «На основании вышеизложенного: отсутствия ран в мягких тканях, инородных тел, переломов костей и каких-либо явных следов насилия, а также на основании свидетельских показаний о том, что дети были увезены в герметически закрытых машинах при большой скорости, можем предположить, что смерть детей наступила вследствие асфиксии (удушения)»[765]. Эта версия была озвучена на суде в июле 1961 г. в Ставрополе по делу против пяти военнослужащих зондеркоманды 10А айнзацгруппы D, которые были приговорены к смертной казни[766].

Во втором акте, подписанном председателем комиссии Пчелинцевой, новым директором Ейского детдома В. М. Тимошенко и еще пятью членами комиссии, утверждалось, что дети были «закопаны живыми»[767]. На основании этого акта была выпущена листовка «Немцы убили 214 детей. Краснофлотец! Прочти этот документ о кровавых преступлениях немцев в Ейске»[768]. В этом акте и в других официальных материалах[769] умалчивалось, что погибшие дети имели особенности развития и были воспитанниками двух бывших детских домов: не только Симферопольского (48 человек с заболеваниями опорно-двигательного аппарата, в том числе костный туберкулез), но и Ейского дома-интерната для глубоко умственно отсталых детей (166 человек)[770]. Листовка-обращение к краснофлотцу была названа «Немцы убили 214 детей». То есть внимание моряков должно было привлечь именно слово «дети», а не «дети-инвалиды» (распространенная в годы войны и послевоенном советском обществе формулировка, характеризующая людей с инвалидностью). Этот пропагандистский ход в военное время использовался советскими агитаторами для усиления чувства ненависти к врагу: у каждого военнослужащего дома оставались дети или младшие братья и сестры. Такая фраза была адресована каждому солдату и моряку, она как бы ассоциировала убийство детей в Ейске с незащищенным советским детством в целом до тех пор, пока противник находится на территории страны[771]. В листовке сказано, что «среди ребят этого детского дома было много талантливых мальчиков и девочек, как, например: комсомолка Нина Шолохова, комсомолец Василий Дружинин, Мария Шарапаева, Татьяна Мироненко, Евгений Колесин и многие другие. Они были любимцами всего детского дома»[772]. В ЧГК поступили также заявления воспитанников детского дома, в которых они пишут о «действиях зверей» по отношению к детям. Подростки 12–14 лет используют советские клише, приводят высокопатриотические истории, реальность которых более чем спорна. «Когда насильно сажали в машину Володю Гончарова, до нас донесся его крик: “Ваш Гитлер хуже вонючей собаки”, “Нас расстреляют”; также [крик] Васи Дружинина: „Родился раз и раз умру“»[773].

Заявления как воспитанников Ейского детского дома, так и свидетелей случившегося преступления нацистов в октябре 1942 г. заканчиваются эмоциональным призывом «расследовать факты коварных зверств, учиненных гестапо в отношении советских детей»[774], «отомстить извергам за пролитую кровь наших товарищей»[775]. Действительно, убитые были детьми и подростками в возрасте от трех до семнадцати лет. Однако использование в печати и листовках термина «советские дети» расставляет акценты в преступлении нацизма в советской манере: обобщение приводит к пониманию того, что на оккупированных территориях нацисты убивали всех советских детей, никого не щадя. Отсутствие уточнения, что дети имели особенности развития, снимает необходимость объяснения причин убийства конкретных групп, выполняет функции усиления чувства ненависти к врагу. Так, во всех материалах ЧГК уже в 1943 г. случай убийства детей с инвалидностью Ейского детского дома был зафиксирован как преступления нацизма («фашизма») против всего советского детства. На протяжении всей послевоенной советской истории этот сюжет имел именно советскую интерпретацию и был направлен на память о «невинных советских детях из Ейского детского дома». Факт проживания их в детском доме очень хорошо вписывался в советскую модель общежития: важно было показать беззащитность детей не через их инвалидность, а через их принадлежность советскому государству в целом, они воспитывались без родителей[776]. Поэтому преступления нацистов по отношению к 214 детям интерпретировались в советском обществе не как личная трагедия, а как преступление против советского общества и государства в целом.

Сюжет об убийстве 214 детей в Ейске вошел во многие советские школьные учебники по истории. В параграфе, посвященном истории оккупации советских территорий, говорится, что «в Ейске гестаповцы схватили 214 ребят из местного детского дома. Малыши пытались бежать, но их ловили и вталкивали в машины-душегубки»[777]. Это единственный конкретный случай, описанный в разделе про оккупацию[778]. Информация подается авторами как само собой разумеющийся факт, без попытки описать всю историю, разобраться в причинах такого нечеловеческого акта, ведущих к анализу идеологии нацистского режима. Задача авторов советских учебников была иной: внимание уделялось в первую очередь эмоциональному воздействию текста. Для этого активно использовались произведения художественной литературы военных лет и исторические документы («Из приговора Международного военного трибунала в Нюрнберге», из книги маршала Г. К. Жукова «Воспоминания и размышления» и др.), которые не несли дополнительной информации, но создавали определенный эмоциональный настрой[779]. Приводимые на страницах советских учебников факты всегда имели четко выраженное эмоциональное значение: чувство ненависти было направлено вовне, на врага, а чувство гордости – вовнутрь, на всех советских людей. Поэтому темы коллаборационизма на страницах учебников не затрагивались, а страдания гражданского населения во время оккупации преподавались выборочно и без объясняющих их причинно-следственных связей. Приведенный случай уничтожения воспитанников Ейского детского дома широко использовался в пропагандистских целях на флоте и в армии уже с лета 1943 г.; в мирное время авторы школьных учебников шли по пути наименьшего сопротивления, пересказывая ейскую историю как факт преступления нацизма против советского детства.

После распада СССР в России и, в частности, в Ейске, советская интерпретация событий долгое время не подвергалась критике. Несмотря на более свободный доступ к архивным материалам ЧГК и публикации по теме (тем не менее имеющие небольшой тираж и распространяющиеся в основном только внутри региона)[780], организаторы и участники общественных мероприятий, посвященных памяти 214 детей, продолжают не упоминать факт инвалидности детей. Театральная инсценировка, показанная на открытии выставки «Помни о нас…», наглядно демонстрирует этот тезис: из цитируемого произведения Дворникова старшеклассниками, равно как и из слов ведущей, явно следует факт убийства обычных детей, их инвалидность никак не проговаривается и не демонстрируется.

Между тем буквально за два дня до открытия выставки в Ейске УФСБ по Краснодарскому краю рассекретило несколько документов, касающихся убийства детей [781]. Один из них представляет наибольшую ценность: это рукописный список погибших с указанием их национальности и степени инвалидности. Ранее были известны только имена и возраст жертв, их инвалидность в доступных с 1943 г. списках не была зафиксирована. Важно, что УФСБ рассекретило документы в преддверии памятных акций, ежегодно проводимых в Ейске 9 и 10 октября. В 2019 г. на 9 октября были также запланированы несколько мероприятий с участием коллег из регионов Северного Кавказа в рамках открытия передвижной выставки «Помни о нас…». Предполагалось личное присутствие представителей немецкого фонда «Память, ответственность и будущее», одного из главных партнеров выставки. В свою очередь региональные власти пригласили принять участие в мероприятиях 9 октября представителей администрации г. Симферополь. Заместитель главы администрации Симферополя Якуб Зейтулаев и два депутата городского совета лично посетили и узнали о событиях 1942 г. в Ейске[782]. Важно подчеркнуть, что впервые на государственном уровне по федеральным каналам и в интернете прозвучала официальная информация о том, что нацисты убили детей с инвалидностью [783]. Через две недели после открытия выставки в Ейске Следственный комитет РФ возбудил уголовные дела по факту участия нацистов в убийстве детей с инвалидностью из Ейского детского дома[784]. В СМИ были опубликованы фамилии немцев, которые причастны к убийству и которые, по мнению следствия, не понесли уголовного наказания. Из трех упоминаемых фамилий ввиду того, что они были записаны в русской транслитерации и, скорее всего, на слух, удалось идентифицировать только одного человека – немецкого доктора Штрауха (Strauch), который проходил обвиняемым по одному из многочисленных послевоенных судебных процессов над нацистами в Западной Германии[785]. Таким образом, публикация документов, привлечение внимания общественности и попытка объективной интерпретации событий периода оккупации г. Ейска являются важным шагом на пути пересмотра советской модели интерпретации истории Второй мировой войны в современной России.

214: место памяти

На протяжении всего послевоенного времени в Ейске помнили о «214 невинных советских детях», которые были убиты в период оккупации города. Члены ЧГК подробно зафиксировали в актах факт убийства детей. ЧГК была создана в первую очередь для подсчета материального и экономического убытка, который понес СССР в годы войны, и для дальнейшего предъявления его на послевоенном суде[786]. В отношении потерь гражданского населения и военнопленных красноармейцев членами комиссии была разработана «Инструкция о порядке установления и расследования злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников»[787], согласно которой установлению и учету подлежали «факты убийств, насилий, издевательств и пыток над беззащитными людьми, в том числе женщинами, детьми и стариками; факты угона советских людей в немецкое рабство; факты пыток, истязаний, убийств над пленными, больными и ранеными советскими военнопленными»[788]. Судебные медицинские эксперты и члены НКВД привлекались для вскрытия могил, чтобы понять причины смерти людей и примерное количество жертв. Как правило, советские органы лишь частично раскапывали большие могилы или противотанковые рвы, куда обычно нацисты скидывали трупы жертв. Подсчет погибших делался приблизительно, по количеству тел на квадратный метр. В случае с воспитанниками Ейского детского дома общее количество жертв было известно. Вскрытие могилы было произведено, чтобы понять метод убийства. Во всех документах комиссии указывается только примерное место обнаружения могилы детей – это территория хутора Широчанка, в юго-восточном направлении от Ейска[789], «в непосредственной близости от дороги, идущей от Ростовского грейдера на Симоновку, в расстоянии от Восточных садов города Ейска около 1,5 км»[790]. Точных координат местонахождения могилы детей в материалах ЧГК нет.

В ЕИКМ имеется фотография 1943 г., на которой изображены, по всей видимости, члены ЧКГ (три человека в военной форме, два гражданских лица и один представитель Русской православной церкви), которые стоят у небольшого памятника в виде пирамиды с пятиконечной звездой. Памятник расположен на фоне небольших деревьев – скорее всего, садов или лесополосы. В задачи ЧГК не входила установка памятников, более того, в актах комиссии нет этой фотографии и нигде не значится факт установки памятника на месте вскрытия могилы. Могила, где были погребены воспитанники Ейского детского дома, была вскрыта 15 апреля 1943 г. А уже в начале июля 1943 г. состоялось торжественное перезахоронение останков детей в городском саду (сквере) им. Пушкина. Таким образом, достоверность фотографии и отнесение ее именно к случаю убийства детей с инвалидностью в Ейске является сомнительным. Установка памятника (не камня!), даже временного, требует материальных затрат и времени. После освобождения города перед региональными властями, как и в других регионах страны, пострадавших от войны и нацистского управления, стояли задачи по восстановлению прежде всего экономики. Если бы памятник поставили на месте вскрытия могилы, это могли сделать не раньше мая 1943 г. Тогда бы он простоял около двух месяцев: в июле могилу снова раскопали и торжественно перезахоронили часть трупов. По свидетельствам Владимира Сидоренко, «из могилы было вынуто и помещено в гробы более 40 детских трупов в возрасте от 5–6 до 15–16 лет (приблизительно), остальные были погребены на месте их смерти в той же могиле» [791]. Это заставляет нас предположить, что часть убитых продолжают оставаться в старой могиле. Торжественное перезахоронение произошло в первых числах июля 1943 г. в присутствии секретаря городского комитета ВЛКСМ, представителей горкома ВКП(б), школьников, бойцов Ейского гарнизона и выживших воспитанников детского дома. Мероприятие было названо «Митинг гнева»[792]. Все выступающие говорили о том, что детей из Ейского детского дома оккупанты закопали в землю живыми[793]. Место перезахоронения выбрали в самом центре города, в городском саду им. Пушкина, где сразу установили временный деревянный памятник.

В 1944 г. в саду им. Пушкина был открыт кирпичный отштукатуренный памятник в виде плиты с символическим огнем, окруженной оградой.

В нише памятника находилась статуя пионера. Уже в 1952 г. уход за ним закрепили за городским коммунальным хозяйством, памятник включили в туристический маршрут по городу[794]. Здесь проходили торжественные митинги в годовщину гибели воспитанников Ейского детского дома. Однако к 1957 г. памятник пришел в запустение, фигура пионера была похищена, металлические изделия изломаны[795]. После ремонта памятник простоял еще несколько лет. Он был принят на государственную охрану Постановлением Совета Министров РСФСР от 30 августа 1960 г.

В 1963 г. в связи с письмом Министерства культуры РСФСР, определяющим порядок переноса всех братских могил и памятников из городов и крупных поселков на кладбища, Ейский горисполком принял решение о новом переносе могилы детей из сада им. Пушкина на городской погост. Общественность встретила это решение с негодованием. Председатель комиссии по созданию истории города Ейска, бывший секретарь горисполкома Леонид Половинкин неоднократно направлял письма в Ейский горком КПСС и даже лично секретарю ЦК КПСС Леониду Ильичеву с требованием оставить захоронение на месте. В письме от 2 августа 1963 г. говорится: «Нам стало известно, что Ейский горисполком принял решение о сносе памятника, а останки выкопать и перенести то ли на общее кладбище, то ли еще куда-то – в определенное место (правда, мы такого решения не видели). <…> 18 марта 1963 г. мы написали письмо Ейскому горисполкому о том, что в садике им. Пушкина, где находится памятник «214 детям», развертывается строительство пищевого предприятия»[796]. Но городские власти не услышали общественность. В письме ветеранов от 14 декабря 1963 г. содержатся подробности перезахоронения детей: «Ночью, скрытно от народа, были вырыты останки детей, также скрытно был снесен памятник. Была память, теперь ее нет, все сровнено с землей, зато красуется стеклянное здание – кафе “Улыбка”. Спрашивается, к чему такая спешность и скрытность?.. Если уж на то пошло и так стало необходимо провести перенос, то создайте траурно-торжественную обстановку. При народе вскрыть могилу, останки под траурные звуки оркестра переложить в красные гробы, которые нести на руках до места нового захоронения, а трудящиеся города, коллективы предприятий, школьники возложили бы венки»[797].

Скандал разгорелся нешуточный. Проверяющие приехали отовсюду. Председателю Ейского горисполкома Николаю Михайловскому пришлось успокаивать ветеранов: он сообщил, что останки перенесены на кладбище и вскоре на новом месте захоронения будет открыт памятник. Уже в 1964 г. на кладбище, тогда еще на практически пустом поле у сторожки, установили памятник, весьма скромный и лаконичный по форме. Автором проекта стал главный архитектор города Виктор Чиж. Памятник представлял собой прямоугольную плиту, с лицевой стороны обложенную кирпичом. Сверху, над плитой памятника, было изображение знамени, под мемориальной доской – барельеф пионерского значка[798].

В 1978 г. Ейским городским районным отделением Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (ВООПИК) было принято решение о финансировании работ по реставрации памятника «214 детям, зверски замученным немецкими фашистами в 1942 году»[799]. 1 июня 1980 г. в рамках реализации программы мероприятий к 35-й годовщине Победы на городском кладбище установили новый памятник, изготовленный на Краснодарском художественно-производственном комбинате Художественного фонда РСФСР скульптором Ермаковым. Мемориальная композиция в виде стелы с барельефами, фигуры девочки-подростка на постаменте и камня с памятной надписью расположилась на бетонных плитах. Ныне – это объект историко-культурного наследия федерального уровня[800]. С 2012 г. сотрудники ЕИКМ ежегодно 9 октября проводят акцию «Свеча памяти», посвященную увековечиванию памяти 214 воспитанников детского дома. Звучат торжественные речи главы администрации г. Ейск, представителей общественности, учащиеся городских школ и патриотических клубов читают стихотворения, участвуют в мини-инсценировке, передающей атмосферу оккупации, выпускают в небо белых голубей, наступает минута молчания, и затем присутствующие возлагают цветы к памятнику. Еще более патриотическое мероприятие около памятника уже несколько лет проводят краевые ветеранские организации 10 октября. Перед учащимися ейских школ выступают бывшие сотрудники правоохранительных органов, они призывают любить Родину и помнить о жертвах оккупации в Ейске, звучат гимны России и Краснодарского края.

Если посмотреть на символику памятников, установленных в разное время в городском саду им. Пушкина и на кладбище, можно вновь увидеть интерпретацию истории убийства нацистами не детей с инвалидностью, а юных советских пионеров и октябрят. Советская культура памяти о жертвах войны была достаточно единообразна: помнили всех «мирных советских граждан», если жертвами были дети, тогда вспоминали их как пионеров или комсомольцев. Такая политика не требовала объяснения, почему именно этих детей убили нацисты; символическое изображение юных жертв нацистов в виде барельефов пионеров, пионерского галстука или значка октябрят унифицировало образ жертв. Как правило, открытие таких памятников приурочивали к очередной годовщине комсомольской или пионерской организации, происходило наложение двух событий в мемориальной культуре – торжественного, посвященного деятельности советской молодежной организации, и траурного – памяти жертв нацистов. Однако эта траурная составляющая постепенно была вытеснена из культуры памяти о войне в советское время – к памятникам в виде пионеров приходили не в дни уничтожения этих людей в период оккупации, а в дни празднования годовщин пионерских и комсомольских организаций, на митингах звучали торжественные речи, и постепенно жертвы войны становились ее героями, отважными пионерами и коммунистами, которые перед смертью выкрикивали советские лозунги, призывали мстить врагу и умирали смертью храбрых. Понятно, что говорить об инвалидности детей из Ейского детского дома в советской культуре памяти было неуместно. На этом стараются не акцентировать внимание участники памятных мероприятий и в современной России.

В истории мемориализации 214 детей есть еще один сюжет, который по многим причинам стараются избегать краеведы и городская власть. До сих пор не ясно, состоялось ли официальное перезахоронение более 40 гробов с останками детей из городского сада им. Пушкина на кладбище в 1963 г. Согласно записям в регистрационной книге могил на кладбище, было выделено место под памятник, а не под могилы для детей[801]. Небезосновательными являются претензии ветеранов Ейска о перезахоронении детей ночью. Многие местные активисты и краеведы считают, что памятник на городском кладбище стоит на пустом месте, ежегодная акция «Свеча памяти» проводится на месте без истории. Выходит, что, если в 1963 г. останки детей не были перенесены на городское кладбище, более 40 гробов до сих пор захоронены в городском саду им. Пушкина. Этот сквер находится в центральной части города, в зоне шаговой доступности от здания городской администрации и прогулочной главной улицы города. В 2017–2018 гг. благодаря краевой поддержке г. Ейск участвовал в реализации приоритетного проекта «Формирование современной городской среды». В рамках него в сквере им. Пушкина была установлена новая детская площадка [802]. Она пользуется популярностью среди мам, которые ежедневно приводят туда своих детей. Когда сотрудники ЕИКМ поставили вопрос о возможной установке мемориальной доски с информацией о том, что именно в этом месте были перезахоронены более 40 детей с инвалидностью из детского дома в 1943 г., городская администрация отказалась это делать[803]. Действительно, кто будет приходить на детскую площадку и играть с детьми, если выяснится, что современные дети играют на костях жертв нацистов. Поэтому от идеи установки памятного знака в сквере им. Пушкина отказались.

Еще одним до сих пор неизвестным сюжетом ейской истории остается определение первоначального места захоронения детей с инвалидностью. После войны г. Ейск разросся, и теперь на землях у поселка Широчанка (он вместе с г. Ейск входит в Ейское городское поселение Ейского района) расположены дачные участки. Старожилы показывают примерное нахождение могилы, однако до сих пор никакие исследования места утраченного захоронения не проводились. Городская власть не считает целесообразным лишь на основе противоречивых устных воспоминаний пожилых жителей Ейска устанавливать памятный знак вдоль лесной защитной полосы у дороги, разделяющей поля и дачные участки. Проведение поисковых работ на местности является дорогостоящим мероприятием: нужно искать не металл (пули), а человеческие кости, для чего требуются современное оборудование и хорошо подготовленные специалисты [804].

Выходит, что память о ейских детях-инвалидах является довольно проблематичной, т. к. здесь не только происходит преодоление советского идеологизированного наследия (кого мы вспоминаем, как специфицировать жертв нацистов на оккупированных территориях, постепенно уходя от использования общего термина «мирные советские граждане»), но и возникает много технических вопросов, в решении которых региональные власти занимают позицию стороннего наблюдателя (где конкретно находятся останки детей, состоялось ли перезахоронение, какое конкретно место обозначать памятным знаком). Примечательно, что во время проведения мероприятий 9 октября 2019 г. на городском кладбище присутствовали участники научного семинара, который проводился в рамках открытия выставки «Помни о нас…». Выступления ведущих траурного мероприятия, представителей администрации и Русской православной церкви носили патриотический и умиротворенный характер. После акции «Свеча памяти» ко мне подошли несколько коллег и, не скрывая своего удивления, спросили, знаю ли я о том, что на кладбище памятник стоит на пустом месте. Этот вопрос не обсуждался на конференции и никак не проговаривался официально, коллеги узнали о нем в ходе приватных бесед с ейчанами. О проблемах, связанных с памятью о 214 детях, убитых в рамках нацистской политики «расовой гигиены», говорят многие местные жители, в том числе руководитель комиссии по культуре Ейской епархии диакон Олег Бесхлебный, который уже несколько лет подряд ежегодно отпевает всех детей поименно в утренней молитве в день их убийства. Нерешенные вопросы как советского наследия, так и находящиеся в компетенции современных региональных властей, еще более осложняют ситуацию с историей и памятью о воспитанниках Ейского детского дома, в которой еще рано ставить точку.

Выражаю благодарность сотрудникам ЕИКМ и МКУ «Архив» за активную помощь и консультации во время проведения мною полевых исследований в г. Ейск в 2018–2019 гг. Статья была опубликована впервые на украинском языке: Іріна Рєброва. 214 вихованців Єйського дитячого будинку: історія вбивства і пам’ять про них у (пост)радянській Росії // Україна Модерна. 2020. № 28. «Непотрібні люди»: злочин, суд, (не)пам’ять. Нацистське насильство щодо пацієнтів психіятричних лікарень, інтернатів для хворих дітей та будинків інвалідів у контексті повоєнних судів та меморіяльних практик / Ред. Г. Грінченко, О. Петренко. С. 138–167.

К вопросу о достоверности воспоминаний историка и военного преступника Н. Н. Рутченко-Рутыча

Станислав Константинович Бернев,

канд. ист. наук, член Научно-консультационного совета Государственного мемориального музея обороны и блокады Ленинграда

Аннотация. В статье рассматривается преступная деятельность на оккупированной территории Ленинградской области в годы Великой Отечественной войны бывшего командира 2-го взвода 10-го батальона 5-го Ленинградского партизанского полка Н. Н. Рутченко, который сдался в плен немцам и выдал военную тайну, а в дальнейшем служил в немецкой полиции безопасности и СД в Гатчине и других подразделениях. В 2012 г. издал книгу «Средь земных тревог: воспоминания» в Москве, в которой привел ложные сведения о себе и своей службе у немцев.

Ключевые слова: Великая Отечественная война, 5-й Ленинградский партизанский полк, оккупация Ленинградской области, полиция безопасности и СД, розыск военных преступников.

В конце 1990-х – начале 2000-х гг., занимаясь изучением архивных уголовных дел, заведенных на лиц, арестованных органами безопасности и осужденных по статьям 58-1а, 58-1б и 58-3 УК РСФСР за преступления, совершенные в период Великой Отечественной войны на оккупированной территории Ленинградской области, я довольно часто встречал фамилию сотрудника немецкой полиции безопасности и СД в г. Красногвардейске (Гатчине) Николая Николаевича Рутченко, который не был арестован. Необходимо отметить, что многих военных преступников органы безопасности долго искали в послевоенное время и все же находили в 1960-х и 1970-х гг., но в случае нахождения таких лиц за границей не все государства их выдавали для предания суду в СССР. Так было и в истории с Рутченко, который после Великой Отечественной войны обосновался в Париже.

Видимо, надо вкратце все же пояснить, кто такой Н. Н. Рутченко. Еще в 1949 г. он был объявлен в розыск бывшим Главным управлением контрразведки СМЕРШ алфавитным списком № 1. И наиболее лаконичная справка о нем была подготовлена органами безопасности, которые далеко не все еще знали на тот момент о его деятельности:

«РУТЧЕНКО, он же РУДЧЕНКО Николай Николаевич, 1916 года рождения, урож. гор. Кишинева, русский, в 1935 г. окончил рабфак при Ленинградском государственном университете. С 1935 по 1939 г. был студентом исторического факультета Ленинградского университета, работал в Ленинградской публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина, проживал в гор. Ленинграде на пр. Кирова, д. № 9, кв. № 4. Владеет английским и немецкими языками. Среднего роста, худощавый, волосы черные, лицо смуглое, нос длинный, в верхней челюсти отсутствуют два зуба. Мать Рутченко Наталья Петровна проживает в гор. Ленинграде на Красной ул., д. № 9.; жена Рутченко-Лауцман Маргарита, 1917 года рождения, проживает в Междуреченском р-не Вологодской обл., работает на заводе “Нефтеторг”».

Агент германского разведоргана “Цеппелин”. В августе 1941 г. в составе истребительного батальона был переброшен в тыл противника, где добровольно сдался в плен немцам. Затем был завербован и направлен в разведывательную школу команды “Цет-Норд” в гор. Гатчину Ленинградской обл., преподавал обучавшейся агентуре экономику Ленинграда, расположение предприятий и учреждений. В 1941–1942 гг. несколько раз перебрасывался в гор. Ленинград. Являлся активным участником антисоветской эмигрантской организации “Национально-трудовой союз нового поколения” (НТСНП), вербовал в организацию новых участников из числа обучавшейся агентуры и распространял среди них антисоветскую литературу и листовки. Являясь руководителем отдела экономической разведки разведоргана, занимался допросами советских военнопленных в лагерях в городах Гатчина, Пушкин, Красное Село, Павловск и других. В конце 1942 г. находился в городах Харьков, Днепропетровск и Кировоград, где также допрашивал военнопленных, одновременно занимался созданием ячеек “НТСНП”. В ноябре 1942 г. вместе с агентом Боровским (арестован) выезжал в гор. Берлин, где занимался формированием диверсионно-террористических групп, предназначенных для действия на территории СССР. В августе 1944 г. находился в гор. Таураге Литовской ССР, в составе диверсионно-террористической группы готовился к переброске в тыл Красной Армии. Имел чин обер-лейтенанта германской армии. Немцами награжден двумя орденами. В 1948 г. находился в Италии, где являлся одним из руководителей “НТСНП”. Опознан по фотокарточке»[805].

Однако это была лишь первичная краткая информация о Н. Н. Рутченко, известная на тот момент. В этой справке нет полных сведений обо всей его службе у немцев с конца июля 1941 г., когда он, являясь командиром 2-го взвода 10-го батальона 5-го Ленинградского партизанского полка и находясь в разведке, перебежал к немцам, бросил бойцов своего взвода и выдал расположение и состав всего полка. Нет также сведений о расстрелах им партизан, евреев и других граждан СССР. Эту информацию удалось собрать по десяткам дел, хранящихся в разных архивах и городах, и то это лишь небольшая часть сведений об этом преступнике, которого публикуют в России.

Как-то раз в беседе с одним из знакомых историков я узнал, что Н. Н. Рутченко жив, здоров и проживает в Париже, правда, носит фамилию Рутыч.

Я не мог поверить, что военный преступник, агент германского разведоргана «Цеппелин», расстреливавший в Гатчине советских граждан, спокойно живет и процветает. Решив подробнее изучить его деятельность в Гатчине и других местах его службы, я нашел еще ряд документов и множество свидетельских показаний, подтверждающих его преступную деятельность в период службы у немцев. Убедившись, что ошибки быть не может и Рутченко-Рутыч – это и есть Рутченко из Гатчины, мы подготовили ряд документальных публикаций[806], а также инициировали съемки документального фильма о его деятельности в годы Великой Отечественной войны «Охотники за нацистами» (4-я серия), режиссер А. Кудакаев, который вышел в эфир на ТВЦ в 2006 г. Однако самые ранние документы о службе Н. Н. Рутченко у немцев, которые удалось найти на тот момент, относились к началу 1942 г. А о том, как он попал к немцам в 1941 г., документов обнаружить на тот момент не получилось.

За год до своей кончины в 2013 г. Н. Н. Рутченко-Рутыч выпустил книгу «Средь земных тревог: воспоминания» [807], и не в Париже, где он проживал, а в Москве, в издательстве «Русский путь», РИЦ «Собрание». Это воспоминания, которые он долго и кропотливо сочинял, т. е. правду он написать не мог, а оправдаться хотел, учитывая все опубликованные о его службе у немцев в СД документы.

Удивительно, но ложь пронизывает эти воспоминания буквально с первых страниц. Он пишет, что родился в 1916 г. в Кишиневе, но нам удалось найти выписку из метрической книги Одесского Преображенского кафедрального собора о том, что родился Николай Рутченко 29 марта 1917 г. Его мать Наталья Петровна Рутченко сочеталась браком в одесской Покровской церкви с подпоручиком 283-го пехотного Павлоградского полка Николаем Алексеевичем Рутченко, причем оба молодожена вступали в брак вторично, не в 1915 г., а 18 января 1917 г. Третий муж матери, деникинский офицер Борис Бунаков, с которым она проживала с 1929 г. и который наверняка воспитывал приемного сына Николая, умер в Ленинграде 20 декабря 1941 г. Он тоже не упоминается в воспоминаниях.

Н. Н. Рутченко любил рассказывать о близости к великим людям: слушал лекции выдающихся историков еще «старой школы», сдавал экзамены академику Е. В. Тарле, был учеником академика Б. Д. Грекова. Среди сокурсников – Лев Гумилев. Таким вот нехитрым приемом Н. Н. Рутченко набивается в «коллеги» к известным ученым, хотя, учитывая его последующие «подвиги», можно всерьез усомниться, что упомянутые историки выразили бы готовность пожать ему руку[808].

Однако у Н. Н. Рутченко есть защитники. Например, Иван Петров, сотрудник СПбГУ, опубликовал статью, в которой, нисколько не сомневаясь в правдивости воспоминаний военного преступника и не пытаясь даже проверить информацию, пишет: «Судьба Николая Николаевича Рученко-Рутыча, выпускника исторического факультета ЛГУ, а впоследствии эмигранта, историка и общественного деятеля, с одной стороны, уникальна, с другой – являет собой типичную биографию представителя второй волны русской эмиграции со всеми ее противоречиями, сложностями и проблемами. Н. Н. Рутченко-Рутыч известен прежде всего как один из лучших эмигрантских историков Белого движения и специалист по политическому устройству СССР, автор многих исторических работ, активный участник антибольшевистской борьбы. Некоторые периоды жизни Николая Николаевича до сих пор остаются “белыми пятнами”, судить о которых даже по прошествии 70 и более лет очень сложно. Многие из них заново открылись для исследователей после того, как в прошлом году в издательстве “Русский путь” вышли его воспоминания под заглавием “Средь земных тревог…”, охватывающие жизненный путь Н. Н. Рутченко-Рутыча до 1946 г. Особое место в них он уделяет своей учебе на историческом факультете Ленинградского государственного университета в довоенное время, воссоздав тем самым не только свою биографию, но и целую эпоху в истории нашего факультета, оживив образы многих ушедших великих ученых, дав при этом оценку тех сложных и противоречивых лет в жизни петербургской исторической школы»[809].

Н. Н. Рутченко также ни разу не вспомнил свою жену Рутченко-Лауцман Маргариту, которая провожала его на фронт 15 июля 1941 г. И так и не дождалась.

Недавно в Центральном государственном архиве историко-политических документов Санкт-Петербурга мне удалось найти ряд документов за 1941 г. с сообщениями командиров и рядовых бойцов 5-го Ленинградского партизанского полка о переходе Николая Рутченко на сторону немцев. А также получилось обнаружить и перевести с немецкого языка опубликованные в Интернете показания о партизанских соединениях (частях) Красной Армии военнопленного Николая Рутченко, которые он сообщил на допросе в отделе военной контрразведки 4-й танковой группы немецкой армии, действовавшей в составе группы армий «Север» 23 июля 1941 г. после его сдачи в плен. Оригинал сохранился в коллекции микрофильмов документов вермахта NARA (Национального архива США). У нас есть два источника информации из архивов России и США, которые мы можем сопоставить с воспоминаниями Н. Н. Рутченко-Рутыча 2012 г.

В книге «Средь земных тревог: воспоминания» он описывает свою версию пленения следующим образом:

«… В ПЛЕНУ

Мы залегли перед поворотом дороги. Я почувствовал, как что-то колет ниже колена на левой ноге. Семейкин, лежавший рядом, сказал, что у меня из сапога торчит осколок. Я попросил его вытащить, и он выдернул небольшой железный треугольник. Сапог начал наполняться кровью, но как раз в этот момент из-за поворота выскочила группа немцев. Они набежали на нас прежде, чем я успел дать команду открыть огонь. Подбежав ко мне, немецкий лейтенант закричал по-немецки: “Здесь их раненый офицер, поднимите его”. Я ответил по-немецки, что сам могу встать, так как ранение легкое, и поднялся с помощью Семейкина. Немецкий офицер с удивлением, широко открыв рот, сказал: “Вы так хорошо говорите по-немецки. Кто вы такой?” Уже стоя, я ответил ему, что я начальник оставшегося взвода, ушедшего из Чащи. “А где же рота?” – спросил немец. “Она осталась далеко в тылу, будучи прикомандирована к штабу”.

В это время немцы разоружили моих солдат, а немецкий унтер-офицер снял с меня кобуру с пистолетом. Лейтенант распорядился отвести меня к грузовику, стоявшему за поворотом, чтобы, насколько я понял, доставить в штаб»[810].

Однако пленение Н. Н. Рутченко, как, впрочем, и вся версия его «боевой» деятельности в 5-м партизанском полку, совершенно не подтверждается отчетными документами и протоколами опросов командиров и бойцов, служивших совместно с ним. До побега к немцам его полк занимался разведкой и в боевых действиях не участвовал. Эта подборка документов публикуется впервые, и вряд ли друзья Н. Н. Рутченко смогут сказать, что они сфабрикованы.

Так, 15 ноября 1941 г. были опрошены его подчиненные: командир отделения 2-го взвода 10-го батальона 5-го истребительного полка народного ополчения г. Ленинграда А. Л. Карпенко, рядовые бойцы А. И. Емелин и П. А. Федоров, которые рассказали следующее: «<…> В то же время, как мы помним, наш взвод находился в засаде. Засаду возглавлял командир взвода Рудченко. До полка он работал доцентом при Академии наук гор. Ленинграда. Об измене родине Рудченко нами было поставлено в известность командование полка. Мер никаких принято не было, мы сообщили командованию примерно спустя час, как только он покинул засаду. Засаду Рудченко бросил под предлогом пойти в разведку и не вернулся. Это было днем. Направился он в деревню Григорьевку, в которой располагался немецкий штаб. После факта измены со стороны Рудченко командованием полка издан приказ в случае встречи с ним уничтожить. Но ввиду того, что встретить его не удалось, до сих пор он находится у немцев»[811].

Из протокола опроса 15 ноября 1941 г. командира 10-го кадрового батальона внутренних войск НКВД, входящего в состав 5-го партизанского Ленинградского полка, мл. лейтенанта Ю. А. Бекмана: «26 июля <…> в этот же примерно день мы получили данные от местного населения, что немцы готовятся к нападению на наш полк. Для того чтобы избежать этого, нами был выброшен взвод с задачей заслона и предупреждения полка от неожиданного нападения со стороны противника. Когда взвод был выставлен в заслон, нам вскоре, примерно часа через два, стало известно об исчезновении командира этого взвода Рудченко. Я сейчас же с двумя бойцами обошел все посты и, не установив никаких следов, пошли в том направлении, в котором его видели последний раз шедшим. Пройдя километра полтора-два в этом направлении, его не обнаружил и не установил следов его исчезновения. Тогда мной был отдан приказ на случай его появления разоружить и доставить в расположение полка. Сам я отправился в полк, дополнительно взводом усилил заслон и переменил место засады, приблизив его к расположению полка. В это же время от одного из батальонов мы получили данные, что Рудченко входил в дер. Григорьевку, в которой, по нашим данным, находились немцы. На этом с Рудченко дело не закончилось, а командование полка приняло решение сменить место расположения полка. Задачи уничтожения Рудченко как изменника поставлено не было. Числа 27 июля мы перешли на другое место в лесу, километрах в 4 от прежнего места расположения, и были там до 31 июля»[812].

В документах Оперативного отдела штаба партизанского движения при Ленинградском обкоме ВКП(б) сохранилась тетрадь № 2 с «Материалами о боевых действиях 5-го Ленинградского партизанского полка. Июль 1941 г.», где сообщается: «<…> Днем 23—7 – несший службу нач-ка заставы кадровый лейтенант Рудченко (командир одного из взводов 10 б-на), проверяя сторожевые посты, перешел к немцам. Сторожевой пост видел его входящим в д. Б. Льзи[813], занятую немцами. 24-го мы переменили место лагеря (см. схему № 2), перейдя на юг через болото Долгая Боровинка на 2 км»[814].

Командир 5-го партизанского полка капитан Волович в отчете о партизанской деятельности полка Военному совету Северо-Западного фронта от 15 октября 1941 г. сообщал: «Нападение фашистов на опорные пункты стало возможным потому, что предатель комвзвода (из войск НКВД) Рудченко открыто перешел на сторону врага, сообщил немцам состав и расположение отрядов полка…»[815] И далее: «В то же время во время проведения второй разведки возглавлявший разведгруппу мл. лейтенант Рудченко, оставив своих людей, сам перешел на сторону противника. Зная хорошо немецкий язык, он сдался противнику» [816].

Таким образом, Рутченко перешел к немцам в дер. Григорьевку Плюсского района, а дер. Чаща, где, по его воспоминаниям, он, якобы раненый, попадает в плен к немцам, находится намного севернее и ближе к Ленинграду.

23 июля 1941 г., после сдачи в плен, Н. Н. Рутченко был сразу допрошен в отделе военной контрразведки 4-й танковой группы немецкой армии, действовавшей в составе группы армий «Север». Он выдал секретные сведения о составе, вооружении и дислокации своего полка, экземпляр был направлен в ХХХVIII Армейский корпус, куда поступил 29 июля 1941 г., и сохранился в архиве NARA США, который мы публикуем в переводе с немецкого:

«Следующим передаются для ознакомления показания военнопленного о партизанских соединениях (частях) Красной Армии.

Младший лейтенант Красной Армии Рутченко Николай дает следующие показания о формировании партизанских соединений:

Каждый из 10 или 11 ленинградских военных округов должен был сформировать полк из 10 батальонов, батальон – 100 человек. В соответствии с этим (после этого) в Ленинграде могли бы быть сформированы 10 полков партизан по 1 000 человек. Набор производился добровольно, то есть полки формировались из числа добровольцев регулярных отрядов и прочих добровольцев, главным образом рабочих-коммунистов с военных предприятий.

Полк, к которому был приписан Рутченко, имел номер 5. Снаряжение на человека состояло из 1 винтовки, частично современных полуавтоматов на примерно 140 патронов, 3 ручных гранат, 1 бутылки с бензином, продовольственного пайка на 6 дней. Если человек был из регулярных воинских частей, он был полностью экипирован, другие добровольцы носили голубые (синие) брюки, а в остальном – нормальную военную форму. У офицеров не было знаков различия (видимо, поэтому сослуживцы, говоря о Рутченко, называют его то младшим лейтенантом, то лейтенантом. Но у немцев он дослужился до старшего лейтенанта СД и командира роты карателей. – Прим. С. Б.). Полк № 5 был 16.07 рано утром вместе с партизанским полком погружен на вокзале на юго-востоке Ленинграда и отправлен в Шимск. Другой полк из Шимска проследовал далее до Старой Руссы, якобы для того, чтобы приступить к своей деятельности на участке вдоль железнодорожного полотна Старая Русса – Порхов. Полк № 5 прибыл частично марш-броском, частично на грузовиках к месту сбора в лесах севернее шоссе Мал. Уторгош, Николаево 20 июля. Там к полку, командиром которого был старый коммунист без военного образования, присоединились 10–12 человек – партизан из крестьян ближайших деревень в качестве проводников, имевших при себе взрывчатку и запальный шнур. Полк был снабжен этими крестьянами некоторым количеством скота в качестве продовольствия, и <…> точного плана ведения борьбы не было выдано. Каждый батальон полка должен был самостоятельно на большом участке Псков – Луга заниматься подрывом мостов, нападением на колонны и транспорт, ликвидацией штабов и прочими террористическими актами.

Обстановка в полку была плохая. Рядовой состав был в результате тяжести перехода утомлен и недостаточно обеспечен довольствием. Они вели себя боязливо и не приближались к большим дорогам (шоссе) ближе чем на 500 м. Младший лейтенант во время одной разведывательной операции (наряда), когда члены его команды не захотели пойти с ним ближе, совершил перебежку.

Показания выглядят правдоподобно. Упомянутая в них боеспособность этих партизанских формирований не может считаться достойной.

В ближайшие дни в корпус поступит записка о боевом руководстве красных партизанских соединений»[817].

В немецком плену с перебежчиками, такими как Н. Н. Рутченко, обращались лучше, чем с простыми военнопленными, назначая в большинстве случаев полицейскими в лагерях военнопленных, старшинами бараков. Им вручали дубинку или плетку, которой заставляли поддерживать невыносимый немецкий порядок в лагере, кормили из отдельного котла, и за такие привилегии они из шкуры вон лезли, чтобы выслужиться перед немцами.

В случае с Н. Н. Рутченко, владевшим немецким языком и сообщившим немцам очень ценную информацию, вышло иначе. Он в воспоминаниях пытается нас убедить, что был расконвоированным военнопленным и его называли по званию, тогда как в лагерях военнопленных всем выдавали бирки с номером и называли номер такой-то. И работал переводчиком в немецкой комендатуре в Гатчине, хотя показания свидетелей говорят о его работе переводчиком в полиции безопасности и СД, карательном отряде, и не только.

В воспоминаниях Н. Н. Рутченко-Рутыч описывает свою версию пленения следующим образом:

«ГАТЧИНА. В холодный день начала октября мы переехали на грузовике из Дружной Горки в Гатчину. Там нас встретил майор, исполнявший должность коменданта[818]. Он по бумажке назвал мою фамилию и, спросив, могу ли я перевести его слова, сказал, что капитан фон Клейст[819] сообщил ему о нас и он использует нас как расконвоированных на различных складах при комендатуре. Майор рассчитывал, что мы оправдаем доверие капитана и его самого. “Завтра, – закончил он, – фельдфебель укажет вам всем, где и как вы будете работать, а вы, лейтенант, – он обратился ко мне, – явитесь в комендатуру к 9 часам утра”.

Майор Кюбарт ушел, а фельдфебель повел нас к новым домам, расположенным недалеко от дворца.

Все это оправдалось, когда я начал работать переводчиком в комендатуре. Часто меня “рвали на части”. Надо было обслуживать дежурного офицера и в то же время переводить офицерам из штаба ответы опрашиваемых военнопленных.

Несколько раз мне удалось дать понять бывшим политрукам, что они командиры, нарочито обращаясь к ним по званиям – “старший лейтенант”, “капитан”. Они понимали с ходу. Раза два мне удалось, уже несколько позже, упросить коменданта оставить при комендатуре на работах двух доблестных молодых людей, которые, как я понял, очень хотели служить где-либо “против Сталина”»[820].

О службе Н. Н. Рутченко в Гатчине, как он пытается утверждать в своей книге, расконвоированным военнопленным и переводчиком сохранилось много документов, показаний лиц, служивших в полиции безопасности и СД, в основном арестованных и осужденных после 1944 г. Из их показаний можно собрать целый сборник документов. Но мы остановимся на некоторых из них. В «Ориентировке о деятельности зондеркоманды немецкой политической полиции “SHD” (Зихерхайтсдинст), дислоцирующейся в городе Красногвардейске Ленинградской области», подписанной заместителем начальника Управления НКГБ ЛО полковником государственной безопасности Кожевниковым 22 января 1944 г., мы можем прочитать: «Главное управление Зихерхайтсдинст имеет на оккупированной территории свою периферию, так называемые зондеркоманды “SHD”, часто именуемые зондеркомандами политической полиции SD.

Одна из таких команд имеется в городе Красногвардейске. Начальник команды – полковник Деплер. Одним из его ближайших помощников является предатель Родины – Рутченко Николай Николаевич, бывший аспирант Публичной библиотеки в Ленинграде, известен под псевдонимом Рубао.

Ведя серьезную зафронтовую работу, команда практикует легендирован-ные побеги как прикрытие для внедрения своей агентуры в партизанские отряды-бригады, используя, по-видимому, последние как канал для засылки агентуры в глубокий советский тыл.

Имеются сведения, что команда, помимо зафронтовой работы, ведет также контрразведывательную работу на территории области по вылавливанию нашей агентуры, партизанских и разведывательных групп, используя в этих целях как одиночную агентуру, так и “партизанские” и “русские” группы, аналогичные имеющимся группам при органах контрразведки “Абвер”.

Команда имеет при себе отдел (или отделение) пропаганды.

В практике своей работы команда поддерживает тесный контакт с ГФП и органами военной контрразведки “абвер”. Однако, что является характерным, – это полная самостоятельность в выполнении возложенных на нее функций.

Команда не подчинена ни одному из действующих на территории области контрразведывательных органов. Она подчинена и отчитывается только перед Управлением Зихерхайтсединст.

В связи с подготовкой к штурму-захвату Ленинграда Красногвардейская команда “SHD” кроме военной политической разведки в нашем тылу заранее готовила кадры квалифицированной агентуры, которая должна была явиться костяком аппарата формировавшегося “правительства”. Представители этого “правительства” должны были после взятия Ленинграда занять руководящие посты в административно-хозяйственных, политических и карательных органах»[821].

В «Национально-трудовой союз нового поколения» (НТСНП) Н. Н. Рутченко вступил, видимо, в Гатчине с подачи другого предателя, работавшего в немецкой разведывательной структуре «Цепеллин», – зондефюрера Павла Петровича Делле[822] (псевдоним – Ланге).

Вместе с этим другом и наставником Н. Н. Рутченко занимался очень широким кругом вопросов – от подготовки диверсантов в специальной школе, расположенной в деревне Натальевке, до непосредственного участия в операциях против партизан и подпольщиков.

Из показаний Марии Степановны Кагановой, работавшей в СД под именем Мэри: «Когда я спросила, что за работа, которую мне хотят предложить, то Рутченко заявил, что я должна сотрудничать с СД, выявлять среди военнопленных политруков лиц еврейской национальности, а также добывать интересующие немцев сведения о положении в тылу Красной Армии».

Еще один его «соратник», Александр Бене, вспоминал: «Рутченко пользовался большим авторитетом и доверием со стороны немцев, всегда ходил в немецкой форме и был награжден немецким орденом. Однажды, когда в школе зашла речь о системе немецкого офицерского оружия, Рутченко между прочим сказал, что этот пистолет обладает большой убойной силой.

И привел в качестве примера, что однажды при выстреле в лицо он снес всю черепную коробку у человека, в которого стрелял»[823].

Но профессиональные обязанности Николая Николаевича не ограничивались подготовкой мелких провокаторов. Другая его «воспитанница» Ольга Колоколова на допросе показала: «Через некоторое время после прибытия в Гатчину я была вызвана на допрос к зондерфюреру СД Рутченко Николаю Николаевичу, носившему форму СД и имевшему звание обер-лейтенанта»[824]. Далее: «Рутченко бил заключенных, сидевших в “СД” и, неоднократно расстреливал сам лично лиц, приговоренных к смертной казни. Я однажды случайно была свидетелем того, как Рутченко в парке, недалеко от здания “СД” в Гатчине, расстрелял двух мужчин и одну женщину. О том, что Рутченко очень часто производил расстрелы, я сама слышала от многих лиц, работавших при “СД”»[825].

На допросе в сентябре 1947 г. бывший подчиненный Н. Н. Рутченко по карательному отряду А. П. Хуухка дал следующие показания: «В декабре 1941 г. был вызван в г. Гатчину в СД, к немецкому лейтенанту Раусу и начальнику карательного отряда СД Рутченко, которые начали меня допрашивать, обвиняя, что я являюсь партизаном. Рутченко под угрозой и путем запугивания предложил мне вступить в карательный отряд СД, действовавший на территории Ленинградской области по преследованию и поимке партизан и советских разведчиков. Я дал согласие и был зачислен рядовым 2-го взвода отряда СД, командиром которого был сам Рутченко. В карательном отряде СД Рутченко я служил с декабря 1941 г. по май 1943 г., в отряде было примерно 120 карателей[826]. <…> Меня допрашивал немецкий лейтенант Краусс с помощью переводчика Рутченко. Рудченко неоднократно меня бил, требуя признания в связи с партизанами»[827].

Из протокола допроса обвиняемого В. А. Артемова от 18 сентября 1945 г.: «“Ягдкоманда”, сформированная штабом “СД”, располагалась в Мариенбурге по Егерской улице в домах № 15, 16, 17 и 18.

Общий состав команды достигал до 200 человек, из которых русские военнопленные составляли около 150 чел. и отдельное подразделение латышей – ок. 40 чел.

Фактическими руководителями – командирами “Ягдкоманды”, как я уже показал выше – являлись Рутченко и Доне. Наряду с этим неоднократно приходили в команду и инспектировали майор Краус и л-нт Боссе. Из числа русских военнопленных было создано три взвода и один взвод латышей.

Первым взводом командовал б. майор Красной Армии Федотов Николай, попал к немцам из армии б. генерала Красной Армии Власова в январе 942 г., являлся комиссаром полка; последний раз я его видел в январе 1943 г., он мне сказал, что уезжает в Германию, якобы на какой-то завод <…> При боевых операциях против партизан нашими проводниками были агенты “СД”, с которыми практические дела имели Рутченко или Доне – официальные сотрудники штаба СД, командиры “Ягдкоманды”»[828].

17 октября 1945 г. был допрошен обвиняемый Н. М. Авдеев, 1913 г. р., уроженец Ленинградской области:

«<…>Как вы попали на работу в СД?

Ответ: В июне 1943 г. я был вызван в Вырицкое отделение ГФП, где мне предложили поступить на службу в германскую армию, на что я дал согласие и после этого был направлен в дер. Натальевку Гатчинского района Лен. области, в штаб формирования части. В дер. Натальевке, куда я прибыл на другой же день, мне объяснили, что здесь формируются роты “ягд-команды” при Гатчинском штабе СД для борьбы с партизанами, и предложили поступить в роту, которую формировал Рутченко. Я выразил согласие и проходил занятия в роте под руководством Рутченко в течение 5 дней, после чего мне было предложено поступить в школу СД в г. Гатчине. Я согласился на это и был направлен в школу СД.

ВОПРОС: Кто предложил вам поступить в школу СД?

ОТВЕТ: В школу СД мне предложил поступить сотрудник Гатчинского штаба СД, командовавший в Натальевке ротами “ягд-команды”, немец, лейтенант Бибель» [829].

На допросе 6 ноября 1944 г. обвиняемая Т. К. Куваева дала следующие показания в отношении Рутченко:

«<…>Агентом СД, точнее? переводчиком, а затем официальным сотрудником – офицером СД являлся Рутченко Николай, лет 25–26, как будто бы до войны жил в Ленинграде.

Разговаривать мне с ним не приходилось. Видела же его среди участников антипартизанского отряда в Мариенбурге на Егерской улице. Со слов антипартизан, Рутченко ходил с ними в облавы на партизан, вел себя смело. Среди антипартизан вел себя высоко, гордо, называл себя немцем»[830].

В Симферополе 19 апреля 1948 г. был допрошен обвиняемый С. М. Сивак:

«Вопрос: Назовите всех известных Вам официальных сотрудников органов немецкой контрразведки СД и команды “Зихергайц полицай” и расскажите об их преступной деятельности: <…>

12. Рутченко Николай – главный чиновник Гатчинского СД, помощник Боссе, русский, лет 25, бывший офицер Советской армии. В период конца 1941, всего 1942 г. и в 1943 г. работал в Гатчинском СД главным чиновником. Допрашивал советских граждан, расстреливал советских патриотов, являлся первым помощником Боссе. Занимался агентурной работой»[831].

В заключение хотелось бы сказать, что допросы подчиненных Н. Н. Рутченко проводились в разные годы и в разных городах СССР, а также за рубежом. И сфабрикованными быть не могут, как полагают его защитники. В каждом новом допросе есть что-то новое и раскрывающее новые сведения о деятельности Н. Н. Рутченко и карательных отрядов Гатчинской полиции безопасности и СД.

Трагедия жителей прифронтовых деревень во время оккупации Ржева в 1941–1943 гг.: свидетельство очевидца

Ольга Владимировна Чурбанова,

канд. пед. наук, доцент Северного (Арктического) федерального университета, г. Архангельск

Александр Леонидович Чурбанов, старший преподаватель Северного (Арктического) федерального университета, г. Архангельск

Аннотация. В статье затрагиваются вопросы жизни мирного населения Ржевского района на оккупированной территории во время Великой Отечественной войны. Впервые публикуются письма Анастасии Соколовой, узницы одного из немецких лагерей, созданных для жителей прифронтовой зоны около Ржева.

Ключевые слова: Великая Отечественная война, Ржев, Ржевско-Вяземская операция, Ржевско-Сычевская операция, Мончаловский котел, мирное население.

Военная история наполнена описаниями сражений, разбором стратегий и военных планов, описаниями жизни и подвигов великих полководцев. При этом гораздо меньше внимания уделяется страданиям мирных жителей во время войны. Для них любая война – это трагедия, гибель близких людей, разрушение привычного уклада жизни, часто постоянная смертельная опасность, голод, болезни и лишения.

Если о ходе военных действий можно узнать из документов, входящих в структуру делопроизводства военных подразделений различных уровней, то источников для изучения жизни обычных людей во время войн гораздо меньше. Чаще всего это письма и воспоминания очевидцев событий.

В общественном музее муниципального образования «Заостровское» Приморского района Архангельской области хранятся два письма из города Ржева, написанные молодой девушкой Настей Соколовой летом 1943 г. Они адресованы ее односельчанину Федору Николаевичу Ошерову, который в это время служил на Северном флоте.

Ф. Н. Ошеров родился в 1918 г. в д. Старое Коростелево Ржевского района Калининской области. Он был призван в армию в 1938 г., служил на Северном флоте на сторожевом корабле «Гроза», награжден орденом Красного Знамени и другими наградами[832]. Был демобилизован в 1946 г., но возвращаться ему было некуда. Из родных мест пришли совершенно неутешительные известия о гибели всех его родных во время оккупации Ржевского района.

Во время Великой Отечественной войны Ржев имел важное стратегическое значение, так как после образования Ржевского выступа в начале 1942 г. стал плацдармом для наступления на Москву. Город был взят немецкими войсками 14 октября 1941 г. В это время здесь оставалось около 20 тыс. жителей из 56 тыс., проживавших до войны. Их ждали страшные испытания. Оккупация продолжалась 17 месяцев, причем 14 из них город был прифронтовым и постоянно подвергался артиллерийским обстрелам и авиаударам. Во Ржеве царил голод, оккупационный режим был исключительно жестоким. Полицейские с плетками каждое утро ходили по домам и всех трудоспособных выгоняли на работу, тех, кто отказывался, расстреливали или отправляли в лагерь. С ноября 1942 г. жителей перестали выпускать за пределы города в соседние деревни, где они могли добыть хоть какое-то продовольствие. Да и деревни эти были в большинстве своем сожжены, а жители из них выгнаны. Около 10 тыс. горожан отправили в Германию или в различные трудовые лагеря.

Бойцы Красной Армии, вошедшие во Ржев 3 марта 1943 г., увидели совершенно пустой, полностью разрушенный город, в котором не было ни одного целого здания. Живых в нем осталось всего 362 человека, причем большинство из них оказались заперты немцами в стенах заминированной староверческой Покровской церкви и должны были быть уничтожены.

Не меньшие страдания выпали на долю жителей прифронтовых деревень. После того как в декабре 1941 г. провалилось немецкое наступление на Москву и войска Красной Армии перешли в контрнаступление, Ставкой Верховного Главнокомандующего была поставлена задача уже в январе 1942 г. взять Ржев. Приказ И. В. Сталина гласил:

«Командующему Калининским фронтом

11 января 42 г. 1 ч. 50 мин. № 170007

В течение 11 и ни в коем случае не позднее 12января овладеть Ржевом.

Ставка рекомендует для этой цели использовать имеющиеся в этом районе артиллерийские, минометные, авиационные силы и громить вовсю город Ржев, не останавливаясь перед серьезными разрушениями города.

Получение подтвердить, исполнение донести.

И. Сталин»[833].

8 января началась Ржевско-Вяземская наступательная операция, во время которой была освобождена часть Ржевского района, но Ржев так и остался под оккупацией. Наступление захлебнулось. В Мончаловском лесу была окружена и почти полностью уничтожена 29-я армия.

Второе наступление, предпринятое Красной Армией летом 1942 г. (Ржевско-Сычевская операция), также закончилось неудачей. В начале августа кровопролитные бои шли несколько дней всего в 7 км от Ржева, но овладеть городом не удалось. Ржевско-Сычевская наступательная операция закончилась в октябре 1942 г. уличными боями на окраинах города. Немецкое командование, считавшее Ржев «трамплином» для возможного наступления на Москву, делало все возможное для того, чтобы не допустить сдачи города. Огромные силы были брошены на создание укреплений. Местные жители под страхом смерти выселялись из своих деревень. Появлялись следующие приказы:

«Всем жителям этой деревни!

Фронтовая полоса распространена на эту деревню и ее окрестности. Поэтому деревня должна быть эвакуирована со всеми жителями, самое позднее к<…> Все лица мужского и женского пола, которые будут здесь найдены после<…> будут расстреляны<…>

Возвращаться даже на время в старую деревню без пропуска запрещено под страхом смертной казни.

Командующий Германскими войсками»[834].

В случае отхода немецким войскам приказывалось сжигать все населенные пункты дотла, а каменные стены зданий и печи жилых помещений взрывать[835].

На оккупированной территории создавались лагеря не только для военнопленных, но и для гражданских лиц. В них содержались люди, участвовавшие в строительстве немецких оборонительных сооружений. Местные жители оказались в смертельной опасности. Они в любой момент могли погибнуть от голода, болезней и авиационных бомбардировок. По существу, они находились в центре военных действий и их судьбой никто не интересовался.

Только после отхода немцев в марте 1943 г. на многострадальную ржевскую землю пришел мир, цена которого оказалась невероятно высока. Общие потери Красной Армии за период всех наступательных операций составили более миллиона человек (1 109 149 чел. – по статистическим данным военных потерь, в том числе безвозвратные потери – 362 664 чел., санитарные потери – 746 485 чел.)[836]

Неудачные наступательные операции Красной Армии почти не освещались в печати. Сообщалось, что около Ржева идут бои местного значения. Уроженцы Ржевского района, находившиеся за его пределами, ничего не знали о своих родных. Среди них был и Ф. Н. Ошеров. Только летом 1943 г. он получил от односельчанки Анастасии Соколовой письмо следующего содержания[837]:

«Привет из города Ржева! Здравствуй Федя! Желаю массу наилучших пожеланий Вашей жизни, но главное быстрее разбить врага и возвратиться с победою на свою родину и встретить того, кого желательно.

Во-первых, спешу сообщить, что я 26 июля в 12 часов дня получила неожиданно от Вас письмо, и мне стало очень интересно, от кого Вы узнали мой адрес, но об этом меньше всего. Большое спасибо за Ваши услуги, а я так же окажу услуги, что знаю, то и напишу.

Федя, немного о Ваших родителях: 29 января 1942 года нас выгнали из своей деревни, после чего они проживали в деревне Дуракова, но, когда стал фронт надвигаться, нас выгнали снова и после чего попали к немцам в лапы, так называемый лагерь. Жили мы там все время вместе: отец, Катя и я. А мать Ваша жила в деревне Грешниково.

Отец заболел воспалением легких, проболел восемь дней и покончил свою жизнь. Мы с Катей похоронили его, но матери не дозволили немцы подойти близко. Конечно, было расставаться с ним очень трудно, но в назначенное время мы должны были покинуть его тело и возвратиться обратно. Пролито было слез немало, так как мы с ней были крепко сплочены, и знакомых около нас не было никого.

После этого она заболела тифом, и я к ней ходила, она лежала очень плотно и проболела 29 дней, выздоровела. Но после этого я с ней ходила на работу, и у нее была сильная жара и её жадило пить. Она тогда съела грамм 200 снега, получился возвратный тиф и 10 февраля 1943 г. покончила свою жизнь.

И так я осталась одна, мне трудно было расстаться с ее телом, похоронила ее и решила бежать из этого кошмара, т. к. одинокая жизнь стала постылой и не страшна была смерть, и я решила бежать в деревню Грешниково, где были наши родные.

Прибегаю в деревню, ищу мать и сестер, но не найду их. Тогда решила искать Вашу мать, но не нахожу, тогда стала спрашивать и мне отвечают, что вчерашний день она умерла от голода. И вот погибла вся семья, почти все вместе. Отец и Катя были опущены в землю, но мать оставалась без присмотру для хищных птиц.

И так расстроенная пошла искать свою мать, найдя в следующей деревне одних сестренок малых, но уже мать была умерши. Не помню, как меня обратно забрали в этот кошмар, т. е. лагерь. Получив шесть плеток от переводчика, не в своем разуме, меня оттолкнули от них.

Прожила я там несколько дней и сошлась с малыми сестренками. Здесь была моя отрада, эти малые сестренки, где вызывали они слезы. Но много описывать не приходится, так как становится в голове не знаю что. Но факт тот, что в данный момент живу я с этими сестренками.

Отца не вижу уже два года. Он то же самое ничего не знает, что произошло с нами, если жив. Никаких известий я не получаю от него, что с ним даже не придумаю. А теперь немного об крестном, т. е. Андрее Андреевиче. Петя 6 сентября 1941 года пришел без правой руки и во время оккупации проживал в г. Ржеве. 7 января 1943 года заболел тифом и умер, а остальных немец угнал, куда неизвестно. Дома ихнего как такого не существует. Больше я не могу ничего про них описать. Что с ними, живы или нет? О дяде Саше я ничего не слышала и не знаю.

Но относительно нашей деревни и мирного населения осталось <бледная> копия, описывать все не стоит, все подробности, все равно не описать, только в кратцах. Ржев то же самое, если взять нашу сторону, т. е. Ржев <когда идешь> один, то просто жутко, даже каменные дома оказались все разрушены. Это ужасно[838].

Ой! Еще немного. Я позабыла описать насчет брата Ваниной семьи. В один прекрасный день захожу на почту г. Ржева. Сидят две женщины и держат письмо в руках и уговариваются, что семья вся погибла. И я спросила, они мне ответили, что этого гр-на жена и дети погибли от голода. Я попросила адрес, но они ответили, что мы опишем ему все про его семью.

Больше писать нечего, что знала, то и описала про всех. Но всего хорошего. Пиши, я жду с нетерпением. Писав письмо, сильно расстроилась. Не могу, когда вспомнишь, то волосы становятся дыбом, жуткое дело и все это наделала войнам <нрзб>растеряться со всеми родными.

До свиданья, жду, пиши. С приветом, Настя.

Федя! Извини меня, если найдешь какие недостатки, могут быть ошибки и недописки слов, то извини, пожалуйста.

Ой! Поверь, так расстраиваюсь. Это ужасно. Встретила бы, конечно подробно рассказала, но все не описать».

Второе письмо Насти Соколовой включает ответы на вопросы Ф. Н. Ошерова, заданные в ответном письме, которое не сохранилось. Очевидно, он попросил подробно написать, что случилось с его родной деревней, как погибли отец и сестра Катя, находившиеся в немецком лагере. Спрашивал, почему его мать не пустили близко в день похорон отца, просил написать, что известно о других его родственниках и знакомых.

Анастасия Соколова во втором письме написала:

«Привет из города Ржева! 15.8.43 года

Здравствуй Федя! Желаю массу наилучших пожеланий в твоей жизни, но главное быстрей разбить врага и возвратиться с победой домой. В первых строках своего письма спешу сообщить, что письмо твое получила, за которое благодарю сердечно и спешу ответить на твои заданные вопросы, так как сама за это переживаю и сочувствую другим.

1) Федя, от нашей деревни ничего не осталось: ни домов, ни сараев, ни деревьев, даже у кого были сады и тех не осталось. Стоит во всей деревне одна лишь лоза около <нрзб> и больше ничего, а также и от вашего дома.

Недавно пришлось ехать в командировку по своему большаку. Федя, представ[ляешь] не найдешь, где стояла наша деревня, она заросла вся травой и издалека видно какие-то кустарники, т. е. высокая трава лебеда, которая означает кусты.

2) В лагерях мы с Катей вместе были 6 месяцев, вспоминали всё прожитое когда-то, всю свою жизнь молодую, в чем проходила до войны. Когда она лежала в больнице, и я ее посещала на дню три раза. Однажды, придя с работы, я побежала к ней, она сидит на койке и поет песню “В гавани далекой гавани, где моряки зажгли огни”.

Я тогда спрашиваю: “Катенька, тебе лучше много стало?” Она отвечает: “Да”. Я начинаю с ней разговаривать, она и говорит: “Вчера я видела во сне Толю и Федю и я с ними дралась. Да, а теперь бы поговорила бы я с ними, рассказала все свое горюшко и поделили бы пополам” и мы с ней горько заплакали.

И больше воспоминаний не было, т. к. у нее все время была сильная горячка, температура 40° и 41° и она бросалась часто на стенки, упадала с нар и с койки, так что было много происшествий с ней во время болезни, все не описать, а возможно встретимся, тогда все расскажу. Часто я ей говорила: “Катя, тебе не выжить”, она отвечала “Скорей бы, это тоже не жизнь. Ни обуть, ни одеть, ни поесть, мрешь с голоду, и лучше умереть”.

Федя, не расстраивайся, намерения были у нас у всех такие: или же умереть, или же покончить с собой, белый свет был не мил. Мы были закабаленные, ходили, шатались от голоду, а тут патруль фрицовский кричит; “Матки, шнель, шнель”, т. е. быстрей. От одного только слова “матки” текут слезы неудержимо. А когда была здоровая, ходила на работу, то часто вспоминала тебя. Тифом заболела в лагерях.

3) Мать не допустили к нам в лагеря потому что, где мы находились, кругом нас была колючая проволока, и стояли патрули кругом нас и гражданских никого не пускали. Некоторые люди пытались бежать из этого кошмара, то расстреливали сразу, как только выйдешь за эту проволоку. Как, например Машку (Василискину), Дуньку Якову расстреляли, а поэтому ходить было запрещено.

Отец похоронен без гроба, в лесу Мончаловском под большой елкой, а там же недалеко от него и Катя. Похоронить в одну могилу не было возможности. Отец и Катя похоронены в одном лесу Мончалово в 1943 году в феврале месяце.

Толя брат выехал совместно со складом 40[839] и очевидно попали также в лапы <к немцам>, а поэтому ничего и никаких известий нет.

Федя, о дяде Саше, я ничего не знаю. С великим удовольствием, но ничего не могу знать. И теперь насчет Андрея Андреевича. Петя, как я тебе уже писала, также умер от тифа, а про остальных ничего не знаю. Кто говорит, что убиты, а кто говорит, что немцы угнали, так что теперь их никого не осталось.

Мать твоя погибла от голоду в деревне Грешниково.

Федя, из ребят у нас погибло: Миша Скворцов, очевидно Ваня Баскаков, а остальные пишут все.

Немного о себе. Жизнь протекает хорошо, но одно плохо, что не имею родных. Работа очень легкая в конторе, работают одни девчата.

Да, Федя, очень жаль Катю. Только бы жить, но ее уже нет, и не существует. Интересно встретиться, рассказать все то, что было.

С приветом, Настя Соколова

В следующий [раз] напишу, кто погиб в этом кошмаре из знакомых».

Анализируя события, описываемые в письмах, мы можем сделать следующие выводы. Семью Ошеровых немцы выгнали из своей деревни во время первой Ржевско-Вяземской наступательной операции в январе 1942 г., а их деревня была сожжена. В немецкий лагерь они попали летом 1942 г., перед началом очередного наступления Красной Армии во время Ржевско-Сычевской операции. Совсем немного они не дожили до освобождения Ржева в марте 1943 г., погибнув в феврале 1943 г. от голода, болезней, непосильной работы на немцев.

В письмах упоминаются деревни Ржевского района: Дуракова Митьковского сельсовета, Грешниково Гришинского сельсовета, Мончалово Быковского сельсовета, Коростелево Коростелевского сельсовета. В марте 1943 г. сразу после освобождения Ржевского района Чрезвычайной государственной комиссией (ЧГК), занимавшейся расследованием преступлений оккупантов, был составлен «Акт Ржевской районной комиссии ЧГК о злодеяниях немецко-фашистских войск на территории Ржевского района Калининской области в период оккупации»[840]. В нем приводятся следующие сведения, подтверждающие слова автора писем:

«<…> За период оккупации района немецкие захватчики нанесли огромный ущерб гражданам, проживающим в районе. По уточненным данным, полностью сожжены и превращены в груду развалин и пепла деревни и даже полные сельские советы, как Митьковский, Коростелевский, Раменский, Антоновский, Зеленеченский, Ковыневский, Юрятинский, Тростинский, Становский, Красногорский, на территории которых находились от 815 населенных пунктов (деревень) с количеством от 20 до 150 домов. Всего сожжено и разрушено в районе 7 200 жилых домов, принадлежащих гражданам.

На основании актов и специальных расследований установлено, что немецко-фашистские захватчики в Ржевском районе грабили, истязали и истребляли советских людей. Немцы наряду с проведением грабежа одновременно истребляли и угоняли в рабство мирных граждан. Всего угнано в рабство в районе 3 887 человек <…>

В Гришинском с/с умерло от голода и тифа свыше 500 человек <…>

Всего за период оккупации района немцами истреблено мирных жителей, взрослых и детей 8 779 человек. Из них расстреляно, сожжено и повешено 796 человек, от бомбежек вражеской авиации и обстрелов погибло 1 274 человека. И умерло от голода и из-за отсутствия медицинской помощи свыше 6 700 человек».

В том же документе рассказывается об одном из трудовых лагерей для местных жителей: «В дер. Брехово Быковского с/с немецкие захватчики устроили лагерь матерей с детьми, куда согнали 1 000 человек жителей из окрестных деревень, разместив их в сараях и амбарах, и заставили их нести непосильный труд. Работающим выдавали по 200 грамм хлеба в день, напеченного из березовых опилок, а кто не в состоянии работать, тот не получал ничего и умирал от голода. В этих помещениях распространялся тиф среди населения. За два месяца от голода и тифа умерло 400 человек».

Всего, по данным ЧГК, на территории Калининской области погибло 40 876 человек мирных советских граждан, из них: расстреляно, замучено и сожжено живьем 5 772 человека, повешено 287 человек и 34 817 человек загублено вследствие невыносимых условий оккупационного режима, побоев, голода и холода[841].

Фронтовик Федор Николаевич Ошеров (1918–1976), узнав о гибели своей семьи, после демобилизации не вернулся в родные края, он поселился в деревне Нижнее Ладино недалеко от г. Архангельска, работал в колхозе.

Гибель семьи Ошеровых – один из многочисленных примеров трагедий ни в чем не повинных мирных жителей, оказавшихся в горниле войны. Простые крестьяне, они были беззащитны перед оккупантами, их рассматривали только как рабочую силу, которую можно использовать для выполнения задач, стоящих перед немецким командованием. Их могли убить в любой момент; жить позволялось, только если немцы считали, что они могут быть им нужны.

Самое страшное, что выгнанные из своих деревень, они лишались привычных способов обеспечения своего существования. Им просто нечего было есть. Многих ждала смерть от голода. Истощение, отсутствие нормальных жилищных условий, непосильный труд – все это приводило к распространению болезней, прежде всего сыпного тифа.

Политика оккупационных властей осуществлялась в рамках генерального плана «Ост» и «Плана голода» Г. Бакке, направленных на сокращение славянского населения на оккупированных территориях за счет вывоза людей на работы в Германию, изымания продовольствия для нужд немецкой армии, организации голода и других мер, нацеленных на уничтожение мирных жителей. При этом немецким солдатам внушалось, что к славянскому населению как к неполноценной расе неприменимы общечеловеческие ценности. Славяне могут существовать только как рабы германской расы.

13 мая 1941 г. германское правительство утвердило специальную директиву «Об особой подсудности в районе “Барбаросса” и об особых мероприятиях войск». Эта директива предписывала проявлять полную безжалостность к гражданскому населению, уничтожать всех партизан и тех людей, кто будет оказывать хоть малейшее сопротивление или будет заподозрен в сочувствии партизанам. Все подозреваемые должны были немедленно расстреливаться без суда. С германских солдат и офицеров снималась всякая ответственность за преступления в отношении мирных жителей. В директиве предусматривалась организация карательных операций против населения городов, сел и целых районов[842].

Широко практиковалась коллективная ответственность жителей деревень за сопротивление немецким властям. Например, в директиве Главного командования сухопутных войск вермахта командующим войсками тыла групп армий «Север», «Центр» и «Юг» об обращении с гражданским населением и военнопленными на оккупированной территории от 25 июля 1941 г. предписывается: «Всякого рода нападения и акты насилия против лиц и имущества, как и любые попытки к этому, должны быть беспощадно пресечены оружием, вплоть до уничтожения противника.

Там, где возникает пассивное сопротивление или же <…> сразу обнаружить виновных и указанным образом покарать их не удается, <…> следует незамедлительно применять коллективные насильственные меры. Особо указывается на то, что предварительный арест заложников в качестве гарантии от будущих преступлений не требуется. Население несет ответственность за спокойствие на своих территориях даже без особых предупреждений и арестов»[843].

В результате подобных распоряжений жителей деревни могли расстрелять, даже если они не были фактически виновны в партизанских действиях против немецких властей. История оккупации изобилует примерами массовых расстрелов мирных жителей.

Об одном из них рассказывается в акте Ржевской районной комиссии ЧГК: «В деревне Афанасово Афанасовского с/совета под видом связи с партизанами 3 февраля 1942 года был учинен массовый расстрел мирных жителей этой деревни.

Все население было выгнано на край деревни, и на их глазах расстреляли 66 человек стариков, детей и женщин. <…> Трупы расстрелянных больше месяца не разрешали хоронить, а затем было приказано немецким офицером все трупы расстрелянных вывезти за деревню Ельцево и сжечь на костре.

Кроме этого, в этой деревне расстреляно немецкими фашистами 176 человек, проходящих жителей из окрестных деревень. Умер от голода и болезни, от тифа в Афанасовском с/совете по 13 населенным пунктам 161 человек. Угнано в рабство в Германию – 200 человек за 6–7 дней до изгнания немецко-фашистских захватчиков с территории района»[844].

Особо следует сказать о политике организации голода на оккупированных территориях. С самого начала германское командование предполагало реквизировать продовольствие у местных жителей для обеспечения нужд немецкой армии или отправки его в Германию, что неминуемо должно было вызвать голод на оккупированной территории. 2 мая 1941 г. на совещании членов экономического штаба «Восток» и представителей военно-экономического штаба «Восток» по плану вывоза продовольствия и использования ресурсов на оккупированных территориях СССР говорилось:

«1. Продолжать войну можно будет лишь в том случае, если все вооруженные силы на третьем году войны будут снабжаться продовольствием за счет России.

2. При этом несомненно: если мы заберем из страны то, что нам необходимо, десятки миллионов людей будут голодать»[845].

Создание условий для голодной смерти миллионов людей рассматривалось гитлеровским правительством как одно из направлений деятельности по освобождению захваченных территорий от «лишнего» славянского населения.

Г. Геринг направлял на оккупированные территории директивы, в которых предписывалось «путем реквизиций и конфискаций» забирать все необходимое для немецкой экономики, чтобы быстрее осуществить снабжение «германских войск за счет оккупированных областей и таким образом облегчить продовольственное положение в Европе и разгрузить транспорт»[846].

Эти директивы повсеместно выполнялись. Так, в Ржевском районе во время оккупации большая часть потерь местного населения произошла именно из-за голода и болезней (6 700 из 8 779 человек – 76 %), а в целом по Калининской области указанные потери составили 85 % от общего числа потерь (34 817 из 40 876 погибших).

Гитлеровское правительство рассматривало оккупированную территорию только как источник материальных и дешевых людских ресурсов для Германии, а в дальнейшем как колонию для «высшей расы» – немцев, на которых должны были работать люди «низшей расы» – славяне.

Это проявлялось во всех действиях немецкого командования. Уже 5 августа 1941 г. появился приказ рейхсминистра оккупированных восточных областей А. Розенберга о введении трудовой повинности на занятых восточных территориях. В дальнейшем подобные распоряжения издавались вновь и вновь на разных уровнях. Например, 6 февраля 1943 г. было издано постановление Главного командования сухопутных войск вермахта об обязательном труде для всех жителей от 14 до 65 лет на оккупированных восточных территориях.

С начала 1942 г. на принудительные работы в Германию стали отправляться эшелоны с мирными жителями. Ускорение темпов подобного рода мобилизации считалось военной задачей первостепенного значения в связи с возросшими потребностями немецкой военной промышленности. 14 февраля 1943 г. А. Гитлер издал приказ об эвакуации, уничтожении и угоне населения при отступлении вермахта, в котором предписывалось войскам при эвакуации уводить с собой всех мужчин в возрасте от 15 до 65 лет [847].

Политика уничтожения местного населения в Ржевском районе, как и на всей оккупированной территории, приобрела особо широкий размах и осуществлялась без всякой жалости к людям. Невозможно описать все страдания мирного населения, оказавшегося во время Великой Отечественной войны на территории, захваченной врагом. С тех пор прошло уже очень много лет. Но нельзя ничего забывать, иначе все может повториться вновь. Простой человек во время войны всегда страдает и испытывает лишения, поэтому любая война является преступлением против человечества. К сожалению, человеческое сообщество до конца еще не пришло к пониманию этого.

Юрий Липа и расово-медицинские истоки преступлений ОУН – УПА

Артур Александрович Приймак, журналист, политолог, г. Москва

Аннотация. В статье подробно рассматривается идеология украинского нацизма, которая была сформулирована врачом Ю. Липой и стала одним из идеологических оснований зверств Украинской повстанческой армии (УПА) в годы Второй мировой войны и после нее.

Ключевые слова: Организация украинских националистов, Украинская повстанческая армия, расизм, нацизм, Юрий Липа.

Медицинская служба ОУН – УПА, к сожалению, мало исследована русскоязычными учеными и публицистами. Кроме оказания медицинской помощи раненым и больным националистам у медслужбы Организации украинских националистов (ОУН) была еще одна функция – идеологическая. Как и у нацистов германских, биология и физиология служили у нацистов украинских доказательствами превосходства украинской расы, оправдывали совершенные ОУН – УПА этнические чистки.

Вместо пролога. Смрадный путь

На рассвете 30 июня 1941 г. в оставленный Красной Армией Львов вошли нацистские оккупанты. Впереди частей вермахта и СС шел состоящий из предателей-украинцев полицейский батальон «Нахтигаль», где в должности заместителя командира батальона служил гауптман Абвера Роман Шухевич. Боевики «Нахтигаля» устроили во Львове многодневный погром евреев, поляков, русских и тех этнических украинцев, которых немцы и их пособники подозревали в «москальских» настроениях. В первый же день погрома во Львове, чье население до войны не превышало 350 тыс. человек, боевики убили 400 львовян разных национальностей. «Во всем городе стоял запах смерти и разложения», – вспоминала потом очевидец этого акта геноцида, львовская полька Ярослава Волочанская[848].

«Нахтигаль» с немецкого языка переводится как «Соловей». Немецкие хозяева прозвали карателей Шухевича «соловьями» по прозаической до смеха причине – в свободное время эти массовые убийцы пели хором украинские народные песни, что очень нравилось сентиментальным немцам. Пройдя через необременительные для себя нестыковки во мнениях с немецким начальством насчет будущего Украины в «новой Европе», костяк «соловьев» к весне 1942 г. оказался в Белоруссии в качестве уже 201-го батальона шуцманшафта, подчиненной СС вспомогательной полиции из «неарийского» населения. «Соловьи» сменили в треугольнике Могилев – Витебск – Лепель 17-й батальон шуцманшафта «Видземес» из Латвии. Латышские каратели, перед тем как их выдвинули в Днепропетровск, 28 февраля 1942 г. уничтожили узников еврейского гетто Лепеля, «отличились» в массовых убийствах гражданского населения Белоруссии, подозреваемого в укрывательстве евреев и помощи партизанам. В прямых столкновениях с партизанами карателям из Латвии не повезло: они понесли большие потери, после чего их и отправили на Украину. «Соловьи» Шухевича за девять месяцев палаческой службы в Белоруссии (с марта по декабрь 1942 г.) также запятнали себя кровью сотен жителей восточной Белоруссии[849]. К сентябрю 1942 г. «героическая» война с безоружными белорусскими селами для карателей закончилась. Усилиями личного состава Полоцко-Лепельской партизанской зоны уничтожались лучшие каратели-«соловьи» [850]. В личном составе батальона стали царить депрессия и желание дезертировать. Война с партизанами, по сравнению с истреблением мирного населения, казалась карателям Шухевича[851] самоубийством.

В декабре ближайший помощник Бандеры, шеф службы безопасности ОУН Николай (Микола) Лебедь передал «соловьям» распоряжение центрального провода ОУН (б) выйти из подчинения СС, перебраться на Украину и там перейти на нелегальное положение[852]. Саботируя немецкие приказы, каратели добились, что их к середине января 1943 г. вывели на Западную Украину и расформировали как регулярное соединение. В Галиции «соловьи», как тогда говорили, «ушли в лес».

В 2015 г. президент Украины Петр Порошенко, отменив «советский» праздник 23 февраля, сделал Днем защитника Украины 14 октября. На Украине утверждается, что 14 октября 1942 г. центральный провод ОУН (б) официально объявил о создании в западных регионах Украины Украинской повстанческой армии – вооруженного украинского сопротивления Советам и немцам одновременно. Считается, что «соловьи» Шухевича стали боевым ядром новорожденной УПА. Однако даже одни официозные украинские источники в данном вопросе противоречат другим официозам.

Очень многие украинские апологеты УПА сходятся во мнении, что родоначальником УПА был не Шухевич, а уроженец Ровно Максим Боровец, более известный под псевдонимом Тарас Бульба. Довоенная биография этого человека типична для украинского националиста из Польши. В 1930-х гг. Боровец занимался пропагандой украинского сепаратизма среди украинцев Польши и СССР, по его словам, с агитационными материалами «доходил аж до Харькова». После убийства членами ОУН в 1934 г. министра внутренних дел Польши Бронислава Перацкого Боровец около года провел в польском концентрационном лагере в местечке Береза Картузская (ныне город Береза Брестской области Республики Беларусь). До нападения Германии на Польшу в 1939 г. Боровец жил и работал каменщиком в Варшаве. К 22 июня 1941 г. он уже руководитель «Полесской Сечи» – подпольного вооруженного отряда украинских националистов на северо-западе Украины на границе с белорусским Полесьем. Густые чащи и топкие болота, а также оторванность от центральных коммуникаций позволяли боевикам Боровца вести антисоветскую пропаганду среди украинцев Полесья вплоть до нашествия гитлеровцев на Советский Союз. В обиходе сторонников Боровца (иначе бульбовцев) термин «УПА» появляется впервые 28 июня 1941 г. Бульбовцы, заручившись поддержкой немцев, вошли в только что оставленный Красной Армией город Сарны под Ровно. В Сарнах (с санкции немцев опять же) боевики завладели городским отделом милиции со всем имуществом, вплоть до оружейной комнаты. Бывший отдел милиции стал главным штабом и вербовочным пунктом отряда Бульбы, названного УПА. Эта УПА прилежно ассистировала немцам в оккупации Полесья. 21 августа 1941 г. бульбовцы помогли оккупантам прорвать «линию Сталина» в Олевском районе Житомирщины. С августа по ноябрь 1941 г. в Олевском районе и соседних с ним

Хатынь. Как Шухевич и Бандера, Андрей Мельник состоял в переписке с митрополитом Шептицким, считал себя его духовным чадом. Мельник в юности мечтал стать священником, учился в униатской семинарии. Отец Бандеры, военный преступник Андрей Бандера, был униатским священником. Роман Шухевич был внуком униатского священника. Верховный Суд Российской Федерации признал оба крыла ОУН, а также УПА запрещенными в России террористическими организациями.

районах Белоруссии существовала «Олевская республика» УПА Бульбы-Боровца. На этой территории УПА насаждала порядки в духе украинского национализма, уничтожала любые следы советского присутствия. Но там же давали укрытие оказавшимся в «республике» окруженцам из Красной Армии – с условием, что спасшиеся отрекутся от Ленина и Сталина и поддержат боевиков. Есть свидетельства, что в «Олевской республике» укрывали спасавшихся от истребления евреев Житомирщины[853], опять же, при условии, что они станут приверженцами УПА. По ряду данных, у Боровца переводчиком с немецкого служил молодой еврей Хаим Сигал. Сигал под именем Кирилла Сиголенко служил в УПА сотником (командиром роты).

Можно заметить сходство бульбовской «Олевской республики» с более известной марионеточной «Локотской республикой» Воскобойника и Каминского. В «республике» УПА, в отличие от «Локотской республики», не было улиц в честь Адольфа Гитлера и других нацистских вождей. Бульба-Боровец в программных документах подчеркивал, что цель УПА – бескомпромиссная борьба с каждым захватчиком Украины. Каждый народ Восточной Европы, говорил Бульба-Боровец, имеет право на самоопределение, а на территории независимой Украины все народы и религии будут равны, и Украина должна стать демократической республикой, где единственный источник власти – народ[854]. Трудно поверить, что такая национал-демократия европейского типа могла беспроблемно существовать в глубоком тылу у нацистов без их негласной санкции. Очевидно, что «Олевская республика» – нацистский проект по моральному разложению потенциальных сил советского Сопротивления на наиболее проблемном для оккупантов участке в партизанских лесах Полесья. Деятельность УПА против партизан и регулярных частей Красной Армии позволяла немцам стягивать живую силу и технику из тыла на наиболее проблемные участки фронта – к Москве и Ленинграду.

Ликвидация «Олевской республики» силами гебитскомиссариата Ровно 15 ноября 1941 г. – очевидный признак того, что проект был признан оккупантами несостоявшимся. 18 ноября евреи «Олевской республики» были убиты «стрельцами» УПА по приказу гауптштурмфюрера СС Гичке – офицера из зондеркоманды 4А[855]. Еврей-переводчик Боровца Сигал командовал палачами и выманивал жертвы из укрытий[856]. Запятнав себя кровью, УПА Боровца ушла на нелегальное положение и объявила о неприсоединении ни к одной из воюющих сторон. На практике же Боровец, сообразуясь с положением на фронте, протягивал руку то партизанам, то немцам.

УПА в версии Романа Шухевича – вторичный продукт. Можно смело говорить, что он в 1947 г. сам себя назначил ее основателем. Глорифицированная на Украине дата 14 октября 1942 г. как день основания УПА – также послевоенная выдумка Шухевича, желавшего привязать УПА к православному празднику Покрова Пресвятой Богородицы, который в петлюровской «Украинской народной республике» отмечался еще как День украинского казачества.

Центральный провод ОУН (б) назначил первым командиром УПА «второго состава», куда вошли многие бульбовцы, разрозненные отряды бандеровцев, мельниковцев и другие украинские националисты, 32-летнего Дмитрия (Дмитра) Клячкивского, который в довоенной Польше руководил молодежной секцией ОУН. Д. Клячкивский как главарь УПА также был руководителем краевого провода (региональной администрации) на участке от Волыни до Житомирщины и Киева. По решению руководства ОУН в апреле – мае 1943 г. Р. Шухевич сменил Д. Клячкивского на постах командующего УПА и краевого «провидника». Смена была продиктована необходимостью ужесточить террористическую активность УПА по отношению к окрестному населению, а также провести чистку своих рядов[857]. Именно с этого периода УПА в сознании украинцев – синоним беспрецедентного садизма и террора.

Эвтаназия по-бандеровски

…Горять на Сходікровікілометри.

Їх розтоптали миру прохачі

А я тебе благаю, друже Петре,

Не бійсь, веди на путінськімечі

На сміливих спадаєбожа манна,

Не згине той, хто завжди йде вперед.

Я був колись в Шухевича Романа

Стрільцем. Бери мене, я – твій поет.

Эти строки в феврале 2019 г. посвятил президенту Украины Петру Порошенко поэт Дмитрий Павлычко, Герой Украины. 92-летний Павлычко сейчас гордо рассказывает, как еще подростком вступил в УПА, за что его потом пытали и унижали в застенках НКВД. С уст Павлычко в украинский социум запущен миф, что в 1949 г. львовского поэта Ярослава Галана, непримиримого врага ОУН – УПА, якобы зарубили гуцульским топориком переодетые бандеровцами агенты НКВД. Однако бывший бандеровец Павлычко сейчас умалчивает, за что его – парня из глухой гуцульской деревни – облагодетельствовал после войны не кто иной, как сам Лаврентий Павлович Берия. Павлычко вместе с бывшей любовницей Шухевича Дариной Гусяк в марте 1950 г. навел группу генерала МГБ Павла Судоплатова на тайное лежбище главаря УПА – бывшую кооперативную лавку в селе Белогорща под Львовом. Там, на нынешней окраине столицы Галиции, выпущенные сотрудниками МГБ пули вынесли Р. Шухевичу справедливый приговор за его злодеяния. После расстрела Л. П. Берии заслуженный поэт Украинской ССР Павлычко выявлял в литературной среде Украины затаившихся националистов и сообщал на них в соответствующие органы. В 1959 г. у тридцатилетнего Павлычко вышел очередной сборник стихов. Туда вошла поэма «Убийцы» – повествование о зверствах УПА на Волыни весной – летом 1943 г.

На Волині у Дерманісталося,

Із землі просочилася кров!

Вороння ненаситне зліталося

До смутних нерозквітлих дібров.

Та здавалось мені що не ворони,

А бандерівські хижікати

Прилетіли в покинут історони

Заховати криваві сліди.

Пожирати ту кров із землицею,

Щоб їїне побачили ми…

Я стояв над страшною криницею,

Де джерела забиті кістьми.

Будеш, Україно,

Довго пам’ятати,

Як тебе карали

Люті супостати.

Люті супостати,

«Найрідніші діти»,

Що хотіли матір

Кров’ю напоїти.

Кров’ю напоїти

Із криниці рани…

Це тобі матусе,

Щастя довгождане

Щастя довгождане

За неспаніночі

Викручені руки,

Виколені очі

Виколені очі

Очі зоряниці

Будеш пам’ятати

Дерманські криниці

О чем повествовал бывший «стрелец» УПА? Дермань – старинное село в 45 км к югу от Ровно. Как и во многих селах Волыни, в Дермани до войны было смешанное украинско-еврейско-польское население. Дерманские украинцы и поляки роднились друг с другом, порой в нескольких поколениях. Родом из Дермани был украинский Геббельс – журналист и поэт Улас Самчук, главный редактор коллаборационистской газеты «Волынь», впоследствии корреспондент Deutscher Nachrichtendienst. В 1943 г. в Дермани расположилась школа старшин УПА. Начиная с весны 1943 г. Дермань, как и другие украинско-польские села Волыни, оказалась в эпицентре геноцида, совершаемого по указанию центрального провода ОУН (б). В качестве жертв были намечены прежде всего «жиды и ляхи» – извечные враги Украины, как провозгласил Степан Бандера[858]. Но уничтожению подлежали и волынские украинцы. Их убивали за малейшее проявление сочувствия к истребляемым, отказ поддерживать ОУН – УПА и, само собой, за родство с поляками. В способах убийств УПА дала бы фору германским нацистам. Людям выкалывали глаза, вбивали в головы гвозди, их разрубали заживо на куски. Маленьким детям с размаху разбивали головы о камни и стены хат. Боевики УПА сжигали жертв заживо в запертых домах и на кострах.

Беременных женщин насиловали, вспарывали им животы[859]. В УПА любили связывать жертвы колючей проволокой и бросать в колодцы, которые потом закидывали камнями. Колодец по-украински – крыныца. Описанные Павлычко «дерманские крыныцы» – колодцы Дермани, ставшие могилами для замученных сельчан.

Садистская жестокость боевиков УПА заставляет задуматься: что двигало этими людьми? Убийцы ведь не были клиническими маньяками, сбежавшими из психбольниц в чужие края. Многие из убийц знали свои жертвы много лет, поскольку они были односельчанами, ранее приятельствовали, помогали друг другу, роднились. В одной семье брат-украинец убил сестру за то, что она вышла замуж за поляка. Обычный человек не может в одно мгновение превратиться в кровожадного садиста, если нет побуждающих внешних факторов. Изощренный способ убийств позволяет предположить, что палачей натаскивал человек, обладающий знаниями по физиологии. В УПА идеологом украинского нацизма как раз был дипломированный врач Юрий Липа – начальник медицинских курсов УПА, главный герой данной статьи.

Ю. Липа родился в 1900 г. К 1943 г. этот пухлолицый человек с типичной внешностью провинциального врача был крупной фигурой в ОУН. Становление ОУН происходило в Польше, где он жил с 20-летнего возраста, в возрасте 29 лет получил в Познани диплом врача, а потом и медицинскую практику в Варшаве. Ю. Липа еще с польского периода своей молодости знал Степана Бандеру, Романа Шухевича, Бульбу-Боровца и других видных националистов. В 1930-х гг. Ю. Липа работал для ОУН не как медик, а как идеолог расового превосходства украинцев над русскими, поляками и другими народами. Современный Липе фашизм в вариации Бенито Муссолини постулировал идеал государственного устройства как корпоративного государства-нации. Ю. Липа же мыслил будущую независимую Украину как государство одной чистой расы, в чем он сближался с германскими нацистами. В статье «Украинская раса» он писал: «Раса – человеческое семя, которое передает из поколения в поколение одни и те же психические признаки, а отчасти и физические. Поставьте несколько разных людей перед фактом насилия, убийства или других значительных человеческих действий (каков слог для дипломированного врача! – Прим. А. П.) и присмотритесь. Каждый будет реагировать так, как подсказывают ему традиция и мораль – его род. Это куда более важно, чем ученые знания и внешние физические признаки человека, это то самое, что приходит с молоком матери – из крови. На сознательном управлении и опоре на расу стоит сила родового Украинского государства» [860].

Источник чистой украинской расы для него – украинское село: «В селе, где наибольшее сближение с природой, – там источник чистой крови каждого великого народа. Пока источник бьет ровно и чисто, до тех пор существует и крепнет народ, и он может участвовать в великих деяниях». Сразу вспоминаются дипломированный агроном Генрих Гиммлер, неудавшийся фермер Рудольф Хесс, комендант Аушвица, и другие нацистские идеализаторы сельской жизни. Как и германские нацисты, Ю. Липа считал источником высшей украинской расы не современную ему украинскую деревню, а будущую – ту, которая будет создана в живущей по расовым законам независимой Украине: «Важность развития села – в его служении роду. Оно – гнездо здоровых семей. Только на втором месте важность села как производителя сельскохозяйственного и ремесленного продукта. Не нужно теперь основывать людные села на балках, долинах и на реках, чтобы легче добывать воду. Облегчить переход от обнищавших сельских общин к самодостаточным хуторам – это задача украинского государства. Единицей крестьянства должен быть хутор-семья. Растет важность почетной семейной традиции обработки земли. Эта традиция и решает первоочередно, кому владеть землей. Никакая купля-продажа или дарение земли роли не играют. Зато все лишние должны покинуть села. Нечего им делать там, где все занято. Потребность нового села – это потребность нового порядка»[861].

В переводе с украинского нацистского на нормальный русский: вместо свойственных Украине многонациональных больших сел с многоукладной дружной общиной должны появиться мононациональные хутора на одну расово чистую украинскую семью. Как такой хутор-семья будет производить прибавочный продукт, который пойдет на продажу, Ю. Липа не уточняет. Скорее всего, дополнительные рабочие руки даст «масса крепких здоровых ребятишек», как выражался А. Гитлер. Нацизм любит добиваться многодетности любой ценой, вплоть до адюльтеров и близкородственных сношений. Впрочем, если «расово чистый» украинец зачнет детей от своей родственницы, тем же лучше: чистота крови сохранится. Ответ на вопрос, где искать свободные земли для «расово чистых хуторов», Ю. Липа уже дал: села должны покинуть «все лишние». То есть поляки, русские, евреи и те украинцы, чья «расовая чистота» вызывает сомнения. Если не хотят уходить добровольно, им «помогут» в лучших традициях нацистского «нового порядка».

У врача-нациста Липы наготове и способ выработки расово чистых украинцев. «У нас три первичности. Первичность I – индогерманская, А – переднеазиатская, наиболее распространенная – Д, динарская. Первичности А и Д имеют крепкую хлеборобскую психику, I не любит села и хлеборобства», – писал Ю. Липа. Расовый идеал Украины – стопроцентно динарский хутор. Легко догадаться: динарских украинцев он трактует в духе расовой мысли Третьего рейха как шестой, южный тип арийского сверхчеловека. По логике Липы, родней «чистым украинцам» по «динаризму» должен приходиться смуглокожий кареглазый брюнет Йозеф Менгеле, знаменитый врач-убийца.

Очищение динарских украинцев от «посторонних примесей», по теории Ю. Липы, должно происходить несколькими способами. Самый гуманный из них – миграция. Мальчиков, у которых в детстве обнаружат «переднеазиатские» черты, следует в 16–18 лет выгонять из отчего дома на заработки, на войну, куда угодно, лишь бы подальше из «чистого» хутора. «Переднеазиатских» девочек надо отдавать замуж сразу же после первых менструаций – чем дальше от «динарского» хутора, тем лучше.

Второй способ – селекция. В условиях нового порядка на Украине, говорит Ю. Липа, мужчина и женщина не могут сами распоряжаться своим телом. Их репродуктивные функции – собственность государства: «300 яйцеклеток каждой украинки, 150 эякуляций каждого украинца – такое же богатство для государства, как запасы железа, угля или нефти. Женщин рождается столько же, сколько и мужчин, поэтому каждая женщина должна быть замужем. Половая жизнь людей касается государства еще и потому, что государство, ставя на первый план брак, берет под бдительный контроль всю жизнь человека до брака и те отрезки этой жизни, которые могут в будущем вредить браку»[862]. Врач Ю. Липа вводит идею половых трибуналов, которые будут определять, какие человеческие экземпляры больше не имеют права размножаться. В компетенции будет наложение наказаний за запрещенные расовым законодательством половые сношения: «При этом порядке жизни обязаны существовать половые и евгенические совещания, суды и трибуналы. Может быть, тяжело, но борьба с половым расточительством и вредительством так или иначе заденет чьи-то личные амбиции. Ведь и всеобщая борьба с саранчой не раз достигается за счет единиц»[863].

Под половым вредительством доктор Ю. Липа подразумевал, в частности, венерические заболевания. Как доктор нацистской формации, он считал: раз сифилис или гонорея – это результат добровольного полового акта, значит, заразивший и зараженный одинаково преступники перед своей расой. Равно как и родители, которые произвели на свет физически или умственно неполноценного младенца. Сам такой младенец тоже преступник, обязанный понести наказание. Какое именно – смерть. Бесплодные, гомосексуалисты и другие люди, которые в силу каких-то причин не могли производить на свет массы динарских детишек, также подлежали половым трибуналам и суровой каре известно какой разновидности.

В этом Ю. Липа был, увы, не первым европейским идеологом такого рода. Создание генетически совершенного, идеально здорового человека – общее место всей позитивистской материалистической философии конца XIX – начала XX в. В Германии о стерилизации гомосексуалистов многие доктора и юристы мечтали уже в 1920-х гг., когда Берлин был «Меккой» для гомосексуальной богемы Европы, а однополое доминирование считалось признаком «мужественности» в брутальной среде штурмовиков Эрнста Рема. Для идеологов Третьего рейха к гомосексуализму приравнивалось все, что не выглядело зрелым и производящим массовое потомство, – как влияние декадентского еврейского влияния. О том, что бюджет нацистской Германии будет тратиться только на расово полноценных и здоровых людей, еще в начале 1933 г. объявил министр внутренних дел Вильгельм Фрик (тайный гомосексуалист). В июле 1933 г. в Германии был принят «Закон о предотвращении воспроизводства лиц с наследственными заболеваниями». По этому закону стерилизации подлежали не только ментальные больные или шизофреники, как во время программы T 4, но и люди с проблемами зрения и слуха, маниакально-депрессивным психозом и его разновидностями, невротики и т. д. Позже в эту группу включили алкоголиков, проституток, уличных попрошаек и даже обычных безработных. Считалось, что победа нацистской революции покончила с безработицей, и, если человек не может найти работу, он ненормальный[864]. Поборники евгенических вивисекций в Германии и за ее пределами додумались до того, что на генетику человека, помимо его социального габитуса, влияют и исповедуемые человеком религиозные или политические убеждения [865]. В общем, когда Ю. Липа бредил расовой вивисекцией украинцев, подобные идеи в медико-юридическом «воздухе» Европы витали вовсю. С содержанием этих идей (включая нацистскую) Ю. Липа легко знакомился по роду своих занятий. Он врач, свободно владевший немецким, международным языком медицины того времени. Следить за новинками германской медицины тогда считалось хорошим тоном среди врачей и студентов медицинских факультетов всей Европы. Учеба или стажировка в Берлине в 1920–1930 гг. были для докторов Европы наилучшей визитной карточкой. Ю. Липе были подвластны и расовые «достижения» современной ему европейской юриспруденции: до занятий медициной он учился на юриста в Варшаве. Что из этого «цветника» Ю. Липа не находил в оригинале, он легко мог получить на украинском языке. В 1920-х гг. во Львове вышел первый в мире перевод «Майн кампф» авторства Дмитрия Шелкоперова (Дмитро Донцова)[866] – родоначальника украинского неонацизма, популяризатора на Украине идей Гитлера, Муссолини и Франко. С идеями Донцова Ю. Липа был знаком давно, к работам этого нациста имел прямой доступ. Свои статьи Липа публиковал не в Варшаве, где жил и работал врачом, а в той же львовской типографии ОУН, где и печатался Донцов.

Говоря о расовой вивисекции в будущей расово чистой Украине, Ю. Липа подчеркивал, что на половое законодательство будут влиять украинские женские союзы. Не в том смысле, что украинка в силу природного женского милосердия смягчит смертельный приговор. Как писал он в статье «Украинская женщина», предками украинок были амазонки из древнегреческих мифов, жившие только войной и охотой и не знавшие милосердия[867]: «Физическая любовь к своему и физическая ненависть к чужому в мировоззрении и духовности – вот, что характеризует украинку с древнейших до последних времен. Чем больше украинцы как раса будут чувствовать свои древнейшие духовные традиции, тем больше они будут доверять интуиции, творчеству и неиссякаемой энергии украинского женского уровня»[868]. Женский уровень, согласно Ю. Липе, тождественен склонному к сельскому хозяйству динарскому, нордическому складу украинской расы: «Это один из наилучших женских уровней Европы и белой расы. Он придает стойкость и уравновешенность украинской духовной жизни. Он дает и силу, поскольку украинка не отступит там, где отступит украинец, и не одарит врага там, где одарит украинец»[869]. Иными словами, пусть лучше селекцией «настоящих» украинцев от «мусора» руководит фанатик-мужчина, чем украинка с обманчивой материнской заботливой внешностью. Духовной персонификацией идеала украинки Ю. Липа считал метафизическую Праматерь – скорее всего, личный плод больного воображения доктора-вивисектора. Она внушает каждому украинцу, что его народ – куда более высшая раса, чем «недочеловеки» из России. «Вы, украинцы, – ось между Балтией и Уралом. Ваши законы вошли в законодательство тех, что проживают вокруг вас (т. е. кроме русских и белорусов украинцы принесли цивилизацию еще полякам, чехам, словакам и румынам! – Прим. А. П.). Ваше слово обогатило убогие лексиконы звероловов и кочевников», – цитирует Ю. Липа наставления Праматери.

Вивисектор-духовидец Липа считал физическим воплощением Праматери свою современницу Ольгу Драгоманову-Косач (1849–1930) – мать знаменитой поэтессы Леси Украинки, педагога, переводчицу и публициста, писавшую под псевдонимом Алена Пчелка. Исследовательница западноукраинского фольклора Алена Пчелка, по словам ее современников, была яростным апологетом идей украинской независимости. Своих детей она не хотела отдавать в русскую школу. В 1898 г., когда самостийники из львовского общества «Просвита» захотели устроить на Украине вечера в честь 70-летия Льва Толстого, Пчелка резко выступила против: «А почему Толстой, а не Тарас Шевченко?»[870] Как писал Ю. Липа: «За национализм она боролась и против своего брата Михаила Драгоманова[871], и против Дмитрия Донцова, и чужаков. На страницах ее журнала “Родной край” мы найдем <…> призыв к очищению украинской нации от чуждых элементов, а также подчеркивание значения кровного единства украинцев. Ее также мы должны признать основоположницей украинского расизма»[872].

Современник и соратник Липы Улас Самчук, будучи главным редактором пронацистской «Волыни», приговорил к уничтожению все русское наследие украинской культуры, особенно творчество Николая Васильевича Гоголя. Повторяя эти призывы, Ю. Липа любил цитировать, что рассказывал своим студентам киевский археолог-националист Владимир Антонович (1834–1908): «Москаль имеет длинное туловище и короткие ножки. Когда он сидит, кажется вам высоким. Когда он идет к вам, вам кажется, что он подкрадывается, чтобы накинуться на вас»[873]. Полному вычищению из украинской крови, по мнению Ю. Липы, также подлежит «жидовская примесь». В современном Липе украинском языке, в отличие от тогдашнего польского, слово «жид» не было универсальным определением еврея. В науке и публицистике употреблялся термин «еврей», а «жид» относился к просторечной и обсценной лексике. Ю. Липа специально писал везде «жид» и «жидхвська». Этим он подчеркивал, что евреи – «недочеловеки», и заодно приближал лексику украинского нацизма к немецкому Jude. Ю. Липа критикует Дмитрия Донцова за то, что тот в 1911 г. осудил господствовавшие среди украинских националистов антисемитские настроения. Ю. Липе куда ближе то, как к евреям относился родной брат Алены Пчелки Михаил Драгоманов: «Жидовство (так в оригинале. – Прим. А. П.) – это элемент, который не создает никаких ценностей, общество с отсталой религиозной культурой». Драгоманов считал всех евреев поголовно торгашами-паразитами, даже в торговле не признающими законов честной конкуренции[874]. «И до сих пор против украинской расы выступают особи жидовского происхождения, или имеющие жидовскую кровь», – писал Ю. Липа[875]. Но, в отличие от коллег из нацистского Рейха, украинский расист не питал бурных восторгов насчет небезызвестных «Протоколов сионских мудрецов». Главная и единственная претензия к ним – их «москальское» происхождение. Ю. Липа продолжал: «Как издревле хлеборобская раса, украинцы не могут принять московской примеси. Одним из самых интересных образчиков московского духа является безусловно Максим Горький. Даже сам характер финских корней своего народа он, согласно с современной наукой, окрестил как “народ воров, бродяг и разбойников” <…> В так называемом российском типе нет никаких расовых корней. Россиян воспитывают, а не рожают. Татарин Борис Годунов, сын немецкого аптекаря Петр Первый, грузин-клирик Сталин – все они типичные россияне»[876].

«Современная уникальность украинцев утверждает силу их расовых предшественников: трипольцев, готов, эллинов, римлян. Московиты как примесь крови – явление до сих пор неведомое для украинской расы. Даже самая бедная украинка ранее считала для себя позором выйти замуж даже за самого богатого московита. Беднейшие из украинских крестьян никогда не нанимались в работники в московитских селах. “С1 м’я вечеря коло (свое!) хати, а мати хоче научати” Тараса Шевченко – это теперь антимосковский движущий рычаг, так как из Москвы теперь влияет на Украину лишенный всяких традиций урало-финский дух ненависти к украинской семье»[877], – писал Ю. Липа.

Ни один вменяемый человек не станет отрицать влияния на этногенез украинцев польско-литовского наследия. Однако ж врач-идеолог умудряется опровергнуть и этот очевиднейший факт: «Движение беглецов – польских селян из-под Кракова в XIV–XV вв. – не оставило следов на Украине. В Сечи были только польские шляхтичи, что уходили туда, как детей отдают в школу. Трудно надеяться на то, чтобы молодая неустоявшаяся индивидуальность польского соседа могла повлиять на древнюю украинскую расу»[878]. В описании польского характера Ю. Липа не жалеет негативных эпитетов. По его словам, типичный поляк – образчик духовного убожества, жадности и спеси[879].

Посему, рассуждает врач-нацист, украинская раса нуждается в очищении, что сугубо медицинскими методами не представляется возможным. В качестве примера он подает германских нацистов, чьи опыты с очищением немецкого народа в конце концов встали в тупик. Даже в вермахте – средоточье германского духа – оказалась масса расово нечистых и при этом полезных Германии офицеров и гражданских специалистов, без которых германская армия не могла обойтись[880]. Юрий Липа в дилемме между пользой для Украины «расово нечистых» людей и идеалом расовой чистоты выбирает последнее.

В 1941 г. население Украинской ССР (с Западной Украиной и Буковиной) составляло 42 млн человек. Только на первом этапе очищения украинской расы Липа предлагает убить миллионы жителей Украины: «Выдвижение украинской расы как наивысшей ценности – сознательное очищение нации, зачисление ее в ряд таких великих наций, как германская и англосаксонская, – это наш политический смысл, дорога к очищению. Чужие влияния на украинскую душу ей вредят. В первую очередь необходимо очистить Украину от 5–6 млн московитов, что являются паразитами и составляют почти 10 % населения, которое, как правило, проживает в городах. Это паразиты, которые привыкли властвовать над украинцами»[881]. К городам Украины как концентрации «кочевнического» и «чуждого селу» духа Липа питал особую антипатию. В перспективе, мыслит Ю. Липа, очищение украинской расы путем массовых убийств должно быть продолжено. И не только в границах Украинской ССР, но и за ее пределами.

Идеалом Ю. Липы была Великая Украина, которая включала бы в себя на юго-востоке Северный Кавказ и Кубань, на востоке – черноземные районы Волги и Дона вплоть до Калуги, на северо-востоке – обширную территорию от Смоленской и Курской до Новгородской и Псковской областей. Эта экспансия должна была дойти до Москвы, а сама столица России – уничтожена: «Свободная Украина настанет не после освобождения Киева от московитов, а после уничтожения Москвы. Уничтожение России как центра наднационального разделения земель между Волгой, Печорой и Белым морем – это основа сильной Украины. Вопрос только национального освобождения Украины малопродуктивен. Разве об этом только думают сейчас и видят в будущем как цель своей борьбы борцы за Украину? Подобное важно только для невольников-негров! Цель Украины – Москва, которая прикрывается то жидовским “Интернационалом”, то греческим православием. Украина – могильник Российской империи. Суверенитет на территории между Белым и Черным морями может быть стабильным только в руках украинцев. Невозможно примирить московский центр с украинским центром, невозможно и говорить о государственном сотрудничестве между этими центрами»[882]. В работе «Распад России», опубликованной в 1941 г., Ю. Липа мечтает о том, чтобы украинцы продавали японцам дальневосточную рыбу, а мусульмане России таскали для украинцев каштаны из огня на территории от Поволжья до Туркестана и границ с Ираном и Турцией [883]. Средоточьем украинской геополитики Ю. Липа считал Черноморско-Каспийский регион.

Добрый доктор для палачей

Летом 1941 г., когда нацисты насиловали Украину, Ю. Липа благоденствовал в оккупированной немцами Польше. Нацисты, верные древнеримской максиме divide et impera, противопоставляли «недочеловекам»-полякам украинцев – тех же унтерменшей, но более полезных для Германии в тот период. Галицией управлял нацистский генерал-губернатор Польши Ганс Франк. При нем состоял коллаборационистский «Украинский центральный комитет» (УЦК) во главе с Владимиром Кубийовичем – бывшим доцентом Ягеллонского университета Кракова. В. Кубийович еще до вторжения немцев в Польшу восхищался гитлеровским нацизмом, а в 1943 г. стал вдохновителем создания из украинцев дивизии СС «Галичина». Служивший врагам Польши, он сам был наполовину поляком, до 1939 г. женатым на польке. С «благословения» Франка «самостийную» Украинскую церковь в Польше создавал бывший министр вероисповеданий в правительстве Петлюры Иван Огиенко (1882–1972), в кратчайшие сроки «выращенный» из монаха в митрополиты. Огиенко хорошо знал отца Липы – врача и националистического публициста Ивана Липу (1865–1923), – с юности опекал Юрия Липу. Врач-расист мог бы войти в высшие слои гитлеровских прислужников, но такого следа в истории украинского нацизма не оставил.

Почему? Липа, агитируя украинцев на массовые убийства, сам не присоединился ни к одному крылу, оставляя себе свободу маневра между Бандерой, Мельником, Бульбой-Боровцом и остальными крупными фигурами в националистическом движении. Такая, образно говоря, беготня между струйками делала его «чистым» перед Берлином, где каждый лагерь ОУН держали «на карандаше» в СД. Становиться заключенным концлагеря – пусть и привилегированным, как Бандера, – гедонист Липа не хотел. Будучи от природы умным человеком, он уже к концу 1941 г. стал понимать, что блицкриг у немцев не получится. Это значило следующее: от них надо брать по максимуму, но при этом сохранять чистое от прямых связей с НСДАП алиби. В первом случае начиная с лета 1941 г. Ю. Липа распространял в нацистских кругах свою переведенную на немецкий язык брошюру «Распад России». Используя связи и контакты жены[884], он побывал в высоких нацистских кабинетах в Берлине, Вене, Кракове и других крупных городах. Ю. Липа убеждал нацистских бонз изменить политику в отношении Украины и украинцев, т. е. признать их если не равной немцам, то хотя бы на четверть арийской нацией. Опираясь на свои расовые теории, он внушал гитлеровцам, что Украина куда более продуктивна для Рейха как сателлит – таран против СССР, нежели как бесправный рейхскомиссариат. Хоть эти идеи шли вразрез с «Майн кампф», Липу у нацистов всегда встречал теплый прием [885].

Любимая легенда современных украинских националистов – что трудами Липы восхищался сам Адольф Гитлер. Насколько это достоверно, никто уже не докажет. Однако верно, что в 1943 г. Ю. Липе в Берлине предложили пост премьера марионеточного правительства Украины. Предложение исходило не от фюрера, а от начальника восточного отделения внешнеполитического управления НСДАП Георга Лейббрандта, по совместительству статс-секретаря министра восточных территорий Альфреда Розенберга, куратора Андрея Власова и дивизии СС «Галичина». Ю. Липа любезно выслушал нациста, но отказался[886]. Почему? Он брал информацию о положении на фронтах не только от нацистов и ОУН – УПА, но и из источников из стран антигитлеровской коалиции. В начале 1930-х гг. Ю. Липа стажировался по медицине в Лондоне, делал для зарубежных дипломатов аналитические записки о положении украинцев в Польше и СССР, наконец, хорошо знал английский и французский языки. Со времен английской стажировки у него осталось много авторитетных знакомых. Сами же его современные апологеты пишут: британские партнеры СССР по антигитлеровской коалиции оказывали на Липу сильное влияние[887]. Этими силами могли быть агенты британских спецслужб, чей интерес к украинским националистам – секрет Полишинеля.

В мае 1943 г. Ю. Липа получил от подпольной Армии Крайовой сообщение: или он немедленно покидает Польшу, или будет убит. Врач-расист с семьей и детьми с помощью немецких оккупантов уехал на другой конец польского генерал-губернаторства – в Галицию, в село Вильшаница на Львовщине, к дяде жены. Пожив там три месяца, он поселился в городе Яворов, в 50 км от Львова, открыл небольшую частную типографию, начал издавать книги, читать лекции по украинскому расизму и ставить пьесы собственного сочинения в местном любительском театре. Его «Распад России» в Яворове долго был бестселлером. Как видим, палачам Украины из ОУН – УПА, которые тогда кишмя кишели в Галиции, было кем и чем вдохновляться. В сентябре 1944 г., когда Львов был освобожден Красной Армией, Ю. Липа жил в глухом гуцульском селе Иванивка. С этого периода он начальник медицинских курсов в УПА.

К прибытию Ю. Липы медицинская служба УПА имела большой опыт и обладала приличным штатом врачей. Свои истоки она ведет с 30 сентября 1941 г., когда во Львове по благословению Андрея Шептицкого был организован «Украинский Красный Крест» (УКК). Он имел отделения в Кракове, Полтаве и Киеве, тесно сотрудничал с действовавшим при Г. Франке «Украинским центральным комитетом». В 1942 г. немцы закрыли УКК, а штат организации отправили работать в социальные отделы при местных оккупационных администрациях рейхскомиссариата «Украина». В 1943 г. по распоряжению руководства ОУН УКК стал медицинской службой ОУН – УПА. Каждый врач и санитар, помимо медицинской подготовки, был идеологически выдержан в духе украинского нацизма. Медицинские подразделения формировались сообразно подпольной организации УПА. В 1943–1944 гг. УПА делилась на четыре группы: «Север» (Волынь и Полесье), «Запад» (Галиция, Буковина, Закарпатье), «Восток» (север Киевской и Житомирской областей, а также часть Черниговщины), «Юг» (Хмельницкая, Житомирская, Винницкая область, часть Киевской). Каждая группа делилась на военные округа (ВО), а те – на тактические отделы (ТО). При каждом ТО была медицинская служба низового уровня, подчинявшаяся коллегам из медслужбы ВО, а те подчинялись медслужбе территориальной группы и высшему медицинскому органу управления – руководству Санитарной службы УПА. В Санитарной службе были две формы организации работы – военная и территориальная. Первая охватывала боевые части, вторая действовала в так называемых «кустах». В один «куст» входили, как правило, 5–6 занятых УПА сел, где УПА создавала из местных крестьян отряды самообороны, вооруженные обрезами, топорами, ножами и иными подручными средствами. Значительная часть жертв геноцида на Волыни в 1943 г. – как раз убитые «кустовыми» самооборонцами поляки, украинцы и представители других национальностей.

Лояльность селян каратели завоевывали чаще всего очень просто: устроив там показательную резню всех, кто просто попался на пути. Работу медиков сверху донизу контролировала вездесущая и зловещая «безпека» – Служба безопасности (СБ) УПА.

К 1944 г. у УПА был большой опыт создания госпиталей в «кустах» и на боевых позициях. Чувствовавшийся поначалу недостаток врачей и медсестер постепенно компенсировался созданием в «лояльных» населенных пунктах курсов подготовки медперсонала. Более того, курсы экстренной помощи в боевых условиях обязывали проходить всех боевиков, чтобы те могли в боестолкновении помочь себе сами и подлечить раненых товарищей. В УПА, как и в любой террористической организации, боялись попадания в плен раненых боевиков. Раненый человек беспомощен и потому легко подвержен психологической обработке противником. Когда не было возможности утащить раненого с поля боя, «побратимы» его пристреливали. Если верить украинским историкам, то значительный прилив медработников в УПА пришелся на разгром дивизии СС «Галичина» под Бродами (Львовская область) в июле 1944 г. По данным историка Романа Колесника, после нее почти все уцелевшие эсэсовцы из «Галичины» ушли в «лес», в УПА[888]. Учитывая, что медслужбы «Галичины» под Бродами находились на значительном расстоянии от переднего края, медики в форме украинских СС как раз были верными кандидатами в УПА как выжившие. Верность германскому начальству у большинства украинцев в «Галичине» отсутствовала. Немцы открыто показывали отношение к украинским эсэсовцам как к «недочеловекам», расстреливали их за любой мелкий проступок (например, шутки над старшими по званию во время перекуров). Даже духовник «Галичины» Андрей Шептицкий – бывший офицер Австро-Венгрии и конфидент А. Гитлера – был третируем гитлеровскими СС за то, что в «Галичине» велись униатские службы на украинском языке. Восхваление имени Христова в казарме СС воспринималось эсэсовцами «старой гвардии» как надругательство над «черным орденом»[889].

Мобилизацией медиков в «Галичину» занимался Владимир Билозир – старый борец ОУН, член «Украинского центрального комитета». Когда «Галичине» не было и года (ноябрь 1943 г.), Билозир зачислил туда 53 гражданских медика из Западной Украины – из 161 вызвавшихся добровольцами. В «Галичину» второго состава (после разгрома под Бродами) в Польше принудительно вербовали всех медиков и ветеринаров украинской национальности в возрасте до 35 лет. В «Галичине» существовали курсы медсестер для молодых незамужних украинок со средним образованием [890].

К приезду Ю. Липы в УПА по медицинской части у Р. Шухевича все работало как надо. Почему для УПА так нужен оказался Липа? Только в 1941–1943 гг. ОУН – УПА была полностью обеспечена медикаментами. Тогда Украинский Красный Крест через немцев доставал националистам лекарства, инструменты, перевязочный материал, все необходимое. Если не удавалось достать у немцев, бандеровцы и мельниковцы обдирали врачей и аптекарей польской, еврейской и других национальностей. Врачи-евреи под угрозой оружия, за еду или другие гарантии жизни оказывали ОУН – УПА медицинскую помощь. После того как немецкие позиции на Украине под ударами Красной Армии затрещали по швам, отступавшие оккупанты стали выгребать на Украине все резервы медикаментов и инструментов. Летом – осенью 1944 г. в УПА ощущался острый дефицит лекарств. Р. Шухевич запрещал боевикам вступать в боестолкновения с немцами, давал приказы только на полное уничтожение боевых групп польской Армии Крайовой, советских граждан, красноармейцев и партизан, а также сочувствовавшего им местного населения. Но официально УПА была у немцев вне закона, так что «организовать» лекарства в оставшейся под немцами части Польши не представлялось возможным. Постоянные убийства, хроническое пьянство, изнасилования и беспорядочные половые связи негативно сказывались на здоровье и моральном духе личного состава УПА. Украинский историк Марта Гавришко в своей статье «Запрещенная любовь», основанной на свидетельствах жен и подруг боевиков УПА, утверждает следующее. Официально в ОУН – УПА насаждались пуританские нравы.

Рядовой боевик перед женитьбой должен был показать невесту командиру и получить согласие на брак. За недозволенные половые контакты мужчин в УПА карали вплоть до смерти, женщин чаще всего наказывали как гулящих девок в деревнях Западной Украины – поркой и стрижкой наголо. Однако особо ценных специалисток могли наказать только понижением в должности. А на состоящий целиком из мужчин руководящий состав УПА пуританские законы не распространялись вообще. «Наличие внебрачных партнерш у многих представителей руководства ОУН – УПА свидетельствует о злоупотреблении служебным положением в отношении участниц подполья», – пишет М. Гавришко. По ее словам, на своих наложниц главари УПА давили авторитетом, угрозами и невозможностью для женщины избавиться от сексуальных домогательств[891]. Сюда можно добавить свидетельство Мирона Матвиейко – раскаявшегося перед советским народом бывшего шефа СБ ОУН – УПА за границей. По его словам, С. Бандера однажды изнасиловал законную жену члена руководства ОУН Михаила Баняса – няньку маленьких детей Бандеры. Попытка М. Матвиейко привлечь С. Бандеру к суду ОУН потерпела крах. Опозоренные супруги Баняс были вынуждены жить с этой психотравмой всю жизнь. Как писал бывший шеф «безпеки», приставание к женам, подругам и родственницам боевиков для Бандеры было нормой, и на это все руководство ОУН закрывало глаза. Как и на то, что С. Бандера избивал свою жену, когда та была беременна[892]. Без счета наложниц и любовниц – в основном участниц УПА или родственниц боевиков – было и у Р. Шухевича. В большинстве случаев он овладевал этими девушками и женщинами силой.

Где была бессильна медицина, там должна была помочь идеология. Ю. Липа, выражаясь современным языком, был у боевиков УПА главным психоаналитиком. Он проводил с боевиками индивидуальные и групповые сеансы. Главным методом лечения психических отклонений была пропаганда украинского расизма. Ю. Липа умел растолковывать человеконенавистнические догмы так, что они действовали на деморализованный убийствами организм, как наркотики притупляют на время острую боль. Идеологов в УПА было много, но с обладающими даром слова был дефицит. Демагог Р. Шухевич, по воспоминаниям современников, Ю. Липе в подметки не годился как идеолог и лидер. Вот как отзывался о Шухевиче после войны бывший член Центрального провода ОУН (б) Михаил

Степаняк: «Шухевич – человек мелкий, при этом болезненно честолюбивый, злопамятный. Враг образования и воспитания членов ОУН и широких народных масс. Для него нести политическое просвещение в массы было равнозначно подрыву авторитета провода ОУН. Еще в Украинском легионе (батальон абвера «Нахтигаль». – Прим. А. П.) славился тем, что лично избивал стрельцов (личный состав. – Прим. А. П.). Его кругозор не вышел за пределы львовского рынка и частной лавочки. Аморальный и при том набожный и суеверный»[893]. А вот показания, данные в МГБ УССР на Шухевича Александром Луцким – командиром УПА, знавшим Шухевича еще по службе в «Нахтигале» и 201-м батальоне шуцманшафта: «Его (Шухевича. – Прим. А. П.) считают большим интриганом и безынициативным человеком, умеющим удачно улавливать правильные мысли и советы, которые высказываются другими руководителями ОУН, а затем из всего этого выбрать наиболее важное и преподать как свое. Своего мнения у него нет. Если бы не его заместитель по ОУН “Тарас” (скорее всего, начальник личной охраны Шухевича Михаил Заяц. – Прим. А. П.), ему вообще трудно было бы руководить ОУН – УПА. Мне известно, что Бандера был невысокого мнения о Шухевиче. Шухевич не с большим удовлетворением встретит сообщение о том, что Бандера немцами освобожден, и не с большим желанием пойдет на встречу с Бандерой, ибо он понимает, что на этом его карьера как руководителя ОУН будет закончена»[894].

С приходом Ю. Липы в УПА активизировалась работа по производству кустарным способом лекарств. От своего отца-врача он унаследовал увлечение фитотерапией, еще до войны публиковал статьи на тему целебных свойств украинской флоры. В УПА он возглавил службу сбора лекарственных трав, куда принудительно сгоняли женщин и детей из «кустовых» сел, руководил переработкой собранного сырья, обучал медперсонал практической фитотерапии. Здесь Ю. Липа начал писать «Лекарства под ногами» – учебник по фитотерапии для медицинской службы УПА, который сейчас на Украине входит в обязательную программу медвузов. Как начальник медицинских курсов, он ввел фитотерапию на практических занятиях по лечению открытых и закрытых переломов, ранений, внутренних кровотечений и т. д. Современные будущие врачи в медвузах проходят курс биологической этики. Вместо таковой на медицинских курсах УПА слушателям преподавали расовые идеи Ю. Липы. Возможно, он хотел сделать медиков УПА будущей элитой «новой Украины», как наиболее образованную часть. Он видел, что в «безпеке» превалируют клинические садисты, а в референтурах (районных администрациях) сидят полуграмотные и жестокие дети сельских богатеев, едва умеющие читать и писать[895]. Созданная под стать Р. Шухевичу властная вертикаль УПА не выдержала бы конкуренции перед воспитанными на идеях Ю. Липы медиками «новой Украины». В пользу этой версии свидетельствует переписка Липы с руководящими органами ОУН – УПА, где он высказывает предложения насчет политико-воспитательной работы с личным составом[896].

Естественно, что такой крупный идеолог украинского нацизма, как Ю. Липа, давно разыскивался органами НКВД. Липа почувствовал слежку за собой во второй декаде августа 1944 г., когда село Иванивка, где он жил, было освобождено Красной Армией. Однако он отказался уходить вместе с УПА на запад. В планах Липы было выдать себя за местного полуграмотного крестьянина, дождаться окончания проверок населения НКВД, а потом раствориться в толпе и под чужим именем, с советским паспортом продолжать подпольную работу в СССР. Таким способом в конце войны избежали кары многие украинские прислужники гитлеровцев, в частности палач Хатыни Григорий Васюра, следователь гестапо из Ровенской области Александр Юхновский. Не оставлял Липа для себя шанса под чужой личиной скрыться за рубежом. С его знаниями языков и человеческой психологии это бы не составило проблем. Хитрый план Липы не удался. Судя по всему, тонкие нервные руки врача под крестьянской одеждой было не скрыть, и кто-то из местных крестьян сообщил про него в НКВД.

Как закончил свою жизнь украинский собрат Йозефа Менгеле, свидетельствует данный документ:

«Начальнику УНКВД Львовской области

комиссару милиции 2-го ранга

тов. Грушко

Спецдонесение о ликвидации пограничниками доктора с. Иванивки Ю. Липы

22 августа 1944 г. в Буновском лесу пограничным отрядом задержан видный деятель Организации украинских националистов доктор Липа Юрий (он же Георгий). Отчество не установлено.

По пути следования в пограничную комендатуру с. Шутово доктор Липа пытался совершить побег, во время которого был убит.

У Липы при обыске обнаружены:

1. Жандармская нарукавная повязка.

2. Украинский националистический крест.

3. Книга “История Украины”, написанная в националистическом духе.

4. Переписка на… п/листах.

Задержанная нами его жена Ксана (жена Липы скрыла свое имя. – Прим. А. П.) на допросе ничего существенного не показала.

Начальник

Краковецкого РО НКВД

лейтенант милиции

Камардин

28/8 – 1944 № 29».

Эпилог

Докладывая о ликвидации Липы, лейтенант НКВД Камардин указал второе имя врача-расиста – Георгий. Так окрестили еще маленького Липу в церкви его родного села. Липа, ставивший в качестве расового идеала Украины Галицию и писавший на львовском диалекте, к Галиции не имел никакого отношения. Врач-националист Иван Липа, еще в царской России разжигавший в украинских губерниях России русофобские взгляды, не был биологическим отцом Липы. Жена Ивана Липы не могла иметь детей. В селе под Полтавой Липа-старший усыновил родившегося в 1900 г. младенца, записанного в церковной книге как Георгий Геращенко. Этим мальчиком и был будущий врач-расист. Липа-старший сам родился не в Галиции, а в Керчи, жил и работал в Киеве и Одессе, но восхищался подъемом национального сознания украинцев в Австро-Венгрии и воспитывал сына в духе Галиции. Кризис самосознания у ренегата-отчима передался пасынку, что с точки зрения психологии могло потом выродиться у Юрия Липы в его нацистские взгляды. Мечтавший об «очищении украинской расы» Липа-младший до конца жизни страдал от комплекса личной «расовой нечистоты», как и Адольф Гитлер, отдавший лично приказ об умерщвлении в газовой камере больной шизофренией кузины. Шизофрения – болезнь наследственная.

В 1902–1918 гг. Иван Липа работал врачом в Одессе. Там же в 1942 г. его сын открыл с помощью нацистских оккупантов свой Украинский Черноморский институт с целью изучения биосферы Черноморско-Каспийского региона, который должен был войти в сферу влияния «новой Украины» и Третьего рейха. В нынешней Одессе есть улица в честь Ивана и Юрия Липы, имя Юрия Липы носит один из одесских вузов.

Отчим Липы постулировал украинский вариант «крови и почвы» еще на заре XX в. – в форме статей и философских сказок-притч. Примечательна притча Ивана Липы о знаменитом украинском черноземе, который берет живительную силу из праха и крови погибших за тысячи лет украинцев. К «мистическому голосу» крови апеллировал в годы Первой мировой войны отец украинского нацизма Дмитро Донцов. В 20-30-х гг. XX в. брались за это трудное дело ведущие теоретики ОУН (Ярослав Стецько, Николай Сциборский, Владимир Кубийович). Политическое направление «интегральный национализм», куда включается также идеология Донцова – Бандеры, вообще родилось в конце XIX в. во Франции – в недрах будущего профашистского движения Action frangaise. Густо замешанная на крови и почве философия Липы к 1930-м гг., по идее, не должна была дать для ОУН ничего нового.

Однако мало того, что дала, – но и вынесла идеологию ОУН на новую высоту. До Липы идеология украинского национализма была политической пропагандой. Попытки привнести в пропаганду научную систему носили фрагментарный характер. Ю. Липа – человек от биологии и медицины – ввел в свое понимание украинского национализма онтологию, антропологию и аксиологию, конечно, в извращенном ультраправом варианте. А также политическую герменевтику – интерпретацию культурного наследия украинского прошлого, которая обосновывала бы мировоззрение Липы. Наукообразие сделало его творчество куда более доступным для понимания, чем памфлеты Степана Бандеры, где за нагромождением лозунгов не видно пояснения, зачем вообще украинцам нужна ОУН. Возможности статейного формата, к сожалению, не позволяют автору статьи показать особенности языка работ Липы. Он писал легким народным языком Галиции. Это отличает его книги от тяжеловесных и туманных «Мифов XX века» Альфреда Розенберга. И тем более работы Липы выгодно контрастируют с «Майн кампф» Гитлера – по мнению автора статьи, на редкость скучной и неоригинальной книгой.

Настоящая политическая философия не рассуждение о методе, она сама является методом. Расово чистая украинская нация для Липы – объект актуального целеполагания. Как врач, Липа не только составил текущий анамнез «украинской расы», но и тут же принял решение об «оперативном вмешательстве» – в виде этнических чисток. Дискурс насчет очищения украинской крови путем экстерминации (уничтожения) враждебных «примесей» делает философию не украинским национализмом или фашизмом, а нацизмом.

Национализм, фашизм и нацизм – совершенно разные явления, хоть и кажутся продуктами одной правой идеологической генерации. Бесспорным националистом был великий поэт Тарас Шевченко. Националистические взгляды не мешали поэту и драматургу Ивану Франко быть социалистом. Националист Михаил Драгоманов не скрывал своей личной юдофобии, однако выступал за равноправие народов Украины. Буржуазный демократ Вячеслав Липинский, презиравший Донцова и тому подобных деятелей, также относится к плеяде ведущих теоретиков украинского национализма. Культурную политику советского руководства в Украинской ССР в 1920—1930-х гг. также можно назвать национализмом – в форме административной украинизации культуры и образования.

Классический подход определяет фашизм как идеологию «нации-государства», где какой-то народ – тело государства, но не высшая в мире раса. Фашистское государство допускает дискриминацию «враждебных» социальных слоев и «некоренных» народов, но не их физическое и культурное уничтожение. Фашизм – бесспорно преступная идеология. Но в фашистской Италии нельзя было помыслить «окончательного решения еврейского вопроса», эвтаназии «лишних» граждан и концлагерей. Б. Муссолини презирал расовые доктрины А. Гитлера – в числе первых соратников дуче были состоятельные итальянские евреи. Ю. Липа постулирует украинцев не телом будущей Великой Украины, а высшей арийской расой – более того, двигателем Истории в мире. Девиз Бандеры «Украина превыше всего!» в устах Липы приобретает новую трактовку: «Весь мир только для Украины!» Этот ультрашовинистический дискурс в сочетании с расовыми идеологемами дает сделать простой вывод: философия Ю. Липы – настоящий украинский нацизм в его наукообразном виде.

Оуновцы на средней Волге (работа куйбышевских органов госбезопасности в 1941–1945 гг. по пресечению подрывной деятельности членов Организации украинских националистов)

Иван Борисович Полуэктов

заведующий архивом Самарского государственного медицинского университета Министерства здравоохранения Российской Федерации, член Российского военно-исторического общества

Светлана Николаевна Юсупова

канд. ист. наук, заместитель первого проректора Автономной некоммерческой организации высшего образования Самарский университет государственного управления «Международный институт рынка», член Российского военно-исторического общества

Аннотация. В статье рассматривается деятельность Управления НКГБ СССР по Куйбышевской области по выявлению антисоветских проявлений со стороны представителей ОУН – УПА, прибывших в качестве мобилизованных для работы на предприятиях оборонной и нефтяной промышленности.

Ключевые слова: Куйбышевский обком ВКП(б), УНКГБ СССР по Куйбышевской области, ОУН, УПА, антисоветские проявления.

12—13 декабря 1944 г. состоялся пленум Куйбышевского обкома ВКП(б), на котором среди других вопросов обсуждались задачи идеологической работы в преддверии теперь уже недалекого окончания долгой, тяжелой и кровавой войны[897].

Следует отметить, что к концу 1944 г. в результате коренного перелома в Великой Отечественной войне, обусловленного широкомасштабным наступлением Красной Армии по всей протяженности советского-германского фронта, состоялось почти полное освобождение ранее оккупированной территории СССР. Вместе с тем на вновь ставших советскими возвращенных землях не только оставались пока неуничтоженные либо еще не взятые в плен остатки разгромленных войск противника, но и фиксировались подрывная деятельность и прямое вооруженное противодействие со стороны разнообразных националистических подпольных организаций, незаконных вооруженных формирований и преступных группирований. Людским ресурсом названных структур являлись, как правило, лица из числа агентуры разведывательных органов нацистской Германии и ее сателлитов, немецких пособников, изменников Родины и предателей, активно стремившихся легализоваться, чтобы избежать ответственности за совершенные преступления. При этом представители данной категории граждан и лиц без гражданства ради реализации своих замыслов не избегали трудовой мобилизации с выездом на работу в тыловых областях страны[898].

В этой связи начальник УНКГБ СССР по Куйбышевской области комиссар государственной безопасности Е. П. Питовранов, выступая на указанном пленуме, отмечал: «Мы располагаем фактами, которые свидетельствуют о том, что сейчас в связи с приближением конца фашистскому зверю немцы активизируют свою агентуру, засылают ее в тыл. Направляется вышколенная агентура с задачами проведения террористических и диверсионных актов, распространения антисоветской агитации. Эта агентура работает не только в крупных промышленных центрах, не только в городах, но и в селах, колхозах. Недавно арестован Карпов в селе Губино Шигонского района. Он в 1941 г. попал в окружение и сдался в плен. Проживал во Львовской области. Осенью 1942 г. комендант немецкой полиции Сухецкий при беседе с ним увидел, что он настроен антисоветски. При вторичной беседе Сухецкий предложил Карпову вести профашистские разговоры среди крестьян села. Потом стал использовать его на более крупных делах, забрасывая за линию фронта. После освобождения территории от врага Карпов сумел приехать назад к себе в село и здесь стал проводить профашистскую работу, направленную на восхваление немцев»[899].

Материалы архивного уголовного дела свидетельствуют, что Карпов Яков Николаевич, 1920 г. р., 17 ноября 1944 г. осужден по статье 54-1б УК УССР к 15 годам лишения свободы. Но 9 апреля 1957 г. определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР приговор в его отношении был отменен и дело прекращено, т. к. обвинение строилось исключительно на оперативных материалах и личных показаниях Карпова, от которых он впоследствии отказался[900].

Однако данное обстоятельство в конце 1944 г. еще не было известно, и начальник УНКГБ завершил свое выступление следующим прогностическим утверждением: «<…> сейчас немецкая разведка заботится о заброске своей агентуры не только с расчетом ее использования в военный период, но и с задачей резервирования ее для включения в активную работу в мирное время и даже в период следующей войны, о которой мечтают сейчас немцы. Естественно, разоблачение такой агентуры – более сложное дело, и это на всех нас возлагает большую ответственность <…>»[901].

При этом следует отметить, что имевшаяся в распоряжении советских органов государственной безопасности оперативная информация позволяла обоснованно предполагать, что одной из структур, привлеченных противником к реализации указанных комиссаром госбезопасности Питоврановым планов, может стать Организация украинских националистов (ОУН), многие лидеры которой (такие как Коновалец, Бандера, Мельник и другие) были тесно связаны с гитлеровскими разведслужбами[902].

К этому времени советские органы госбезопасности уже располагали достоверной информацией о фактах активной подготовки оуновцев (еще с весны – лета 1943 г.) к развертыванию после освобождения Украинской ССР подрывной деятельности и вооруженной борьбы против советской власти. Для этого организовывались и создавались довольно многочисленные подразделения так называемой Украинской повстанческой армии (УПА), формирование которой при непосредственном участии германских спецслужб было закончено в августе 1943 г. Противник к этому времени передал отрядам УПА 700 минометов, 10 тыс. пулеметов, 22 тыс. пистолетов, 100 млн патронов, 80 тыс. гранат и значительное количество иного военного снаряжения [903]. На конец августа 1943 г. УПА объединяла порядка 90 тыс. человек. Первым командующим бандеровской УПА (оперировала в районе Волынь – Полесье) стал Д. Клячковский (Клим Савур), начальником штаба – Л. Ступницкий (Гончаренко). В ноябре 1943 г. создаются Главное командование и Главный военный штаб УПА, которым подчинялись все националистические отряды на территории Западной Украины, разделенной на три края – генеральных военных округа[904].

После прихода советских войск вооруженное националистическое подполье на Украине активизировало осуществление на подконтрольных территориях диверсионной и террористической деятельности против местных органов власти, советского и партийного актива, проводя политику террора в отношении местного населения, организовывая нападения и убийства сотрудников органов государственной безопасности и внутренних дел, а также военнослужащих Красной Армии[905].

В этих условиях советское военное командование было вынуждено использовать части РККА и воинские подразделения НКВД в борьбе с украинскими националистами, что в определенной мере отвлекало часть сил действующей армии от участия в боевых действиях против немецких войск.

По мере того как оуновские бандформирования несли значительные потери в прямых боестолкновениях, отдельные их члены и сочувствующие им лица стали предпринимать активные попытки легализоваться. При этом, по данным НКГБ Украинской ССР, ряд явившихся с повинной участников ОУН – УПА, будучи призванными в Красную Армию, дезертировали и вступали в уголовные банды. Кроме того, воспользовавшись наличием выданных органами власти подлинных документов, оуновцы стремились осесть на жительство в тех местностях (в том числе во внутренних областях СССР), где они местным жителям были неизвестны. Это позволяло сохранять намерение при наступлении благоприятных условий вновь включиться в активную подрывную деятельность[906].

Для этого утверждения украинских чекистов имелись веские подтверждения, в том числе в виде материалов разработки УНКГБ по Куйбышевской области в отношении выходцев из Западной Украины – участников формирований Организации украинских националистов, прибывших в Куйбышевскую область в качестве мобилизованных для работы на предприятиях оборонной и нефтяной промышленности[907].

Следует отметить, что Великая Отечественная война резко изменила дальнейший характер развития Куйбышева и Куйбышевской области: сюда в первые месяцы войны эвакуировали около 100 тыс. человек из западных районов СССР и 40 оборонных промышленных предприятий Москвы, Ленинграда, Киева, Харькова, Воронежа, Тулы, Коврова и других городов. Здесь велось комплектование частей и соединений армии, в том числе стратегических резервов Ставки Верховного Главнокомандования, находились крупнейшие запасы нефтепродуктов, заводы по их переработке[908].

На этом фоне в ходе проведенных мероприятий по вскрытию деятельности подрывных элементов среди работников предприятий куйбышевского нефтяного комплекса сотрудниками органов госбезопасности были выявлены «значительные по количеству антисоветские кадры, ведущие активную вражескую работу. Многие из них длительное время проживали на территории, оккупированной немцами, а некоторые оказывали активную помощь немецким оккупантам. <…> в среде этого контингента имеются лица, примыкавшие к оуновской организации, и участники бандеровских формирований. Большинство из них, входя в оуновское подполье, принимали активное участие в боевых операциях против Красной Армии, в убийствах советских граждан. Многие после освобождения территории Западной Украины от немецких оккупантов находились длительное время на нелегальном положении»[909].

После мобилизации указанных элементов для работы в добывающей и нефтяной промышленности (Кашпирский рудник треста «Волгострой-сланец», трест «Куйбышевтехснабнефть», нефтепромыслы треста «Кинель-нефть) они систематически вели среди окружения враждебную агитацию, предпринимали попытки объединить вокруг себя антисоветски настроенных украинцев, проводили националистическую пропаганду, распространяя идеи создания «самостийной» Украины, а также восхваляя и популяризируя методы вооруженной борьбы оуновцев против советской власти. Одновременно с этим отдельные, наиболее враждебно настроенные лица, будучи осведомленными о наличии на Западной Украине вооруженных отрядов ОУН – УПА, высказывали намерения нелегально выехать в западные области Украинской ССР для продолжения своей активной антигосударственной деятельности[910].

В частности, материалы уголовного дела в отношении работников треста «Куйбышевтехснабнефть» – уроженцев Тарнопольской области (с 9 августа 1944 г. – Тернопольская область) А. Т. Галушко, М. К. Ковалюка, Р. Г. Колбасюка, Г. В. Отеляша и М. И. Соколика – свидетельствовали, что указанные лица, в течение трех лет проживавшие на временно захваченной территории Западной Украины, являлись активными участниками Организации украинских националистов (Г. В. Отеляш – с 1941 г., Р. Г. Ковбасюк – с 1942 г.).

При этом Г. В. Отеляш участвовал в проводимых ОУН этнических чистках местного населения (в частности, в 1942 г. в ходе одной из подобных акций им были расстреляны 18 польских семей). После возвращения советской власти он перешел на нелегальное положение и скрывался от преследования за совершенные преступления [911].

М. К. Ковалюк в составе одной из бандеровских групп принимал активное участие в вооруженных нападениях на части Красной Армии, воинские склады и обозы, в зверских убийствах советских граждан и командного состава РККА. В его доме находился штаб одного из бандформирований националистов. В свою очередь, А. Т. Галушко производил сбор продовольствия для бандитов, а также являлся командиром роты нелегального военного обучения оуновцев[912].

В период работы в тресте «Куйбышевтехснабнефть» упомянутые выше выходцы из Западной Украины в своем окружении положительно отзывались о порядках, установленных немецкими властями на оккупированной территории, систематически вели среди рабочих антисоветскую пропаганду, одновременно пытаясь вовлечь отдельных из них в деятельность ОУН. Наглость и распоясанность данных субъектов дошла до того, что однажды М. К. Ковалюк и М. И. Соколик, находясь в общежитии, в присутствии группы рабочих треста открыто начали распевать националистические бандеровские песни[913].

Также оуновцы изыскивали возможность побега в места своего прежнего проживания, где не исключали продолжения борьбы с советской властью уже с оружием в руках (по словам Г. В. Отеляша, у него в доме были припрятаны для этого три автомата, два пулемета, винтовки и боеприпасы к ним)[914].

Следует отметить, что в названной среде вопросы, связанные с приисканием вооружения, вызывали неподдельный интерес и зачастую приобретали откровенно гипертрофированный и фантастический характер. Так, например, М. К. Ковалюк вполне серьезно не исключал возможность разоружения частей «обессиленной» Красной Армии в ходе их следования после окончания войны через Западную Украину к местам постоянной дислокации во внутренних военных округах с последующим использованием захваченного оружия для вооруженного противостояния с существующим государственным строем [915].

Помимо антисоветских групп из числа бывших оуновцев, работавших на предприятиях нефтяной промышленности, чекистами Куйбышевской области на заключительном этапе Великой Отечественной войны также были выявлены аналогично настроенные лица из числа выходцев из областей Западной Украины, «отчисленные из Красной Армии» как бывшие польские граждане и переданные для работы в г. Чапаевск на государственный союзный завод № 309 Народного комиссариата боеприпасов (в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. предприятием выпускались три типа капсюльных втулок, трубки для воспламенения пороховых зарядов, взрыватели, электродетонаторы в бумажной и медной оболочках, ручные гранаты с заливкой корпусов, детонирующий шнур, пиропатроны и запалы. Каждый второй боеприпас, изготовленный советской промышленностью в военные годы, содержал изделия завода № 309. В настоящее время – Федеральное казенное предприятие «Чапаевский механический завод» Департамента промышленности обычных вооружений, боеприпасов и спецхимии Министерства промышленности и торговли Российской Федерации[916]).

Организатором антисоветчиков на указанном производстве являлся оуновец с довоенным «стажем» К. П. Оболончик, вовлеченный в Организацию украинских националистов еще в 1938 г. руководителем «провода»[917] ОУН в г. Острог Кушнеренковым. По его указаниям с приходом Красной Армии на западноукраинские земли он проводил среди молодежи активную антисоветскую агитацию. Будучи призванным в РККА, К. П. Оболончик объединил вокруг себя своих земляков – красноармейцев 101-го запасного стрелкового полка Н. А. Гавриляка, С. К. Дзюбука и И. Т. Куспича, последний из которых также вступил в ОУН еще до войны, в 1939 г., в селе Гниловоды Тарнопольской области. Данные лица, находясь на военной службе во время войны, «в неоднократных совместных беседах высказывали клевету о Красной Армии, проявляли пораженческие настроения и обсуждали вопрос об организованном переходе на сторону немецко-фашистских войск»[918].

После демобилизации из вооруженных сил, прибыв на завод № 309, К. П. Оболончик, И. Т. Куспич, Н. А. Гавриляк и С. К. Дзюбук в период 1942–1944 гг. продолжили враждебную деятельность, распространяя пораженческие настроения и провокационные слухи о государственном строе СССР, расхваливая жизнь и порядки в довоенной Польше, а также в злобной антисоветской форме высказываясь о жизни в Советском Союзе.

6 марта 1945 г. К. П. Оболончик и остальные были осуждены по статье 54-1а УК УССР (в соответствии с постановлением Пленума Верховного Суда СССР № 12/8/у/с от 7 августа 1944 г. «О квалификации преступлений членов антисоветской организации ОУН»: «Враждебную деятельность, совершенную против советского государства “оуновцами” – членами антисоветской организации ОУН – из числа советских граждан, надлежит квалифицировать по статьям 54-1 “а” или 54-1 “б” и 54–11 УК УССР»[919]) и 58–10 ч. 2 УК РСФСР на 10 лет лишения свободы каждый”[920]. Однако в декабре 1957 г. уголовное дело было пересмотрено, и всем четверым оставили обвинение только по статье 58–10 ч. 2 УК РСФСР в связи с тем, что осуждение их по статье 54-1а УК УССР строилось исключительно на личных признаниях обвиняемых, от которых они впоследствии отказались[921].

Довольно активная группа украинских националистов-антисоветчиков также была выявлена среди рабочих Отдельной строительно-монтажной части № 52 (г. Куйбышев) – выходцев из Западной Украины, лидерами которых являлись уроженцы Ровенской области С. В. Полин и Н. В. Тимощук[922]. Данные лица признались на следствии, что состояли в ОУН: С. В. Полин – с 1941 г., а Н. В. Тимощук – с 1943 г., имели, как и остальные оуновцы, соответствующие псевдонимы. После освобождения Ровенской области они перешли на нелегальное положение и на протяжении нескольких месяцев скрывались в лесах вместе с другими бандеровцами, принимая участие в боестолкновениях с частями Красной Армии. При этом Н. В. Тимощук был привлечен к убийству одного из жителей села Ставки Ровенского района одноименной области, заподозренного националистами в негласном сотрудничестве с органами НКГБ. Прибыв в 1944 г. по мобилизации на работу в ОСМЧ-52, С. В. Полин и Н. В. Тимощук сгруппировали вокруг себя выходцев из западно-украинских областей, обрабатывая их в антисоветском духе, пропагандируя идеи украинских националистов и восторженно отзываясь в отношении вооруженного противостояния бандеровцев с советской властью.

Особым совещанием НКВД СССР 6 октября 1945 г. оба были осуждены по статьям 54-1а, 54–10, 54–11 УК УССР на 10 лет лишения свободы каждый, но в 1959 г. дело было пересмотрено, постановление Особого совещания отменено и дело прекращено[923].

В этой связи необходимо отметить, что анализ материалов уголовных дел, возбужденных в отношении оуновцев, находившихся в годы Великой Отечественной войны на территории Куйбышевской области, свидетельствует о том, что, как правило, доказательную базу для уголовного преследования составляли оперативные сведения, полученные в ходе их разработки. Одновременно не было достаточно собрано объективных доказательств виновности лиц, привлеченных в качестве обвиняемых. Следователи на места совершения преступлений не выезжали, ограничившись показаниями самих выходцев из Западной Украины. В связи с этим значительное количество привлеченных к уголовной ответственности оуновцев впоследствии было от нее освобождено, в том числе в рамках реализации неоднозначного Указа Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 г. «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.»[924].

Данная статья представляет отредактированную версию материала, опубликованного параллельно в сборнике, вышедшем в конце 2020 г.: Исторические чтения на Лубянке. Органы государственной безопасности России в годы реорганизаций и реформ в XIX–XXI веках: материалы XXIV междунар. науч. конф. / Сост. А. А. Плеханов, А. Б. Таранин. М, 2020. C. 154–159.

Товарищ походный атаман (новые документы о двурушничестве Тимофея Ивановича Доманова)

Павел Маркович Полян

д-р геогр. наук, профессор НИУ «Высшая школа экономики», ведущий научный сотрудник Института географии РАН, г. Москва

Аннотация. В статье рассказывается об одном из антисоветских казачьих лидеров Второй мировой войны Т И. Доманове. Публикуются документы, демонстрирующие его довоенные связи с НКВД и попытки после войны оправдать переход на сторону противника.

Ключевые слова: Краснов П. Н., Доманов Т И., коллаборационизм, выдача казаков в Лиенце.

В 2000-е гг. исторические исследования коллаборационизма советского казачества в годы Второй мировой войны основательно продвинулись вперед[925]. Тем не менее до сих пор в историографии решительно доминируют эмигрантские публикации, акцентирующие внимание на обстоятельствах выдачи «несчастных» казаков (особенно из числа эмигрантов) «вероломными» англичанами «кровожадным» Советам, то есть послевоенной насильственной репатриации личного состава гитлеровских казачьих соединений и гражданских членов семей казаков. Этот нарратив подразумевает осознанно пониженное (вплоть до игнорирования) внимание к собственно «боевому пути» различных казачьих соединений, закончившемуся в апреле – мае 1945 г. в очаровательных долинах Восточного Тироля, Штирии или Каринтии.

Тут еще многое предстоит выявить и ввести в научный оборот, в т. ч. освоить уже опубликованные эго-документы. Вот выдержка из воспоминаний Елизаветы Егоровой, жительницы разрушенного Сталинграда, бежавшей из города внутрь оккупированной зоны и пытавшейся прорваться сквозь казачьи кордоны: «Молодежь не могла устроиться на хуторах. Вокруг Калитвы были казачьи посты, они возвращали назад: ни вперед, ни назад ходу не было. Говорили, что некоторых пропускали за барахло и золото <…> Немногие честные люди, которые из рабочего слоя и в большинстве своем приехавшие сюда по набору рабочей силы на шахты, они были в тени при фашистах. Их зажимали, провоцировали и, если что случалось, все сваливали, говорили на нас, на них, что мы партизаны. Ни одного казака не оказывалось партизаном, тех немногих не видно было <…> Но казачье распоясалось, особенно на горняцкой гряде шахт, они возомнили себя хозяевами всей страны, как при царях, при временном правительстве, да и сейчас горланили, что если б не их дедушка, как они выражались, генерал Краснов, нам бы подыхать с голоду; что они кормят всю кацапню, которых надо перевешать и порубать начисто. Это можно было слышать всюду, только выйди на улицу»[926].

График и детали репатриации казаков: Лиенц – Юденбург – Грац

Присоединимся же к «мейнстриму» и охарактеризуем выдачу казаков 15-го казачьего корпуса на основе советских документов, в частности материалов «Дела № 0024б. По приему власовцев» Разведывательного отдела Управления войск НКВД при 3-м Украинском фронте [927].

22 мая 1945 г. в Галле был заключен американо-англо-советский договор, по существу являющийся технической имплементацией Ялтинских договоренностей глав трех мировых держав[928]. Согласно этому договору, передаточным пунктом для Тироля служил Юденбург в «советской» Штирии, а демаркационной линией – река Мур. Из материалов указанного дела (л. 1—14, 22–23) в сочетании с некоторыми другими свидетельствами[929]вырисовывается следующий ход выдачи и приема казаков.

27 мая англичане вручили Т. Н. Доманову письменный приказ: всем казачьим офицерам (около 1,6 тыс. человек) явиться завтра на конференцию в Шпиталь, где фельдмаршал Александер сообщит им важное решение относительно их будущего. 28 мая всех действительно привезли в Шпиталь, но вместо встречи с фельдмаршалом развели по баракам и выставили охрану[930]. Взаперти они провели еще один день: объяснение этой задержки состояло в том, что 28 мая советская приемная комиссия «принимала» дивизию фон Паннвица, в частности 138 немецких офицеров и 645 рядовых его дивизии.

29 мая в 5 часов утра дали завтрак, затем – разрешенный англичанами молебен. В половину седьмого подали грузовики, но Доманов и его штаб садиться в него отказались: «Офицеры сели на землю, взявшись за руки, и когда английский сержант попытался силой оттащить одного офицера, тот укусил его в руку. Это послужило для охранников сигналом – они набросились на безоружных, среди которых были старики, вроде генерала Тихоцкого, способного двигаться только ползком. Несколько минут английские солдаты дружно орудовали прикладами винтовок, и многие казаки были избиты до потери сознания. <…> Но в общем, как писал полковник Брайар, “вмешательство возымело должное действие” и казацкие офицеры залезли в грузовики»[931].

Один за другим грузовики въезжали на заставленный английскими танками Юденбургский мост, высаживали «пассажиров» на советской стороне, разворачивались и возвращались. Непосредственно во время передачи – еще несколько покушений на самоубийство[932].

На советском берегу новоприбывших размещали в огромном цеху какого-то завода, обнесенного высокой каменной стеной. Наутро – стало быть, уже 30 мая – началась регистрация, причем Григорий Вербицкий-старший вспоминал о десятках барышень, сидевших за столиками с кипами бланков. Но Красновых, Шкуро, Султан-Гирея и Доманова отделили от остальных офицеров и даже генералов.

Советскую комиссию по приему казаков возглавляли полковник Мальцев и подполковник Патрикеев. Прием и последующее конвоирование осуществлялись силами 25-го и 134-го погранполков (ответственный – генерал-майор Павлов).

Всего за 10-дневку между 29 мая и 7 июня было принято от англичан 42 913 человек, из них мужчин 38 497 (29 731 + 8 766), 2 971 женщина и 1 445 детей. В число принятых входили 1 410 русских офицеров, в т. ч. 16 генералов, 82 полковника, 67 подполковников, 24 майора, 211 капитанов, 6 штабс-капитанов, 210 старших лейтенантов, 444 лейтенанта, 130 младших лейтенантов, прочих офицеров 220. Немецких военнослужащих поступило 785, из них 1 генерал и 138 офицеров.

А еще и казачьи кони! Их по прибытии в Лиенц было около 9 тыс., а на 6 июня – на момент передачи – оставалось всего 7 002, да еще 1 911 повозок, 3 911 упряжей и 415 седел. Недостача удивительно совпадала с парой тысяч казаков-беглецов под водительством генерала Бородина. Оставшихся же лошадей поделили так: 5 802 переданы по запросу 5-му казачьему кавалерийскому полку, остальных пограничники оставили себе.

Все немецкие военнослужащие и офицерский состав «власовцев» (так именовали казаков в советской документации) направлялись в спецтюрьму в Граце. Увозили с двухдневным пайком от союзников по маршруту Юденбург – Книттенфельд – Санкт-Михель – Леобен – Брук. И уже оттуда – в Грац.

При сверке списков было выявлено более 300 человек, проходящих по всесоюзному розыску, в т. ч. 68 агентов разведывательных и контрразведывательных органов, даже несколько бывших НКВДшников!

Джигитовка товарища походного атамана

Среди экс-чекистов имя походного атамана Тимофея Ивановича[933] Доманова (1887–1947) не указано. А скорее всего могло бы…

Вот поразительный документ – свидетельство его головокружительно-отчаянной попытки спастись лично! Это компиляции смершевской справки о нем и его собственноручной автобиографии, записанной 1 июня 1945 г. [934]

«1 июня 1945 года, гор[од] Юденбург (Австрия).

[Справочная часть: ] Генерал ДОМАНОВ Тимофей Иванович, рождения 1887 года, 22 января. Уроженец станицы Мигулинской Донской области, СССР.

Занимался сбором казаков и их семей. Был рядовым офицером – заместителем атамана. В 1943 году произведен в войсковые старшины. После смерти атамана [Павлова] назначен атаманом и произведен в полковники (в 1944 году). В январе 1945 года Начальником Главного Управления казачьего войска полным генералом КРАСНОВЫМ произведен в генералы.

[Автобиография]

ДОМАНОВ Тимофей Иванович – я в 1917 году вместе с товарищем ШАДЕНКО[935] в станице Каменской[936] сформировали Красную гвардию, где я работал заведующим окружным арсеналом и членом военного отдела.

В 1918 году во время погрузки оружия и других ценностей при исполнении служебных обязанностей был захвачен немцами и казачьими офицерами – посажен в тюрьму, сидел 6 месяцев и, после чего был судим Военно-полевым судом. После суда под особым надзором был направлен в 3-й корпус белой армии, где служил на нестроевой должности.

При отступлении Белой армии остался в станице Кущевской.

Позднее служил в частях особого назначения в хуторе Лихо[й], гор[од] Сулин, гор[од] Шахты и гор[од] Таганрог. Начальником был тов. ШАДЕНКО.

Из Таганрога в 1922 году уволен в бессрочный отпуск и направлен в гор[од] Шахты, где работал в сельхозшколе заведующим хозяйством. Позднее в Раздорской школе виноградства и виноделия – завхозом. В начале 1924 года по свертыванию школы перешел в гор[од] Новочеркасск, где служил на госмельнице имени Калинина до 1925 года. В 1925 году назначен завхозом и военным преподавателем сельхозтехникума в гор[оде] Майкоп, где работал по совместительству до 1927 года. С 1927 года по 1930 год работал по линии Осоавиахима Начальником кавалерийской школы в гор[оде] Майкоп и председателем кавалерийской секции Майкопского округа.

В 1928 году был арестован органами НКВД как бывший офицер и просидел 12 суток. После освобождения продолжал службу в гор[оде] Майкоп. В 1930 году по состоянию здоровья переехал в гор[од] Ессентуки, где служил в педтехникуме заместителем директора по хозяйственной части и одновременно – военным преподавателем по 1932 год. С 1932 года – завхозом курорта и поликлиники по 1933 год. С 1933 года по 1937 год – директором диетических столовых. С 1937 года по 1938 год – заместителем директора санатория. С 1938 года по 1939 год – заместителем директора по хозяйственной части курорта клиники. С 1939 года по 1940 год – при коммунальном тресте заготовителем топлива. В 1940 году совместно с директором треста и другими лицами был арестован и судим. Освобожден в 1942 году. После освобождения поступил на службу в гор[оде] Пятигорск начальником снабжения городской электростанции, где служил до прихода немцев.

С 1924 года я служил секретным агентом НКВД по месту своей службы, начиная с Новочеркасска. В гор[оде] Пятигорск меня отдел НКВД при наступлении немецких армий оставили для работы в тылу у немцев. Все оформление по оставлению меня проводил работник Пятигорского НКВД ШЕБЕКИН[937] и работник, приезжавший из Ворошиловского [938] НКВД (фамилию не помню). Мне была дана установка: в Пятигорске и других местах, где позволит обстановка, задерживаться. В Пятигорске и в Ессентуках я пробыл примерно месяц и дальше оставаться не мог, так как меня начали преследовать. Я с большим трудом выехал в гор[од] Шахты, оставив на условленном месте сообщение, куда я выехал. Почему я поехал в Шахты – потому что там была намечена квартира на случай свидания, но ее не оказалось.

Без дела невозможно было находиться, так как нужно было проводить мою работу. Я узнал, что в гор[оде] Новочеркасск организуется казачий стан, и меня это заинтересовало – кто там, – и я добрался туда и задался целью устроиться и повести свою работу по разложению. Эта работа мне удалась. Меня назначили в Шахты для организации, а в Новочеркасске я сумел настроить друг против друга атамана ПАВЛОВА и его помощников полковников ПОПОВА, ДУХОПЕЛЬНИКОВА, ШУМКОВА, и они вместо работы занимались грызней; таким образом я решил вредить этой организации, вследствие чего они окончательно разделились, а остался один полковник ПАВЛОВ не больше как с 25 казаками. ДУХОПЕЛЬНИКОВ себя объявил атаманом. Дальше, преследуя цель не посылать казаков в немецкие части, я сделал так, что до Кировограда было собрано до 5000 казаков. Я сумел провести такую работу, что полковник ПАВЛОВ совсем потерял авторитет, и офицеры и казаки расходились от Кировограда. Я себе поставил другие условия – казаков и офицеров собирать и не посылать в немецкие части и вести учет главным образом офицеров, чтобы их выяснить, причем добивался, чтобы эту работу проводить без немцев. От Винницы я стал связываться под всякими предлогами с партизанами, чтобы дать знать о себе.

ПАВЛОВ ездил в Берлин к КРАСНОВУ, где договорились семьи станицы поселить в с[еле] Балине. ПАВЛОВА вызвали в Берлин, я остался за него и стал семьи селить в Балине, одновременно связался с партизанами и решил задержаться там.

В Новогрудке полковник ПАВЛОВ был убит. Меня временно назначил КРАСНОВ атаманом. Мне сообщили, что дивизион ХОЛОДНОГО плохо настроен, я сделал распоряжение его вооружить и обмундировать и прикрепил к нему двух партизан, попавших в плен, в результате чего дивизион на второй день перешел на сторону партизан.

Дальше я задался целью собирать старых эмигрантов, чтобы их прибрать к рукам до известного момента. Станицы и казаков, которые были у меня, направили по моему ходатайству в Италию. Я преследовал основную цель – ближе быть к англичанам как союзникам Советского Союза; кроме того, там было много партизан, я имел в виду через партизан связаться с англичанами и дать знать о себе, что мною было достигнуто. Я связался с главным штабом партизан и просил, чтобы они сообщили английскому командованию, что я желаю с ними вести переговоры; одновременно я задался целью: генерала КРАСНОВА вместе со штабом доставить в Италию, а также и генерала ШКУРО, чтобы всех передать англичанам. ШКУРО хитрил до последнего. Так, 30 апреля с. г. приезжал в Толмецо и с генералом ГЛОБОЧНИКОВЫМ (немец)[939] договаривался о формировании новых частей.

31 апреля с. г. мне было приказано занять оборону и вступить в бой с англичанами, а я, наоборот, отдал приказ: вывести станицы из Италии за границу, в результате чего отрешили от должности и предали полевому суду как за невыполнение боевого приказа, а генерала ШКУРО назначили начальником всех частей казачьих войск, куда входил и 15-й корпус, которым командовал генерал ПАВНИЦ Гельмут, а поэтому ШКУРО должен знать планы германского командования.

ШКУРО должен знать, куда от него ушел генерал БОРОДИН с 2000 казаками. Также ему должно быть небезызвестно, куда девался генерал КОНОНОВ.

ШКУРО все время вращался среди германского командования. Ему было поручено формировать корпус. Его штаб был в гор[оде] Вена. ШКУРО по заданию СД сформировал группу специально для засылки в тыл Красной Армии. Начальник этой группы – подъесаул КАНТЕМИР.

Наблюдая за группировками немецких частей в районе Качах, моими казаками в горах были обнаружены несколько автомашин, о чем сообщили англичанам, которые с танкетками ходили в горы и изъяли 30 автомашин с продовольствием, но вглубь гор не пошли. В Качахе, где были мои казаки, остался генерал-майор ПОЛЯКОВ Алексей Иванович, мне его удалось доставить в казачий стан, но, когда вывозили офицеров, я выехал в штаб английского командования, а он остался в стане. ПОЛЯКОВ является подозрительной личностью – он все время крутился около штаба немецкой дивизии.

Также необходимо проверить, куда девался полковник УЛАГАЙ. Нужно затребовать генералов НАУМЕНКО, ТЕТЕРКИНА, КАЛАБИНА, ПОЛОЗОВА, они где-то еще остались, так как их в казачьем стане не было и все они работали у ВЛАСОВА.

Характеристику на остальных генералов и офицеров, если потребуется, могу дать дополнительно и более подробно.

Мною замечено, что англичане последнее время к немцам стали относиться неплохо и даже выдают им оружие.

На ночлеге в Шпитале англичане взяли трех человек из моих офицеров, но я не успел установить их фамилий; думаю, что это можно узнать у других офицеров.

Генерала ВЛАСОВА я вначале не понимал, но когда его пропаганда говорила против коммунистов и колхозов, то для меня его политика была ясна, и я его не признавал.

ВЛАСОВ передал через моих офицеров – полковника КОЧКОНОГОВА, подъесаула ТРОФИМЕНКОВА и подъесаула БУТЛЕРОВА, – что посмотрим, а то ДОМАНОВА расстреляю.

Основная моя работа была – вредить немцам, собирать всех вредных генералов и офицеров и вообще выявлять всю подлость и все собранное своевременно и полностью передать если не прямо в Советский Союз, то через английское командование как союзников Советского Союза (что мною и сделано).

Для проведения моей работы я шел на многое. Завоевывал симпатию у КРАСНОВА, который и произвел меня генералом. Что же касается наград, то они для меня ничего не представляют. Я достиг того, что мне было поручено и нужно.

Одновременно сообщаю, что на всех лиц, подозреваемых в работе НКВД и в партийной принадлежности, которые состояли у меня на службе, а именно: полковники СТАХАНОВ, начальник штаба КОЧКОНОГОВ, РУСАКОВ, есаулы СОКОЛЬСАК, ВОРОВЬЕВ, подъесаулы – ТРОФИМЕНКОВ, БОЛДЫРЕВ и ряд других, мне передавали материалы об их принадлежности к компартии и органам НКВД, которым я не придавал никакого значения, и, чтобы не было подозрения, переводил их на другие работы. Был такой случай, когда генерал БОРОДИН писал письмо КРАСНОВУ, что, смотрите, ДОМАНОВ работает на два лагеря, он строит все на сторону Советского Союза и может нас продать Советскому Союзу.

Несмотря на организованность казаков, эмигранты разлагали их и вели пропаганду об “ужасах” Советского Союза, в результате чего некоторая часть казаков не желали ехать в Советский Союз, но большая часть казаков пойдет, несомненно, за мной.

ДОМАНОВ

ВЕРНО: ПОДПОЛКОВНИК (СОКОЛОВ)

2 июня 1945 г.»

Собственно, слухи о двурушничестве Доманова циркулировали уже давно. О том, что еще в Юденбурге он якобы заявил, что знал о готовившейся англичанами выдаче и что за содействие в этом его обещали вознаградить, в 1955 г. писал журнал «Часовой»[940].

Старший лейтенант Карл Фиркорн, один из немецких офицеров фон Панвица, еще в 1990-е гг. уже нисколько не сомневался и показывал мне на конференции в Граце (sic!) немецкий перевод приведенного здесь заявления Доманова. Судя по именам Щаденко и Шебекина, про сотрудничество с НКВД Доманов все-таки не врал. Ложь его начинается скорее с города Шахты, где якобы была провалена явочная квартира. На самом деле тогда-то, вероятно, он и решил обрубить все концы и спрятать их в воду – отвязаться от тонущих, как ему казалось, большевиков и зацепиться за скорых и явных победителей – немцев. Что он и сделал, причем блестяще! Господин, он же товарищ походный Атаман!

Теперь же новая попытка блеснуть перед окончательными победителями джигитовкой – стоя на крупе скачущей лошади, совершить в воздухе сальто-мортале и приземлиться, согнув колени, снова на ноги или, еще лучше, в седло!

Реакция СМЕРШа

Но одно место в «рапорте» Доманова не просто заинтересовало особистов, а взволновало: это диверсионная группа подъесаула Кантемира. Тотчас же в Грац полетела депеша (л. 46):

«Управление пограничных войск НКВД по охране 3-го Украинского фронта

(Оперативная группа)

3 июня 1945 г.

№ 006

Действующая армия

Совершенно секретно

Серия “К” “ост”

Экз. № 2

Командиру 17 погран[ичного] полка

Полковнику тов. ПАВЛОВУ

Почто-телеграмма

1. 3 июня к вам с приемного пункта г[орода] Юденбург в особую тюрьму поступят 238 человек, проходящих по всесоюзному розыску.

Для ведения следствия к Вам прибудут офицеры-разведчики 134-го, 25-го и 91-го погранполков. Следственную группу возглавит нач. отделения РО УВ подполковник БУЧНЕВ. До его прибытия работу поручите Вашему заместителю майору тов. ТКАЧЕВУ, выделив для этого группу офицеров-разведчиков.

Тщательно подготовьтесь к приему арестованных, создайте все необходимые условия для качественной постановки следственной работы. Учтите, что контингент арестованных очень серьезный и не исключены случаи к попыткам совершить побеги и самоубийства, в связи с чем обратите особое внимание на повышение бдительности офицеров-разведчиков и личного состава, выделенного для охраны тюрьмы.

2. По имеющимся данным, в числе ранее направленного Вам спецконтингента, в офицерской группе находится подъесаул КАНТЕМИР, который, будучи подчиненным ШКУРО, сформировал из казаков специальную парашютную группу для заброски в тыл КА для подрывной работы. Немедленно примите меры к розыску КАНТЕМИРА.

В положительном случае результат радируйте. Следствие по КАНТЕМИРУ поручите майору тов. РОСТИЛОВУ.

Зам. нач. войск НКВД ОТ 3 УФ

Подполковник СОКОЛОВ»

Fazit

Так что реакция на заявление Доманова была. Но не такая, на какую рассчитывал он сам. Информацию о Кантемире, конечно, проверили, как, возможно, проверили информацию и о самом Доманове (как минимум Шебекина и Щаденко запросить еще можно было). А вот признавать в Доманове своего агента, похоже, побрезговали.

Еще в Юденбурге четверых Красновых[941], А. Г. Шкуро, К. Султан-Гирея, А. Т. Доманова и некоторых других [942] отделили от остальных.

30 мая их перевезли на двух грузовиках в Грац, в тюрьму НКВД[943], а затем в Баден, в спецтюрьму СМЕРШа, где, собственно, Доманов и написал свою слезницу. 4 июня самолетом переправили в Москву, в Главное управление СМЕРШ[944] (фон Паннвиц еще на некоторое время был оставлен в Австрии). Разместили по одиночным камерам на Лубянке, где младшие из Красновых были удостоены неслыханной по цинизму и откровенности «беседы» с министром госбезопасности В. Н. Меркуловым, запечатленной Красновым-внуком[945]. Смысл наставлений министра: смерти, и тем более легкой, не подарят, готовиться надо к труду на лесоповале или в шахте где-нибудь на 70-й параллели.

7 января 1947 г. следствие по делу Красновых и других казацких предводителей было закончено: в письме к Сталину Абакумов предложил и приговор (повесить), и дату суда (15 января). Сталин начертал: «Абакумову. Согласен. И. Ст.». Судили и казнили 16 января, а назавтра в «Правде» опубликовали сообщение Военной Коллегии Верховного Суда СССР о смертных приговорах и об их исполнении применительно к «арестованным агентам германской разведки, главарям вооруженных армейских частей в период гражданской войны». Перечислялись атаман Краснов П. Н., генерал-лейтенант Белой армии Шкуро А. Г., командир «дикой дивизии» – генерал-майор Белой армии князь Султан-Гирей Клыч, генерал-майор Белой армии Краснов С. Н., генерал-майор Белой армии (что неправда: на самом деле – всего лишь майор РККА) Доманов А. Т., а также генерал германской армии Г. фон Паннвиц.

История двурушничества Т. И. Доманова и сложна, и запутанна. Разобраться в ней чрезвычайно важно, но для этого нужно изучить гораздо больший комплекс архивных документов и прежде всего следственное дело как самого товарища Доманова, так и дела его подельников. Все они не реабилитированы, каковое обстоятельство по формальному и никак не зафиксированному в законодательстве признаку используется архивами ФСБ как предлог в невыдаче соответствующих дел.

Вместе с тем нормы, регламентирующей отказ в выдаче архивных материалов по признаку наличия или отсутствия реабилитации физических лиц, в действующем законодательстве РФ не существует! Прекрасной иллюстрацией чему служит и тот, например, факт, что фундаментальный трехтомник 2015 г. о генерале А. А. Власове, личности в коллаборационистском контексте предельно одиозной и, разумеется, не реабилитированной, преспокойно опирается на следственные дела Власова, Малышкина и других деятелей РОА и КОНР, щедро цитирует их и любые другие материалы из ЦА ФСБ. Решающим здесь было, конечно, участие в проекте А. Н. Артизова и В. С. Христофорова – на 2015 год двух первых лиц в архивном деле, соответственно, государства и ФСБ.

Отсутствие ограничительного грифа на трехтомнике допускает единственную интерпретацию. «Исключение», сделанное для генерала Власова, на самом деле де-юре не является ни номенклатурной привилегией, и тем паче ни нарушением законодательства, а является самым что ни на есть законным правилом. И прецедентом! А письма архивистов ФСБ про «тройной приказ с пятым пунктом» в таком случае не имеют юридических оснований.

Недопуск историков к делам коллаборационистов – это то же самое, как если бы в Израиле закрыли доступ к материалам суда над не подлежащим реабилитации Эйхманом! Это даже не парадокс, а абсурд антиисторизма, граничащий с паранойей запретительства!

Новые документы о групповом побеге из Собибора в июле 1943 г

Михаил Юрьевич Эдельштейн

канд. филол. наук, старший научный сотрудник факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова

Аннотация. Статья посвящена одному эпизоду антинацистского сопротивления в лагере уничтожения Собибор – побегу нескольких членов лесной бригады в июле 1943 г. Реконструируются ход побега, его последствия, численность и персональный состав бежавших. На основании документов из ЦА ФСБ России уточняются дата побега и биографические сведения об убитом беглецами лагерном охраннике.

Ключевые слова: Холокост, операция «Рейнхард», Собибор, Травники, вахманы, лагерное сопротивление.

Осенью 1941 г. нацисты приступили к выработке плана уничтожения евреев в так называемом Генерал-губернаторстве (часть Польши, оккупированная, но не аннексированная Рейхом). Позже этот план назовут операцией «Рейнхард»[946].

В конце 1941 г. началось строительство лагерей уничтожения, отличающихся, как понятно из названия, от «обычных» концентрационных лагерей тем, что их единственным назначением было быстрое массовое умерщвление привозимых туда людей. Большинство лагерей уничтожения были созданы на территории оккупированной Польши – страны с самым большим на тот момент еврейским населением в Европе. Это Освенцим, или Аушвиц (точнее, один из трех лагерей, входивших в этот комплекс, – Освенцим-II, известный также как Аушвиц-Биркенау), Хелмно (Кульмхоф), Треблинка (Треблинка-II), Белжец и Собибор. Последние три были построены специально для реализации операции «Рейнхард». Некоторые историки причисляют к лагерям уничтожения также Майданек. Эсэсовский персонал Белжеца, Собибора и Треблинки набирался в основном из участников «Программы T-4» – начатой в 1939 г. операции по уничтожению людей с психическими расстройствами и тяжелыми генетическими заболеваниями.

Лагерь уничтожения Собибор был построен весной 1942 г. (чуть позже Белжеца, но раньше Треблинки) рядом с одноименными селом и железнодорожной станцией в малонаселенной лесистой местности. Он занимал площадь около 4 км^2.[947] От ближайшего городка Влодава до лагеря было около 10 км, от Хелма – 40, от Люблина – 80.

Лагерь разделялся на три сектора (иногда их обозначают как лагерь I, лагерь II и лагерь III). В первом были мастерские (сапожная, портняжная, столярная и др.), бараки для узников – мужской и женский, в которых жило несколько сот (обычно 400–600) человек, кухня. К этому сектору примыкала территория так называемого Vorlager, где стояли домики эсэсовцев, бараки охранников, оружейный склад и т. д. Во втором секторе («чистилище») вновь прибывшие в Собибор оставляли личные вещи и раздевались. Затем они шли «принимать душ» в третий сектор, где находились газовые камеры, выдававшиеся эсэсовцами за бани или душевые кабины.

Первые партии депортированных были удушены газом в апреле – мае 1942 г. В лагере действовали сначала три, а с осени 1942 г. – от шести до восьми[948] газовых камер. Угарный газ вырабатывался бензиновым двигателем (танковым либо, по другой версии, от грузовика «Рено»), стоявшим в соседнем сарае.

Лагерь был окружен четырьмя рядами проволочного заграждения, рвом с водой и минным полем. Администрация Собибора состояла из 20–30 эсэсовцев. Охрана – из 120–150 вахманов, преимущественно из числа бывших советских военнопленных. На вышках дежурили автоматчики. Секторы внутри лагеря также отделялись один от другого оградами с колючей проволокой. Назначение третьего сектора, находившегося на расстоянии 150–250 метров от второго, держалось в тайне от узников, работающих в других секторах, хотя, конечно, они понимали, что там происходит.

В Собиборе уничтожали евреев не только из Польши, но и прибывших из Германии, Австрии, Словакии, а также протектората Богемии и Моравии. В марте 1943 г. начались депортации из Нидерландов (всего более 34 тыс. человек) и Франции. В сентябре в Собибор стали привозить узников гетто, расположенных на оккупированной советской территории (Минск, Лида, Вильнюс).

Число погибших в Собиборе долгое время оценивалось в 250 тыс. человек. Однако в 2001 г. британские историки Питер Витте и Стивен Тайес опубликовали расшифровку перехваченной английской разведкой радиограммы Германа Хёфле – начальника штаба операции «Рейнхард», непосредственно отвечавшего за депортации евреев[949]. На основании этого документа голландский историк Жюль Схелфис скорректировал данные по Собибору и оценил общее количество убитых там в 170 тыс.[950] Впрочем, его оппоненты, среди которых бывший директор мемориала в Собиборе Марек Бем, считают эту цифру существенно заниженной[951].

Самый известный акт сопротивления в Собиборе – это, безусловно, восстание 14 октября 1943 г., которое организовал и возглавил пленный офицер Красной Армии Александр Печерский. Однако этому эпизоду предшествовали другие попытки восстания, а также несколько побегов, как удачных, так и закончившихся трагически[952]. Среди наиболее заметных событий такого рода – попытка массового побега из лагеря III[953], «голландский заговор»[954], попытка отравить руководство Собибора[955], а также групповой побег членов Waldkommando (лесной бригады), о котором и пойдет речь в настоящей статье.

«Одним летним днем в июле 1943 года»[956] (Марек Бем вслед за Шломо Подхлебником говорит о 27 июля[957], бывший узник Собибора Томас Блатт датирует побег 20 июля[958]) лесная бригада[959], состоявшая приблизительно из 40 польских и голландских евреев, работала в 2–3 километрах от лагеря. За ними следили эсэсовцы Вернер Дюбуа[960], Адольф Мюллер[961], Вилли Вендланд[962], Йозеф Вольф[963] и несколько вахманов. Дважды в день узников отпускали за водой в ближайшую деревню Жлобек.

В тот день за водой отправились Шломо Подхлебник и Йозеф Копф в сопровождении одного охранника. Дальнейшее известно из свидетельств Подхлебника, записанных в 1944–1945 гг. и хранящихся в архиве Еврейского исторического института в Варшаве (фрагменты опубликованы Ж. Схелфисом[964]). По словам Подхлебника, с ними пошел охранник по имени Миколай, которого заключенные звали Мармеладник, уроженец городка Дрохичин на Западном Буге. На обратном пути из Жлобека Подхлебник сказал «Миколаю», что у него с собой бриллиант, и тот подошел ближе. В этот момент Копф повалил охранника на землю, а Подхлебник перерезал ему горло [965]. После этого узники забрали карабин «Миколая» и бежали.

Через некоторое время эсэсовцы послали другого охранника выяснить, что случилось. По возвращении тот доложил, что обнаружил труп первого вахмана. Дюбуа тут же поставил в известность о случившемся коменданта Собибора Франца Рейхляйтнера[966], и тот лично прибыл на место лесных работ.

Тем временем в начавшейся суматохе удалось скрыться еще нескольким польским узникам (голландцы не знали языка и местности, и никто из них не рискнул бежать). Началась погоня. Большинство бежавших вскоре были пойманы или убиты преследователями. Работников лесной бригады, не принявших участие в побеге, а также пойманных беглецов отконвоировали обратно в лагерь. Голландских узников заставили всю дорогу до лагеря бежать, а польских – ползти, при этом их избивали прикладами винтовок и кнутами.

В лагере, по словам бывшего узника Собибора Калмена Веврыка, их «связали (по рукам и ногам), посадили и приказали смотреть прямо перед собой, пока украинцы[967] жестоко избивали их дубинками. Нам приказали стоять полукругом и смотреть “спектакль”; нам также приказали громко смеяться во время мучений наших бедных собратьев-евреев. Однако этим несчастным хватило смелости кричать, пока их мучили. Один из них, религиозный еврей, закричал: “Гитлеру скоро конец!”. Другой крикнул: “Шма Исраэль!”»[968] После этого 11[969] польских узников из лесной бригады были расстреляны на глазах у всех заключенных, специально согнанных наблюдать за казнью[970]. Голландских евреев в награду за «честность» оставили в живых.

Не вполне понятно, кто из эсэсовцев командовал расстрелом. Несколько свидетелей упоминают, что немецкий офицер перед казнью обратился с наставительной речью к собравшимся узникам, но Томас Блатт утверждает, что это был Йоганн Ниманн[971], Филипп Бялович называет Густава Вагнера[972], а Зельда Кельберман, Моше Бахир и Сельма Вейнберг – Карла Френцеля[973].

Существует версия (нашедшая свое отражение, в частности, в художественном фильме «Побег из Собибора» 1987 г.), согласно которой еще 10–12 узников были расстреляны на следующий день, дабы продемонстрировать, что за любую попытку побега будут караться не только его участники, но и случайные люди. Эту версию поддерживает Марек Бем, тогда как Жюль Схелфис не находит ей достаточных подтверждений[974]. На первый взгляд, в пользу этой версии вроде бы говорят приводимые Схел-фисом показания эсэсовца Франца Вольфа[975]. Однако описываемая Вольфом казнь во многих деталях напоминает описание расстрела евреев из лесной бригады, так что, возможно, он смешал два эпизода.

Наконец, Томас Блатт вспоминает еще об одной казни, связанной с этим побегом, признаваясь, что это были одни из худших минут за все время его пребывания в Собиборе. По его словам, на следующий день после побега в лесу был пойман один из беглецов, 17-летний Леон Блатт (не родственник мемуариста) из Избицы Любельской. Его привели в лагерь и приказали другу Леона, заключенному по прозвищу Радио, забить его до смерти кнутом. «Кнут взлетал и взлетал, а Леон лежал на земле. Крича от боли, он умолял, чтобы его застрелили. Но так как Радио не знал, куда нужно бить, чтобы сократить страдания Леона, экзекуция длилась и длилась. Наконец, услышав данный шепотом совет кого-то из рядом стоящих узников, Радио ударил Леона по голове рукояткой кнута, несколько раз, с большой силой, пока парень не потерял сознание и не умер. Только ускорив неотвратимую развязку его судьбы, можно было прекратить его ужасные страдания»[976].

После июльского побега нацисты перестали выпускать польских узников на работу за пределы лагеря. Теперь в лесную бригаду включались только евреи из Нидерландов.

Теперь о судьбах тех членов Waldkommando, которым удалось скрыться.

Все они были жителями Восточной Польши. Шломо Подхлебник (1907–1973) был депортирован в Собибор в апреле 1943 г. из транзитного гетто в Избице Любельской вместе с женой и двумя детьми, которые, по-видимому, были сразу по прибытии убиты в газовой камере. После побега он и Йозеф Копф на несколько дней нашли убежище на ферме близ городка Туробин, затем скрывались в деревне Вежба около г. Замость. До прихода советских войск они прятались у польских крестьян то в одной деревне, то в другой. После войны Подхлебник эмигрировал в США, сменил фамилию на Полл (Paull), поселился в штате Нью-Джерси и успешно занимался куроводством.

Йозеф Копф (?—1944) жил до войны в Туробине, где торговал металлическими конструкциями для строительства. В Собибор он прибыл, вероятно, на одном из первых транспортов, весной – летом 1942 г. В августе 1944 г., после освобождения Восточной Польши, Копф вернулся в Туробин и нашел там свою сестру Геню – единственную выжившую из семи его братьев и сестер. По словам дочери Гени, Леи Хирш, «они собрались уезжать (в Палестину. – Прим. М. Э.), но перед отъездом Йозеф пошел к тем полякам, которым он оставил свой магазин, – взять денег на дорогу. (Антек. – Прим. М. Э.) Теклак (польский крестьянин, спасший Геню Копф. – Прим. М. Э.) просил его не ходить, но Йозеф сказал: “Они мои друзья” – и пошел. И эти поляки его убили»[977].

Кто еще кроме Подхлебника и Копфа бежал из Собибора в тот день? Однозначного ответа на этот вопрос до сих пор нет.

Нет сомнений, что среди беглецов был Зиндел (Саймон) Хонигман (1910–1989) – уроженец Киева, человек удивительной судьбы, вероятно, единственный из узников нацистских лагерей уничтожения, кому удалось дважды пройти селекцию и дважды бежать. Первый раз Хонигмана доставили в Собибор в ноябре 1942 г. из рабочего лагеря в Горшкуве. Через два дня он пролез под забором из колючей проволоки и бежал. Он добрался до гетто в Избице Любельской и оставался там до апреля 1943 г., когда был повторно депортирован в Собибор. В лагере он назвался мясником и был определен для работы на кухне. Хонигман участвовал в деятельности лагерного подполья, был близок к его руководителю Леону Фельгендлеру. После войны он переехал в США. В 1965 г. выступал со свидетельскими показаниями на процессе в Хагене.

Другой член лесной бригады Авраам Ванг (1921–1978), депортированный, как и Хонигман, в Собибор из Избицы в апреле 1943 г., тоже бежал вслед за Подхлебником и Копфом. После войны он жил в Израиле.

По-видимому, вместе с Вангом бежал его родственник Хаим Корнфельд (1923–2002), также прибывший в Собибор из Избицы в апреле 1943 г. Впрочем, сам Корнфельд это отрицал. Он утверждал, что действительно был членом лесной бригады, но в тот день Ванг вышел на работу вместо него, а он оставался в лагере до октября 1943 г. Марек Бем склонен доверять показаниям Корнфельда, тогда как Жюль Схелфис полагает, что тот солгал в расчете на компенсацию за несколько лишних месяцев пребывания в Собиборе[978]. Учитывая, что Шломо Подхлебник и Зиндел Хонигман показывали, что видели Корнфельда после июльского побега, точка зрения Схелфиса представляется более обоснованной. После войны Корнфельд переехал в Италию, а в 1949 г. – в Бразилию.

Марек Бем включает в число участников июльского побега также Йозефа Фрайтага (1923—?), жившего после войны в Израиле[979]. Основание – показания Фрайтага, записанные в октябре 1945 г. во Влодаве и хранящиеся

в архиве варшавского Еврейского исторического института. Крис Уэбб называет еще Арона Лихта, однако здесь, вероятно, ошибка, т. к. из мемуаров Филипа (Фишеля) Бяловича следует, что Лихт бежал из лагеря в октябре 1943 г. и погиб, не дожив до освобождения Польши[980].

Итак, наиболее вероятно, что вместе с Подхлебником и Копфом удалось бежать четырем членам лесной бригады: Хонигману, Вангу, Корнфельду и Фрайтагу.

В Центральном архиве ФСБ России хранятся документы, позволяющие уточнить некоторые детали июльского побега членов Waldkommando. Речь идет о личной анкете Мирона Флюнта [981] и письме, адресованном его отцу[982]. Оба документа попали в ЦА ФСБ в составе архива учебного лагеря СС Травники[983].

Из этих документов следует, что убитого охранника звали Мирон (не Миколай) Флюнт. Он родился в 1910 г. в Дрогобыче (который Шломо Подхлебник спутал с более географически близким Дрохичином) и до войны жил там, работая кузнецом. Этнический украинец Флюнт в 1933–1934 гг. служил артиллеристом в польской армии[984]. В Собибор он был направлен 26 марта 1943 г. из Травников, где находился с 24 ноября 1942 г. Как он там оказался, точно неизвестно; возможно, был призван в Красную Армию, попал в плен и пошел на сотрудничество с нацистами. Приписка на анкете извещает, что 23 июля 1943 г., находясь в «команде Собибор», Флюнт был «убит двумя евреями» и на следующий день похоронен на «кладбище героев» в Травниках. Та же дата смерти Флюнта, 23 июля, фигурирует и в письме на имя его отца, Михаила Флюнта, за подписью командира учебного лагеря Травники гауптштурмфюрера СС Карла Штрайбеля. Письмо, датированное 24 июля, содержит извещение, что Мирон Флюнт был «убит бандитами» в Собиборе, и «сердечное соболезнование» «в связи с утратой сына».

Таким образом, указанные архивные документы позволяют уточнить некоторые детали побега членов лесной бригады летом 1943 г., в первую очередь дату побега и сведения об убитом вахмане.

Катынь и анти-Катынь: критический анализ современных общественных дискуссий

Сергей Валерьевич Романов

главный редактор сайта «Катынские материалы»

Аннотация. В статье на основе привлечения литературы и архивных источников рассматривается феномен отрицания ответственности И. Б. Сталина и НКБД СССР за катынское преступление, дается обзор существующей доказательной базы катынского дела. Подчеркивается, что вопрос о местонахождении польских военнопленных в 1940–1941 гг. является ключевым. Анализируются аргументы отрицателей, включая гипотезу о нахождении польских граждан в Бяземлаге и отрицание польских захоронений в мемориальном комплексе Медное. Опровергаются утверждения о подложности катынских документов из закрытого пакета № 1 и приводятся доказательства их подлинности. Делается вывод о полной несостоятельности катынского негационизма как исторической концепции.

Ключевые слова: Катынь, ревизионизм, политика памяти.

Краткое введение в катынскую проблематику

5 марта 1940 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о расстреле многих тысяч польских военнопленных и узников тюрем^1. В результате исполнения этого решения в апреле – мае 1940 г. НКВД были убиты почти 22 тыс. польских граждан, в т. ч.[985][986]:

• более 14 тыс. польских офицеров, полицейских и прочих военнопленных 1939 г., которые находились в трех лагерях для военнопленных: Козельском (большая часть расстреляна и захоронена в Катынском лесу под Смоленском), Осташковском (большая часть расстреляна в Калинине и захоронена в Медном) и Старобельском (расстреляны в Харькове, захоронены в Пятихатках);

• более 7 тыс. арестованных, содержавшихся в тюрьмах западных областей Украинской и Белорусской ССР (расстреляны в т. ч. в Киеве (известно захоронение в Быковне[987]) и в Минске).

В настоящее время этот комплекс преступлений называется «катынским расстрелом», или «катынским преступлением», несмотря на то что в Катынском лесу захоронена лишь часть жертв, потому что именно эти захоронения были в 1943 г. широко использованы немецкой пропагандой и оставались единственным точно известным местом погребения польских военнопленных в течение многих десятков лет.

До 1990 г. Советский Союз последовательно отрицал свою вину. Опубликованное в 1944 г. сообщение Специальной комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров (работала под руководством Н. Н. Бурденко)[988] было официальной позицией советского руководства и даже представлялось в качестве одного из доказательств на Нюрнбергском процессе, где катынское преступление стало частью обвинительного заключения[989]. Во время процесса, где и обвинение, и защита смогли предъявить по три свидетеля, катынский вопрос оказался одним из самых спорных и громких пунктов, но ясность в него не была внесена и эта тема не упоминалась в приговоре трибунала – возможно, потому, что советские доказательства не убедили большинство судей[990].

Проблема Катыни время от времени поднималась на Западе (самым известным является расследование катынского дела комитетом американского Конгресса под руководством Р. Мэддена в 1951–1952 гг.). Официальной советской реакцией были ссылки на сообщение комиссии Бурденко.

После изучения Н. С. Лебедевой, Ю. Н. Зорей и В. С. Парсадановой документов Управления по делам военнопленных НКВД СССР (далее – УПВИ) и материалов конвойных войск[991] стало ясно, что доводы комиссии Бурденко не могут быть верны, поскольку пропавшие весной 1940 г. военнопленные из трех лагерей в документации УПВИ (включая сводные документы) позднее также не числятся, сами военнопленные из Козельска переведены в Смоленск и Гнездово. На основании этого и других косвенных аргументов (вроде частичной корреляции списков на отправку 1940 г. и эксгумационных 1943 г.) в апреле 1990 г. советское руководство признало, что виновными в катынском расстреле были Л. П. Берия и его подручные (И. В. Сталин не упоминался).

В октябре 1992 г. были рассекречены документы из т. н. «закрытого пакета № 1»1, включая записку Л. П. Берии И. В. Сталину от марта 1940 г. как с предложением расстрелять около 25 тыс. польских военнопленных и узников тюрем, так и с положительными резолюциями И. В. Сталина и других членов Политбюро; протоколы решений Политбюро, содержащие решение о расстреле, и выписки из них; письмо председателя КГБ А. Н. Шелепина Н. С. Хрущеву от марта 1959 г. с подтверждением информации о расстреле примерно 22 тыс. из них. Изображения документов были опубликованы в Польше сразу же[992][993], в России тексты с фрагментами изображений – в январском номере «Вопросов истории» за 1993 г.[994]

Дополнительные важные документы были обнаружены в Отраслевом государственном архиве Службы безопасности Украины. Они посвящены обнаружению в 1969 г. в Харькове могил поляков из Старобельского лагеря. Внутреннее расследование КГБ 1969 г. показало, что все они расстреляны в 1940 г. В переписке между харьковским КГБ и Центром (Ю. В. Андроповым) обсуждались меры по конспирации – распространение слухов, будто захоронения принадлежат расстрелянным немецким дезертирам или инфекционным больным (тиф, холера, сифилис). Составлялись планы по уничтожению могил, но сделать это в полной мере не удалось. В конце 1980-х гг., когда тема снова всплыла, КГБ УССР снова провел внутреннее расследование и еще раз подтвердил как захоронение расстрелянных НКВД поляков, так и попытки КГБ в 1969 г. и начале 1970-х гг. затереть следы[995].

Важными источниками являются свидетельства многих бывших сотрудников НКВД в начале 1990-х гг., самыми значимыми из которых стали показания П. К. Сопруненко (в 1940 г. – капитан госбезопасности, начальник Управления по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР), Д. С. Токарева (в 1940 г. – майор госбезопасности, начальник УНКВД по Калининской области) и М. В. Сыромятникова (в 1940 г. – сотрудник УНКВД по Харьковской области)[996].

В 1990-е гг. на территориях Пятихаток и Медного сначала Главной Военной прокуратурой совместно с польскими следователями (1991), а затем польскими экспедициями (1994–1996) производились частичные эксгумации и зондажные работы, в результате которых в Медном обнаружены останки не менее 2 358 человек (243 + 2115), в Пятихатках – не менее 2 312 человек (167 + 2145)[997].

В результате раскопок доказано, что в данных местностях захоронены тела польских военнопленных, переданных в распоряжение УНКВД Калининской и Харьковской областей весной 1940 г. Тела были в соответствующих униформах, с польскими знаками различия и отличия, частично с документами, идентифицирующими личность (одна из причин хорошей сохранности документов – жировосковая трансформация многих трупов), с тысячами предметов вроде вырезанных из дерева сувениров с сюжетами из Старобельского и Осташковского лагерей, многочисленные эфемеры (письма, газеты, дневники). Не было обнаружено ни одного документа (письма, газеты или дневниковой записи) позже весны 1940 г. Таким образом, время смерти установлено без какого-либо сомнения.

Несмотря на вышеперечисленные доказательства, на протяжении всего постсоветского периода в определенных кругах (прежде всего неосталинистских и националистических) пользуется популярностью утверждение о невиновности Сталина и НКВД в катынском расстреле. В данной статье люди, отстаивающие этот тезис, для краткости будут называться катынскими отрицателями или же негационистами (от латинского negare – «отрицать»). Негационизм – это вид исторического псевдоревизионизма, целью которого является не объективный пересмотр истории на основе доказательств, а подгонка доказательств любыми средствами под заданную цель (чаще всего идеологическую), которой является отрицание какого-либо твердо установленного исторического факта, чаще всего какого-либо преступления.

Появление катынского отрицания было неизбежно, поскольку феномен негационизма сопутствует практически любым историческим сюжетам, связанным с массовыми убийствами, наиболее известным примером чего является отрицание Холокоста. Его отрицатели опираются на псевдокритический анализ большинства основных типов источников:

• ключевых документов (большинство из которых у них оказываются «фальшивками» или неверно истолкованными, заявления о чем делаются с большой легкостью, но без веских оснований);

• свидетельских показаний (обвиняются в тотальной лжи, чаще всего без принятия во внимание нормальных для человеческой памяти аберраций; если речь о свидетельствах со стороны нацистов или коллаборационистов, то они объявляются полученными под пытками или угрозами союзников, в основном без предъявления доказательств этого; не производится различение между свидетельствами, полученными в условиях диктатуры и в относительно свободных странах);

• данных эксгумаций (участники эксгумационных экспедиций часто обвиняются в тотальной фальсификации результатов).

При этом понятно, что в реальности бывают и подложные документы, и вынужденные показания (как это было с советской стороны в Катыни), но в конспирологических теориях негационистов предубежденность принимает поистине грандиозные, утрированные масштабы, когда без достаточных оснований фальсификацией объявляется почти весь массив доказательств из любых, пусть даже независимых друг от друга и авторитетных источников, коль скоро они подтверждают неудобный факт. Это автоматически влечет за собой идею всеобъемлющего заговора. Объявив основные источники подложными, негационисты обычно обращаются к источникам второ– или третьестепенной важности и низкой достоверности, выставляя их «опровергающими» то или иное преступление.

Все эти признаки присутствуют и в катынском отрицании, основные аргументы представителей которого будут рассмотрены в данной статье.

С отрицанием не стоит путать релятивизацию и минимизацию катынского преступления, что может принимать разные формы, но происходит обычно через противопоставление расстрелу поляков трагической гибели в польском плену тысяч советских пленников войны 1920 г., в основном от болезней, холода и голода. При этом зачастую завышаются цифры погибших[998], утверждается, что это было спланированное массовое уничтожение, а иногда прямо говорится, что катынское решение было местью Сталина за судьбу советских военнопленных, чему нет никаких доказательств (значительная часть катынских жертв не принимала участия в той войне и эта тема не поднималась в связи с решением участи польских военнопленных зимой – весной 1940 г.[999]). При всем этом сам факт расстрела НКВД поляков не отрицается. Впрочем, некоторые элементы данного подхода используются и настоящими отрицателями.

Местонахождение польских военнопленных с весны 1940 г. по осень 1941 г. как ключевой вопрос катынского дела

Существует популярное заблуждение, что вина НКВД за катынское преступление доказывается только немецкими эксгумациями и документами закрытого пакета, и что если поставить их под сомнение, то автоматически сомнительной становится и вина НКВД. На самом деле это не так.

Любой, кто утверждает, что польские военнопленные из трех лагерей [1000] были расстреляны не НКВД весной 1940 г., а немцами осенью 1941 г., должен доказательно объяснить, где именно они находились все это время.

Официальной советской версией, изложенной в сообщении комиссии Бурденко, было местонахождение военнопленных поляков в «трех лагерях особого назначения, именовавшихся: лагери № 1-ОН, № 2-ОН и № 3-ОН, на расстоянии от 25 до 45 км на запад от Смоленска». При этом почти все сообщение комиссии было основано на совершенно секретной «Справке о результатах предварительного расследования так называемого «катынского дела» наркома госбезопасности В. Н. Меркулова и заместителя наркома внутренних дел С. Н. Круглова, что было весьма примечательным исключением для работы Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков[1001]. В справке перечислены места дислокации лагерей и указывается, что местонахождение в них польских военнопленных устанавливается «документами Управления по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР». Цитируется рапорт начальника лагеря № 1-ОН лейтенанта государственной безопасности В. М. Ветошникова начальнику УПВИ П. К. Сопруненко об обстоятельствах неудавшейся эвакуации лагеря с «военнопленными поляками».

Однако из массива документов о польских военнопленных, отложившихся в фондах Государственного архива Российской Федерации (фонд УПВИ) и Центрального архива ФСБ, вырисовывается совершенно иная картина, причем совершенно без привлечения документов закрытого пакета.

В апреле 1940 г. большую часть польских военнопленных из Козельского, Осташковского и Старобельского лагерей стали направлять небольшими партиями по спискам в распоряжение управлений НКВД Смоленской, Калининской и Харьковской областей. На местах военнопленных принимали работники УНКВД, о чем давали расписку такого вида: «Принято от конвоя заключенных в количестве триста сорок три человека (343)»[1002]. Количество человек, указанное в таких расписках, совпадает с количеством в имеющихся списках на отправку. Через некоторое время начальник местного УНКВД отчитывался заместителю наркома внутренних дел В. Н. Меркулову совершенно секретной шифрограммой об «исполнении» некоего действия. Например: «№ 13974 Сов. секретно Зам. наркома вну[тренних] дел тов. Меркулову [По] первому наряду исполнен № 343. Токарев»[1003].

Операция по отправке военнопленных в распоряжение УНКВД продолжалась примерно до 20-х чисел мая (последний список был утвержден 19 мая). Всю оставшуюся от военнопленных корреспонденцию (многие тысячи единиц) и экземпляры учетных дел Особых отделов, оставшиеся в лагерях, было предписано сжечь. С этого момента документальные следы этих польских военнопленных теряются. Судьба как минимум пленников Козельска оставалась загадкой до весны 1943 г., когда немцы устроили публичную эксгумацию катынских могил.

В этой связи стоит заметить, что 26.10.1940 Л. П. Берия подписал приказ № 001365 о награждении работников НКВД СССР, УНКВД Калининской, Смоленской и Харьковской областей за успешное выполнение специальных заданий[1004]. Одними из первых в списке награжденных месячным окладом были известные московские палачи-расстрельщики – Блохин, Фельдман, Антонов, Яковлев, братья Шигалевы и другие[1005].

В различного рода внутренних справках УПВ НКВД судьба поляков обрывается весной 1940 г. в виде пометок вроде «учетное дело отправлено в 1-й спецотдел» (а не «переведен в лагерь такой-то» несмотря на то что целью этих справок было прояснение судьбы конкретных персон по запросам родственников)[1006]. В архивах сохранились письма родственников с просьбой сообщить информацию о пропавших пленниках. На них писали «1-й спецотдел» и оставляли без движения[1007].

В справках НКВД после мая 1940 г. данные военнопленные либо не фигурируют, либо значатся как переданные из УПВ в распоряжение УНКВД соответствующих областей. В докладной записке заместителя наркома внутренних дел В. В. Чернышева и начальника УПВИ П. К. Сопруненко о наличии военнопленных и интернированных в лагерях НКВД есть подробные сведения обо всех польских военнопленных на 22 июня 1941 г. Поляков из рассматриваемых трех лагерей в ней нет[1008]. 14 587 военнопленных из трех лагерей появляются в справке Сопруненко «о военнопленных и интернированных военнослужащих быв[шей] польской армии» от июня 1941 г., где они значатся лишь как отправленные «в распоряжение УНКВД в апреле – мае 1940 г.» [1009]

В справке УПВИ от 03.12.1941 о бывших польских военнопленных, содержавшихся в лагерях НКВД с 1939 по 1941 г., интересующая нас группа появляется с тем же описанием, правда, используется исправленное число: «Отправлено в распоряжение УНКВД в апреле – мае 1940 г. через 1-й спецотдел 15 131 ч[еловек]»[1010]. Данная справка составлена в связи со встречей 03.12.1941 И. В. Сталина и В. М. Молотова с премьер-министром правительства Польши в изгнании В. Сикорским и командующим польской армией в СССР генералом В. Андерсом. Во время беседы был поднят вопрос о пропавших польских военнопленных. Польских представителей интересовали конкретно пропавшие поляки из трех лагерей. И. В. Сталин утверждал, что отпустили всех поляков, но «может быть, некоторые из них еще до освобождения куда-либо сбежали, например в Манчжурию»[1011]. Польский премьер-министр передал советской стороне список с примерно 4 тыс. имен пропавших поляков. И. В. Сталин поручил Л. П. Берии проверить его, в результате чего появилась записка Берии № 3105/б от 26.12.1941 с результатами проверки[1012]:

«В результате проведенной проверки представленного генералом Сикорским списка польских офицеров и полицейских, содержавшихся в Козельском, Старобельском и Осташковском лагерях военнопленных, на предмет выяснения местонахождения этих лиц установлено: из 3 825 человек по предоставленному поляками списку по учетам НКВД найдено 3 417 чел. Не найдено 408 человек.

Из числа найденных:

– 3 320 чел[овек] в соответствии с известным вам решением от 5 марта 1940 г.;

– 56 чел[овек] передано в польскую армию в период формирования польских частей;

– 33 чел[овека], преимущественно польских разведчика, до войны были затребованы из лагерей для ведения следствия в западные области УССР и БССР, и их местонахождение не известно;

– 5 чел[овек] арестованы за контрреволюционную деятельность за время пребывания в лагерях военнопленных и осуждены на различные сроки;

– 3 человека умерло».

Стоит подчеркнуть, что если бы была верна сталинская версия катынского дела, то в декабре 1941 г. Л. П. Берия должен был бы написать как минимум: «3 320 чел[овек] в соответствии с известным вам решением от 5 марта 1940 г. не эвакуированы, местонахождение неизвестно» либо конкретнее: «…расстреляны немцами». Ничего подобного мы здесь не видим. Более того, количество умерших естественной смертью за год работ в лагерях явно было бы больше, чем 3 человека на более чем 3 тыс. Таким образом, упомянутое в документе решение от 05.03.1940 не поддается «невинным» интерпретациям. 18 марта 1942 г. В. Андерс встретился с И. В. Сталиным и В. М. Молотовым в сопровождении Л. Окулицкого. В. М. Молотов сообщил, что «офицеры, указанные в предыдущем списке, на территории СССР не обнаружены», на что И. В. Сталин заявил, что «они ушли из СССР». На вопрос В. Андерса «Куда?» последовал ответ фактического главы советского государства: «Неизвестно <…> Вам лучше знать»[1013].

04.12.1943 начальник 2-го отдела УПВИ майор И. С. Денисов составил справку «о военнопленных поляках, содержащихся в лагерях НКВД в 1939– 41 гг.», где о пропавших поляках говорится: «Передано через 1-й спецотдел НКВД в распоряжение УНКВД областей, на территории которых были расположены лагеря – 15 131»[1014]. 01.11.1945 следующий начальник 2-го отдела А. Н. Бронников писал о 130 075 убывших поляках, среди них «передано в распоряжение УНКВД, на территории которых дислоцировались лагеря (через 1-й спецотдел НКВД СССР), 15 131»[1015].

Итак, после мая 1940 г. около 15 тыс. военнопленных числились в сводной статистике Управления по делам военнопленных и интернированных лишь в качестве переданных через 1-й спецотдел НКВД в распоряжение УНКВД областей, после 1941 г. их число не изменялось, а в текущей статистике не числились вовсе; они значились как убывшие из распоряжения Управления. Это означает, что после мая 1940 г. эти польские граждане перестали быть военнопленными.

Однако мы уже видели, что в документации комиссии Бурденко утверждается, что местонахождение поляков устанавливается документацией УПВИ (в частности, рапортом Ветошникова и Сопруненко). Все свидетели (включая якобы одного из начальников лагерей военнопленных Ветошникова) говорят именно о военнопленных. О военнопленных говорят и якобы две записи в блокноте бургомистра Смоленска Б. Г. Меньшагина. При этом подложность этих двух строк подтверждается еще и письмом Б. З. Кобулова начальнику Главпура РККА А. С. Щербакову от 16.10.1943 с выпиской из меньшагинского блокнота[1016], в которой на эти записи нет никакого намека – притом что как раз записи о катынских поляках были бы в тот момент гораздо важнее для Главпура, чем сведения о режиме для евреев и административных материях. Из всего этого следует, что заключения комиссии базировались на заведомо фальсифицированных советской стороной сведениях, включая фальшивые документы.

На этом проблемы с подлинностью данных советской комиссии не заканчиваются. Так, на основании показаний свидетелей она заявила, что «массовые расстрелы польских военнопленных в Катынском лесу производило немецкое военное учреждение, скрывавшееся под условным наименованием “штаб 537 строительного батальона”, во главе которого стояли оберст-лейтенант Арнес и его сотрудники – обер-лейтенант Рекст, лейтенант Хотт». Но мало того, что это был 537-й полк связи, а не строительный батальон, так к тому же точно задокументировано, что Ф. Аренс (не «Арнес») был откомандирован в него лишь 15.11.1941 (и принял командование 25.11.1941) [1017]. А об А. Беденке, который был командиром полка в означенный период, даже не упоминается.

Таким образом, существуют достаточные доказательства того, что советское сообщение содержит существенно фальсифицированные сведения и не может быть использовано для доказательства сталинской версии катынского дела.

Некоторые катынские негационисты, начиная с Ю. И. Мухина, сознавая проблему, которую для них представляет отсутствие поляков в системе УПВИ после весны 1940 г., предложили альтернативную гипотезу: вопреки официальным советским утверждениям, военнопленные были осуждены и содержались в отделениях ГУЛАГа, где использовались на принудительных работах, что советскому руководству будто надо было скрывать. Именно этим якобы объясняется полное исчезновение военнопленных трех конкретных лагерей из документации УПВИ и тот факт, что связь с ними оборвалась тогда же: «Но ведь мы знаем, что в те годы судебные приговоры в СССР сопровождались и наказанием в виде лишения права переписки»[1018]. Гипотеза эта будет подробно проанализирована далее, но уже сейчас можно сказать, что она, не объясняя на самом деле местонахождения польских граждан, создает лишь дополнительные проблемы. Во-первых, признается применение существенных фальсификаций советскими органами в катынском деле, что ведет к невозможности использования результатов советского расследования этого дела в качестве серьезного доказательства.

Во-вторых, гипотеза эта также несовместима с документами Российского государственного военного архива (далее – РГВА) и ЦА ФСБ. Уже упоминалась записка Л. П. Берии И. В. Сталину о проверке списка В. Андерса и В. Сикорского, которая опровергает советскую версию независимо от юридического статуса польских граждан. В уже процитированной справке П. К. Сопруненко от июня 1941 г. имеется категория «арестовано, осуждено, умерло и бежало за все время», в которой числятся 2 758 человек. Поляки из трех лагерей, будь они действительно осуждены, тоже должны были числиться в этой категории, но они перечислены отдельно.

Есть и соображения более общего характера, показывающие невероятность того, что поляки из трех лагерей были живы после мая 1940 г. Во-первых, полное отсутствие документов о них. Для сравнения: в РГВА хранятся тысячи документов об этих поляках до весны 1940 г.: разного рода сводки, отчеты, переписка – в общем, те массивы документов, которые и должны были отложиться на протяжении многих месяцев плена, документы, отражающие все стороны жизни. Но в архивах нет хоть каких-нибудь документов о том, что военнопленных куда-то направили после того, как они были переданы под расписку соответствующим УНКВД. Нет фундированного ответа на вопрос, что случилось с примерно 6,3 тыс. осташковскими поляками и примерно 3,8 тыс. старобельскими поляками после перевозки их в Калинин и Харьков. После войны их не оказалось в живых. Поляки искали пропавших товарищей как могли – посылали людей по СССР, тщательно опрашивали всех вернувшихся из плена соотечественников, составляли списки пропавших. Если бы тысячи поляков работали на дорогах в Смоленской области (не так далеко от границы), об этом, без всяких сомнений, из множества источников стало бы известно Андерсу, Сикорскому и другим. Офицер Ю. Чапский был в армии Андерса уполномоченным по розыску пропавших поляков из трех лагерей, в мемуарах он описывает все перипетии поисков, которые не дали никаких результатов[1019].

Разговоры об «уничтожении всех документов» некими заговорщиками несерьезны. Во-первых, этому нет ни малейших доказательств, а значит и аргумент не может приниматься историками всерьез. Во-вторых, это неимоверной сложности задача: ведь неизвестно, не отложилась ли в каком-нибудь архиве, в каком-нибудь деле какая-нибудь бумажка, при обнаружении которой произошла бы полная расконспирация. Это значит, что в нескольких крупных архивах должны были орудовать высококвалифицированные бригады с одной лишь целью изъятия документов. При этом если надо изъять один документ из дела, это нельзя сделать просто так – листы пронумерованы, есть описи. И даже после всего этого успех не гарантирован. К тому же такая гигантская операция, безусловно, была бы засвидетельствована работниками архивов.

Не объясняет эта гипотеза и «мелочей» вроде процедуры передачи поляков в распоряжение УНКВД и нахождения польских захоронений не в случайных местах, а именно на территориях спецобъектов НКВД (в Козьих Горах, Пятихатках, Медном), использовавшихся и для захоронения советских жертв 1930-х гг. Не имело смысла передавать поляков в местные УНКВД и сначала везти их для этого за сотни километров из лагерей военнопленных в Харьков и Калинин, чтобы лишь затем перевезти под Смоленск (или еще куда-то). Нормального суда над ними не было, тройка или же ОСО работали со списками заочно, их решения осужденным объявили бы постфактум в рабочих лагерях[1020]. Тогда как перевозка их к местам дислокации уже действующих спецобъектов для захоронений (чтобы не организовывать новые) вполне логична. Список нестыковок можно продолжать долго[1021].

Нет у отрицателей и сколько-нибудь доказательного ответа на простейший вопрос о том, кто именно из немцев расстреливал поляков в Катынском лесу. Иногда встречаются неясные намеки на причастность айнзацгрупп, потому что именно их было бы естественно привлечь к этому делу, а вовсе не строительный батальон или полк связи. Но сведения о таком расстреле, безусловно, появились бы в подробных регулярных отчетах этих бригад смерти. Соответствующие документы сохранились за интересующий нас период в полном объеме [1022] и затем были бы использованы советской стороной как неопровержимое документальное доказательство вины немцев. В отчетах подробно рассказывается об уничтожении евреев, коммунистов, партизан, но ни в одном из них нет никакого упоминания об уничтожении поляков около Смоленска.

Сумма перечисленных выше фактов иллюстрирует, почему для исторической науки на сегодня не существует каких-либо «версий» Катынского расстрела. Есть установленный факт расстрела НКВД весной 1940 г. по указанию Политбюро ЦК ВКП(б) под Смоленском, в Харькове и в Калинине, подтвержденный среди прочего:

• фактом полного исчезновения более 14 тыс. военнопленных из Козельского, Осташковского и Старобельского лагерей весной 1940 г. (эти военнопленные не фигурируют ни в сводной или частной статистике УПВИ, ни в сводной или частной статистике в фонде ГУЛАГа в Государственном архиве Российской Федерации);

• официальными советскими документами высшего (включая решение о расстреле) и среднего уровня;

• показаниями бывших чекистов, участвовавших в организации расстрельной акции;

• результатами официальных советско-польских и польских эксгумаций в 1990-х гг.

Главной военной прокуратурой Генеральной прокуратуры РФ официально признано убийство НКВД польских военнопленных в Катынском лесу. В одном официальном письме ГВП указывается[1023]: «В начале марта 1940 г. по результатам расследования уголовные дела переданы на рассмотрение внесудебному органу – тройке, которая рассмотрела уголовные дела в отношении 14 542 польских граждан (на территории РСФСР – 10 710 человек, на территории УССР – 3 832 человека), признала их виновными в совершении государственных преступлений и приняла решение об их расстреле. Следствием достоверно установлена гибель в результате исполнения решений тройки 1 803 польских военнопленных, установлена личность 22 из них».

Число 1 803 – это сумма 1 380 тел, эксгумированных комиссией Бурденко в Козьих Горах в 1944 г. [1024], 13 тел там же в 1991 г., 243 тел в Медном под Калинином (Тверью) и 167 тел – в Пятихатках под Харьковом в 1991 г. То есть ГВП признала только советские и советско-польские эксгумации, проигнорировав эксгумации польские (тоже частичные).

Такое частичное признание, оставляющее обманчивое впечатление у неспециалистов, – иллюстрация двойственного официального подхода периода после 2000 г. (за исключением краткого периода после смоленской катастрофы 2010 г.): с одной стороны, не отрицается сам факт преступления, с другой стороны, заявления о нем формулируются так, чтобы релятивизировать или минимизировать его. Происходит своего рода подыгрывание катынским отрицателям, к рассмотрению основных аргументов которых мы переходим.

Три классических аргумента: пионерлагерь, немецкий шпагат, немецкое оружие

Утверждение отрицателей: расстрелы в Катынском лесу производились на том месте, где в 1940 г. был пионерлагерь

Никакого пионерлагеря на месте расстрела не было и быть не могло, поскольку на этой территории находился спецобъект с массовыми захоронениями жертв НКВД еще 1930-х гг. Это подтвердили и опрошенные старые чекисты[1025], и – в своих мемуарах – такой «враждебный» свидетель, как бывший начальник Смоленского УКГБ А. А. Шиверских, который утверждал, что поляков расстреливали немцы, а потому явно не искажал правду в пользу противника [1026]. Более того, это же подтвердили и раскопки под эгидой Российского военно-исторического общества, нашедшие на этом месте могилы сотен жертв 1930-х гг.[1027] Подтвердил отсутствие пионерлагеря и исследовавший этот вопрос известный негоционист, создатель сайта «Правда о Катыни» С. Э. Стрыгин, указав на манипуляцию топонимов в сообщении комиссии Бурденко, а также на то, что из показаний свидетеля Устинова следует, что пионерлагерь был в другом месте и что по показаниям еще одного свидетеля, которому он доверяет, территория была окружена дощатым забором вдоль Витебского шоссе и колючей проволокой в других местах[1028]. На основании доказанного наличия спецобъекта НКВД на месте расстрела можно также упрочить уже сделанный выше вывод о степени надежности советских свидетелей комиссии Бурденко, уверявших, что никаких ограждений там не было и гулять можно было везде.

Утверждение отрицателей: руки жертв были связаны немецким бумажным шпагатом

Версия о немецком шпагате возникла на основе первичных материалов комиссии Бурденко и основывается на показаниях свидетелей, выслушанных комиссией, многие из которых утверждали, что во время посещения могил в 1943 г. видели некие немецкие веревки/шнуры/шпагаты (в т. ч. бумажные). Однако если эти показания принимать всерьез, то аргумент о шпагате отпадает за ненадобностью, ведь именно советские свидетели и заявили о расстреле польских военнопленных немцами. Если же есть основания не принимать сообщения советских свидетелей о катынском убийстве (а оснований, как уже было показано, немало), то как их же рассказы о всего лишь веревках/шпагатах/шнурах могут помочь отрицателям? В материалах комиссии помимо прямых свидетельских показаний есть еще два интересных упоминания немецких веревок.

Среди дел комиссии Бурденко в недатированном анонимном тексте под названием «Осмотр могил»[1029] упоминается «тесьма или шнур немецкого происхождения», якобы найденные на единичных трупах. Этот текст не является официальным документом, написан он в неформальном полемическом стиле, хотя и явно осведомленным членом комиссии. Утверждение о немецком происхождении «шнура или тесьмы» в нем никак не обосновывается. Не исключено, что таким образом предварительно формулировал мысли Н. Н. Бурденко, поскольку именно он во время допроса свидетеля Зубкова 20.01.1944 заявил[1030]: «Вы говорите о веревках, а я видел плетеный шнур нерусского происхождения».

Между тем никаких экспертиз найденных шнуров комиссия не проводила и в ее сообщении нет ни единого намека на иностранное происхождение «белых плетеных шнуров», как они в нем называются. То есть сама комиссия не нашла этот аргумент доказательным, иначе он был бы включен в сообщение. Ни о каком «бумажном шпагате» ни Н. Н. Бурденко, ни сообщение комиссии не упоминали.

Утверждение о нахождении иностранных (или конкретно немецких) веревок/шнуров/шпагатов в могилах, таким образом, бездоказательно.

Утверждение отрицателей: для расстрелов в Катыни использовалось немецкое оружие, что делает невероятной вину НКВД

Этот любимый и самый главный аргумент современных катынских отрицателей также не упоминается в докладе комиссии Бурденко. И при более глубоком изучении вопроса становится понятно, почему.

Какие конкретно пистолеты использовались при расстрелах в Катыни и Калинине, мы с точностью не знаем, это могли быть и вальтеры, и маузеры, и браунинги. Лишь для расстрелов в Калинине у нас есть свидетельство Д. С. Токарева о том, что расстрельщик В. М. Блохин привез с собой чемодан, в котором были вальтеры и, возможно, какие-то другие пистолеты [1031].

В захоронениях в Медном обнаружено небольшое количество немецких гильз и коробка от патронов Geco[1032], что может указывать на то, что какая-то малая часть расстрелов по какой-то причине проводилась на месте захоронений (основная часть осуществлялась в здании Калининского УНКВД), и косвенно подтверждает показания Д. С. Токарева об использовании иностранного оружия при расстрелах. В захоронениях в Пятихатках (Харьков) обнаружены в основном советские гильзы, что, впрочем, мало говорит нам о том, каким оружием пользовались палачи в самих стенах Харьковского УНКВД. В захоронениях в Катынском лесу обнаружено относительно мало гильз, большая часть из которых – фирмы Geco.

Хотя абсолютное большинство пуль и стреляных гильз не найдено, можно принять, что как минимум значительная часть жертв Катынского леса была расстреляна из неизвестного (не обязательно немецкого) оружия калибра 7,65 немецкими патронами производства фирмы Geco.

Встает вопрос: можно ли считать использование НКВД иностранного оружия (предположительно относительно небольшого количества – для двух или трех расстрельных команд) и боеприпасов (нескольких тысяч патронов) невероятным, как то утверждают катынские отрицатели?[1033]

Начнем с того, что оружие калибра 7,65 было излюбленным наградным оружием чекистов. Уже из этого банального факта следует, что достаточное количество такого оружия и боеприпасов к нему должны были быть в наличии на складах.

Более того, иностранное оружие калибра 7,65 было в НКВД табельным [1034]. Далеко не для всех должностей, конечно, но все же для значительного числа начальников различных управлений НКВД и их заместителей и помощников[1035]. При этом стоит учитывать, что цифры в табельных нормах – это положенный минимум, а не предписанный максимум так или иначе используемого в НКВД иностранного оружия. Из табельности следует, что и боеприпасы к нему не просто могли, а обязаны были находиться на складах, чтобы в любой момент времени заменить дефектную единицу и пополнить отстрелянные патроны. Ведь в любой момент этого мог потребовать чекист, которому это оружие полагалось, как это сделал начальник УПВ П. К. Сопруненко, запросив у начальника Комендантского отдела АХУ НКВД СССР В. М. Блохина полагающийся ему по табелю браунинг «с положенным комплектом боевых патрон»[1036].

Проблемы с этим быть не могло, поскольку в довоенном СССР имелись значительные запасы иностранного оружия, как закупленного, так и «трофейного», которое массово распределялось среди чекистов (и не только)[1037]. Иностранное оружие калибра 7,65 было настолько распространено в СССР, что для него начали выпускать советские патроны[1038]. Что касается немецких боеприпасов Geco, то они закупались СССР, Польшей, странами Балтии и могли попасть на склады НКВД как напрямую из Германии, так и через Польшу[1039].

Судя по целым арсеналам иностранного оружия, включая пистолеты калибра 7,65, которые зачастую изымались при арестах чекистов[1040], в т. ч. расстрельщиков, оно пользовалось большой популярностью. Ничто не мешало чекистам использовать его в работе. И действительно, оружие калибра 7,65 официально использовалось во время массовых расстрельных операций 1937–1938 гг., хотя и в меньшем объеме, чем оружие других калибров[1041].

Когда в 1940 г. встал вопрос о расстреле огромного числа людей в считанные сроки, некоторые из палачей, видимо, подали идею, что для быстрых массовых расстрелов стоит использовать иностранное оружие (например, потому что ТТ излишне мощен для «чистых» расстрелов, а наган – слишком «мешкотен», неудобен при перезарядке). И эту просьбу – предоставление в распоряжение расстрельных команд нескольких десятков иностранных стволов и соответствующих боеприпасов к ним – мог легко выполнить начальник комендантского отдела административно-хозяйственного управления НКВД СССР В. М. Блохин, один из организаторов расстрелов польских военнопленных, который и сам массово расстреливал их в подвале Калининского УНКВД. Именно как начальник комендантского отдела АХУ он распоряжался арсеналом. И, как уже упоминалось, именно он привез в Калинин чемодан с иностранными пистолетами.

Таким образом, абсолютно несостоятелен аргумент о том, что использование относительно небольшого количества иностранных пистолетов калибра 7,65 и немецких боеприпасов к ним невероятно для НКВД в 1940 г.

Здесь же стоит упомянуть дополнительный аргумент отрицателей о том, что якобы гильзы в Катыни и Медном были стальные, о чем свидетельствует их коррозия, и, следовательно, были произведены в 1941 г. (из-за нехватки латуни). Однако латунь при определенных условиях также подвергается коррозии, в частности, в присутствии аммиака, именно поэтому латунные боеприпасы необходимо держать подальше от источников его появления, к которым среди прочих относятся «места гниения и разложения органических веществ»[1042]. Более того, при открытии катынских могил ощущался запах хлора [1043], свидетельствующий об использовании хлорной извести, вероятно, для ослабления запаха гниения и определенной дезинфекции. Соединения хлора, как известно, – злейшие враги латуни.

Уже латунные гильзы, идентифицированные в 1943 г. фирмой Геншов как произведенные до 1931 г., были сильно корродированы[1044]. Более того, в немецком отчете гильзы описаны следующим образом: «Большинство гильз, однако, были покрыты сульфидом и ярь-медянкой на поверхности, а в некоторых местах и довольно крепко приставшими песчаными корками, пронизанными ярь-медянкой»[1045]. Это также объясняет черно-белую фотографию с корродированной гильзой из немецкого отчета, на которую указывают отрицатели как на якобы стальную, которая, однако, подходит и под описание выше.

Вышеперечисленные данные о гильзах относятся к 1943 г. Ожидать, что в 1991 г. и позже ситуация с коррозией была бы лучше, очевидно, нельзя.

Таким образом, никаких доказательств того, что найденные гильзы произведены позже 1940 г., нет[1046].

Закрывая этот вопрос, стоит отметить, что комиссия Бурденко интересовалась вопросом о калибре оружия, как показывают материалы, находящиеся в ее фонде, но этот пункт не вошел в итоговое сообщение. При этом она непременно включила бы его, если бы считала доказательным. Между тем находка полностью и подробно описывается в немецком отчете, причем подбросить гильзы от наганов в могилы вообще не представляло бы труда для немцев, но они не пошли на такую выгодную с пропагандистской точки зрения фальсификацию.

Аргументы о нетипичности расстрела, катынских свидетелях и критика немецкой эксгумации

Нетипичность расстрела

Отрицатели указывают на якобы нетипичность катынского расстрела по сравнению с другими операциями НКВД: здесь не только широкое использование иностранного оружия, но и якобы чересчур упорядоченное расположение трупов в могилах, и то, что на трупах сохранилась одежда и идентифицирующие бумаги.

Стоит заметить, что по своей массовости за относительно короткое время, по «плотности» убийств катынский комплекс изначально нетипичен для НКВД даже по сравнению с массовыми казнями 1937–1938 гг. (отдельные команды палачей достигали такой «производительности», но именно типичным это не было). Удивительной была бы, скорее, полная «типичность» сопутствующих расстрелу обстоятельств. Все указанные признаки прекрасно объясняются именно необходимостью убить огромное число людей в сжатые сроки.

Использование иностранного оружия, наиболее вероятно, связано именно с пониманием исполнителями масштаба предстоящей им задачи, как уже указано выше (при этом доступность иностранных пистолетов для сотрудников НКВД резко возросла по сравнению с 1930 гг. за счет его захвата на польских территориях).

Определенная упорядоченность трупов в могиле – также вполне рациональная мера, учитывая, что выкапывание массовых могил – это вообще-то немалый труд, требующий времени и сил (даже если использовать заключенных и технику), поэтому это не вкусовое предпочтение и не идиосинкразия, а вполне понятная при таком массовом расстреле в такие сжатые сроки оптимизация могильного пространства, которую могли по указанию расстрельной команды проводить простые шоферы НКВД или даже советские заключенные[1047]. Более того, в заведомо советских захоронениях в Катыни обнаружены «тела, уложенные ровными рядами, ногами к центру ямы, иногда даже в четыре или пять слоев».

При этом отрицатели преувеличивают организованность захоронений, основываясь на избирательных, «импрессионистских» впечатлениях некоторых свидетелей, описывавших то, что бросилось им в глаза в какой-то момент, но не дающих полной и точной картины[1048], которую мы можем найти в немецких докладах, которые обрисовывают ситуацию в т. ч. следующим образом[1049]: «Здесь трупы лежат частично вплотную друг к другу, в то время как в 1-й могиле они лежат в основном случайно перемешанные»; «можно предположить, что большинство из них были расстреляны возле могил, а трупы затем заброшены без разбора. Они лежали полностью переплетенными друг с другом, только в могилах I, II и IV они были частично упакованы рядом друг с другом, а также друг на друга» и т. п. Общий вывод: «Метод укладки трупов ни в коем случае не был единообразным как в целом, так и внутри отдельных массовых захоронений». Так что определенная упорядоченность наблюдалась, но без фанатизма.

По сравнению с захоронениями жертв 1930-х гг. в польских могилах действительно обнаружено много документов, поскольку в данном случае расстреливались военнопленные, прибывшие сразу из лагеря с вещами и документами, и захоронения производились на охраняемых спецобъектах НКВД, на которых расконспирация вследствие нахождения могил гражданскими была на тот момент теоретически невозможна (никто же в 1940 г. не считался с нападением Германии на СССР в 1941 г.). Поляки, считавшие, что едут домой, до самого места казни не должны были подозревать о худшем (в противном случае они могли оказать значительное сопротивление), поэтому удостоверения личности и прочие документы не изымались, т. к. иначе была бы нарушена конспирация. Более того, из показаний Д. С. Токарева мы знаем, насколько изматывающей была процедура убийства тысяч людей в такие сжатые сроки, так что добавление в процедуру раздевания или тщательного обыска жертвы на месте расстрела растянуло бы ее на неопределенный срок и не было оправданным с практической точки зрения.

Таким образом, все признаки «нетипичное™» могут быть легко объяснены стремлением НКВД упростить и сделать более эффективной эту выдающуюся по масштабу и скорости расстрельную операцию.

Критика немецкой эксгумации

В настоящее время результаты немецкой эксгумации не являются необходимыми и незаменимыми для определения времени смерти военнопленных из трех лагерей, а значит автоматически и для установления виновной стороны. Тем не менее отрицатели все еще зациклены на критике ее процедур и опубликованного отчета, пытаясь показать, что фальсификация немцами катынских захоронений следует из самых материалов. Это также дает повод отрицателям в очередной раз связать катынское дело с именем Й. Геббельса.

В. А. Сахаров на основе немецкой переписки пытался показать, что у немцев во время катынских раскопок на руках были захваченные списки «катынских» поляков из Козельского лагеря. Однако, как показал в дискуссии с ним специалист по катынскому делу А. Э. Гурьянов[1050], речь шла о списке поляков из т. н. «Козельска-2», до лета 1940 г. интернированных в Литве и Латвии (именно этот нерелевантный список интернированных попал в руки немцев, о чем свидетельствует его перевод на немецкий в делах комиссии Бурденко [1051]).

Также В. А. Сахаров утверждает, что факт использования немцами при описании документов, найденных на телах, немецких топонимов, которые вряд ли использовали бы поляки до весны 1940 г., якобы свидетельствует о фальсификации[1052]. Однако онемечивание топонимов при опубликовании информации в 1943 г. легко объяснить[1053], особенно учитывая, что большинство приводимых адресов не были цитатами из найденных документов и не выдавались за таковые: оно могло носить чисто формальный характер (ведь в 1943 г. официальными названиями были именно немецкие); оно могло служить практическим целям: ожидалось, что родственники узнают своих пропавших близких в списках, публиковавшихся в газетах на оккупированных польских территориях – в том числе и по неполным данным, таким как адреса. Более того, представители этнического немецкого меньшинства в Польше были как составителями, так и адресатами части документов, и в таких случаях использование немецких топонимов вполне ожидаемо. Этот очевидно неверный аргумент был позаимствован и Г. Ферром[1054].

Можно упомянуть нахождение в немецких эксгумационных списках имен поляков, которых, насколько известно, вообще не отправляли в Смоленск, и среди них пару заведомо живых (на момент после расстрела) людей. Это, однако, не свидетельствует о фальсификации, поскольку идентификация личности по находкам на трупах (документам и не только) – процесс в отдельных случаях приблизительный и ошибки, например, за счет того, что кто-то имеет при себе какие-то документы (упоминающие) третьих лиц и в результате ложно идентифицируется, вполне возможны без всякого злого умысла[1055]. Тщательнейшая поименная проверка немецкого списка показала, что только 41 имя в нем не значится в списках-предписаниях НКВД 1940 г. на отправку польских военнопленных из Козельского лагеря в ведение Смоленского УНКВД[1056] (часть из них, вероятно, за счет неверного прочтения плохо сохранившихся имен и фамилий, при этом можно указать на возможных кандидатов в списках-предписаниях).

Отрицатели указывают на якобы «посторонних» поляков в Катыни – не только из Козельского, но и из Осташковского и Старобельского лагерей. Однако все эти заявления основаны на недоразумениях (не считая, конечно, имен из советского сообщения, вставленных умышленно[1057]), таких как прочтение немцами неразборчиво написанной польской фамилии Sekula (1 с диагональным штрихом, за счет которого при некоторых написаниях буква может быть перепутана с t) как Szkuta[1058]; незнание отрицателями факта переводов поляков между тремя лагерями (например, 03.11.1939 в Козельский лагерь прибыли 112 офицеров из Осташковского лагеря[1059]), в результате чего в катынской могиле и появилась столь впечатлившая Г. Ферра[1060]инвентарная табличка с казенной мебели в Осташковском лагере[1061].

Упомянутый Г. Ферр предлагает считать, что комиссия Бурденко нашла в Катыни квитанцию П. Козетульского из Осташкова[1062], несмотря на то, что в протоколе комиссии указываются лишь варианты имени «Пр??ульский» с двумя неясными буквами[1063]. Можно поверить в то, что была проблема с прочтением этих двух букв; но сомнительно, что кто-то прочитал бы «Козет» как «Пряб», «Пруц» и т. п. Тот же Г. Ферр утверждает, что найденная в Катыни открытка Станислава Кучинского 1941 г. якобы принадлежала Кучинскому из Осташкова, что показывает, как «внимательно» он читал книгу «Катынский синдром», в которой на основании осмотра найденной открытки дается ясная информация о том, что она была написана Кучинским Искандер Беем, который не был расстрелян весной 1940 г., а оказался доставлен в Москву и вполне мог быть автором писем и открыток и впоследствии[1064].

Еще один аргумент отрицателей заключается в том, что польский литератор Юзеф Мацкевич, посетивший немецкие раскопки, говорил о найденных польских банкнотах военной эмиссии, которых в могилах быть не могло, т. к. они были введены очень поздно; но на самом деле существовали двузлотовые банкноты, введенные в обращение в первые недели войны, которые, возможно, и имелись в виду; существует еще несколько прозаических объяснений употребленной журналистом формулировки[1065].

Еще с советских времен известен аргумент об опубликовании в немецком отчете свидетельства о гражданстве Стефана Альфреда Козлиньского от 20.10.1941[1066]. На фотографии документа дата неразборчива, но видно, что свидетельство (на польском языке) выдано для предоставления в Варшавский университет, который, однако, был закрыт немцами в 1939 г. Да и Козлиньский был в советском плену с 1939 г. (в Козельском лагере) и затем был расстрелян в Катыни, так что никак не мог поступать в Варшавский университет в октябре 1941 г.[1067] Вполне очевидна опечатка в описании фотографии (возможно, имелся в виду 1931 г.).

В целом большинство претензий отрицателей к немецкой эксгумации необоснованны, хотя часть заключений немецкого отчета судебно-медицинского характера нельзя считать выдержавшей проверку временем. Однако стоит повторить, что сегодня основные источники для вывода о виновниках расстрела совсем иного рода, и немецкая эксгумация не является краеугольным камнем в катынской историографии.

Утверждения о наличии «новых» надежных свидетелей сталинской версии

Это традиционные утверждения в духе комиссии Бурденко, правда, по отношению к неизвестным ей свидетелям. К сожалению, анализ большинства этих «новых» свидетелей, предоставляемых катынскими отрицателями, показывает сильнейшие противоречия как между самими этими свидетелями, так и между ними и версией комиссии Бурденко. Причем расхождение такого рода, что их трудно списать на естественные аберрации памяти [1068].

Как иллюстративный пример можно привести использование Г. Ферром обнародованных В. А. Сахаровым партизанских разведсводок лета 1943 г. с рассказом «советских военнопленных», бежавших из Смоленска, о якобы фальсификации немцами катынского дела – свезении трупов в Катынский лес[1069]. Эти сводки полны абсурдных деталей, противоречащих в первую очередь сообщению комиссии Бурденко. Действительно, в них вообще еще не фигурирует более поздняя советская версия о расстреле и захоронении поляков немцами в Катынском лесу осенью 1941 г., вместо этого рассказывается о полностью сфальсифицированных немцами захоронениях. Утверждение в сводках о признании «фашистскими врачами» невозможности идентификации трупов из-за их разложения также неверно (на самом деле многие тела, прошедшие через жировосковую трансформацию, сохранились хорошо, так же, как элементы униформы, документы и т. п., что международным экспертам было очевидно, поэтому никакого такого «признания» не было). Информация о свозе немцами тел в Катынь со смоленского кладбища и поля боя советской комиссией подтверждена не была, а ведь сделать это не составило бы труда, ведь согласно сводкам якобы массовым выкапыванием трупов на Смоленском кладбище (которое оставило бы очевидные следы) «очень возмущалось мирное население». Но на это нет ни малейшего намека во множественных показаниях смолян в делах комиссии Бурденко. При этом единственный первичный материал, опубликованный Сахаровым, – это показания не нескольких военнопленных, а одного, М. Карасева, который к тому же, по собственным словам, излагал сведения не из первых рук (в протоколе указывается, что еще два «перебежчика» показали то же самое, но опять же «из вторых рук»).

По словам Г. Ферра, глубоко недостоверная информация из этих сводок представляет собой «неоспоримые доказательства».

Аргументы о расстрелах в Калинине и захоронениях в Медном

Вокруг расстрелов в Калинине и захоронений в Медном катынские отрицатели проявляют особую активность, которая время от времени дает дивиденды, такие как снятие мемориальных досок со стены Медицинского университета в Твери – бывшего здания Калининского УНКВД, в котором расстреливали польских военнопленных из Осташковского лагеря, со ссылкой на представление некоего прокурора, проигнорировавшего все исторические доказательства, подтверждающие этот факт[1070].

Немцы в Медном

Одним из аргументов о Медном является контраргумент против неверного утверждения о том, что там «немцев не было», которое призвано точно доказать, что лежащие в Медном поляки не могли быть расстреляны немцами. Отрицатели справедливо указывают на то, что немцы в Медном все же были. Однако и из этого никак не следует, что поляки, похороненные там, могли быть убиты ими. Во-первых, в живых этих поляков там во время войны быть не могло – там не было лагерей с польскими военнопленными и никто никогда такие лагеря не упоминал. Немцам просто некого было захватывать. К тому же сама советская сторона никогда, даже в ответ на немецкую пропаганду, не упоминала какой-либо захват немцами поляков в этом районе. Во-вторых, как уже указывалось, по эфемерам, найденным на трупах (газетам, письмам, дневникам), точно определяется дата расстрела – весна 1940 г. В-третьих, в те примерно четверо суток, что немцы находились в районе Медного, в окрестностях проходили жестокие бои[1071]. Абстрагируясь от вопроса, были ли немцы в принципе на самом месте захоронений (которое находится на другом берегу от центральной части села Медного), в чем сомневаются даже некоторые из негационистов [1072], стоит отметить, что в таких обстоятельствах расстрельная операция (включающая захоронение тел) в отношении нескольких тысяч людей (заведомо больше 2 358 человек, учитывая неполноту проведенных эксгумаций) практически невероятна, а незаметный расстрел и подавно невозможен. А расстрел должен был быть незаметным, поскольку советская Чрезвычайная государственная комиссия ничего об этом захоронении не знала.

Жетоны Кулиговского и Маловейского

В 2010 г. украинскими и в 2011 г. польскими и украинскими археологами при эксгумации массовых захоронений 1940–1941 гг. на территории у бывшей тюрьмы в г. Владимире-Волынском Волынской области Украины были обнаружены полицейские служебные учетные знаки с номерами 1441/II (принадлежал Юзефу Кулиговскому из Лодзи) и 1099/II (принадлежал Людвику Маловейскому из Лодзи). Катынские отрицатели немедленно стали использовать эти находки в качестве аргумента, поскольку оба полицейских значатся как расстрелянные в Калинине и захороненные в Медном в 1940 г. Особенно значима находка для Г. Ферра, который разместил изображение жетона Кулиговского и его плиты на кладбище в Медном на обложке своей книги «Тайна Катынского расстрела: доказательства, решение».

Учетная карточка военнопленного Людвика Маловейского (РГВА. Картотека военнопленных 1939–1941 гг. Изображение предоставлено А. Э. Гурьяновым.)

В публикациях отрицателей умалчивается, однако, ключевой факт: жетоны найдены не на телах. Жетон Кулиговского найден в нескольких метрах от могильного рва[1073], жетон Маловейского найден в насыпном слое над могильным рвом, среди бытового мусора [1074]. Таким образом, из нахождения жетонов во Владимире-Волынском отнюдь не следовало, что Кулиговский и Маловейский захоронены там же. Учитывая сумму всех фактов, наиболее простым объяснением является следующее: вероятно, Маловейский и Кулиговский после взятия в плен в 1939 г. первоначально содержались в тюрьме во Владимире-Волынском, где у них были отобраны и по какой-то причине позже не возвращены служебные полицейские жетоны (не путать с жетонами-«несмертельниками» для идентификации погибших), которые позже были найдены в тюрьме немцами и за ненадобностью выброшены вместе с другими вещами в районе могильного рва. И подтверждение этой гипотезы удалось получить историку А. Э. Гурьянову, который обнаружил в картотеке военнопленных в РГВА карточку Маловейского. В ней как раз и значилось, что тот взят в плен 19.09.1939 во Владимире-Волынском, откуда был отправлен в приемный пункт НКВД для военнопленных в Шепетовке лишь через 25 дней[1075]. Хотя карточка Кулиговского пока не обнаружена, нет оснований считать, что судьба его жетона была иной, учитывая, что тот найден не на теле.

Таким образом, нет никаких причин полагать, что Кулиговский и Маловейский похоронены не в Медном. На этом примере хорошо видно, насколько выводы отрицателей не соответствуют той информации, которая у них имеется на самом деле.

Отрицание показаний Д. С. Токарева

Показания бывшего начальника Калининского УНКВД Д. С. Токарева – один из важнейших источников по расстрелам в Калинине. При этом, как и у любых других свидетельских показаний, у сведений, полученных от него, есть определенные «пределы точности». В конце концов, он вспоминал о событиях 50-летней давности, поэтому в показаниях есть вызванные естественными аберрациями памяти неточности, что не умаляет их ценности. Можно, например, спорить о том, насколько точной является его схема внутренней тюрьмы или другие детали воспоминаний, но сути это не меняет – Д. С. Токарев был заранее информирован Б. З. Кобуловым обо всей операции; являлся свидетелем части процедуры опроса военнопленных непосредственно перед расстрелом; непосредственно общался с палачами и знал об участии В. М. Блохина еще до обнаружения наградного списка за расстрельную операцию с его именем[1076]; имел представление о местоположении захоронения в Медном, лишь позднее подтвержденном эксгумациями. То есть был информированным свидетелем.

Как и отрицатели Холокоста, ложно высчитывающие время сжигания трупов в печах, чтобы «опровергнуть» преступления нацистов, катынские отрицатели любят «логистические» аргументы. Вот как выглядит, например, один из таких аргументов, основанных на допросе Токарева:

«Общий путь, который жертва должна была проделать до камеры смерти, с учетом размеров здания был не менее 100 м. Скорость движения жертвы вряд ли могла быть более трех км/час. Это 2 мин. Предположим, что дополнительное время на открытие камеры, выход жертвы, закрытие, опрос, расстрел и вынос тела во двор составит полторы, две минуты. Итого 3,5–4 мин. Да простит меня читатель за эту бухгалтерию, но она необходима»[1077] и т. д., и т. п.

Все сводится к тому, что времени на расстрел за ночь при таком индивидуальном расстреле не хватило бы. Однако в этих рассуждениях есть сразу несколько проблем. Во-первых, не имеет смысла детально восстанавливать процедуру за все дни расстрела лишь на основании показаний Д. С. Токарева – по его собственным словам, он видел опросы перед расстрелом всего два-три раза, каждый раз по несколько минут. Так что не факт, что в процедуре не происходили изменения, возможно, не подмеченные им.

Во-вторых, время на каждого человека в таких «расчетах» искусственно завышено. Понятно, что определенные действия могли делаться одновременно, и пока одну жертву вели по коридору к расстрельной камере, следующая уже могла подходить к «опросному» помещению (а утверждение о пересечении путей двух жертв ни на чем не основано и противоречит схеме, нарисованной Д. С. Токаревым[1078]).

Подытоживая, имеет смысл привести большой отрывок текста, хорошо характеризующий методологию отрицателей. В. Н. Швед «доказывает» якобы принужденность показаний Д. С. Токарева следующим образом:

«О том, что Токарев старался следовать инструкциям, данным ему во время первого допроса, свидетельствует одна фраза. Несмотря на то что она подверглась двойному переводу, смысл ее предельно ясен. В ответ на предъявление Яблоковым письма Сопруненко от 19 мая 1940 г. Токарев заявил: “Не помню” и добавил “Теперь повторяем мое задание…” (в польском тексте “Nie pamiętam. Teraz powtarzamy moje zadanie…”). Однако Яблоков не дал договорить Токареву и задал новый вопрос. По всей вероятности, генералу показалось, что допрос пошел не по оговоренному ранее плану, и он решил уточнить, что следует говорить. Но забыл, что идет видеосъемка. Поэтому Яблоков был вынужден прервать его новым вопросом»[1079].

Как мы видим, В. Н. Швед развил целую теорию заговора на основании одной мутно переведенной фразы. А вот что Д. С. Токарев сказал на самом деле: «Не помню. Собственное задание, повторяю, могло быть» [1080]. Комментарии излишни. Утверждения отрицателей о том, что его заставили дать показания, ни на чем (кроме сильного желания, чтобы это так и было) не основываются и опровергаются показаниями сына Токарева о том, что о расстреле поляков ему и брату отец рассказал в 1960-х гг.[1081]

Отрицание захоронений польских военнопленных в Медном

После обсуждения аргумента о Кулиговском и Маловейском (опровергнутого выше) Г. Ферр пишет: «Тот факт, что их останков нет в Медном, наводит на мысль, что там нет и других польских военнопленных. Нет никаких доказательств, что люди, имена которых начертаны на тысячах мемориальных табличек в Медном и Пятихатках, были действительно казнены и там захоронены»[1082].

Трудно, однако, назвать такое утверждение как-то иначе, как ложью. Конкретные доказательства были, как уже указывалось, получены в ходе советско-польских и польских частичных эксгумаций, во время которых найдено огромное количество идентифицирующих документов и предметов, из которых ясно, что захоронены там именно польские военнопленные, причем из Осташковского лагеря.

Подробные отчеты об эксгумациях опубликованы в третьем томе сборника «Убиты в Калинине, захоронены в Медном» в 2019 г. Среди результатов зондажной эксгумации ГВП 1991 г.[1083]: нахождение в двух ямах останков не менее 243 человек; нахождение на трупах многочисленных фрагментов обмундирования и снаряжения довоенной польской полиции, Тюремной стражи, Пограничной стражи, военнослужащих Корпуса охраны пограничья; нахождение на трупах предметов и бумаг, включая фрагменты газет, личные документы, справки, заметки, списки товарищей по плену и почтовую корреспонденцию. В документах прочитаны имена и фамилии 242 человек, не менее 227 из которых значится в списках-предписаниях Управления НКВД СССР по делам о военнопленных об отправке военнопленных из Осташковского лагеря в апреле и мае 1940 г. Из них 16 точно идентифицированы в захоронениях по личным документам. Пребывание жертв в захоронениях в Осташковском лагере также подтверждается среди прочего дневниковыми записями шести человек и предметами вроде самодельных коробочек с вырезанными инициалами владельцев и надписями, упоминающими Осташков. Время расстрела устанавливается по датам на найденных бумагах, таких как газета «Известия советов депутатов трудящихся СССР» от 27.03.1940, газета «Пролетарская правда» от 02.04.1940, даты на почтовых штемпелях и в письмах (самая поздняя – 12.03.1940), даты в двух дневниках, в которых фиксируются отправки из лагеря в апреле, после чего дневники обрываются.

Среди результатов неполной польской эксгумации 1995 г. [1084]: нахождение останков не менее 2 115 человек, предметов польского происхождения (многочисленные фрагменты польского служебного обмундирования, множество форменных пуговиц с польским гербом и гербовых кокард от форменных фуражек, польские полицейские номерные жетоны, медали, эмблемы и памятные значки, крестики и медальоны с надписями на польском языке, польские банкноты и монеты, самодельные деревянные предметы с надписями, упоминающими Осташков и Селигер) и бумаг (среди которых личные документы, квитанции, письма от семей, адресованные в Осташковский лагерь); точное установление личности 28 человек, все из которых значатся в вышеупомянутых списках-предписаниях. Вместе с останками найдены 34 фрагмента советских газет с датами их выпуска («Боевая подготовка», «Известия Советов депутатов трудящихся СССР», «Пролетарская правда», «Красная звезда», «Правда», «Путь Октября»), большинство из которых выпущены в 1940 г. (самая поздняя дата – 07.05.1940). Самая поздняя дата на почтовых штемпелях писем и открыток, полученных в Осташковском лагере, – 11.04.1940.

Сразу отметим, что утверждение о невозможности сохранности документов в течение многих десятков лет в массовых могилах основывается исключительно на поверхностных, обывательских представлениях о процессах, происходящих в такого рода захоронениях. Одним из главных факторов сохранности многих документов, найденных в одежде, является жировосковая трансформация мягких тканей части трупов, засвидетельствованная во всех трех местах захоронений польских военнопленных (в Катыни – и в 1943, и в 1944 гг.). При этой трансформации, чаще всего проходящей в анаэробных условиях, ткани превращаются в воскоподобную массу, иногда предохраняющую некоторые внутренние органы от гниения. Покрытые этой массой или находящиеся между ее слоями документы (особенно если они находятся в конвертах, карманах и т. п.) также могут долгое время сохраняться.

Из нахождения останков как минимум 2 358 персон не следует, что там захоронено максимум две тысячи с лишним военнопленных, а не все более 6 200 – проводившиеся эксгумации были неполными (как неполной была эксгумация комиссии Бурденко, откопавшей лишь 1 380 трупов в Катынскому лесу – из этого ведь не следует, что это максимальное число катынских трупов). Тем не менее, А. Ю. Плотников, часто высказывающийся в СМИ по теме Катыни, в одном интервью заявил: «Но первая же эксгумация погибших на территории села Медного показала, что на этой территории захоронено гораздо меньше людей – около двухсот пятидесяти человек. Но этот факт не охладил “правозащитного пыла“»[1085]. Он перевернул все с ног на голову – целью этой заведомо частичной зондажной эксгумации было установление общей принадлежности трупов и из нее при всем желании не может следовать, что на территории Медного захоронено всего 250 человек. Впрочем, в марте 2020 г. А. Ю. Плотников превзошел сам себя, заявив, что «поляков там нет»[1086].

Иногда отрицатели пытаются выдать захоронения в Медном за захоронения погибших красноармейцев либо же просто используют предполагаемые захоронения в качестве своего рода «троянского коня» для уничтожения или релятивизации памяти о польских жертвах НКВД в Медном. Эти утверждения строятся в основном на нахождении имен двух красноармейцев, которые могли быть захоронены где-то на дачном участке НКВД. В списке безвозвратных потерь 910-го стрелкового полка 243-й стрелковой дивизии от 01.01.1942 Федор Николаевич Беспалов числится погибшим от ран в полковом/передовом пункте медпомощи 18.11.1941. Как пункт захоронения числятся «дачи г. Медного»[1087]. В алфавитном списке умерших в эвакогоспитале 1783 Сергей Васильевич Куваев значится как скончавшийся от ран 16 августа 1942 г. Место захоронения: «с. Медное – лес, бывшие дачи НКВД» [1088]. Это единственное такое указание во всем списке умерших эвакогоспиталя[1089].

Не совсем понятно, что именно должны доказывать эти два единичных случая. Допустим, двух или более солдат когда-то похоронили на территории дач НКВД (необязательно совпадает с территорией мемориального комплекса). Из этого не следует никаких выводов о польских захоронениях, которые находятся на сравнительно малой части дачного участка[1090]. О захоронениях красноармейцев на дачном участке НКВД свидетельствовали бывшие чекисты, опрошенные УФСК и прокуратурой Тверской области в 1995 г. Но они же одновременно рассказывали о погребении там же жертв сталинских репрессий, так что одно другому не противоречит[1091]. Соответственно, вопрос о Куваеве и Беспалове – это вопрос мемориализации, политики, всего, чего угодно, – но не околокатынской историографии.

Стоит отметить, что оба красноармейца официально числятся как похороненные в братской могиле в селе Медном, в двух километрах от мемориального комплекса, на другом берегу реки Тверцы, в учетных карточках захоронения от 31.10.1991[1092] и современной[1093]. Можно предположить, что останки из единичных захоронений красноармейцев с дачного участка НКВД были перенесены в братскую могилу в Медном. А может быть, перезахоронение произошло лишь на бумаге, как это иногда случалось. Как бы то ни было, сведения об изначальном захоронении не доказывают, что в настоящее время эти красноармейцы захоронены где-то на территории мемориального комплекса.

Утверждения о подложности катынских документов и использование подложных документов катынскими отрицателями

Катынский негационизм невозможен без утверждения о том, что являются фальшивками все или большинство документов закрытого пакета, а также иные документы, свидетельствующие о расстреле польских военнопленных именно НКВД.

Стоит отметить невероятную легкость и беспечность, с какой отрицатели находят «признаки» фальшивости. В середине 1990-х гг. Ю. И. Мухин «анализировал» катынские документы по дефектной публикации текстов вместо того, чтобы разыскать факсимильные изображения, опубликованные в 1992 г. или продублированные в журнале «Вопросы истории» в 1993 г.[1094], в результате чего возникли неверные утверждения, что на записке Л. П. Берии нет сталинской резолюции «за» и что в записке А. Н. Шелепина фигурируют две разные цифры расстрелянных. В качестве еще одного примера можно привести В. Н. Шведа, который, пытаясь опровергнуть документы КГБ 1969 г., доказывающие, что захоронения поляков в Пятихатках – дело рук НКВД, заявил об одном из них, от 19.06.1969, что «в его левом верхнем углу находится резолюция Никитченко о том, что “товарищу Шелесту П. Е. доложено”» [1095]. Далее Швед удивляется: «Но датирована резолюция 2008 годом?! Это уже из области паранормального. К этому времени и Шелеста, и Никитченко уже не было в живых, как давно не было КГБ и Украинской ССР. Как понимать подобную несуразность?» За Шведом это ложное утверждение повторил и Г. Ферр[1096]. Естественно, никакого 2008 года в резолюции и в помине нет, а есть датировка резолюции «20[.]06[.]69»[1097]. И такого рода «факты» часто встречаются в сочинениях отрицателей.

Впервые копии документов из катынского закрытого пакета были обнародованы на процессе по «делу КПСС» в Конституционном суде в 1992 г. Как сторона защиты в виде Ю. М. Слободкина и Ф. М. Рудинского, так и некоторые судьи отнеслись к ним скептически, указывая на мнимые проблемы с оформлением документов[1098]. Возникшие вопросы удалось разъяснить главному архивисту РФ Р. Г. Пихое и в постановлении по делу Конституционный суд признал вину Политбюро, написав: «Ряд документов свидетельствует об организации и совершении в 30-40-х гг. политических убийств, в том числе за рубежом, по указанию высших партийных деятелей КПСС. Как военное преступление можно расценить уничтожение по постановлению Политбюро ЦК КПСС тысяч польских военнопленных в Катыни и других местах» [1099].

Катынские документы представляют из себя взаимосвязанный комплекс, каждую часть которого необходимо анализировать в свете других частей этого комплекса, реальной (а не воображаемой) практики делопроизводства высших органов власти на момент создания документа, а также общего (например, политическая ситуация на конкретный момент) и частного (конкретные события, непосредственно связанные с созданием документа) исторического контекста.

Самой, пожалуй, распространенной ошибкой негационистов является принятие неких в основном придуманных ими самими правил делопроизводства конкретных органов в конкретные рассматриваемые периоды. Приведем яркий пример: выписка из решения Политбюро от 05.03.1940 о расстреле поляков исполнена на бланке 1930-х гг., что отрицатели, конечно, видят как признак фальшивки. А на каком основании? Исключительно на своем собственном, ни на чем не основанном представлении о том, что было можно и чего было нельзя в делопроизводстве сталинского Политбюро. И визит в тот же РГАСПИ тут же разрушает это представление[1100] – в «сталинском» делопроизводстве высшего уровня, включая Политбюро и наркоматы, бланки использовались в т. ч. «устаревшие»[1101] (удалось найти даже пример использования бланка 1920-х гг. в 1940 г.[1102]), а иногда – и просто «некорректные» (другого наркомата)[1103], а отношение к оформлению документов было довольно простое и деловое. Как удалось выяснить, бланки выписок 1930-х гг. спорадически использовались как минимум до июля 1941 г. (включительно)[1104].

Отрицатели даже не могут выдвинуть хоть сколько-нибудь обоснованную гипотезу о том, по чьему именно распоряжению были якобы подделаны документы (и вообще произведена вся якобы крупномасштабная фальсификация катынского дела, затрагивающая помимо архивов и эксгумации, и свидетелей). Понятно, что это не мог быть Б. Н. Ельцин, который получил документы закрытого пакета от М. С. Горбачева в декабре 1991 г. Но это не мог быть и единственный президент СССР, который долгое время делал вид, что никаких документов нет[1105], и не хотел публиковать их даже после признания СССР вины за Катынь в 1990 г. (а секретные протоколы к пакту Молотова – Риббентропа даже хотел уничтожить[1106]). Бывший заведующий Общим отделом ЦК КПСС В. И. Болдин так описывал словесную реакцию М. С. Горбачева на ознакомление с документами двух закрытых пакетов перед одной из встреч с В. Ярузельским: «В одном за подписью Берии речь идет об истинных фактах расстрела поляков в Катыни, а во втором – о выводах комиссии, работавшей после освобождения Смоленской области в годы войны и пришедшей к выводу, что это дело рук фашистов. Храните получше и без меня никого к ним не подпускайте. Слишком все это горячо». Болдин добавил, что уже после ознакомления с содержимым закрытого пакета «Общему отделу он [Горбачев] запретил выдавать эти документы» и «поручил сообщить польской стороне, что достоверных фактов о расстреле, кроме тех, что были обнародованы еще во время войны, не найдено»[1107].

Еще один вариант – якобы фальсификация документов Н. С. Хрущевым в процессе десталинизации – не менее абсурден. Дело в том, что документы эти бросают тень на него самого. Ведь в 1940 г., в год расстрела более трех тысяч узников тюрем из западных областей УССР, он являлся первым секретарем ЦК КП(б)У, а его близкий соратник И. А. Серов в этот период был главой НКВД УССР. Если бы документы были «хрущевской фальшивкой», в них не было бы сведений об этих конкретных расстрелах.

Рассмотрим основные аргументы относительно документов закрытого пакета. Начнем с документа, который положил начало всей документальной цепочке.

Записка Берии Сталину № 794/Б от марта 1940 г. с предложением о расстреле польских военнопленных и узников тюрем Западной Украины и Западной Белоруссии[1108]

В марте 1940 г. нарком внутренних дел Л. П. Берия обратился к И. В. Сталину с предложением расстрелять 14,7 тыс. военнопленных (они находились в Козельском, Старобельском и Осташковском лагерях) и 11 тыс. заключенных тюрем западных областей УССР и БССР, поскольку якобы «все они являются закоpенелыми, неисправимыми вpагами советской власти» и во вскрытых контрреволюционных организациях «активную руководящую pоль играли бывшие офицеpы бывшей польской аpмии, бывшие полицейские и жандаpмы». Политбюро с предложением согласилось, о чем свидетельствуют резолюции И. В. Сталина и других членов Политбюро на самой записке.

В полном соответствии с практикой сталинского Политбюро эта записка одновременно представляет из себя подлинник решения Политбюро, каковым она стала по результатам голосования. На документе секретарем Сталина А. Н. Поскребышевым отчеркнут текст решения, который был перенесен в протокол решений особой папки.

Как один из самых главных документов катынского дела, записка Л. П. Берии подвергается наибольшему количеству атак.

Экспертиза в рамках расследования Главной военной прокуратуры подтвердила подлинность росписей И. В. Сталина и других членов Политбюро[1109]. Но Ю. И. Мухин заявил, что наклон росписей доказывает их

Резолюции Сталина с наклоном, близким к таковому на записке Берии.

Фрагменты документов справа налево, сверху вниз: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 448. Л. 143 (образ из проекта Росархива «Документы советской эпохи»); Атомный проект СССР: документы и материалы… Т. 2. Кн. 1. Вклейки после стр. 389; РГАСПИ Ф. 17.

Оп. 163. Д. 1283. Л. 99; РГАСПИ Ф. 17. Оп. 163. Д. 1276. Л. 14.

фальшивость – мол, невозможно, чтобы он и другие члены Политбюро расписались с наклоном слева направо, сверху вниз – только снизу вверх: «Даю вам гарантию в 200 %, что вы не встретите ни единого подлинного документа, на котором бы даже один руководитель расписался иначе, поскольку это невозможно»[1110].

Между тем существует большое количество других подлинных документов именно с таким наклоном резолюций И. В. Сталина, что сразу опровергает этот аргумент[1111]. Ю. И. Мухин «нарушил» сразу два важных для такого рода анализа правила: поленился пойти в архив и не учел конкретный исторический контекст: его пример с занятым начальником, не вчитывающимся в документы и строчащим резолюции одну за другой, неприменим к обсуждению на Политбюро такого важного и деликатного вопроса, как предложение расстрелять более 25 тыс. человек.

Часто можно услышать, что после отмены троек НКВД в 1938 г. новая тройка, такая, как упоминаемая в записке Л. П. Берии, не могла быть создана. На чем основывается это утверждение – непонятно [1112]. Постановление СНК и ЦК от 17.11.1938 отменяло конкретные существовавшие на тот момент тройки, но в нем нигде не написано, что впредь другие тройки не могут быть созданы тем же Политбюро. Это постановление – ограничение для НКВД, который не мог самовольно создавать и использовать тройки. А вот вышестоящая инстанция, конечно, и после этого могла создавать любые тройки по своему вкусу, что она и сделала в случае с тройкой, созданной Политбюро 14.03.1943 для пресечения разбазаривания социалистической собственности в Узбекистане, и с тройкой, сформированной 25.05.1943 в целях пресечения бандитизма, грабежей, злостного хулиганства и крупных хищений социалистической собственности в Киргизской ССР. Обе тройки имели право выносить смертные приговоры[1113].

Дело в том, что слово «тройка» не являлось каким-то полностью оформившимся юридическим понятием, а означало просто комиссию[1114] из трех[1115]лиц для конкретной поставленной задачи. Задачу и состав определял орган, ее создающий. Задачей катынской комиссии из трех человек (тройки) было рассмотреть дела на определенное количество человек, приговорить большинство к расстрелу (и, возможно, следить за тем, чтобы под расстрел не попало небольшое количество тех, кого по каким-то причинам надо было оставить в живых).

Еще одним излюбленным якобы «признаком фальшивки» является отсутствие полной даты – есть месяц и год, но нет числа[1116]. Однако известны и другие записки Л. П. Берии с непроставленным числом месяца[1117], чем доказывается, что он лично в этом моменте пунктуален не был, а значит, в определенных условиях дату мог и не проставить. В нормальных условиях дата на записке НКВД проставлялась вместе с регистрационным номером. Однако, как мы увидим позже, мы имеем дело как минимум со вторым вариантом записки Л. П. Берии, первому варианту которой регистрационный номер был присвоен еще 29 февраля и потому, вероятно, уже был изначально проставлен на мартовском варианте, когда на нем еще и не могло быть полной даты, потому что сам документ еще какое-то время оставался в НКВД и исправлялся. Другими словами, обычный контроль «проставил номер, проставь и дату» отсутствовал, и Л. П. Берия, не будучи пунктуальным в проставлении дат, по окончании редактирования просто отослал (или принес) записку адресату, которого такие тонкости не интересовали. Так что, именно учитывая сложную историю создания этого документа, о которой вскоре пойдет речь, отсутствие числа месяца не является признаком подделки. Наоборот, фальсификатор с большой вероятностью проставил бы дату, чтобы не привлекать внимание.

На основании одной цитаты из протокола заседания Конституционного суда по делу КПСС, во время которого защитник КПСС Ю. М. Слободкин сделал утверждение, что записка Л. П. Берии датирована 5 марта, Ю. И. Мухин, а затем и перенявший его аргумент сам защитник стали утверждать, что переданная в суд копия записки имела дату 5 марта, которую фальсификаторы якобы позже удалили (без какой-либо представимой причины)[1118]. На самом деле Ю. М. Слободкин, совершенно не разбиравшийся в документах ЦК, принял за дату записки рукописную пометку «от 5.III-40 г», которая находится в правом верхнем углу первой страницы документа (под еле-еле видным штампом с вписанными от руки номером протокола «13» и пункта «144оп»). Копия, представленная в суд, опубликована и не отличается от других таких копий[1119], и во время самого процесса судья Б. Эбзеев описал записку так[1120]: «обращение Народного комиссариата внутренних дел, точная дата не указана, марта 1940 года»[1121].

Отрицатели, и в частности В. Н. Швед, считают признаком фальшивки тот факт, что номер записки (794/Б) не соответствует предполагаемому временному периоду создания записки (с 3 по 5 марта выдавались более высокие номера; записка № 793/б датируется 29 февраля), и указывают на то, что в ЦА ФСБ хранится справка-заместитель записки Л. П. Берии, где она датируется 29 февраля.

Прежде всего стоит отметить, что задокументирована возможность создания в НКВД вариантов одного документа с одним и тем же номером, но с разными датами. Так, существует сопроводительное письмо (№ 447/Б от 29.01.1939), подписанное Л. П. Берией, А. А. Андреевым и Г. М. Маленковым, к акту приема сдачи дел в НКВД СССР на имя Сталина, которое ему послано не было, а было исправлено. На основании этих исправлений был напечатан второй вариант, который был заново подписан и 1 февраля послан И. В. Сталину под номером, зарегистрированным 29 января[1122]. Случай «катынской» записки Л. П. Берии аналогичен. Решение принималось не моментально, а, по-видимому, обсуждалось, согласовывалось и пересогласовывалось с конца февраля. Различные варианты записки, вероятно, соответствуют различным стадиям согласования.

Таким образом объясняется и наличие первого варианта письма от 29 февраля, которое не противоречит существованию более позднего мартовского варианта с тем же номером.

Негационисты указывают на то, что четвертая страница этого самого позднего варианта записки напечатана на одной пишущей машинке [1123], а первые три страницы – на другой. И якобы неизвестны прочие записки Л. П. Берии, которые бы исполнялись на той машинке, что и основная часть отрицаемого документа. Эксперт Э. П. Молоков подтвердил подлинность шрифта последнего листа записки (причем, что очень важно, доказал именно использование пишущей машинки НКВД[1124]).

Однако исследователем Алексеем Памятных было показано, что записка Л. П. Берии И. В. Сталину № 265/б от 16.01.1940[1125] напечатана на той самой «другой» машинке[1126]. Были выявлены как минимум следующие устойчивые признаки шрифта двух записок:

• сдвиг букв «а», «в», «р» вправо;

• сдвиг цифры «4» влево;

• дефект левой засечки нижнего элемента буквы «д» (слабая интенсивность окраски);

• дефект левого нижнего «хвостика» буквы «ж» (полное отсутствие).

Таким образом, шрифт первых трех страниц является подлинным. А подлинность шрифта четвертой страницы, напомним, подтверждена экспертом самих отрицателей. То есть подтверждена подлинность всей записки. Осталось выяснить, почему в НКВД (обе пишущие машинки были именно из этого ведомства) перепечатывалась последняя страница. Естественно, на эту тему можно лишь строить предположения, но следующее соображение представляется наиболее вероятным.

На четвертой странице записки упоминается Л. Ф. Баштаков и прямым текстом его должность – «начальник 1-го спецотдела НКВД СССР». Но формально она стала таковой именно 05.03.1940. До этого несколько месяцев он был исполняющим обязанности (но, безусловно, появлялся и в первом варианте записки Л. П. Берии, т. к. работа с польскими делами шла через 1-й спецотдел). 4 марта Л. П. Берия попросил Г. М. Маленкова об официальном назначении Л. Ф. Баштакова, и в тот же день было принято решение Оргбюро/Секретариата о назначении; приказ НКВД о назначении вышел 5 марта[1127].

Вполне вероятно (и не противоречит никаким известным на данный момент сведениям), что изначальный мартовский вариант записки был создан в момент еще до решения Секретариата/Оргбюро 4 марта, но не ранее 3 марта[1128].

При этом записка Л. П. Берии Г. М. Маленкову с просьбой о назначении Л. Ф. Баштакова, вероятно, была первоначально подготовлена 2 марта – дата на записке исправлена со 2 на 4 марта. Таким образом, на момент написания изначального мартовского варианта «катынской» записки глава НКВД со всей вероятностью знал, что Л. Ф. Баштаков на днях станет начальником 1-го спецотдела (но не знал, когда именно). В соответствии с этим возможны следующие варианты:

1. Л. П. Берия упомянул текущую должность Л. Ф. Баштакова («заместитель начальника» или «исполняющий обязанности начальника») в первом мартовском варианте записки 794/Б и собирался поставить вопрос о поляках на обсуждение, не дожидаясь решения по назначению; однако оно пришло очень быстро – раньше, чем Л. П. Берия решил отослать начальный мартовский вариант в Политбюро, упоминание должности устарело; в этом случае последний лист записки необходимо было перепечатать.

2. В ожидании решения по Л. Ф. Баштакову Л. П. Берия просто опустил его должность в изначальном мартовском варианте. Поскольку решение Секретариата/Оргбюро пришло раньше, чем он решил отослать начальный вариант в Политбюро, и таким образом в вопрос была внесена ясность, последний лист записки было весьма желательно перепечатать, чтобы тем членам Политбюро, которые не участвовали в работе Секретариата/ Оргбюро, долго не гадать/вспоминать, кто такой этот Баштаков и что он делает в тройке.

Поскольку на последней странице записки было всего несколько строк, какой-либо проблемы перепечатка не составляла. Перепечатали (естественно, не подбирая специально пишущую машинку), Л. П. Берия поставил подпись, письмо направилось к адресату. Это простое и рациональное возможное объяснение факта перепечатывания четвертой страницы.

Предположительная хронология создания последнего варианта записки Л. П. Берии, учитывающая известные на сегодня данные:

– 29 февраля Л. П. Берией подготовлен первый вариант записки № 794/Б, точное содержание которой неизвестно, но тема которой описывается в справке-заместителе из ЦА ФСБ так: «№ 794. Товарищу Сталину. О рассмотрении в особом порядке дел на военнопленных. Стр. 1—29 находится в Особой папке тов. Мамулова» (очевидно, к записке прилагались какие-то справки)[1129]. Мы не знаем, предлагал ли он расстрелять большее, меньшее или такое же количество польских военнопленных. По аналогии с запиской № 447/Б Л. П. Берии, Г. М. Маленкова и А. А. Андреева это мог быть изначальный вариант, готовый к отсылке, но все же не посланный из-за некоего изменения обстоятельств (например, намерений И. В. Сталина) либо возвращенный на доработку;

– 3 или 4 марта (до решения Секретариата/Оргбюро по Л. Ф. Баштакову) был подготовлен второй вариант записки № 794/Б с предложением расстрелять известное количество польских военнопленных и узников тюрем и о создании комиссии (тройки), которая должна отсортировать жертв для расстрела. Как один из членов тройки назван Л. Ф. Баштаков, на момент написания – заместитель/исполняющий обязанности начальника 1-го спецотдела;

– 4 или 5 марта (после решения Секретариата/Оргбюро по Л. Ф. Баштакову, но до отправки из НКВД): перепечатывается последний лист записки, в котором теперь указывается его новая должность: начальник 1-го спецотдела. Последний вариант направляется И. В. Сталину.

Непростая история создания документа с непростым решением неудивительна. Даже наоборот – ожидаема. В любом случае подлинность записки подтверждается не только соответствием его оформления другим аналогичным документам, справками-заместителями из ЦА ФСБ и РГАСПИ и экспертизой росписей, но и аутентичностью машинописных шрифтов записки.

Страницы 9 и 10 из протокола заседания Политбюро ЦК ВКП(б) № 13-ОП (1940 г.) с пунктом 144 (решение о расстреле) [1130]

Принятые Политбюро решения вносились в пронумерованные протоколы, которые существовали в двух вариантах. В общих протоколах, как правило, отмечались все принятые решения, но тексты решений с грифом «Особая папка» (особо важные, деликатные решения) не печатались полностью – давалось лишь их короткое описание. Полный же текст таких решений давался в отдельном протоколе с соответствующим грифом.

После принятия решения по записке Л. П. Берии текст его, как полагалось, был зафиксирован как пункт 144 в протоколе решений Политбюро № 13 за 1940 г. с грифом «Особая папка». Страницы с этим текстом были изъяты из протокола на хранение в закрытом пакете по указанию начальника Общего отдела К. У. Черненко 04.03.1970, что, видимо, и было датой создания самого первого закрытого пакета (по сути, создан новый, высочайший гриф секретности, выше «Особой папки»). Взамен изъятых листов были вставлены новые, в которых был убран текст пункта 144.

Наименее информированные отрицатели вроде Ю. М. Слободкина удивлялись тому, что пункты в листах протокола следуют не подряд, из чего следует, что они не имели понятия о вышеизложенных основах делопроизводства Политбюро. Только некоторые пункты заседаний Политбюро относились к «Особой папке» и всегда следовать друг за другом в принципе не могли. Понятно, что остальные протоколы с решениями особой папки выглядят точно так же.

Как упоминалось выше, решения «Особой папки» кратко описывались и в общих протоколах. Для пункта 144 в общем протоколе № 13 значится: «144. Вопрос НКВД СССР. О.П.». В листах протокола «Особой папки», замещающих листы, изъятые в закрытый пакет, значится: «144. Вопрос НКВД. Сов. секретная О.П.». Среди инициативных документов к общим протоколам Политбюро имеется краткая справка к пункту 144 с надписью в правом углу: «зап[иска] т. Берии»[1131]. Этот комплекс «сопровождающих» документов подтверждает, что пункт 144 протокола № 13 был принят по записке Л. П. Берии, что он изначально содержался в особой папке, а затем был изъят и из нее.

Выписки из решения Политбюро[1132]

Помимо протоколов с решениями Политбюро существовали также выписки из протоколов с отдельными решениями (или пунктами из них) для рассылки конкретным адресатам и для текущего делопроизводства. В закрытом пакете находились две выписки из протокола № 13 с решением Политбюро от 05.03.1940, напечатанные одновременно (одна из них как первый экземпляр, вторая – через копирку; печатные тексты идеально накладываются друг на друга). Согласно пометам на первом экземпляре, изначально было изготовлено четыре выписки.

Одна из них, оригинал с адресатом «тов. Берия», Л. П. Берии на самом деле не посылалась – это была «информационная» выписка, отложившаяся в архиве Политбюро. Если бы было, скажем, пять адресатов, то существовало бы как минимум шесть выписок и в одной из них, информационной, оставленной в архиве Политбюро, перечислили бы всех пятерых, тогда как на индивидуальных выписках для рассылки – только конкретные получатели (которые иногда имели право получать лишь отдельные пункты из постановлений). Из этого следует, что обычно при печати основного тела выписки поле адресата оставалось пустым и заполнялось отдельно, поскольку адресаты в индивидуальных выписках были разными, а одновременно (под копирку) печатались почти всегда, по крайней мере, первые несколько экземпляров.

Еще одна выписка была послана Л. П. Берии (который имел право под личную ответственность оставить ее на срок более 24 часов[1133] и, согласно инструкции на самой выписке, ознакомить с ней третьих лиц, если на то была специальная оговорка ЦК – в данном случае таковая могла иметь устную форму) и судьбу ее можно с высокой вероятностью вывести из того факта, что такие выписки предписывалось в обязательном порядке возвращать (исключения редки), а потом уничтожать[1134]. Еще два экземпляра хранились как архивные.

Позже, 04.12.1941, на следующий день после встречи И. В. Сталина с В. Сикорским и В. Андерсом, которые вручили ему для проверки список пропавших поляков, были отпечатаны еще две выписки – одна для Л. П. Берии (скорее всего, уничтожена после возврата, как полагалось), другая, согласно помете на выписке-оригинале, «в запас».

Из трех архивных копий две были уничтожены в 1956 г.[1135], о чем имеется помета заведующей архивом Политбюро Т. К. Силиной. В 1959 г. оставшаяся архивная копия 1940 г. (не путать с информационной выпиской-оригиналом) была оформлена как индивидуальная выписка для отсылки председателю КГБ А. Н. Шелепину[1136], дата исправлена на 1959 г., впечатано имя секретаря ЦК И. В. Сталина (при жизни Сталина обычно ставилась его факсимильная подпись) и проставлена текущая печать ЦК КПСС – то есть соблюдены все формальности. После возврата выписка не уничтожалась, т. к. в левом верхнем углу стоит штамп «Не сжигать».

Итак, всего было создано шесть выписок. Четыре из них – 05.03.1940, из которых одна стала информационной и осталась в архиве Политбюро, вторая была послана Л. П. Берии и по возвращении предположительно уничтожена, третья уничтожена 15.11.1956 за ненужностью, а четвертая осталась как архивный экземпляр (послана А. Н. Шелепину 27.02.1959). Еще две выписки созданы 04.12.1941, одна была послана Берии и по возвращении предположительно уничтожена, одна создана «в запас» и уничтожена 15.11.1956 за ненужностью.

Подлинность обеих сохранившихся выписок подтверждается сравнением с другими выписками, напечатанными машинисткой с инициалами «нк» (совпадают особенности пишущей машинки)[1137].

Аргумент отрицателей о бланках 1930-х гг. уже разобран выше. Аргумент об отсутствии отметки Л. П. Берии об ознакомлении ложен, поскольку у нас нет экземпляра, который посылался ему. При этом не факт, что визировались сами индивидуальные выписки, которые все равно вскоре уничтожались – возможно, в 1930—1940-е была та же практика, что и позже: отметка об ознакомлении могла оставляться на отдельном листе[1138] (несмотря на буквальную формулировку инструкции 1924 г., которая присутствовала на выписках из протоколов особой папки даже в 1990 г.[1139], при совершенно иных действующих правилах) – вероятно, по этой причине нет на второй выписке и росписи А. Н. Шелепина (либо же потому, что он воспринимал ее как чисто архивный документ).

Аргумент о несуразности появления печати ЦК КПСС на выписке из решения ЦК ВКП(б) сам несуразен. Архивная выписка переоформлялась как обычная в 1959 г., когда партия называлась «КПСС» и обязательная на выписках для рассылки печать ЦК в 1959 г. и не могла быть другой.

Политбюро с 1933 г., для которой такого рода документы имели не сакрально-исторический, а вполне деловой статус, о чем свидетельствует и уничтожение ею (или с ее ведома) лишних экземпляров выписки в 1956 г.

Записка председателя КГБ при СМ СССР А. Н. Шелепина № 632-ш от 03.03.1959 о материалах на польских военнопленных с приложением проекта постановления Президиума ЦК КПСС[1140]

В записке А. Н. Шелепин пишет о нахождении в архиве КГБ дел на 21 857 человек, расстрелянных «на основании Постановления ЦК КПСС от 5 марта 1940 года», включая узников Козельского, Старобельского и Осташковского лагерей военнопленных и узников тюрем западных областей УССР и БССР, и предлагает уничтожить большинство документов.

Подлинность этого документа подтверждается среди прочего следующими четырьмя пунктами [1141].

Во-первых, это сделал сам А. Н. Шелепин при официальном допросе в 1992 г.[1142], хотя и пытался представить себя ничего не знающим новичком, которому это письмо в 1959 г. подсунули, но факт подписания им документа подтвердил.

Во-вторых, в ЦА ФСБ сохранилась справка-заместитель посланной записки[1143]: «Письмо и проект решения КГБ (написанные от руки) за № 632-ш направлены в ЦК КПСС 16 марта с.г. Документ по линии Учетно-архивного отдела об уничтожении старых материалов (Доброхотов 16.03.59)».

В-третьих, при передаче записки в 3-й сектор Общего отдела ЦК КПСС 09.03.1965 под входящим номером «0680» на нем был проставлен штамп Общего отдела с дефектной буквой «и» в слова «Общий». Поскольку документы таким образом регулярно передавались целыми пакетами, можно было ожидать, что какие-то из документов, переданные одновременно с запиской А. Н. Шелепина в тот же день, будут иметь тот же дефект штампа, что и было подтверждено нахождением записки В. Е. Семичастного № 647-с от 19.03.1962[1144], переданной в Общий отдел в тот же день под входящим номером «0692», с тем же дефектом штампа.

В-четвертых, существование польских дел, упоминаемых в записке, подтверждается документами ЦА ФСБ [1145].

Самое первое, что бросается в глаза в записке А. Н. Шелепина, – ее рукописное исполнение, причем каллиграфическим почерком, на что любят ссылаться отрицатели. Однако если учесть, что на этот факт указывается уже в справке-заместителе из ЦА ФСБ, то это – просто данность, которая не может использоваться в каком-либо негативном ключе при рассмотрении вопроса о подлинности. Но и объяснение этому факту найти весьма легко. По распространенной практике тех лет, особо секретные сведения определенного рода часто вносились в документы от руки. Наиболее распространенной была практика печатания тела документа на пишущей машинке со специальными пропусками, куда затем определенные слова особо доверенным человеком вписывались вручную[1146]. Однако некоторые документы были настолько деликатны, что автор вообще отказывался от услуг машинистки и полностью диктовал доверенному человеку текст письма, которое составлялось в одном экземпляре[1147]. Исполнение в 1959 г. записки о такой теме, как Катынь, от руки и в единственном экземпляре – вполне естественно и даже ожидаемо.

Сравнение штампов на записках В. Е. Семичастного (слева) и А. Н. Шелепина (справа). Заметен дефект буквы «и» в слове «Общий».

Много ложных утверждений было сделано отрицателями относительно штампов 1965 г. на записке 1959 г. Для большинства из них это верный признак подделки. Однако штампы эти полностью соответствуют практике 1950—1960-х гг. Как правило, документы (как просто письма, так и служебные записки и прочее), направлявшиеся в ЦК КПСС, проводились через т. н. Общий отдел, а именно через его 3-й сектор, ответственный за прием, учет и рассылку документов[1148]. По прибытии в 3-й сектор на документ ставился штамп, состоявший из трех элементов (трех отдельных штампов, объединенных в один): 1) рамочный штамп входящей документации 3-го сектора с датой получения документа; 2) порядковый входящий номер; 3) пункт назначения документа (например, 1-й сектор – документы для Президиума ЦК, 2-й сектор – документы для Секретариата ЦК, 6-й сектор – архив Политбюро/Президиума; иногда появлялись другие пометки, например «Контроль» или «Снят с учета»).

Однако некоторые документы изначально миновали 3-й сектор – вероятно, по причине срочности и/или особой важности на данный момент времени. Они, по-видимому, напрямую вручались ответственным за вопрос секретарям ЦК и затем, вероятно, хранились в сейфе у начальника Общего отдела. Пример такого комплекса документов – обширная переписка КГБ и ЦК 1950 – начала 1960-х гг. о сыне Сталина Василии, значительная часть которой одной партией пришла в 3-й сектор 11.12.1964 и была перенаправлена в 6-й сектор, то есть официально сдана в архив[1149]. На первых страницах документов здесь стоят не своевременные штампы Общего отдела (например, 1955 г.), а именно штампы 1964 г. с прямым перенаправлением документов в архив, что означает, что изначально они миновали «обычный» путь документов, поступающих в ЦК.

То же самое случилось с запиской А. Н. Шелепина. Она была «легализована» в 3-м секторе 09.03.1965 как часть пакета документов, в который входила и вышеупомянутая записка Семичастного от 19.03.1962.

Хронологический принцип передачи таких пакетов документов (почему в конкретные дни передавали конкретные документы) неясен. Гипотеза директора АПРФ А. В. Короткова о том, что передача записки Шелепина связана со скорым уходом заведующего Общим отделом В. Н. Малина, в сейфе которого, вероятно, хранилась записка[1150], может быть верна (хотя тот ушел только в августе[1151]), особенно учитывая помету заведующей 6-м сектором Т. К. Силиной «По распоряжению т. Малина В. Н.» на обратной стороне последнего листа записки, но она необязательна для объяснения этого факта – достаточно того, что такие передачи партий документов регулярно осуществлялись.

Итак, 09.03.1965 записка А. Н. Шелепина была зарегистрирована под входящим номером «0680» в 3-м секторе Общего отдела ЦК КПСС. Поскольку документ не был актуальным, т. е. не должен был рассматриваться на совещании Президиума, а предназначался для архивного хранения, то в качестве пункта назначения в документе работники 3-го сектора проставили «6-й сектор», т. е. архив Политбюро/Президиума. В 6-й сектор документ прибыл из 3-го сектора 16.03.1965, о чем свидетельствует штамп на обороте последнего листа. 20.03.1965 на документе был проставлен легкоузнаваемый восьмиугольный штамп 6-го сектора с входящим порядковым номером 6-го сектора «9485»[1152], что означало, что записка официально отложилась в архиве Политбюро/Президиума. В штампе также было указано, как это делалось и с другими подобного рода документами, что документ – 1959 г. Аналогичный бюрократический путь проделала записка В. Е. Семичастного, на которой стоят такие же штампы и отметки.

Таким образом, «странная» на взгляд некоторых неспециалистов делопроизводственная атрибутика записки А. Н. Шелепина полностью объясняется делопроизводственной практикой ЦК КПСС 1950—1960-х гг. и соответствует другим архивным документам той эпохи, что является дополнительным подтверждением подлинности документа.

В описании А. Н. Шелепиным катынского преступления есть неточности, при анализе которых необходимо всегда помнить о двух ключевых моментах. Во-первых, у него была сугубо практическая задача – избавиться от конкретных ненужных дел, а не точно изложить/расследовать всю катынскую историю. Во-вторых, он, как сам упоминает, был всего лишь несколько месяцев на посту, детальных сведений «из первых рук» о катынском деле не имел, специалистом по документации о военнопленных и узниках тюрем не являлся. Сведения он черпал, в частности, из выписки из постановления Политбюро от 05.03.1940 о расстреле военнопленных и узников тюрем, посланной ему 27.02.1959, и из протоколов тройки, которые хранились в КГБ.

Утверждение А. Н. Шелепина, что кто-то подложил ему записку на подпись, выглядит маловероятным и, скорее всего, является защитным маневром – он явно имел «независимую» информацию о катынском деле, как свидетельствует посланная ему выписка. Да и маловероятно, что такой текст сочинен архивистом КГБ. Поэтому, вероятнее всего, он продиктован самим А. Н. Шелепиным. Информация о конкретных деталях расстрельной операции могла бы быть им получена, если бы на то была надобность – можно было бы опросить старых сотрудников. Но он не собирался решать задачу катынского дела, поэтому ограничился сжатым изложением информации – и при этом допустил ошибку: написал о расстреле в т. ч. и в Старобельском и Осташковском лагерях военнопленных, тогда как в них самих военнопленных не расстреливали. Но точность в таких деталях и не была важна в контексте поставленной задачи.

То же можно сказать о том факте, что А. Н. Шелепин назвал «учетными» все дела, хранившиеся в архиве. Строго формально, у узников тюрем и не могло быть «учетных» дел – только у военнопленных. Как уже было указано, председатель КГБ не был специалистом по этому вопросу и не должен был ориентироваться в таких тонкостях – неформальное название «учетные дела» могло подходить, с его точки зрения, по смыслу для описания более 21 тыс. дел с учетными материалами (существование которых, как мы видели, подтверждается другими документами). Во-вторых, возможно, он ошибочно считал вообще всех расстрелянных изначально пленными или интернированными (на что намекает буквальное прочтение текста). Понятно, что сам А. Н. Шелепин не проверял более 21 тыс. дел на принадлежность их военнопленным или арестованным. Для поставленной задачи это было совершенно неважно.

Относительно названной им цифры (21 857 человек) можно сказать, что она, возможно, взята из протоколов тройки и соответствует числу вынесенных смертных приговоров. Но нельзя утверждать, что она абсолютно точно соответствует числу в действительности расстрелянных, поскольку несколько десятков человек из числа приговоренных по разным прозаическим причинам в последний момент все же убиты не были[1153].

Отрицатели, конечно же, используют объяснимые неточности А. Н. Шелепина в качестве ложного доказательства фальшивости его записки. Однако самым, пожалуй, излюбленным «признаком фальшивости» для них является то, что он говорит о «Постановлении ЦК КПСС от 5 марта 1940 года», а не о «постановлении Политбюро ЦК ВКП(б)». Однако этот анахронизм с точки зрения делопроизводства 1950—1960-х гг. не являлся даже формальной ошибкой.

Во-первых, решения Политбюро ЦК автоматически были решениями «всего» ЦК, выразителем воли которого считалось Политбюро. Формулировка «ЦК ВКП(б) постановляет» была стандартной для решений Политбюро[1154]. Во-вторых, именование ВКП(б) (бывшей таковой до октября 1952 г.) «КПСС» чрезвычайно часто встречалось в документах именно этого временного периода. Так, 21.03.1953 Президиум ЦК КПСС отменил «решение Партколлегии КПК от 29 декабря 1948 года об исключении т. Жемчужиной П. С. из членов КПСС как неправильное» и восстановил ее «членом КПСС» [1155]. С. Н. Круглов и И. А. Серов писали 10.12.1953 Н. С. Хрущеву о реабилитации родственников лиц, по «Ленинградскому делу» «осужденных и высланных в ссылку Военной Коллегией Верховного Суда СССР и Особым Совещанием МГБ по Ленинградскому делу в 1949—51 годах»[1156]. Из них до осуждения «36 человек работали в Ленинградском обкоме и горкоме КПСС, а также в областном и городском исполкомах, 11 человек – на руководящей работе в других обкомах КПСС». Д. Е. Салин сообщал в ЦК КПСС 14.03.1955 о работе отдела по спецделам Прокуратуры СССР по реабилитации граждан во второй половине 1954 – начале 1955 г.[1157], упоминая, что «инструкторы Московского Комитета КПСС Колкер Клара Иосифовна, член КПСС с 1922 года, Бабина Мина Ефимовна, член КПСС с 1917 года, Прищепчик Лидия Антоновна, член КПСС с 1917 года, второй секретарь Ногинского ГК КПСС Астанкова Елизавета Васильевна, член КПСС с 1917 года, инструктор Дзержинского райкома КПСС г. Москвы Прищепчик Марина Антоновна, член КПСС с 1919 года» были приговорены в 1938 г. к разным срокам заключения[1158]. Р. А. Руденко 20.08.1955 сообщал в ЦК КПСС о реабилитации И. Белова, который «состоял в КПСС с 1919 года» и о том, что его ходатайство о дополнительных показаниях было изъято Н. И. Ежовым (расстрелянным в 1940 г.) «и скрыто от ЦК КПСС»[1159].

Естественно, имеются и подобные документы авторства А. Н. Шелепина. Вместе с Р. А. Руденко он извещал ЦК КПСС о реабилитации Г. Гринько (28.04.1959), «бывшего члена КПСС с 1920 года, осужденного 2—13 марта 1938 года», которого заставили заявить, что заговорщиками были «бывшие секретари Днепропетровского и Донецкого обкомов КПСС Хатаевич и Саркисов»[1160]; И. Зеленского (28.04.1959), «бывшего члена КПСС с 1906 года», и В. Иванова (28.04.1959), «бывшего члена КПСС с 1915 года», осужденных к расстрелу в 1938 г. [1161]; А. Енукидзе (12.09.1959), «бывшего члена КПСС с 1898 года и члена ЦК КПСС», осужденного к расстрелу в 1937 г. в частности за организацию «группового террористического акта над руководителями КПСС». Авторы отмечают, что «решением Пленума ЦК КПСС от 5–7 июня 1935 года Енукидзе выведен из состава ЦК и исключен из партии за политико-бытовое разложение», но «согласно стенографическому отчету ЦК КПСС, никто из выступавших на нем не говорил о бытовом разложении Енукидзе»[1162].

Как видно, большая часть отрицателей довольно плохо знакома с советскими документами. Это выражается и в непонимании терминологии, используемой в них. Так, Ю. И. Мухин утверждает[1163], что акт от 25.10.1940 об уничтожении архивных документов Особого отделения Старобельского лагеря и среди них 4 031 учетного дела на военнопленных противоречит записке А. Н. Шелепина. Он и не подозревает, что в лагерях было два вида учетных дел: дела 2-го, учетно-регистрационного отделения (УРО), и дела Особого отдела (т. е. контрразведки), которые изначально основывались на копиях опросных листов, составлявшихся УРО, но которые велись Особым отделением независимо от учетных дел, хранившихся в УРО, а значит, и сожженные дела не имели прямого отношения к делам, хранившимся в 1959 г. в архиве КГБ[1164].

Можно привести еще немало примеров второстепенных аргументов отрицателей вроде утверждения, что термин «советские органы власти» не мог появиться в советских или вообще русскоязычных документах (при этом игнорируются примеры обратного, такие как протест заместителя Генерального прокурора СССР полковника юстиции Е. И. Варской по делу В. Г. Мороза от 08.03.19 57[1165] или протокол к договору между СССР и Финляндской Республикой о передаче в аренду советской части Сайменского канала и острова Малый Высоцкий от 27.09.1962[1166]), но, обобщая, можно отметить, что все они основаны на некомпетентности, плохом знании истории, ложном понимании текста, нежелании искать контрпримеры утверждениям о «невозможности» чего-либо.

В ответ на примеры указанных отрицателями «признаков» в других советских документах некоторые отрицатели выдвигают новый аргумент о том, что, вероятно, и можно объяснить каждую особенность катынских документов по отдельности, но именно комбинация этих особенностей якобы абсолютно невероятна (и далее приводятся чрезвычайно малые числа, выражающие эту «невероятность»).

При этом негационисты допускают сразу несколько ошибок. Во-первых, ни один из них пока не проводил статистических исследований по якобы признакам фальшивости на сколько-нибудь репрезентативной выборке документов, так что предъявляемые в такого рода аргументах цифры просто выдуманы. Во-вторых, даже при наивном перемножении вероятностей различных признаков необходимо твердое обоснование независимости перемножаемых вероятностей друг от друга. Между тем многие особенности катынских документов могут быть связаны между собой прямо или косвенно. Например, отсутствие числа месяца на записке Л. П. Берии с большой вероятностью связано с наличием более раннего варианта (отсутствие контроля «дата – номер» хотя бы на уровне регистрирующего документ, поскольку он уже зарегистрирован), с этим же автоматически связан и «сбой» в последовательности номеров записок. Вероятности появления этих признаков уже нельзя перемножать между собой.

Но основная проблема – в самом использовании такого наивного подхода, как если бы история была спортлото. Если и применять теорию вероятностей для исторического анализа, то в байесовской форме, когда учитывается весь релевантный исторический контекст в виде апостериорной вероятности, которая должна включать в себя, например, факт чрезвычайной редкости строго доказанных фальшивок в официальных российских архивах (где они появляются в основном как трофейные документы вроде известного сообщения агентства «Гавас»); подтверждение подлинности катынских документов, включая анализ машинописи и солидный документальный пласт справок-заместителей и других документов, подтверждающих сведения документов из закрытого пакета, и показания свидетелей о документах; другие подтверждения вины СССР за Катынь, независимые от документов закрытого пакета. «Сильная» эмпирическая составляющая апостериорной вероятности может запросто перевесить даже чрезвычайно низкую априорную вероятность (которая в данном случае, как уже упомянуто, не доказана).

Итак, документы закрытого пакета № 1, безусловно, являются подлинными, аргументы же отрицателей не выдерживают никакой критики и основываются лишь на сильном желании объявить эти документы фальшивками. При этом в процессе критики некоторые известные отрицатели сами произвели вброс фальшивых документов.

Ныне покойный В. И. Илюхин, депутат Госдумы от КПРФ, упоминал рапорт «начальника “Айнзатцгруппы “Б” при штабе группы армий “Центр” Франца Стаглецкера», в котором тот якобы прямым текстом написал, что очистил Смоленск от польских офицеров[1167]. Этим он реанимировал давнее утверждение смоленского краеведа Л. В. Котова[1168].

Содержание «документа» делает его подлинность невозможной. Франц Вальтер Шталекер (именно так по-русски пишется его фамилия Stahlecker) руководил айнзацгруппой А (а не «Б») и зверствовал в интересующий нас период в Прибалтике, а значит, в Смоленске не убивал ни евреев, ни большевиков, ни польских офицеров. Айнзацгруппой Б, которая действовала здесь в интересующий нас период, руководили Артур Небе и Эрих Науманн. Сводный отчет Шталекера за время с начала «работы» айнзацгруппы А по 15.10.1941 (т. е. как раз интересующий нас период) – документ весьма известный, приводился как доказательство в Нюрнберге[1169]. Стоит ли говорить, что данная информация в подлинном докладе не фигурирует? То же касается и сводного отчета Шталекера с 16.10.1941 по 31.01.1942[1170]. Об убийстве поляков должны были бы сообщать не только сводные, но и рутинные отчеты айнзацгрупп, но, как уже упоминалось, и они об этом молчат. Более того, если бы рапорт, упомянутый Илюхиным, существовал, он, безусловно, был бы использован советской стороной.

К сожалению, это было лишь началом использования В. И. Илюхиным очевидных фальшивок. В 2010 г. он сделал сенсационное заявление: найдены фальсификаторы катынских документов! По его рассказу, ему позвонил некто, рассказавший о своем участии в группе фальсификаторов советских (и, в частности, катынских) документов в начале 1990-х гг. Этот же человек передал ему якобы черновики катынских документов и «архивное дело Спецфонда № 29, том 7 “Переписка НКГБ – НКВД с ЦК ВКП(б) в период с 02.01.1[9]41 по 05.05.1941. О приготовлении Германии к войне против СССР” (фонд 9). Дело на 202 листах, подшито по описи 30 августа 1944 г. На обложке дела имеются следующие отметки: “Хранить вечно. Рассекречиванию не подлежит”»[1171].

C. Э. Стрыгин разместил часть документов у себя на сайте, в разделе «Официальные документы» [1172], в результате чего исследователь Д. Зайвый смог оценить достоверность заявлений источника В. И. Илюхина, выявив и по датам, и по номерам документов в «описи»[1173] предположительный источник значительного числа этих «материалов» – сборники «Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне»[1174] и «Секреты Гитлера на столе у Сталина»[1175].

Подтверждение этому нашлось в «документе» № 31 (по описи в «спецделе»)[1176], основанном на известном плане стратегического развертывания от 11.03.1941, опубликованном и в «Органах госбезопасности…»[1177]. Реальный документ – рукописный (почему и указан исполнитель – А. М. Василевский), на 16 листах[1178]. Подложный документ напечатан на пишущей машинке, содержит всего 10 листов и имеет фиктивный гриф «Строжайше секретно». Там, где в сборнике сделана купюра с отточием, текст прекращается (без отточия) и в фальшивке. Примечание же сборника о том, что «уточненный план составлен на основании дополнительно собранных разведывательным управлением Генштаба РККА, органами НКГБ и НКВД СССР разведданных о подготовке Германии к нападению на Советский Союз»[1179], в фальшивке внезапно оказывается рукописной пометой на первом листе самого «документа». Из последнего прямо и неопровержимо следует, что именно сборник стал источником фальшивки, а не наоборот.

Слева: фрагмент сборника «Органы госбезопасности…» с авторским примечанием к документу после архивной ссылки. Справа: фрагмент подложного документа из «спецдела», создатель которого сделал примечание частью «документа».

На обложке «дела»[1180] значится фиктивный фонд 9; в реальном Архиве Президента Российской Федерации документы Политбюро находятся в фонде 3. Обложка эта приводилась в статье в «Комсомольской правде» под названием «Знал ли Сталин, что у Гитлера есть “летающая тарелка“?» еще в 2007 г.[1181]В статье приведены изображения «документа» № 34 (по описи в «спец-деле») – якобы записка Б. З. Кобулова 725/м от 24.03.1941 о летающих тарелках Гитлера. Документ заведомо подложный не только по содержанию, но и потому, что реальное содержание записки – сообщение берлинской резидентуры («Корсиканца») – опубликовано в указанном томе «Органов госбезопасности…»[1182] без каких-либо летающих тарелок, а в примечании к документу значится, что записка 725/м с этим сообщением была послана 27, а не 24 марта (24 марта – это дата самого сообщения резидентуры, а не сопроводительной записки 725/м). Между тем источник В. И. Илюхина утверждал, что все документы в «деле» подлинные и происходят из реального архива Политбюро, кроме записок Генштаба от 11 марта и 4 апреля, ради подброса которых якобы и было из реального архива изъято «дело».

Итак, это грубо состряпанное «дело» никогда и рядом не было с каким-либо архивом, оно полностью фиктивное и вторичное – основывается на публикациях 1990-х гг. А значит, насквозь фальшива и вся история, рассказанная В. И. Илюхину, и т. н. «черновики катынских документов» (напечатанные, кстати, на совсем другой пишущей машинке, нежели оригинальные документы) – такие же «метафальшивки».

Тем не менее в эту мистификацию поверили многие катынские отрицатели, которые и пустили этот комплекс фальшивок в широкий оборот[1183]. К сожалению, подложными документами исторические фальсификации отрицателей не ограничиваются.

Вяземлагский вариант

Как уже отмечалось, катынский негационизм совершенно бессилен в вопросе о местонахождении польских военнопленных из трех лагерей с весны 1940 г. по осень 1941 г.

Встречаются попытки доказать, что часть польских военнопленных была заведомо жива после весны 1940 г. Так, В. Н. Швед ссылается на отчет о служебной деятельности 155-го полка войск НКВД по охране Беломорско-Балтийского канала им. тов. Сталина за 1-е полугодие 1941 г. (от 9 июля 1941 г. № 00484), в котором сообщается: «на участке 1 и 2 роты в январе месяце с/г прибыло несколько этапов з/к в лагерь около 2-го шлюза, один из этапов был с з/к западных областей Белорусской и Украинской ССР исключительно бывшие полицейские и один в Волозерское отделение севернее 7-го шлюза в 5 км», из чего якобы следует, что «это могли быть только полицейские из Осташковского лагеря»[1184]. Вероятно, это следует из логики вроде: раз «этап», значит тысяча или несколько тысяч минимум; раз столько много, то это число нельзя объяснить только за счет «единичных» полицейских, которых продолжали выявлять в западных областях УССР и БССР уже после расстрела весной 1940 г. польских военнопленных.

Однако из сообщения, что «один из этапов был с з/к западных областей Белорусской и Украинской ССР исключительно бывшие полицейские» не следует однозначно, что этап полностью состоял из заключенных из западных областей. Такая интерпретация не исключается, но ту же фразу можно интерпретировать в том смысле, что один этап был «с» этой конкретной группой заключенных, то есть включал ее. Дальнейшее уточнение – что это были исключительно полицейские – относится в этом случае к упомянутой подгруппе, а не ко всему этапу. Было там, допустим, 50 или 100 полицейских, выявленных после мая 1940 г., которые, например, достаточно упорствовали в своих антисоветских настроениях, чтоб быть упомянутыми в главке рапорта, озаглавленной «В какой обстановке полк нес службу» (ударение на поляках-заключенных легко объяснимо в той обстановке) – и весь аргумент рушится. Из этого документа просто никак не следует, что эти поляки имели отношение к Осташковскому лагерю.

А что же с польскими военнопленными, которые должны были находиться около Смоленска летом – осенью 1941 г.? На этот вопрос отрицатели долго не могли дать ответ, кроме ссылки на советское сообщение, хотя иногда и встречались неудачные попытки «найти» этих поляков в документах УПВИ[1185].

С. Э. Стрыгин принял гипотезу Ю. И. Мухина об осуждении поляков и заключении их в лагеря ГУЛАГа, и в 2005 г. распространил «Обращение к гражданам СССР, гражданам Польши и гражданам других стран», в котором сообщал новую, сенсационную информацию [1186]: якобы в 2004 г. «в архивах были обнаружены неизвестные ранее документы 1940—42 гг., подтверждающие факт существования к западу от Смоленска трех так называемых “лагерей особого назначения”, в которых в 1940—41 гг. содержались бывшие польские военнослужащие и государственные чиновники, вывезенные в апреле-мае 1940 г. из трех спецлагерей НКВД СССР для военнопленных». Согласно С. Э. Стрыгину, лагеря ОН не были лагерями военнопленных, а были структурными единицами ИТЛ Вяземлаг, т. н. «асфальто-бетонными районами» (АБР)[1187]. Административно Вяземлаг был

подчинен ГУЛАГу, когда дело касалось лагерных функций, и различным главкам в производственном отношении[1188]. С. Э. Стрыгин признал, что из его гипотезы следует фальсификация данных комиссией Бурденко («замена» ею осужденных на военнопленных), но посчитал, что «вполне приемлем размен» на такое, с его точки зрения, сильное объяснение, ставящее точку в вопросе о местонахождении поляков [1189].

С. Э. Стрыгин заявил о наличии неких «к настоящему времени рассекреченных документов, в которых упоминаются фамилии начальников этих трех АБР». Далее он привел сведения о трех АБР (Купринском, Смоленском и Краснинском), включая дислокацию, количество польских заключенных на 26.06.1941 (всего 8 тыс. человек) и имена начальников (включая В. М. Ветошникова, якобы начальника одного из трех лагерей, который был упомянут в сообщении комиссии Бурденко; на самом деле не существовал[1190]). Также он сообщил, что в июле 1941 г. немцами были частично захвачены архивы этих трех лагерей, а также почти в полном составе пленены и позднее убиты сотрудники администрации и лагерной охраны Краснинского АБР.

Текст должен был создавать впечатление полной задокументированности сделанных утверждений. Однако при проверке оказалась, что все это – не более чем фальсификация.

Когда в отношении Ветошникова Стрыгин писал: «в квадратных скобках – даты из выявленных к настоящему времени рассекреченных документов, в которых упоминаются фамилии начальников этих трех АБР» («Ветошников В. М. [25.06.41, 10.07.41, 13.07.41]») и когда он приводил численность польских заключенных тех лагерей («2.932 человека», «примерно 1.500, максимум 2.000 человек», «более 3.000 человек»), он опирался не на какие-либо лагерные документы, а всего лишь на т. н. допрос Ветошникова комиссией Бурденко. Таким образом, С. Э. Стрыгин создал своего рода химеру из реальных данных об АБР (которые ничем не подтверждали его тезис – никаких упоминаний поляков или имен, имеющих отношение к Катыни) и из сведений, прямо имеющих отношение к катынскому делу, но основанных исключительно на допросе комиссией Бурденко[1191] несуществующего Ветошникова, и выдал эту заведомо обманную информацию за документальную находку.

Проверить утверждения оказалось чрезвычайно просто, т. к. бухгалтерская документация Вяземлага и сводные статистические данные ГУЛАГа, включающие данные Вяземлага, хранятся в ГАРФ. Там есть и двухнедельные сводки списочной численности Вяземлага за 1940 г. [1192], и данные о контингенте по кварталам 1940 и 1941 гг.[1193] Из документации следует, что в апреле – мае 1940 г. никакого притока тысяч заключенных сюда не было (за второй квартал прибыло всего 1 949 человек, большая часть из них – из колоний). На начало первого квартала 1941 г. в Вяземлаге числилось 10 394 заключенных, все из них – граждане СССР, в т. ч. 8 054 русских, 753 украинца, 544 белоруса и 11 поляков[1194].

Сразу отметим, что не может быть речи об умолчании о поляках в этой совершенно секретной статистике, находись они действительно в тех лагерях. Более того, такая гипотеза дополнительно опровергается отчетом об эвакуации Вяземлага, на который ссылался сам С. Э. Стрыгин и в котором мы читаем:

«С получением приказа 00343 [от 02.04.1941] основные материальные и людские ресурсы всех этих хозяйств (за исключением двух стройучастков) в апреле месяце были переключены на строительство аэродромов, а работы на автомагистрали законсервированы. Исходя из этого все АБР были реорганизованы в эксплоатационные [sic!] хозяйства при сокращенном количестве служащих, рабочих, машин, механизмов<…> Согласно сметы на консервацию автомагистрали аппарат каждого АБР был установлен из 24 человек в среднем, в т. ч. сторожа и пожарники, и рабочих з/к з/к от 70 до 120 человек»[1195].

Уже из сути рассказываемого понятно, что в данном случае невозможно было умолчать о еще якобы находящихся на законсервированных АБР 8 000 поляках. Таким образом, когда пришли немцы, они могли захватить максимум несколько сотен человек. Более того, отчет сообщает, что «на законсервированных подразделениях автомагистрали, как правило, оставались бесконвойные заключенные, требовавшие значительно меньшего числа охраны»[1196]. Это явно не о поляках.

Эвакуация АБР действительно частично сорвалась, и отчет сообщает[1197], что людские потери были в одном единственном АБР – Красное. АБР Куприно потерял лишь ценности и документы. О потерях АБР Смоленск не упоминается вовсе.

Таким образом, на каждом законсервированном АБР под Смоленском были буквально десятки человек, при этом заключенные были в основном бесконвойные, и людские потери были только в одном АБР. Данная информация совместима с информацией об убыли из Вяземлага 95 человек по графе «прочие» в третьем квартале 1941 г.

Документы, на которые ссылался С. Э. Стрыгин, полностью опровергают его тезис о тысячах поляков из трех Вяземлагских АБР, захваченных немцами. Находись они на самом деле в АБР Вяземлага, автор отчета об эвакуации не мог бы не упомянуть о таком провале, как потеря примерно 8 тыс. иностранных заключенных (количество, сопоставимое с учетным количеством заключенных всего Вяземлага). При этом ложная версия С. Э. Стрыгина все равно не в состоянии объяснить судьбу всех поляков из трех лагерей (ведь их было не 8 тыс., а более 14 тыс.).

Стоит отметить, что прототипом лагерей ОН из советского сообщения действительно являлись АБР Вяземлага. Как указал С. Э. Стрыгин, дислокация Купринского АБР (дер. Тишино) и Краснинского АБР (ст. Красное)[1198]совпала с расположением лагерей № 1-ОН (408-м км от Москвы, 23-м км от Смоленска, на магистрали Москва – Минск) и № 3-ОН (45 км на запад от Смоленска, в Красненском районе), как она описана в справке Меркулова – Круглова, а размещение жилой зоны Смоленского АБР (пос. Катынь) – с дислокацией лагеря № 2-ОН (25 км на запад от Смоленска по шоссе Смоленск – Витебск). Дополнительным подтверждением этому являются показания свидетельницы М. А. Сашневой перед комиссией Бурденко. 12.01.1944 эта жительница деревни Зеньково сообщила, что в 4 километрах от ее деревни «по шоссе в сторону Москвы расположен какой-то лагерь НКВД, в котором находились военнопленные поляки, а может быть и русские заключенные, точно не знаю, т. к. в ту сторону я не ходила»[1199]. Именно там находилась деревня Тишино – дислокация Купринского АБР.

Следовательно, польские лагеря ОН, упомянутые комиссией Бурденко, соответствуют АБР Вяземлага, но польских военнопленных (бывших или нет) в них не было, то есть советское сообщение об этих лагерях – фальсификация не частичная (как утверждали Стрыгин и другие), а полная.

Итак, вблизи Смоленска в местах, указанных советской стороной, поляки не могли содержаться ни в лагерях военнопленных (что следует из документации УПВ-УПВИ), ни в ГУЛАГе – а больше их содержать было негде. Они точно не содержались в лагерях, описанных советской комиссией. Опровержение вяземлагской фальсификации катынских отрицателей окончательно хоронит катынский негационизм в содержательном плане: полная неспособность ответить на такой базовый вопрос, как местонахождение польских военнопленных с весны 1940 г. по лето 1941 г., делает его абсолютно абсурдным как в историческом плане, так и с точки простого здравого смысла, даже если проигнорировать полный его крах по всем остальным пунктам.

Итоги

Ответственность И. В. Сталина, Политбюро ЦК ВКП(б) и НКВД за катынское преступление – твердо установленный исторический факт, подтвержденный многочисленными документами, свидетелями, эксгумациями. Попытки отрицать его – это попытки фальсификации истории. Катынский негационизм не является попыткой написать реальную историю катынского преступления. Отрицатели не могут доказательно и связно объяснить, ни кто конкретно расстреливал польских военнопленных, ни где они находились с весны 1940 г. по осень 1941 г., ни по чьему указанию якобы была произведена крупномасштабная послесталинская фальсификация катынского дела (доказательств которой они также предоставить не могут). Основной целью негационизма является не реконструкция, а деконструкция (с чисто идеологическими целями). Содержательность и доказательность заменяется в теориях отрицателей безудержным мифотворчеством, таким как создание «из воздуха» не менее 8 тыс. бывших польских военнопленных в Вяземлаге. В этом смысле катынский негационизм стоит в одном ряду с такими конспирологическими теориями, как отрицание Холокоста.

Катынь: проблема ответственности в историческом сознании современных россиян

Оксана Владимировна Головашина

канд. ист. наук, доцент кафедры философии и методологии науки Тамбовского государственного университета имени Г. Р. Державина, научный сотрудник Томского государственного университета

Аннотация. В статье на материалах исторических сообществ в социальных сетях, выступлений политиков, а также публикаций в СМИ исследуются модели восприятия катынской трагедии в современном историческом сознании, а также ставится вопрос о возможности формирования субъекта исторической ответственности.

Ключевые слова: историческая память, историческая ответственность, Катынь, российско-польские отношения.

Сложившийся нарратив об отечественных событиях ХХ века, в основе которого лежит история побед, оказывает влияние на формирование представления о тех эпизодах, встраивание которых в существующее повествование затруднено. Это касается в том числе и трагедии в Катыни. Несмотря на наличие официально признанной разными инстанциями и акторами точки зрения, дискуссии об ответственности за трагедию поляков продолжаются до сих пор на страницах исторических сообществах, форумов, СМИ. Исследование моделей восприятия событий в Катыни вызывает наш интерес, т. к. позволяет проанализировать, какие особенности доминирующего в современном историческом сознании нарратива оказали влияние на имеющиеся оценки, рассмотреть возможности динамики образов и представлений в условиях критики существующих представлений. Также мы будем обращать внимание на факторы, которые способствовали формированию тех или иных способов аргументации. Важной темой, которая будет находиться в поле нашего зрения, оказывается проблема исторической ответственности, дискуссии о которой требуют дальнейших прояснений. Подчеркнем, что мы принципиально оставляем за пределами внимания анализ самих событий для того, чтобы сосредоточиться исключительно на изучении общественных дискуссий о Катынской трагедии с точки зрения политики памяти в современной России.

Первая информация о Катынском расстреле появилась в 1943 г. По заявлению немецкой стороны, расстрел был организован НКВД в 1940 г. Советский Союз отрицал эти данные; после освобождения Смоленска официальные органы провели альтернативное расследование под руководством Николая Бурденко, результаты которого показали, что поляков расстреляли немецкие войска в 1941 г. В 1990 г. СССР признал, что расстрел осуществлял НКВД; это решение подтвердило расследование Генеральной прокуратуры, завершенное в 2004 г., а в 2010 г. Государственная Дума РФ также выступила с заявлением, в котором назвала событие в Катыни одним из преступлений сталинского режима.

Несмотря на то что вина НКВД в Катынской трагедии является официально признанной версией, общественные дискуссии по этому вопросу продолжаются. Документы, лежащие в основе доказательной базы, называются фальшивыми, а сама практика признания, по мнению сторонников альтернативной точки зрения, инициирована стремлением «очернить достижения Советского Союза» или наладить отношения с западными странами посредством «сдачи своих позиций». Продолжает издаваться соответствующая литература, авторы которой выступают в поддержку первичной советской версии событий[1200]. На фоне мемориальных войн в 2019 г. несколько десятков человек, ученых-историков, политологов, общественных деятелей подписали открытое письмо на имя президента, в котором назвали официальную версию «крупнейшей политической провокацией ХХ века», инструментом информационной войны, которая ведется против РФ, и фальсификации истории Второй мировой войны[1201]. При этом некоторые, как В. Н. Швед, пытаются интегрировать оба подхода: не отрицая факт советских расстрелов, он стремится доказать, будто и сами немцы расстреливали неких поляков в 1941 г. В свою очередь, сторонники официальной версии также продолжают распространять материалы, подтверждающие вину НКВД в расстреле поляков. Подробно рассматриваются и опровергаются аргументы противников[1202], предлагаются различные источники и исследования[1203], а сами события однозначно определяются как «расстрел в СССР весной 1940 г. 22 тыс. польских военнопленных и узников тюрем»[1204], при этом подчеркивается, что «решение о расстреле военнопленных было принято “тройкой” НКВД СССР в рамках постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г.»[1205].

Анализ моделей восприятия Катынской трагедии был основан на двух видах источников. Во-первых, мы изучали речи, высказывания политических деятелей, благодаря которым оказалось возможным проанализировать официальную позицию России по событиям в Катыни и обратить внимание на место этих событий в стратегиях политики памяти. Основным источником стал сайт «Президент России». Безусловно, наше внимание обратило на себя то, что информация об исторических событиях в Катыни далека от фокуса внимания официальной политической элиты: поиск по ключевому слову выдал только 17 результатов, большинство из которых касались крушения самолета ТУ-154, которое произошло 10 апреля 2010 г. Во-вторых, комментарии к тематическим новостям, обсуждения в социальных сетях позволили анализировать текущие дискуссии, выявить особенности аргументации, модели описания и т. д. сторонников той или иной точки зрения. Источниками стали материалы наиболее массовых дискуссионных исторических сообществ социальной сети «ВКонтакте»: «Любители истории», «Студент-историк», «Военная история мира», «Военная история», – а также рецензии отечественных кинолюбителей на фильм «Катынь», комментарии и сообщения на новостных ресурсах. Дополнительными источниками послужили материалы СМИ, информационных сайтов («Завтра», «Коммерсант», «Комсомольская правда», «Литературная газета», «Аргументы и факты»), которые не позволяют составить полную картину оценки Катынской трагедии со стороны общественного мнения, но могут служить иллюстрациями отдельных тенденций.

Под исторической памятью мы понимаем связанные друг с другом исторические сообщения, которые, как правило, отражают эмоциональное восприятие, рефлексию носителей информации о событиях, фактах прошлого. Она не тождественна знанию истории, однако оказывает влияние на осмысление прошлого, т. к. выступает в качестве когнитивного фильтра. Образы исторической памяти испытывают на себе влияние актуальной современной информации, событий, адаптируясь под них[1206]. Изменение нашего интереса к прошлому определяет динамику коллективной памяти. Важным для нашего исследования является замечание И. Ирвин-Зарецки, которая подчеркивает, что конфликтный потенциал образов исторической памяти различных сообществ может стать источником изменения этих образов [1207], т. е., исследуя дискуссии вокруг исторических тем, мы можем предположить возможные векторы динамики исторической памяти. Память, таким образом, можно воспринимать как совокупность социальных практик, посредством которых она формируется[1208].

Историческая ответственность, на наш взгляд, также представляет собой один из аспектов процесса выстраивания отношения какого-либо сообщества к прошлому. Мы, как и Х. Арендт, предлагаем сделать акцент на политической ответственности как на той форме ответственности, «которую каждое правительство несет за все решения своих предшественников, а каждый народ – за свершения и прегрешения прошлого»[1209]. Она настаивала на связи ответственности и коллективной идентичности, в основе которой лежит понимание индивидом того обстоятельства, что принадлежность к определенному сообществу накладывает на него необходимость быть ответственным за деяния этого сообщества, даже в том случае, если он лично имеет к ним опосредованное отношение[1210]. Однако, если «вина и невиновность имеют смысл только в отношении отдельной личности»[1211], мы должны говорить о присвоении политической ответственности, т. е. отдельный представитель сообщества чувствует свою личную ответственность за то, что делает он как представитель сообщества; политическая ответственность в таком случае ощущается как личная.

Анализ источников с опорой на выбранную теоретико-методологическую базу позволил выделить несколько моделей восприятия событий в Катыни, присутствующих в историческом сознании современных россиян. Для удобства анализа мы рассмотрим их с позиции: 1) признания СССР или Германии организаторами событий в Катыни; 2) необходимости принятия ответственности за эти события. Используемое здесь различение признания организации и несения ответственности вызвано тем, что историческая ответственность связана с конкретными практиками ее реализации, а также подразумевает не только участие в непосредственном историческом процессе, но и конструирование социальной реальности через практическую деятельность и участие субъекта в организации знания об этой социальной практике[1212].

Если по первому пункту взгляды противоположны (т. е. организаторами называются или СССР, или Германия), то тема ответственности требует большего количества дополнительных оговорок. Вслед за современными американскими исследователями мы подчеркиваем, что историческая память строится не только на признании исторических эпизодов, но и на нарративных и мемориальных практиках, которые придают смысл прошлым событиям[1213].

Сначала рассмотрим модели восприятия Катынской трагедии, сторонники которых предполагают наличие ответственного. Первую из них мы формулируем следующим образом: «Организатором событий в Катыни является СССР, необходимы соответствующие практики покаяния».

Актуализация этой модели была связана с крушением польского самолета 10 апреля 2010 г. в Смоленске. Именно в этот период появились определенные практики, которые свидетельствуют о проблеме формирования в современной России субъекта коллективной исторической ответственности.

Символическим актом признания вины СССР является коленопреклонение В. В. Путина перед Катынским крестом, вызвавшее неоднозначную реакцию общественности. В отличие от такого же жеста со стороны Вилли Брандта 7 декабря 1970 г. в знак почтения жертв Варшавского восстания, которое было примером безоговорочного признания ответственности Германии, российский президент, допуская вину СССР, в тот же день упомянул о судьбе российских военных в польском плену в 1919–1921 гг.; таким образом, признавая вину, он, ссылаясь на контекст, побуждал к смене акцентов с необходимости покаяния со стороны СССР на взаимную ответственность Польши и России друг перед другом. Если поступок В. Брандта, по мнению исследователей, был показателем формирования в Германии моральной нации (Г. Коль так никогда бы не поступил)[1214], то В. В. Путин скорее призывает к диалогу, а не осуществляет покаяние. Акт расстрела НКВД польских офицеров предлагается рассматривать в контексте российско-польских отношений, а преклонение колен В. В. Путиным (на тот момент – премьер-министр) перед Катынским крестом маркируется как один из актов осуждения тоталитарного режима вообще, в т. ч. и репрессий внутри государства[1215].

Частью признания преступлением событий в Катыни являются решение президента России о размещении электронных образов документов из так называемого пакета № 1[1216], суждения о необходимости передачи копий соответствующих материалов польской стороне[1217], развитие соответствующего мемориального комплекса и экспозиции. То есть официальная позиция современной России по поводу организаторов событий в Катыни достаточно четкая. Однако, признавая, что вину «за это преступление несут руководители Советского государства того периода»[1218], политическая элита избегает проблемы преемственности ответственности со стороны РФ и практик ее проявления.

Вместо этого признание ответственности связывается политическими акторами с необходимостью «изменения сознания общества»[1219], однако какого-либо алгоритма подобного процесса не предлагается. Поэтому сами по себе отсылки к «обществу» в этом случае можно трактовать как разделение тяжести ответственности. Если вести речь о проблеме субъекта исторической ответственности, то возникают вопросы: приоритетны ли решения политической элиты или субъектом оказывается то самое «общество», о перестройке исторического сознания которого идет речь? Требуется ли «благословление руководства страны» [1220] или прежде всего нужна инициатива населения? В отличие от официальных политических речей и выступлений, в дискуссиях в социальных сетях позиции более антагонистичны. Противников рассматриваемой точки зрения упрекают в «сознательной слепоте», а сами события признаются в качестве «самой постыдной мерзости в истории наших отношений с другими странами»[1221].

Исследователи выделяют следующие особенности практик исторической ответственности: перформативность, стремление к овладению пространством, проективная направленность, полиинструментальность, вовлечение телесности, нормативность, неоднородная плотность субъектов исторической ответственности, наличие финансово-экономической составляющей, кооперационный эффект[1222]. Как показывает анализ выступлений политических лидеров, в исследуемом кейсе мы имеем дело прежде всего с проективной направленностью и перформативностью: акторы говорят о необходимости нового вектора российско-польских отношений и переосмыслении места сталинского режима в истории России, именно на это направлены перформативные акты (например, коленопреклонение Владимира Путина или передача польской стороне копий документов дела № 1). Финансово-экономическая составляющая, интересующая сторонников другой модели, не поднимается, а нормативность может присутствовать только в виде риторической фигуры, а не конкретных действий. В качестве основных мероприятий официальными акторами предлагается распространение информации о событиях в Катыни, а также «восстановление исторической памяти и справедливости»[1223] (без специального разъяснения, что имеется в виду). Таким образом, можно констатировать, что признание вины за преступление в Катыни не приводит к появлению практик покаяния, а большинство из существующих практик исторической ответственности не обсуждаются.

Далее рассмотрим следующую модель, которую мы формулируем следующим образом: «Организатором событий в Катыни является Германия, необходимы соответствующие практики покаяния». Она являлась официальной позицией Советского Союза с 1943 г. и сейчас получила распространение среди некоторых публицистов, политиков[1224] и в дискуссиях в сети Интернет. Перечислим основные аргументы, которые присутствуют в дискуссиях между противниками и сторонниками этой точки зрения, а также проанализируем причины, которые могут способствовать популярности той или иной линии аргументации.

Во-первых, Германия оказывается виновной за события в Катыни, потому что виновна во Второй мировой войне и нападении на Польшу. То есть определяющим для формирования позиции оказывается контекст, в данном случае – политика нацистов на восточных землях: «Как известно, расстрел в Катыни – наряду с другими многочисленными примерами убийств и жестокого обращения с военнопленными стран антигитлеровской коалиции – признан преступлением фашистской Германии»[1225].

Основной мотивацией указания на вину Германии оказывается не стремление к исторической правде, а желание избежать возможных экономических последствий. Если для сторонников первой модели финансово-экономические аспекты реализации ответственности остаются за пределами внимания, то в данном случае они выступают в качестве ключевых: «Господа, считающие, что поляков расстрелял СССР, скажите, тока честно, скока вы лично готовы отдать полякам компенсаций из своего кармана?»[1226]Речь в этом случае идет о своеобразной индустрии признания ответственности, в которой покаяние должно иметь экономическое измерение.

Во-вторых, помимо ссылок на расследование комиссии под руководством Николая Бурденко и критики доступных документов, сторонники предлагаемой модели используют эмоционально окрашенные ярлыки, при помощи которых маркируют противников. Версия о расстреле НКВД польских офицеров называется не иначе как «геббельсовская». Если собеседник не соглашается с аргументами, добавляются эмоции: «Осознайте наконец, что вы защищаете версию Геббельса. Его устами глаголете» или «если вы предпочитаете верить Геббельсу, это немало говорит о вас, но совсем ничего – о реальных событиях в Катыни»[1227].

В-третьих, в качестве одного из аргументов противники официальной точки зрения используют ссылки на статью № 354.1 Уголовного кодекса РФ («Реабилитация нацизма»), апеллируя к тому, что Нюрнбергский трибунал якобы признал вину Германии за события в Катыни, что не соответствует действительности, но этот же закон предусматривает наказание за «распространение заведомо ложных сведений о деятельности СССР в годы Второй мировой войны», а также за «распространение выражающих явное неуважение к обществу сведений о днях воинской славы и памятных датах России, связанных с защитой Отечества»[1228]. Самый главный вопрос вызывают способы оценки «неуважения к обществу». Скорее всего, «общество» должно интуитивно понимать, что будет неуважением, а что – нет, а для этого оно должно быть относительно целостным с уже сложившимся представлением о знаковых исторических событиях, что не соответствует текущей ситуации. С одной стороны, государство защищает ставший сакральным образ Великой Отечественной войны и связанный с ним солдата-освободителя, народа-победителя, с другой – признает преступления, совершенные в период Второй мировой войны НКВД. И хотя в подобной политике внутреннего противоречия нет, люди, считая сакральным образ войны и Победы, не готовы признать военные преступления, даже если они совершены не в период 1941–1945 гг. и не воинами-освободителями. Не происходит различения сообществ (народа-победителя и НКВД, например) – таким образом, возникают сложности с формированием субъекта исторической ответственности.

Далее мы рассмотрим модели восприятия событий в Катыни, сторонники которых не предполагают наличия ответственных. Существует несколько смысловых контекстов, которые при признании официальной точки зрения тем не менее не предполагают акцентирование ответственности россиян (как власти, так и населения) за эти события, поскольку позволяют перевести разговор в другое русло.

Во-первых, Катынь маркируется как один из эпизодов в ряду репрессий. «Все знают, что это место трагедии, там захоронено примерно 4,5 тысячи поляков. Там нет ничего о том, что рядом с ними захоронено в два раза больше наших советских граждан, тоже репрессированных»[1229]; «наша история пронизана трагическими событиями, от которых пострадали люди, пострадало огромное количество людей, не только поляков – огромное количество граждан нашей страны сгинуло в период репрессий»[1230]. В таком случае Россия не может каким-либо особым образом отвечать за трагедию поляков, ведь Катынь рассматривается не как преступление против граждан Польши, а как часть сталинских репрессий в целом. Мемориальные мероприятия в Катыни в соответствии с этой позицией маркируются как поминовение «жертв тоталитарных времен»[1231], а сам комплекс – как «место общей скорби, важное как для России, так и для Польши»[1232]. Впрочем, подобная точка зрения опирается на тот факт, что на данной территории погребены и советские жертвы политических репрессий 1930—1940-х гг. В этом случае теоретически можно ставить вопрос об ответственности за репрессии, но современная Россия, по мнению сторонников описываемой модели, не имеет отношения к ним[1233].

Во-вторых, трагедия в Катыни рассматривается в контексте российско-польских отношений; в частности, сторонники этой точки зрения вспоминают ситуацию с советскими пленными в 1920-х гг.[1234] Представители политической элиты, как правило, завершают такие выступления призывом к диалогу (например, Дмитрий Медведев заявил на встрече с президентом Польши Брониславом Коморовским: «Нам нужно вообще заниматься восстановлением исторической памяти, включая и трагические события более раннего периода, я имею в виду период Гражданской войны в нашей стране, когда десятки тысяч красноармейцев, оказавшиеся в Польше, исчезли или погибли. По этим вопросам нам тоже нужно вести диалог, причем в абсолютно открытом и дружественном ключе, так как мы сегодня это делаем по катынским событиям»[1235]), а участники исторических пабликов говорят про историческую справедливость: «что-то у нас все молчат о том, что за два десятка лет до этих событий поляки наших пленных красноармейцев порядка 30 000 на тот свет отправили. Наши их исполнили, поделом значит»; «были пущены в расход исключительно те поляки, чья вина в геноциде советских военнопленных была доказана» [1236]. Однако если убийство польских офицеров и интеллигенции – это ответ за смерть военнопленных в 1920-е гг., то «тогда давайте нанесем ядерный удар по Монголии – за Батыя и Мамая. Заодно татар порубаем шашками»[1237]. Подобная аргументация оказывается частью более сложной проблемы определения хронологических границ исторической ответственности, которая выходит за рамки дискуссий участников исторических пабликов. В этой связи примечательно, что редко в исторической памяти участников дискуссий о Катыни возникают более ранние образы, несмотря на сложность российско-польских отношений на протяжении истории.

В-третьих, подчеркивается участие поляков в Холокосте, обращается внимание на поведение польской политической элиты во время Второй мировой войны. Таким образом, Польша выставляется не жертвой, а агрессором или даже виновником событий, причем обсуждения непосредственно Катынской трагедии в этом случае не происходит.

В-четвертых, события в Катыни маркируются как «НОРМА для ВСЕХ правительств того времени. Так поступали все крупные страны. И как-то ни бриттов, ни амеров, ни французов никто не упрекает и не требует покаяния. Почему мы должны?»[1238] Участники дискуссий подчеркивают, что за военные преступления вообще никто не ответил, кроме Германии: «Почему нам нужно в чем-то каяться? Я не хочу. Я хочу жить по той истории, которую мне преподавали в школе: мы народ-победитель, а кто не согласен – того тоже победим»[1239].

Таким образом, сторонники этой модели, признавая акт совершения расстрела со стороны НКВД, не согласны признавать вину и ответственность за эти события современной России и себя лично: «Примирение-то примирением. Но требовать покаяния, как это делают некоторые пшеки (да-да, именно пшеки и ляхи, а не Поляки, ибо не каждый Поляк – пшек или лях), причем на пустом месте – это черезчур. Не правда ли?»[1240] Проблемным моментом здесь оказывается осмысление выбора сообщества, к которому относится индивид. Исследователи замечают: «Проблема определения исторической ответственности заключается в том, что ее субъект (индивидуальный или коллективный) полагается уже известным и тождественным реальному сообществу, тогда как действительность вовсе не так однозначна»[1241]. Тождественны ли современные немцы нацистской Германии? Тождественны ли современные россияне сотрудникам НКВД? И насколько обязательна констатация именно факта тождественности? С одной стороны, существующий исторический нарратив и политические практики предполагают преемственность современной России и Советского Союза, однако акцент как в политике, так и в истории делается на фактах побед СССР, а не на признании поражений. Можно предположить, что это оказывается одной из причин, почему в сообществах более распространенной является точка зрения, в соответствии с которой вменение вины не влечет за собой признание ответственности.

Сторонники альтернативной точки зрения (организатором событий в Катыни является Германия, однако немцы не несут никакой ответственности за них) не столько подчеркивают вину немцев, сколько невиновность россиян, ссылаясь на якобы существующие в официальной трактовке несостыковки. Сама версия об организации расстрела польских офицеров и интеллигенции называется «геббельсовской», ее признание сначала М. С. Горбачевым, а затем и руководством России связывается с ненавистью этих людей к Советскому Союзу[1242]: «Какие наши признали? Это эльцин и горби что ли? Не знаю, как вы, а я их нашими не считаю, я им не давал право платить компенсацию полякам из своего кармана»[1243]. Признание официальной версии руководством СССР и России произошло «вопреки фактам, логике и здравому смыслу»[1244], в суждениях часто используются риторические фигуры, апеллирование к эмоциям и таким концептам, как «историческая правда».

Далее мы рассмотрим некоторые особенности дискурса о событиях в Катыни, характерные для всех моделей.

Самым распространенным концептом в дискуссиях о Катынской трагедии является «правда». Речь идет об «исторической правде»[1245], которая может относиться как к гибели россиян в Польше в 1920-е гг., так и противостоять «садомазохизму» или «мазохизму», под которым имеются в виду практики покаяния за Катынскую трагедию. При таком понимании «правды» апеллирование к авторитетам политиков, как ни странно, оказывается более значимым, чем к мнению историков. Дискуссии могут вестись на тему, насколько тот или иной политик авторитетен, но не вокруг ссылок на исторические работы. Возможно, на эту ситуацию оказали влияние небольшое количество открытых источников и общая политизированность темы, а также критическое отношение к истории вообще. «Ну, для них подлинные документы только те, которые соответствуют их убеждениям, а остальное – гнусная подделка демократов и западных спецслужб. Иначе говоря, если факты не совпадают с их мнением, тем хуже для фактов»[1246]. Правда, таким образом, оказывается одной из ключевых характеристик использования прошлого в политических целях[1247].

Также в дискуссиях о Катыни часто присутствует апеллирование к моральной ответственности. Однако ее дефиниции довольно затруднены, скорее речь идет о некоем общем месте, о котором необходимо упомянуть, но ценность подобной аргументации в дискурсе официальной политической элиты вызывает сомнения. Более распространенным является экономический, а не этический дискурс. Например, признание вины Советского Союза, по мнению Д. А. Медведева, позволит выстроить «взаимовыгодные отношения»[1248]; о выгоде говорят также участники форумов, но без конкретных предложений. Таким образом, моральный и экономический аспекты ответственности присутствуют в дискурсе, но оказываются за пределами социальных практик.

Одним из самых важных моментов дискуссий об ответственности той или иной стороны является апеллирование к будущему. Можно утверждать, что определенным образом понятное будущее выступает в качестве актора исторической ответственности, т. е. в современных дискуссиях об исторических событиях, в том числе и о Катынской трагедии, имеет место определенная инверсия времени, в соответствии с которой разговор о прошлом однозначно предполагает будущее. Причем будущее оказывается нелинейным следствием прошлого, оно сосуществует с ним и зачастую определяет его. То есть будущее не следует из прошлого, а формирует его.

Парадоксально, но разговор о Катынском преступлении и даже признание этого преступления не приводит к обсуждению практик покаяния и ответственности. Несмотря на признание вины СССР со стороны как политической элиты, так и многих представителей академического сообщества и общественных деятелей, дискурс покаяния и исторической ответственности остается малораспространенным в современной России. Одна из причин этого заключается в том, что оценки событий в Катыни и выявление степени ответственности оказываются связанными с контекстом, в рамках которого идет дискуссия. Определяющим становится нарратив, а не оценки события сами по себе: Катынская трагедия оказывается частью российско-польских отношений, сталинских репрессий, информационной «гибридной» войны и фальсификации истории Второй мировой войны. В этой ситуации с позиции тех, кто отрицает вину СССР, признание в том числе Катынского расстрела как преступления НКВД приводит к разрушению сформированного десятилетиями нарратива о народе-победителе и сакральности Великой Отечественной войны и Победы в частности[1249]. «Вы приравниваете расстрелянных людей в братских могилах и палачей! Приравниваете многонациональный народ и чистую расу. Вы в своем уме?»[1250] Поэтому формирование субъекта исторической ответственности за события в Катыни в глазах консерваторов будет коррелировать с трансформацией дискурса о Победе.

Статья подготовлена по результатам работ, поддержанных грантом Российского научного фонда № 19-18-00421.

Нацистские преступления на оккупированной территории СССР в гражданском образовании ФРГ

Александр Михайлович Ермаков

д-р ист. наук, и. о. декана исторического факультета Ярославского государственного педагогического университета имени К. Д. Ушинского

Аннотация. В статье рассмотрено освещение нацистских преступлений на оккупированной территории СССР в изданиях Федерального и земельных центров гражданского образования ФРГ. Дана оценка объема сведений о германо-советской войне и преступлениях оккупантов на советской территории среди общего массива распространяемой через систему гражданского образования информации о Второй мировой войне и нацистских преступлениях.

Ключевые слова: гражданское образование ФРГ, историческая память, нацистские преступления, остарбайтеры, Холокост.

Агрессия нацистской Германии против Советского Союза и оккупационная политика гитлеровцев на территории СССР никогда не были в центре коллективной памяти немцев о национал-социализме и Второй мировой войне. Однако, уступая истории Холокоста и истории немецкого антифашистского Сопротивления по количеству научных исследований и активности обсуждения в публичном пространстве, они занимают в нем прочное место.

В первые послевоенные десятилетия в ФРГ «категорически поставленный в Нюрнберге и получивший по приговору зарубежных стран довольно однозначный ответ на вопрос о преступном характере германской агрессии, о ее заведомом варварстве и сумасбродстве» был вытеснен из общественного сознания[1251]. Уже в середине 1950-х гг. в Западной Германии сложилось убеждение в том, что немецкий народ был «совращен» нацистами, сам являлся жертвой войны. Нацистские преступления на Востоке отрицались или же вменялись в вину опергруппам полиции безопасности и СД, а также Ваффен-СС. В обществе господствовало представление о «чистом вермахте», который честно и храбро сражался на всех фронтах войны[1252]. Внимание общественности к войне Германии против Советского Союза и политике национал-социалистов на оккупированной территории СССР было привлечено только в рамках дискуссии, вызванной выставкой «Война на уничтожение. Преступления вермахта» (1995–1999 гг.). В ходе ожесточенных споров подверглись обсуждению и новому осмыслению не только преступления вермахта, но и другие аспекты истории войны Германии против Советского Союза. С этого времени стало уделяться больше внимания германо-советской войне в системах школьного и внешкольного гражданского образования.

Одним из институтов, формирующих и поддерживающих коллективную историческую память, является основанная в 1952 г. государственная система гражданского образования ФРГ, состоящая из Федерального и шестнадцати земельных центров. Федеральный центр гражданского образования призван «разъяснять политическую ситуацию, укреплять демократическое сознание и готовность к политическому сотрудничеству».

Источниками для подготовки статьи стали научные и научно-популярные издания, опубликованные за последние полтора десятилетия и распространяемые учреждениями гражданского образования ФРГ вплоть до настоящего времени. Почти все эти издания включают войну Германии против Советского Союза в более широкий контекст – истории Германии, Третьего рейха или Второй мировой войны. Исключениями являются монография Вольфрама Ветте, в которой рассматривается карьера штандартенфюрера СС Карла Йегера, ответственного за гибель десятков тысяч литовских евреев[1253], и сборник статей «Война Германии за “жизненное пространство на Востоке”», раскрывающий вопросы немецкого военного планирования, оккупационной политики и исторической памяти о войне [1254]. Авторы обзорных работ не имеют возможности подробно освещать историю войны, оперировать большим количеством дат, цифр и фактов. В книгах, издаваемых государственной системой гражданского образования, планы сторон, соотношение сил и ход военных действий освещаются весьма сжато. Читатель может почерпнуть из них основную информацию о причинах провала «блицкрига», крупнейших сражениях на советско-германском фронте в 1942–1944 гг., наступлении Красной Армии в 1945 г. и крахе Третьего рейха, а также о людских и материальных потерях СССР. Гораздо большее внимание уделяется тем аспектам истории германо-советской войны, которые особенно важны для современной немецкой исторической памяти: преступный характер войны Германии против Советского Союза и криминальная роль вермахта; нацистские преступления против советских военнопленных, цели оккупации и механизм управления на Востоке; экономическая эксплуатация оккупированной территории; подневольный труд советских граждан; уничтожение советских евреев; репрессии против мирного населения в связи с антипартизанской борьбой. Немецкие историки считают такой подход в публикациях для широкой публики о германо-советской войне обоснованным. Флориан Вилер и Даниэль Цимер пишут, что массовая смертность от голода советских военнопленных, убийства представителей польской интеллигенции, сожжение деревень в Белоруссии, гибель жителей блокадного Ленинграда «по сей день занимают маргинальное положение в коллективной памяти немцев»[1255].

Важное место в немецкой популярной литературе занимает вопрос о характере войны нацистской Германии против Советского Союза. Авторы всех без исключения публикаций указывают, что со стороны Третьего рейха эта война носила расово-идеологический, биологический (Жоан Шапуто)[1256] характер, была войной против еврейско-большевистского врага, войной на уничтожение. Она, «несомненно, являлась главной войной Гитлера», планировалась как грабительский и крестовый поход и создала возможность для Холокоста (Эльке Фрёлих)[1257].

Война против Советского Союза принципиально отличалась от всех прежних кампаний, хотя неописуемая жестокость немцев во время оккупации ими Польши с сентября 1939 г. давала первое ощущение низвержения в безграничную бесчеловечность, отличающую кампанию против Советского Союза, который, как считали национал-социалисты, был питательной почвой «еврейского большевизма». «Для этого был необходим Гитлер, – пишет британский исследователь Йен Кершоу, – он содействовал этому варварству, он давал полномочия на него, был его движущей силой и его радикальным представителем, хотя и не являлся первопричиной»[1258]. В Восточной Европе «жестокость, черствость и открытое пренебрежение человеческой жизнью выходили за рамки всех представлений. Там боевые действия были частью расовой войны, которая непосредственно вытекала из намерения нацистского руководства Германии связать завоевание с расовыми чистками в колониальном стиле. Эта комбинация привела к аду на земле, не только для сражающихся войск, но и для гражданского населения, и она была в основном продуктом идеологии. Ведь в первую очередь ею определялось, кто должен жить, а кто – нет»[1259].

В изданиях учреждений гражданского образования указывается, что планирование нацистским руководством экономической эксплуатации «восточного пространства» исходило не только из идеологических, но и из прагматических соображений: 1) огромные расстояния осложняли снабжение войск из Германии; 2) поддерживать лояльность немцев нацистскому режиму приходилось в условиях нехватки сырья и продовольствия; 3) масштабные реквизиции возможны только при несоблюдении норм международного права; 4) немецкая «Индия» должна обеспечить грядущую победу Рейха над США и Англией. Исходя из этого экономический штаб «Восток» заблаговременно планировал проведение политики голода на оккупированной территории. В «Принципах экономической эксплуатации» от 2 мая 1941 г. говорилось: «1) Войну можно вести дальше, только если весь вермахт на третьем году войны будет питаться за счет России. 2) При этом десятки миллионов человек, несомненно, будут голодать, когда мы возьмем из этой страны все, что нам нужно». Часть населения, спасаясь от голода, должна была эмигрировать из областей сельскохозяйственного производства на восток. Г. Гиммлер заявил на совещании в Вевельсбурге: «Целью похода в Россию является децимация славянского населения на 30 млн человек». Заранее планировалась и массовая гибель от голода советских военнопленных[1260].

Оценки войны Германии против СССР как запланированного преступления подтверждаются указаниями на конкретные документы и их цитированием. Например, Райнер Шмидт приводит выступление А. Гитлера перед генералами 30 марта 1941 г., в котором нацистский вождь сообщил, что война против СССР будет отличаться от войны на Западе, будет «войной мировоззрений» с целью уничтожения большевизма и его физических носителей – «большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции» [1261].

В силу особенностей эволюции немецкой исторической памяти зарубежные авторы акцентируют внимание на криминальной роли вермахта. Так, Й. Кершоу отмечает, что «руководство вермахта было соучастником убийства советских политических комиссаров и преступлений против мирного населения. Крайнее варварство быстро стало отличительной чертой поведения немецких солдат»[1262]. Роль вермахта как активного соучастника нацистских преступлений раскрывается в изданиях центров гражданского образования путем цитирования и интерпретации широко известных документов, изданных военным и политическим руководством Германии накануне вторжения и в первые месяцы после него:

• «Директивы об особых областях» от 13 марта 1941 г., которая предоставляла СС особые полномочия в армейском тылу;

• «Соглашения Вагнера – Гейдриха» от 28 апреля 1941 г., дававшего оперативным группам полиции безопасности и СД право на самостоятельные действия в войсковом тылу;

• приказа генерал-фельдмаршала В. Кейтеля «Об особой подсудности в районе операции “Барбаросса” и особых мероприятиях войск» от 13 мая 1941 г., предусматривавшего рассмотрение преступлений гражданского населения против вермахта войсковыми командирами, «безжалостное уничтожение» партизан, ликвидацию «подозрительных элементов» по приказу офицера, «коллективные насильственные мероприятия» против целых населенных пунктов;

• «Приказа о комиссарах» от 6 июня 1941 г. о немедленном расстреле политработников Красной Армии по приказу офицера[1263];

• приказа генерал-фельдмаршала В. фон Райхенау «О поведении войск в Восточном пространстве» от 10 октября 1941 г., который настраивал военнослужащих на безжалостное искоренение «еврейско-большевистской интеллигенции»[1264].

Немецкий историк Ульрих Герберт напоминает, что на совещании 30 марта 1941 г. А. Гитлер проинформировал генералитет об одной из целей войны против Советского Союза – уничтожении большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции без привлечения военно-судебных инстанций. Это не вызвало никаких возражений. Более того, генералитет «был воодушевлен» расово-мировоззренческим характером будущей войны[1265]. Р. Шмидт цитирует первый июньский выпуск «Информации для войск»: «Что такое большевики, знает каждый, кто однажды бросил взгляд в лицо красного комиссара. Здесь больше не нужны теоретические выкладки. Было бы оскорбительным для животных называть животными этих людей, принадлежащих большей частью еврейской культуре. Они воплощают адскую, бессмысленную ненависть ко всему человечеству. В лице этих комиссаров мы видим восстание недочеловека против благородной крови»[1266]. В популярной литературе отмечается, что робкие попытки генералов, таких как В. фон Браухич и Ф. Гальдер, смягчить противоправные драконовские приказы Гитлера объясняются не принципиальным несогласием, а опасениями за воинскую дисциплину[1267].

Превращение вермахта в сообщника нацистских преступлений немецкие авторы объясняют воинствующим антикоммунизмом офицерского корпуса, его коррумпированностью и «моральной неразборчивостью». Кроме того, германские генералы рассчитывали, что война будет скоротечной и оккупированная территория СССР быстро перейдет в ведение гражданских инстанций. Наконец, «низведение войны до уровня варварства было следствием господствующих условий и реакцией на них: огромные расстояния, пересеченную местность, нехватку персонала, продовольствия и материалов, стойкое и упорное сопротивление Красной Армии, ее жестокие методы борьбы и не поддающийся никакому контролю “второй фронт” партизанской войны»[1268].

Особое место в ряду чудовищных преступлений гитлеровцев занимает заранее спланированная массовая гибель советских военнопленных. В популярной литературе фигурируют цифры, не вызывающие принципиальных споров в международном научном сообществе: во власти вермахта оказалось от 5,3 до 5,7 млн советских военнопленных, 3,3 млн из них «умерли ужасной смертью от голода, болезней, вызванных недоеданием, и холода» [1269], а также погибли в результате сотрудничества немецких военных с карательными органами гитлеровского государства. Количество последних оценивается в 600 тыс. человек[1270]. Жертвами «приказа о комиссарах» стали 10 тыс. политработников Красной Армии[1271]. Львиная доля погибших приходится на период с лета 1941 г. до весны 1942 г.: из 3,35 млн (по другим данным, 3,7 млн) попавших в плен советских солдат в январе 1942 г. в живых оставались только 1,16 млн[1272]. Уже по пути в лагеря военнопленных умирали десятки тысяч человек, а условия жизни в самих лагерях преднамеренно создавались такие, что «не оставляли большинству пленных никаких шансов на выживание»[1273]. В одних случаях люди размещались под открытым небом и были вынуждены сами копать себе землянки, в других пленные красноармейцы находились в такой тесноте, что даже не могли отправить естественные надобности. Голод достигал такой степени, что отмечались случаи каннибализма. По разным данным, ежедневно умирали от 3–4 до 6 тыс. человек[1274].

В популярной литературе поясняется, что причинами такого бесчеловечного обращения были как нацистская расовая идеология, так и экономические расчеты. «Брюквенная зима» 1916–1917 гг. в значительной мере способствовала ухудшению настроения немецкого населения в тылу во время Первой мировой войны, поэтому теперь приоритетом стало обеспечение Германии продовольствием. «Будет ли голодать остальная Европа, было несущественно», – пишет Й. Кершоу и цитирует запись совещания высших офицеров вермахта 2 мая 1941 г. о предполагаемой гибели десятков миллионов людей[1275]. Только 31 октября 1941 г. Верховное главнокомандование вермахта издало директиву «Об использовании рабочей силы русских военнопленных для потребностей военной экономики», а позднее были несущественно повышены их продовольственные рационы. Для большинства попавших в плен красноармейцев эта переориентация нацистского руководства произошла слишком поздно, констатируют историки.

В изданиях системы гражданского образования показаны цели и механизм управления оккупированной советской территорией. Историки отмечают, что оккупационная политика Германии на Востоке принципиально отличалась от политики на Западе, где управление находилось в руках местных коллаборационистских правительств, рейхскомиссаров или военных главнокомандующих. В странах Западной и Северной Европы имели место нарушения международного права, но они не были проявлением систематической стратегии. Преступления совершали большей частью полиция безопасности, СД и Ваффен-СС, а вермахт иногда даже протестовал. В отличие от Западной и Северной Европы, Гитлер рассматривал Восток как «сад Эдема», источник гигантских сырьевых ресурсов, онемечивания собственности, а местных жителей приравнивал к американским индейцам, которые подлежали истреблению[1276]. «На оккупированных территориях Польши и Советского Союза действовал только принцип подчинения, подавления и уничтожения», – пишет Вольфганг Бенц[1277].

Нацистская оккупационная политика находилась в руках четырех конкурирующих инстанций: Экономического штаба «Восток», входившего в структуру Управления Четырехлетнего плана (Г. Геринг); рейхсфюрера СС Г. Гиммлера; вермахта; министра оккупированных восточных территорий А. Розенберга. В силу этого на действия оккупантов оказывали влияние человеконенавистническая идеология нацизма, хаос компетенций, борьба за власть и кумулятивная радикализация войны. А. Розенберг, выступавший за дифференцированное обращение с населением, был вынужден уступить сторонникам жестокой колонизации и онемечивания «восточного пространства». Вопреки его мнению М. Борман и Г. Геринг добились назначения рейхскомиссаром Украины гауляйтера Восточной Пруссии Э. Коха, нацеленного на безжалостное обращение с украинцами и освобождение вверенной ему территории для немецких поселенцев. В. Бенц считает, что Э. Кох «превратил изначальное желание многих украинцев сотрудничать – а они встречали вермахт как освободителя от коммунистического ига Сталина – в ожесточенную ненависть к оккупационному режиму»[1278]. Не имели успеха и предложения А. Розенберга не применять «приказ о комиссарах» к функционерам низшего и среднего звена, сыграть на стремлении некоторых народов к автономии, чтобы лишить массовой опоры партизанское движение[1279].

Оккупационная политика нацистов и коллаборационистов повергла все население в страх и ужас. «На улицах постоянно можно было видеть убитых, без вины расстрелянных оккупантами. Жертвы публичных казней, как и в Польше, долгое время оставались висеть для устрашения. На саботаж отвечали казнями сотен людей. Сжигали целые деревни, потому что они не поставляли требуемые продукты или будто бы поддерживали партизан», – описывает оккупационную повседневность Й. Кершоу. Оккупанты сами способствовали притоку новых бойцов в партизанские отряды, организовав депортации на принудительные работы в Германию с такой жестокостью, что многие жители считали отъезд в Рейх равнозначным смерти. Британский историк цитирует высказывание одной украинки: «Мы были счастливы видеть их – они пришли, чтобы спасти нас от коммунистов, которые все у нас отобрали и оставили умирать от голода» и комментирует его: «Только конченые идиоты могли превратить эту ненависть к Советам в еще большую ненависть к немцам. Немецкие захватчики добились именно этого» [1280].

У. Герберт указывает на роль немецких чиновников в провале нацистской оккупационной политики. Они рассматривали земли на Востоке как колониальные территории, как источник обогащения: «Большинство из них происходили из небогатых семей и прежде занимали невысокие партийные должности <…> Обеспеченность кадрами была крайне низкой, чаще всего 20–25 немецких чиновников управляли территорией, равной Саксонии. Коррупция процветала, и многие чиновники, в том числе нижнего звена, в течение двух-трех лет вели в восточных областях господскую жизнь в конфискованных имениях с домашней прислугой, лейб-гвардией и барскими замашками»[1281].

Во всех исследованных изданиях более или менее подробно рассказано о генеральном плане «Ост», который нацистская верхушка обсуждала с середины 1941 г. Этот план предусматривал для советских граждан подневольный труд, депортацию или смерть. В поселениях «Ингерманландии» (вокруг Ленинграда), «Готенгау» (Крым и Херсонская область), на территории Мемель – Нарев (округ Белосток и Западная Литва) и в 36 поселенческих опорных пунктах 4 млн «германцев» должны были господствовать над местным населением, низведенным до положения рабов. На совещаниях открыто говорилось о депортациях в Сибирь и уничтожении 31 млн человек[1282].

В публикациях для массового читателя рассказывается об ограблении нацистами оккупированной территории СССР. Ее экономическая эксплуатация должна была обезопасить Германию от голодной блокады и не допустить повторения бедствий, постигших немцев в годы Первой мировой войны. Участники совещания в Верховном главнокомандовании вермахта (ОКВ) 2 мая 1941 г. согласились с тем, что «эту войну можно вести дальше, только если весь вермахт на третьем году войны будет питаться за счет России». При этом военные руководители отдавали себе отчет в том, что «когда мы заберем из сельской местности все необходимое для нас, предположительно умрут от голода десятки миллионов людей»[1283]. Прежде всего должны были пострадать те, кто находился в самом низу иерархии нацистских оккупационных властей: евреи, военнопленные и жители «великорусских» городов [1284]. Г. Геринг установил очередность распределения продовольственных ресурсов оккупированных районов: а) вермахт, б) Германия, в) гражданское население оккупированных территорий, г) военнопленные. Продовольственные рационы местных жителей были установлены на таком низком уровне, что неработающие, дети и евреи оказались обречены на голодную смерть. Массовая гибель гражданского населения в городах началась в октябре 1941 г. У. Герберт сообщает, что точное количество жертв нацистской политики голода неизвестно, оценки колеблются от нескольких сотен тысяч до нескольких миллионов[1285].

Историки доказывают, что бесчеловечная политика голода достигла только идеологических, но не экономических целей. Основным поставщиком ресурсов для нацистов осталась Франция. Советские войска при отступлении уничтожали промышленные предприятия и объекты инфраструктуры. Кроме того, немцы поначалу не планировали использовать промышленные мощности на Востоке. Начавшийся в 1942 г. запуск промышленных предприятий не дал большого эффекта, т. к. вскоре оккупированные территории пришлось оставлять[1286]. Р. Шмидт отмечает, что немецкая военная добыча до весны 1942 г. была примерно равной только поставкам нефти, марганца и зерна, которые делал Советский Союз Германии в январе 1941 г. За исключением производства жира, мяса, кож и мехов, которые были достигнуты массовым забоем животных, все другие трофеи были не выше тех, что германская армия получала с этих территорий в Первую мировую войну при соблюдении норм международного права[1287].

В отличие от эксплуатации производственных мощностей оккупированной территории, подневольный труд советских граждан имел для оккупантов большое значение. Немецкие историки пишут, что те или иные работы для немцев исполняли 15 млн человек, в том числе 2,8 млн депортированных в Германию «восточных рабочих» и 6,4 млн привлеченных к труду на оккупированной территории[1288].

В. Бенц цитирует известные слова Фрица Заукеля, назначенного в марте 1942 г. генеральным уполномоченным по труду: «Я получил свое поручение от Адольфа Гитлера, и я доставлю миллион восточных работников в Германию, невзирая на их чувства и желания»[1289]. После того как вербовка добровольцев в мае и июне 1942 г. не принесла желаемых результатов (148 и 164 тысячи соответственно)[1290], людей стали вывозить в Германию принудительно. Нацистские чиновники, полиция и вермахт приступили к насильственной мобилизации, которую современные немецкие историки называют «охотой на людей»[1291] или «охотой за рабами»[1292]. В. Бенц рассказывает, что обычным явлением стали облавы на улицах или захват посетителей кинотеатров, и цитирует одно из официальных сообщений: «Перед центральным молочным магазином были окружены все стоявшие в очереди женщины. Их погрузили в автомобили и доставили на сборный пункт. При этом одна беременная женщина родила по дороге в лагерь». На уход населения к партизанам оккупанты отвечали драконовскими карательными мерами: конфискацией зерна, поджогами крестьянских дворов, избиениями и перевозкой захваченных людей в Германию в оковах[1293]. Только при отступлении с территории Советского Союза германские войска угнали на Запад с собой около 1 млн человек[1294].

Жизнь иностранцев в Германии была до мелочей регламентирована различными предписаниями. Самое нижнее место в иерархии иностранных работников занимали «русские» – первая по численности группа, за которой следовали поляки и французы[1295]. «Спор между экономической эффективностью и нацистской расовой политикой являлся главной проблемой использования иностранных рабочих во Второй мировой войне, – пишет В. Бенц. – От расовых принципов отказываться не собирались, и увеличение продовольственных рационов по распоряжению Гитлера весной 1942 г. осталось только эпизодом. Усилия по повышению производительности труда путем введения аккордной системы, премий и улучшения питания натолкнулись на систему контроля, унижений и наказаний. Смертная казнь за половые сношения с немцами показывала радикализм практиковавшейся расовой идеологии и ступенчатую дискриминацию всех “инородцев”»[1296]. Дискриминация выражалась в том, что восточные работники были обязаны носить на одежде нашивку с надписью «Ost», в условиях их жизни, «неумной и варварской психологии презрения», подчинении «инородцев» полицейскому праву и контролю Главного управления имперской безопасности (РСХА).

Недвусмысленным признаком доминирования расовой идеологии над военно-техническим здравым смыслом было то, что гитлеровцы с легкостью допускали смерть иностранных работников[1297]. Для советских подневольных работников в Германии был установлен драконовский режим. Осенью 1942 г. Г. Гиммлер и министр юстиции О. Тирак договорились о том, что все «асоциальные элементы», дословно – «евреи, цыгане, русские и украинцы, поляки, приговоренные более чем к 3 годам, чехи и немцы, приговоренные более чем к 8 годам», без судебной процедуры передавались СС для «уничтожения трудом». Миллионы людей были лишены возможности защищать себя в суде и отданы на произвол полиции. Многие подневольные работники были ослаблены и не могли работать в полную силу, а обвинение в «нерадивости» влекло за собой применение широкого спектра наказаний: от сокращения рациона до ареста, избиений и отправки в лагерь трудового перевоспитания или концлагерь. «Условия жизни, прежде всего “восточных работников”, были катастрофическими. Их как рабов держали в лагерях, окруженных колючей проволокой, в которых часто были только шалаши или землянки. Хотя колючая проволока и охрана в 1942 г. исчезли, потому что это перенапрягало предприятия и органы власти, реальных шансов на побег у подневольных работников так и так не было. Питание состояло из жидкого супа, так называемого “русского хлеба” из ржаной муки грубого помола, обрезков сахарной свеклы, листьев, неочищенного картофеля и брюквы. Одежда была рваной и слишком легкой для зимы. О медицинском обслуживании нечего было и говорить. И все это – в условиях ежедневной многочасовой тяжелой работы. Рационы были повышены только тогда, когда в середине 1944 г. нацистское руководство осознало взаимосвязь достаточного питания и производительности труда», – рассказывает о нелегкой участи «остарбайтеров» немецкий историк Михаэль Вильдт[1298]. Хотя количество побегов постоянно увеличивалось и к концу 1943 г. составляло 45 тыс. ежемесячно, исследователи считают эту цифру незначительной по сравнению с гигантским числом подневольных работников[1299].

Авторы немецких научных и научно-популярных изданий не уделяют много внимания истреблению советских евреев, поскольку подробно освещают историю Холокоста на примере «окончательного решения» в Польше и лагерей уничтожения. Однако в каждой публикации содержатся констатации того, что нацистское руководство рассматривало евреев Советского Союза как большевиков, врагов по определению, которые угрожают безопасности на оккупированной территории СССР и должны быть ликвидированы[1300]. Историки приводят разные данные о количестве жертв Холокоста: 5,5 [1301], 5,7 [1302], 5,8 [1303] млн человек. Они отмечают, что нападение Германии на Советский Союз открыло для нацистского руководства новую возможность «окончательного решения» – не депортацию евреев на Мадагаскар или в резервацию под Люблином, а их прямое уничтожение. Истребление советских евреев было составной частью немецкого завоевательного похода, «война на Востоке была неприкрытым геноцидом»[1304]. В литературе названы имена главных организаторов массовых убийств – рейхсфюрера СС Г. Гиммлера и Р. Гейдриха, подчеркивается роль оперативных групп полиции безопасности и СД (айнзацгрупп), которые стали исполнителями преступных приказов. Читатели научных и популярных изданий могут узнать о том, что в первые месяцы «восточной кампании» жертвами акций уничтожения становились главным образом мужчины, хотя при этом имели место зверские убийства женщин и детей[1305].

Зарубежные историки указывают, что Холокост на территории СССР совершался не только айнзацгруппами, подразделениями Ваффен-СС, немецкой полиции и вермахта, но и добровольными помощниками, найти которых «не составило никакой проблемы». Местные националисты отождествляли евреев с большевиками и часто вершили самосуд, не дожидаясь санкции оккупантов. Й. Кершоу включил в свою книгу материал о погромах, совершенных литовскими националистами. В Латвии немцы с помощью коллаборационистов до конца 1941 г. уничтожили почти 70 тыс. из 80 тыс. евреев. В Эстонии, где евреев было немного, коллаборационисты убили 963 человека. Примерно 5 тыс. эстонцев были уничтожены пособниками оккупантов за сотрудничество с советской властью[1306]. Полтора миллиона украинских евреев, составлявших 5 % населения, «не могли и в самых страшных кошмарах представить, какая судьба их ожидает», – пишет британский историк. «Лишь незначительное меньшинство украинцев помогало своим еврейским соседям. Гораздо большее меньшинство было готово доносить на евреев немецким оккупантам или участвовать в резне. Подавляющее большинство было пассивными свидетелями. В украинском антисемитизме играла большую роль зависть к богатству евреев, их благосостоянию и общественному положению, а также убеждение в том, что прежде всего евреи способствовали советской политике угнетения. Когда в 1943 г. Красная Армия вновь завоевала Украину, часто можно было слышать: “Эти евреи опять здесь”»[1307].

В изданиях системы гражданского образования содержатся оценки методов борьбы оккупантов с партизанским движением. Читателям сообщается, что в подавляющем большинстве оккупированных Германией стран движение Сопротивления не являлось серьезным противником немцев. Его участники были озабочены только тем, чтобы после разгрома Германии оказаться в стане победителей. Исключениями являлись лишь партизанское движение в Советском Союзе, Югославии и с 1943 г. – в Италии. Только в этих трех странах партизаны стали серьезными военными противниками оккупантов [1308].

Бесчеловечность нацистской оккупационной политики, как пишут зарубежные историки, способствовала росту сопротивления советского населения. В свою очередь, действия партизан имели следствием ужесточение террора гитлеровцев. Вермахт был не обучен антипартизанской борьбе за линией фронта, которая сковывала все больше войск. «Партизанская проблема стимулировала ужесточение войны, – считает Р. Шмидт. – Во-первых, это касалось борьбы самих партизан. Они были вездесущи и невидимы, чаще всего они не брали пленных, мучили и жестоко калечили их. Они придерживались тактики, которая провоцировала немецкие силы безопасности на мероприятия возмездия. Во-вторых, это касалось руководства вермахта, так и не сумевшего найти адекватного ответа на партизанскую войну. Чистки, брутальное применение насилия и такие акты возмездия, как сжигание деревень и массовые расстрелы, не служили “жестокому искоренению”, как того желал Гитлер, а были борьбой с непобедимой гидрой. “Очищенные” районы после ухода немецких войск снова выпадали из-под контроля, и чем жестче были действия, тем больше становилось подпольщиков»[1309]. Немецких сил не хватало: на 1 тыс. квадратных километров территории приходилось 36 солдат. Уже в октябре 1941 г. борьбой с партизанами были заняты не менее 6 дивизий группы армий «Центр», а позднее они взяли под контроль почти половину немецкого тыла. О размахе партизанского движения свидетельствует тот факт, что в 1944 г. за одну ночь было зарегистрировано 9 600 подрывов рельсов[1310].

Не приносила успеха и тактика борьбы с партизанским движением, применявшаяся немецкими карательными органами. Подчиненные Г. Гиммлера не проводили никаких различий между мирными гражданами и партизанами. Об этом свидетельствует соотношение потерь между мнимыми партизанами и немцами. С июля 1941-го по май 1942 г. группа армий «Центр» докладывала о 80 тыс. убитых партизан и 3284 человеках собственных потерь. Это же проявлялось и в действиях СС: количество уничтоженных «бандитов» не соответствовало собственным потерям и конфискованному оружию. Хотя в 1943–1944 гг. насчитывалось 147 тыс. убитых и 90 тыс. пленных партизан, эксперты экономического штаба «Восток» весной 1943 г. отметили, что «производство продукции в оккупированных районах сильно страдает от партизанской борьбы и во многом вообще невозможно». Во многом именно борьба партизан не позволила оккупантам эффективно эксплуатировать экономический потенциал захваченной территории[1311].

Изучение изданий системы гражданского образования позволяет сделать вывод о том, что в современной ФРГ история войны нацистской Германии против Советского Союза занимает прочное, хотя и не ведущее место в массиве информации о нацизме и Второй мировой войне, рассчитанном на широкую публику. При небольшом количестве специальных книг о войне 1941–1945 гг. материалы о ней включаются в публикации по истории Германии, Третьего рейха и Второй мировой войны. В этих публикациях делается акцент не на военном противостоянии Германии и Советского Союза, а на оккупационной политике гитлеровцев и нацистских преступлениях. Историки кратко знакомят читателей с причинами провала операции «Барбаросса» и крупнейшими сражениями на советско-германском фронте. Подробному разбору подвергается характер войны нацистской Германии против Советского Союза как войны расовой и мировоззренческой, войны на уничтожение. В условиях отсутствия в современной Германии общенационального памятного места, посвященного жертвам нацистской политики «жизненного пространства», издания системы гражданского образования играют важную роль в сохранении исторической памяти о преступлениях гитлеровцев против советских людей.

Преступления в отношении советских военнопленных в культуре памяти современной Германии

Елена Валерьевна Данилова заместитель директора средней школы «Провинциальный колледж», г. Ярославль

Аннотация. На основе данных мемориалов, расположенных на местах бывших шталагов на территории ФРГ, автор анализирует то, каким образом представляется и увековечивается память о преступлениях в отношении советских военнопленных. Выявлены содержательные особенности экспозиций и мемориализации территорий бывших лагерей, динамика изменения отношения к преступлениям против советских военнопленных, погибших на территории нацистской Германии.

Ключевые слова: военнопленные, шталаг, нацистские преступления, мемориал, память.

В годы Второй мировой войны военнопленные вражеских армий находились в компетенции германского вермахта. Для содержания военнопленных были организованы специальные лагеря – шталаги (основные лагеря), офлаги (офицерские лагеря) и дулаги (транзитные лагеря), – которые располагались как на оккупированных нацистами территориях, так и в самой Германии. Лагеря для военнопленных подчинялись отделу военнопленных Общего управления Верховного главнокомандования вермахта (ОКВ). Они отличались от концентрационных и рабочих лагерей составом узников; смертность заключенных в них была чудовищно высокой. Сегодня само их наличие служит для западноевропейской общественности одним из убедительных доказательств участия вермахта в нацистских преступлениях. Количество лагерей для военнопленных на территории Третьего рейха доходит до 200, включая лагеря различного типа. Самую большую группу военнопленных по государственной принадлежности представляли советские военнопленные. По оценкам зарубежных историков Александра Даллина, Альфреда Штрайма, Кристиана Штрайта, Иоахима Хофмана, их общее число составляло от 5,2 до 5,7 млн человек; число жертв исчисляется от 2 млн до 3 млн человек[1312].

По словам российского историка-германиста М. Е. Ерина, судьба советских пленных «по своей трагичности в истории не знала себе равной»[1313]. Однако даже сегодня преступления против советских военнопленных практически не присутствуют в историческом сознании Германии, и это несмотря на то, что они были самой крупной группой жертв в Европе после евреев[1314]. Историческая память немцев в течение десятилетий формировалась под влиянием мемориальной политики обоих германских государств и меняющихся тенденций в немецком обществе. Теперь о прошлом свидетельствуют безымянные мемориальные кладбища, памятники и несколько мемориальных комплексов с выставочными экспозициями. Именно последние на месте бывших шталагов сегодня занимаются вопросами изучения мест, исследуя данные о погибших, причины их смертей, выявляют их имена, прослеживают историю и постисторию бывших лагерей, выполняя важнейшую задачу современности.

Мемориальные комплексы сегодня имеют функцию центров документации и предлагают образовательные программы для различных групп посетителей. Информационные центры-экспозиции расположены в последних сохранившихся бараках бывших лагерей (г. Вайнсберг, коммуна Цайтхайн, г. Вернигероде); в краеведческом музее (г. Мюльберг); в бывших казармах вермахта с экспозицией в часовне им. Марии и Святого Петра (г. Зост); в здании, которое было построено в 1942 г. как гауптвахта лагеря (община Штукенброк); в бывших казармах бундесвера (сегодня это территория семейного парка развлечений «Зауэрланд») (г. Хемер). «Дом документов» бывшего концентрационного лагеря Берген-Бельзен находится во вновь построенном здании, но его месторасположение основано на исторической топографии, примыкая к месту, где находился забор лагеря. Здание выступает на несколько метров на прежнюю территорию лагеря, не касаясь земли. Через него проходит «каменная тропа», откуда посетители могут пройти до кладбища и территории исторического лагеря, не входя внутрь здания [1315].

Сотрудники комплексов убеждены, что важна не столько аутентичность места, сколько территориальная приближенность к местам памяти. Основой памятной топографии являются маршруты памяти с включением мест захоронений. Децентрализация – основная черта мемориальных комплексов. К примеру, мемориальный комплекс «Шталаг VI А» в Хемере включает в себя памятник перед территорией Зауэрландпарка, информационный мемориал в Зауэрландпарке и систему кладбищ[1316].

Необходимо отметить, что память о советских военнопленных отражена также и в мемориалах, которые не являлись шаталагами, но для советских военнопленных эти концентрационные лагеря стали местом казни: Дахау, Заксенхаузена, Нойенгамме. Принудительные трудовые лагеря на территории Третьего рейха также использовали труд советских военнопленных, и сейчас в экспозициях мемориалов можно увидеть информацию, посвященную им (в Документационном центре бункера-укрытия подводных лодок «Валентин» (Гамбург), в Информационном центре Штадталлендорфа (Гессен)).

Основополагающим исследованием по истории шталагов и по сей день остается фундаментальная работа Кристиана Штрайта. Единственной публикацией в русскоязычных источниках является работа М. Ерина и Г. Хольного, содержание которой касается главным образом истории шталага Штукенброк-Зенне. Помимо региональных зарубежных историков, разработки и исследования проводятся под руководством Рабочего кружка Нижней Саксонии, Фонда «Саксонские мемориалы», Фонда Топографии террора, Федерального фонда проработки диктатуры СЕПГ. Следовательно, сохранение памяти о трагедии советских военнопленных финансируется как отдельными федеральными землями, так и федеральным правительством.

Свидетельства очевидцев и новые источники содержатся в таких краеведческих работах, как книга Карла Хюзера и Рейнхарда Отто о стационарном лагере 365/VI К Зенне-Штукенброк, исследование Ганса Германа Штопзака и Эберхарда Томаса о лагере VI А Хемер, монография Вернера Боргзена и Клауса Фолланда о лагере X В Зандбостель и, наконец, примечательный труд Йорга Остерло с обзором истории лагеря 304/IV Н Цайтхайн: его «значение велико уже потому, что до сих пор не существовало ни одной надежной работы о лагерях на территории бывшей ГДР»[1317].

«Длинная волна»[1318] проработки прошлого (1960—1990-е гг.) характеризуется активизацией граждан на местах. Например, работа над историей лагеря Цайтхайн началась в 1977 г. Средняя школа Вюлькниц получила от Общества германо-советской дружбы (DSF) заказ на «Исследование истории антифашистского Сопротивления в районе Цайтхайн». В сотрудничестве с советской средней школой № 21 в центре внимания оказался лагерь Цайтхайн. В результате в 1983 г. была опубликована брошюра «Сопротивление в лагере советских военнопленных Якобшталь в 1941–1945 гг.».

Современные экспозиции на местах бывших шталагов организованы согласно разработанным научным концепциям мемориалов и содержат репрезентацию страшной истории этих мест заключения и судеб узников. Каждый из шталагов был частью гигантской системы нацистских лагерей и выполнял функцию центра террора, эксплуатации и уничтожения. Одной из главных задач мемориалов является доказательство этого факта.

Мемориал «Зандбостель» предлагает следующие темы для раскрытия истории лагеря: военнопленные и структура Шталага X B; охрана и прием пленных; жизнь в лагере; военнопленные между расизмом и политическими расчетами; работа на немецкую военную экономику; заключенные концлагеря в Шталаге X B; освобождение и жизнь после войны. Видно, что в первых двух тематических областях авторы решили уделить внимание правовой и административной структуре системы шталагов и Шталагу X B, а также структуре военной администрации и охране лагеря – все это для приведения доказательств преступлений как части системы.

В Шталаге IX A содержались военнопленные почти всех стран – противниц нацистской Германии: поляки, голландцы, бельгийцы, французы, англичане, хорваты и сербы, советские военнопленные. С 1943 г. итальянские военные интернированные (IMI), а с 1944 г. американские солдаты были интернированы в лагерь Цигенхайн. С 1940 г. французы были самой многочисленной группой – в среднем около 32 тыс. зарегистрированных заключенных. Среди них был и будущий президент Франции Франсуа Миттеран[1319].

Узники так называемого «русского лагеря» находились в особенно бесчеловечных условиях. Женевская и Гаагская конвенции о законах и обычаях сухопутной войны регулярно нарушались, но в результате контроля Международного Красного Креста военнопленным из западных стран были обеспечены достаточно приемлемые условия жизни в лагере. Они могли получать дополнительную поддержку за счет помощи, предоставляемой их семьями и Красным Крестом. Однако это не касалось советских военнопленных, которые гибли от голода, болезней и в результате жестокого обращения. Для них был создан особый режим. Согласно толкованию немецкого вермахта, Женевская конвенция якобы была неприменима к ним, поскольку И. В. Сталин не подписал ее. Таким образом, содержание конвенции было принято в извращенном виде. В соответствии с приказом № 270 Государственного комитета обороны, попавшие в плен считались «злостными дезертирами» и изменниками Родины. Советские власти отказались от инициативы Международного Красного Креста по оказанию гуманитарной помощи своим военнопленным. Некоторые отечественные историки считают, что советское правительство проявляло к военнопленным равнодушие, которое нельзя охарактеризовать иначе, нежели преступным[1320].

Неравное обращение с отдельными группами заключенных, которое было систематическим и противоречило Женевской конвенции, также является одной из важнейших тем мемориалов. Так, процентное сравнение различных национальных показателей смертности в Зандбостеле показывает непомерную разницу среди групп заключенных: если из 90 тыс. французских военнопленных умерли 103 (0,1 %), то из 70 тыс. советских военнопленных – 4 690 (6,7 %)[1321].

Еще одна тема мемориалов – массовое использование военнопленных на принудительных работах, поскольку одна из центральных задач лагерей состояла в организации трудовой деятельности. Согласно Женевской конвенции, унтер-офицеры (сержантский состав) и священники не должны были работать. Примером пребывания французских военнопленных является их деятельность в Офлаге VI A (г. Зост). Среди французских офицеров в Зосте были 32 католических священника. По запросу им была предоставлена мансарда для поклонения святым. В сентябре 1940 г. был завершен художественный дизайн мансарды и освящены иконы. 25 декабря 1940 г. произошло торжественное открытие часовни в честь Марии и Святого Петра, закованного в кандалы[1322]. В лагере Вайнсберг, через который с 1940 г. по 1945 г. прошло более 10 тыс. заключенных из европейских стран, Канады, Австралии, Новой Зеландии, Южной Африки и Индии, был основан университет. «“Universite libre” отвечал интересам заключенных, он мог придать содержание пустоте их существования <…> но отсутствие какого-либо значимого занятия стало основной проблемой для заключенных. Поэтому некоторые офицеры сами вызвались на работу», – пишет немецкий исследователь Г. Хайтер[1323]. Безусловно, военнопленные были узниками, ограниченными в правах, но сама возможность заниматься образованием и творчеством в плену говорила об их облегченном положении. Ведь совершенно иным было существование военнопленных из Советского Союза, сербов и итальянцев (с 1943 г.), на которых распространялась стратегия истребления, известная как «уничтожение трудом».

В процессе распределения рабочей силы участвовали не только руководство лагеря, но и гражданские службы занятости определенной местности, объекты военной промышленности, коммерческие компании, а также частные лица, которые делали запросы на дешевую рабочую силу в соответствующие гражданские органы. К примеру, шталаг в г. Вернигероде распределял рабочих на производство Раутальверк (Rautalwerk), на горные работы в Гальгенберге, на строительство дорог и, что не менее важно, для расширения лагеря. На заводе Рауталь заключенные работали на производстве корпусов цилиндров и двигателей для самолетов, транспортных средств, двигателей для скоростных и десантно-штурмовых лодок. Заключенные были заняты также в литейном, отделочном и сборочном цехах, в контрольно-диспетчерском цехе и на производстве легких металлов. Работа была тяжелой и опасной для здоровья. Столкнувшись с этими условиями, многие заключенные превращались в истощенные скелеты за три месяца[1324]. Установлено, например, что в сентябре 1944 г. 43 411 человек (81 %) находились в трудовом откомандировании за пределами лагеря Цигенхайн [1325].

Мемориалы на месте бывших шталагов включают в мемориальную топографию не только непосредственно выставочную экспозицию, но и памятники (Mahnmal), памятные обелиски (Gedenkstein), мемориальные доски (Gedenktafel), информационные стелы (Infostele), но главное – систему кладбищ (к примеру, мемориал «Хемер» включает лесное кладбище (Waldfriedhof), кладбище на Хеклингсер Вег, кладбище на вершине Дулох). О различных «подходах» к захоронению военнопленных разного происхождения говорят особенности кладбищ. В Хемере умерших военнопленных из западных стран хоронили в простых деревянных гробах. Похороны проходили в достойных условиях в сопровождении французских или польских капелланов. В некоторых случаях даже делегации вермахта участвовали в похоронных процессиях. В 1941 г. французский военнопленный получил разрешение от коменданта лагеря почтить память погибших товарищей[1326]. Добавим, что на всех могилах устанавливались именные надгробия.

Напротив, советских военнопленных хоронили недостойно. В шталаге VI A в Хемере «тела были раздеты, завернуты в масляную бумагу. Но в последний год войны больше не было бумаги – мертвых бросали голыми в фургон. Жители верхних этажей в домах вдоль маршрута видели транспорт. Память об этом остается неизгладимой для некоторых бывших жителей и по сей день. Немецкие историки публикуют воспоминания одного из очевидцев: “В пять часов утра, когда я патрулировал охрану огневого пункта, увидел, как к указанному месту приближалась гужевая повозка. Ответственный офицер объяснил мне: “Еще один груз иванов”. Я последовал за фургоном на небольшом расстоянии. Ров был около 3 м в глубину и ширину и вытянулся вдоль уже существующих могильников. Водитель, мужчина в рваной солдатской одежде, поднял заднюю часть кузова – и ужасный вид обнаженных, частично обмотанных тряпками мертвецов предстал передо мной. Человек взял лопату, откопав землю от захороненных ранее мертвых. Опять неописуемое зрелище некоторых уже разложившихся трупов. Используя крюк, он вытащил мертвых людей, которые падали один за другим или по нескольку в канаву. Своими руками (он носил длинные защитные перчатки) он положил трупы примерно на 1,50 м друг на друга, крепко прижимая их лопатой и сапогами. И снова торцевая стена рва была покрыта землей, и ужасные, отвратительные, бесчеловечные похороны закончились»[1327].

В каждом мемориале ведется постоянная работа по уточнению количества жертв и выяснению личностей погибших. В настоящее время известно, что каждый заключенный из Советского Союза был зарегистрирован и о каждой смерти делалась отметка в документах. В 2000 г. стартовал совместный германо-российский проект «Советские и немецкие военнопленные», но даже 20 лет спустя историкам удалось лишь приблизиться к исторической правде. Исследователи спорят о числах, указывая, что в Зандбостеле 4 690 идентифицированных жертв, однако погибших намного больше. О Цайтхайне источники разнятся: от 20–30 тыс. умерших советских узников и 900 из других стран до 35—100 тыс. (источники ГДР). В Штукенброке споры не прекращаются, числа невероятно разбросаны от 15–30 тыс. умерших до 100 тыс. (Протоколы Штукенброка), 70 019 (британские источники), 65 тыс. (Ерин, Хольный). Исследователи Хемера указывают 11 тыс. убитых в лагере, но без учета смертей во внешних рабочих командах. При этом известно общее количество людей, прошедших через лагеря, к примеру, Зандбостель – 313 тыс.; Хемер – 200 тыс. (из них 160 тыс. советские военнопленные), Трутцхайн – 43 тыс., Вернигероде – 10 тыс., Вайнсберг – 10 тыс. Однако количество жертв не должно определять степень и интенсивность поминовения. Вернер Буш, председатель Союза собственников Документационного центра «Шталаг 321 Зенне» («Forderverein Dokumentationsstatte Stalag 321 VI K Senne»), заявил: «Мы не хотим играть в цифры. И сейчас мы не спешим заниматься арифметическими подсчетами. Для нас важным является тот факт, что кладбище военнопленных здесь, умершие тут. Если действительно удастся доказать, что число жертв Шталага 326 меньше, то я буду считать это успехом нашей работы» [1328].

После появления такого направления, как «устная история», «история повседневности», еще в 1970-е гг. начались локальные разработки истории мест и судеб отдельных людей. Сейчас, после определения чисел и конкретных имен, мемориалы занимаются выяснениями более точных биографий заключенных. Ведь трудно даже представить, какие страдания скрываются за записями о дате рождения или смерти, месте принудительного труда или пребывании в больнице узника. По большей части расследование происходит по запросам родственников, которые направляются через «Архивы Арользена», Центра документации о преследованиях национал-социалистическим режимом в г. Бад-Арользен. Истории жизни (как правило, это касается военнопленных из Европы, хотя советские военнопленные также могли обладать особой судьбой, например при получении работы в частном крестьянском хозяйстве) бывали связаны с местным населением. Трудовое размещение миллионов военнопленных все чаще становилось проблемой для нацистского режима, при этом было решено предотвращать контакты между немцами и иностранцами (Fremdvolkischen) любыми средствами. Однако между немцами и военнопленными все равно заводились знакомства и даже любовные отношения. Для немецкого населения существовала постоянная угроза, поскольку простое человеческое отношение к иностранным рабочим было криминализировано и запрещено под угрозой наказания. Особым образом санкции были направлены на «запрещенное обращение» – так называемое преступление против немецких женщин и девушек. Отношения с военнопленными и принудительными работниками вели к наказанию и тюремному заключению для обоих. Если становился известен роман с поляком, сербом или русским, это означало смертный приговор для мужчины-заключенного, а женщины отправлялись в концентрационный лагерь. Многие из этих женщин остались изгоями на всю жизнь. И если им повезло избежать преследования, они молчали. Даже сегодня многие семейные истории окружает стена молчания[1329]. Это означает, что жертвы продолжают оставаться лишь цифрами в документах.

Проработка преступлений национал-социализма в отношении военнопленных с течением времени подвергалась «волнам памяти» послевоенного времени. Сразу же после окончания военных действий и освобождения оставшихся узников шталагов память старались сохранить товарищи по плену. С 1945 г. оставшиеся в живых занимались установкой мемориалов в память о погибших товарищах. Уже на следующий день после освобождения лагеря Штукенброк – Зенне советские узники, взявшие на себя руководство им, решили благоустроить кладбище и увековечить память павших товарищей. Бывшие узники установили светлый обелиск высотой почти 10 метров, облицованный мрамором, гранитом и керамической плиткой. В центре по трем его сторонам были прикреплены большие красные звезды. Завершался обелиск красным знаменем, сделанным из пластического стекла, флагом СССР [1330]. В советской оккупационной зоне по распоряжению военной администрации создавались мемориалы на месте братских захоронений, были построены мемориалы-памятники, например в Эренхайн Цайтхайне.

Однако с первых дней значимым был вопрос, где находился мемориал: в ФРГ или ГДР. К примеру, несоветские жертвы в Цайтхайне не нашли признания в культуре памяти. «Итальянское кладбище Якобшталь», на котором также были могилы польских и сербских жертв, было заброшено.

Из-за использования территории в качестве учебного полигона для советской армии оно было окончательно изуродовано[1331]. С другой стороны, красное знамя с серпом и молотом в Штукенброке было снято с обелиска, поскольку вызывало недовольство земельного правительства ХДС. Оно было заменено в конце 1950-х гг. православным двойным крестом[1332]. Таким образом, видно, что значение имела не только лишь сама память о преступлениях как факт мемориализации, но также содержание и особенности мемориалов, из-за которых в послевоенное время были установлены новые преграды для равного отношения к погибшим жертвам.

К концу 1940-х гг. на территории западных зон оккупации стали проявляться признаки забвения в отношении мест, связанных с историей национал-социализма. Памятник, установленный в 1945 г. британской армией у входа в лагерь Зандбостель, был демонтирован неизвестными в 1948 г. В то время как памятник немецким охранникам, погибшим при исполнении служебных обязанностей, поставленный неподалеку в 1943 г., сохранялся до 1974 г.[1333]

Во второй половине 1940-х гг. территории бывших лагерей военнопленных по практическим соображениям использовались для размещения интернированных гражданских лиц, представителей вермахта, СА, СС и членов нацистской партии. Часть построек на территории бывших лагерей военнопленных западные союзники снесли, опасаясь распространения эпидемий[1334]. Транзитные лагеря для беженцев, перемещенных лиц, репатриантов были организованы в бывших шталагах и офлагах Вайнсберг, Трутцхайн, Зост, Вернигероде. Из-за разросшегося населения территории были впоследствии преобразованы в отдельные населенные пункты. Например, в 1951 г. была учреждена община Трутцхайн. Каждая группа новых поселенцев оставляла после себя обновленный пейзаж местности и внутреннего устройства. Транзитный лагерь беженцев – выживших евреев – стал действующим еврейским центром в Трутцхайне: за 15 месяцев существования развилась религиозная, культурная и политическая жизнь, что дало возможность использовать место в будущем. Даже сегодня на потолках некоторых домов есть следы того периода в виде фресок (звезд Давида)[1335]. Теперь уже трудно назвать местность аутентичной площадкой.

В советской зоне оккупации Германии бывшие лагеря для военнопленных условно «сохранили свою функцию», поскольку стали спецлагерями НКВД. Впоследствии места овладели «двойным постыдным прошлым», которое нужно было скрывать. На территории Шталага IV B (г. Мюльберг) в 1945–1948 гг. народный комиссариат внутренних дел СССР в сотрудничестве с немецкой администрацией советской оккупационной зоны содержал около 21,8 тыс. человек в так называемом специальном лагере 1. По меньшей мере 6,7 тыс. из них погибли. Умерших похоронили в братских могилах. После закрытия лагеря жертвы были забыты. Если родственники пытались установить деревянные кресты или возлагать цветы, их немедленно убирали. Область первоначально использовалась для сельского хозяйства, позже был восстановлен лес из-за многочисленных находок костей. В ГДР оставшимся в живых заключенным под страхом сурового наказания было запрещено рассказывать о своем пребывании в советском спецлагере Мюльберг[1336].

Стратегия забвения нацистского прошлого, которой придерживались западногерманское общество и государство, была успешно реализована по тривиальной причине: необходимость обеспечения пространства для будущих поколений. Что касается Восточной Германии, то советских военнопленных следовало подвергнуть забвению как преступников, нарушивших приказ № 270, либо сохранять память о них только в необходимом Социалистической единой партии Германии ключе. С развитием противостояния в ходе «холодной войны» все ярче прослеживались различия в отношении мест с травматическим прошлым времен нацистской Германии. Впрочем, для сохранения памяти о жертвах в ГДР и ФРГ не предвиделось положительных тенденций.

После того как властями были убраны номерные колышки на советском могильнике в Трутцхайне, посетители потеряли ощущение того, что находятся на военном кладбище. Районными властями они были устранены, поскольку их отсутствие позволяло использовать косилки, что делало ремонтные работы более рентабельными. Каменный крест с надписью «Здесь покоятся жертвы мировой войны, умершие на чужбине в 1939–1945 гг.» не может предоставить необходимую информацию, поэтому советским и сербским жертвам было отказано в памяти[1337]. В рамках ландшафтного преобразования кладбища на вершине Дулох лагеря военнопленных Шталаг VI A в Хемере в 1949 г. могильные холмы были выровнены и вся территория засеяна травой, чтобы также сохранить кладбище с меньшими затратами.

Эта анонимизация кладбищ практиковалась как на Западе, так и на Востоке, и отражала отсутствие идентификации советских жертв Второй мировой войны и захоронений должным образом. Исследования, посвященные судьбе советских военнопленных, вплоть до 1978 г. появлялись лишь в очень малом количестве. До 1980-х гг. немецкая общественность не имела возможности получить объективную информацию о характере этой войны. Серьёзные исследования не доходили до широкой публики[1338].

С конца 1970-х гг. начинается период «извлечения уроков» из прошлого, первые попытки его «проработки». Это побудило местное руководство СЕПГ в 1984 г. открыть по случаю 40-летия со дня окончания войны мемориал на территории кладбища Эренхайн Цайтхайн. Получив согласие со стороны советских военных властей, в апреле 1985 г. в бывшем жилом доме кладбищенского садовника была открыта первая постоянная выставка. Она стала первой экспозицией на немецкой земле, посвященной исключительно судьбам советских военнослужащих в немецком плену. Тем не менее выставка имела ряд недостатков по содержанию. Судьба военнопленных из других стран вообще не упоминалась и роль участников коммунистического Сопротивления была завышена. В соответствии с существующей в то время мемориальной культурой ГДР экспозиция и мемориальная работа служили в первую очередь изображению антифашистского Сопротивления и легитимации на этой основе политической системы ГДР [1339].

В 1974 г. был учрежден мемориал и памятник антифашистской борьбы сопротивления в Вернигероде. До 1990 г. он являлся одним из самых мощных центров пропаганды истории СЕПГ в бывшем регионе ГДР Магдебурге[1340]. Молодой историк Марк Хофман, работая над темой с 2013 г., пытается доказать, что «красные капо» не были героями – организаторами Сопротивления в лагере, как это представлялось в экспозиции мемориала вплоть до 1990 г.

Зачастую на территории бывших шталагов в ФРГ располагались воинские соединения. К примеру, Шталаг Хемер был местом расположения армии бундесвера с 1956 г. по 2009 г.; Зандбостель с 1963 г. по 1973 г. – склад для бундесвера, позже территория приватизирована и названа «промышленной зоной Иммерхайн». Тем не менее история лагерей на территории ФРГ также активно начала исследоваться, но отдельными активистами. Их работа приводила к объединению в союзы, рабочие группы и стала основой для институционализации организаций после объединения страны. К примеру, в 1967 г. в г. Лемго собралась небольшая группа коммунистов, социал-демократов, беспартийных, профсоюзных функционеров, евангелических священников, адвокатов, учителей и служащих. Один из основателей кружка, священник Г. Дистельмайер, назвал его первым «островком памяти в море забвения»[1341]. Членам кружка удалось не только поддерживать кладбище и мемориал-памятник в порядке, информировать население о событиях в лагере, организовывать ежегодные дни поминовения советских воинов, но и с помощью публикации «Протоколы Штукенброка» привлечь внимание прессы и различных политических партий к теме. Наивысшим результатом на политическом уровне стали обращение к советскому правительству и визит Р. М. Горбачевой с возложением цветов к мемориалу 13 июня 1989 г.

В 1990-х гг. в активный оборот в Германии вошел термин «культура памяти». После развенчания легенды о «чистом вермахте», особенно в связи с организацией скандальной выставки «Преступления вермахта» в 1995 г., в процессе мемориализации страны происходит настоящий бум открытия музеев, и не только по теме памяти о военнопленных. Из составленной нами таблицы видно, что большинство мемориалов-музеев на месте лагерей для военнопленных были открыты именно после объединения страны.

Время свидетелей уходит, важной задачей для мемориалов становится продолжение музеефикации. Мемориал «Французская капелла» в г. Зост (бывший Офлаг VI A), имея в своем мемориальном комплексе французскую часовню (созданные французскими военнопленными фрески которой были отреставрированы, а сами здания бывших Адамказарм были предоставлены Исторической мастерской города под экспозицию), в 2017 г. потерял право пользования имуществом. В 2017 г. казармы были проданы агентству по экономическому развитию ООО «Бизнес и маркетинг г. Зоста», а в 2018 г. закончился срок аренды исторической мастерской французской часовни[1342]. Помещения имели статус исторического памятника, однако не являлись мемориальным объектом. Согласно федеральной мемориальной концепции, под мемориальным объектом понимается аутентичная площадка, имеющая национальную или международную ценность и разработанную научную концепцию проекта. Представленные материалы должны отвечать критерию презентативности. Площадка также должна включаться в контакт с другими мемориалами земли или исторической области, образуя сетевые связи[1343]. Если не выполняются эти критерии, места памяти всегда находятся под угрозой потери территорий, поскольку не имеют соответствующего статуса для государственной поддержки.

Мемориал в городе Мюльберге в последнее время находился под угрозой исчезновения, об этом свидетельствуют новости в местной прессе. Активистами в 2016 г. было выяснено, что район бывшего лагеря рекламируется для продажи частным лицам с целью организации добычи гравия. Звучали возмущения: «Даже если сам мемориал останется под защитой Закона о военных захоронениях, ситуация будет такова, что он окажется впоследствии затоплен <…> для бывших заключенных особенно горько, что это действие основано на законе о недрах бывшей ГДР, который был закреплен в договоре об объединении <…> Это издевательство над жертвами»[1344]. Исходя из данных примеров, можно увидеть, что прежнее противостояние идеологий сменилось интересом к коммерческому использованию мест без оглядки на травматическое прошлое, которое не должно быть забыто.

Советские военнопленные были одной из самых крупных групп жертв Второй мировой войны, но в послевоенное время и до сегодняшнего дня преступления против них подвергались забвению, искажению и преуменьшению в историческом сознании Германии и в общественно-политической жизни страны. Несмотря на то что после окончания военных действий возводились мемориалы и облагораживались места захоронений, страшная память о прошлом замалчивалась, территории необходимо было с пользой применить для расселения потоков беженцев. Понятия памяти в ФРГ и ГДР различались согласно государственным интересам: ГДР – преувеличение роли коммунистического антифашистского Сопротивления в лагерях; ФРГ – замалчивание и преуменьшение значения содеянных преступлений. По обе стороны наблюдалась искусственная анонимизация кладбищ. Инициативы конца 1960—1980-х гг. основывались на действиях частных лиц, отдельные историки-краеведы заложили базу в изучение историй лагерей, а также способствовали созданию рабочих групп из местных жителей. Официальное учреждение мемориальных комплексов произошло уже после объединения страны, когда оба государства стали «совместно владеть прошлым»[1345].

Мемориалы согласно разработанным научным концепциям репрезентируют преступления в отношении военнопленных, ставя в фокус шталаг как часть преступной системы истребления людей, приводят различия в отношении различных групп военнопленных, разделяя обращение с советскими военнопленными и европейскими, приводят доказательства использования военнопленных в качестве дешевой рабской силы. Продолжается работа по идентификации жертв, выяснению точной численности убитых и их биографических данных; развивается просветительская работа, несмотря на финансовые сложности мемориалов. Мемориальные комплексы на месте шталагов являются центрами «изучения, чтобы помнить» преступлений против человечности. Мемориалы нужны, поскольку важен процесс воспоминания как акт против забвения, чтобы будущие поколения смогли увидеть, на что способны люди во имя идеологии и как быстро общество готово оставить основные этические принципы [1346].

Память о военнопленных и остарбайтерах в мемориальном пространстве Ростова-на-Дону: формы и практики

Екатерина Александровна Захарина,

магистрант 2-го года обучения Института истории и международных отношений Южного федерального университета

Аннотация. Военнопленные и остарбайтеры – две группы жертв национал-социализма, память о которых длительный период оставалась на периферии общественного сознания. В СССР после войны эти люди в своем большинстве были вынуждены хранить молчание, поскольку это могло отрицательно сказываться на карьере, на судьбе детей. В своей статье на примере Ростова-на-Дону я постараюсь рассмотреть, как формировалось мемориальное пространство, посвященное военнопленным и остарбайтерам.

Ключевые слова: военнопленные, остарбайтеры, Memory studies, Великая Отечественная война, жертвы национал-социализма, мемориал, память.

Ростов-на-Дону во время Великой Отечественной войны пережил две оккупации: с 21 по 29 ноября 1941 г. и с 24 июля 1942 г. по 14 февраля 1943 г. Во время второй из них на работы в Германию были угнаны тысячи жителей, ставших остарбайтерами. На территории города действовали лагеря для советских военнопленных, где они содержались в ужасных условиях. Память об этих трагических событиях не исчезла навсегда. В своей работе я постараюсь рассмотреть, как формировались образы военнопленных и остарбайтеров в мемориальном пространстве Ростова-на-Дону в советское и постсоветское время. Основное внимание будет обращено на различные способы институционализации памяти: создание мемориалов, выставок, образование специальных общественных объединений.

После освобождения города комиссия при Ростовском облисполкоме по учету ущерба и злодеяний, причиненных немецко-фашистскими оккупантами учреждениям, предприятиям и гражданам Ростова-на-Дону, посчитала количество жертв. После войны самые массовые места гибели людей были обозначены памятными знаками. Два таких места, где погибло большое количество военнопленных, находились на территории Ростовского артиллерийского училища (далее – РАУ), где национал-социалистами был устроен Гросс-лазарет № 192, а также в сборно-пересыльном лагере на территории артиллерийского парка и конюшен РАУ между улицами Волоколамской и Тоннельной.

В Гросс-лазарете № 192 по факту не лечили, а просто оставляли умирать раненых советских военнопленных из других лагерей[1347]. Свидетели описывали жуткие условия содержания: медицинская помощь не оказывалась, никакие медикаменты, кроме марганца, не выдавались, а умерших не выносили из палат иногда по 7—10 дней[1348]. В первые дни после освобождения города специальная комиссия насчитала более 3 тыс. трупов. 1 мая 1945 г. силами партийной организации завода № 168 был воздвигнут памятник с надписью: «Здесь похоронено свыше 4 тысяч красноармейцев и офицеров Красной Армии, замученных и расстрелянных немецко-фашистскими извергами» [1349]. Через несколько лет после войны учебное заведение было вновь восстановлено на той же территории. Неприметная пирамидка была заменена большим стандартным памятником в виде статуй двух солдат, один из них преклонял колено. Около братской могилы происходили церемонии принятия присяги курсантами училища. В самом училище существовал музей, в котором можно было узнать об истории Гросс-лазарета № 192. В частности, среди экспонатов была бричка, на которой военнопленные возили себе воду из Дона. Над мемориалом шефствовали ученики школы № 25, они посещали его в памятные дни[1350]. Этот памятник был уничтожен в 1970-х гг. при постройке учебной пусковой шахты. Часть останков перенесли на Братское кладбище, никаких записей о перезахоронении сделано не было. На сегодняшний день могила утеряна[1351]. По утверждениям ростовских активистов, которые боролись за открытие памятника, перенесены были не все останки, а только те, что поместились в четыре урны, в которых производилось перезахоронение[1352].

Сборно-пересыльный лагерь, который был размещен на территории артиллерийского парка и конюшен РАУ, стал местом, где содержались тысячи советских военнопленных: «В августе 1942 г. туда поступало особенно много людей <…> Он пополнялся за счет отступавших и рассеянных по территории Кубани и Дона частей наших армий. Камеры вскоре переполнились. Присесть было негде. Питание первое время вообще не поставлялось. Водопроводная система была разрушена – остались заключенные и без воды. <…> Сначала хоронили десятками, могилы рыли одну рядом с другой. Потом стали хоронить в могилах траншейного типа. Сначала мертвых носили на руках почти непрерывной цепочкой, затем стали вывозить круглосуточно, подводами, загружая их трупами поперек»[1353]. После войны на территории лагеря был установлен обелиск, в 1958 г. он был заменен на 4,5-метровый памятник в виде скорбящей женщины с венком в руках. Согласно учетной карточке, на территории бывшего лагеря погребено более 4 тыс. военнопленных, само захоронение занимает площадь около 80 кв. метров. 7 мая 1959 г. была установлена мемориальная доска из мрамора с надписью: «Вечная слава героям, погибшим в годы Великой Отечественной войны за свободу и независимость нашей родины» [1354].

После войны в Ростов-на-Дону вернулся Александр Аронович Печерский – бывший советский военнопленный, еврей, сумевший поднять восстание в лагере смерти Собибор. Его имя занимает видное место среди небольшого числа мест памяти, посвященных военнопленным в Ростове. В 1945 г. в Ростове-на-Дону были изданы его воспоминания о восстании тиражом в 5 тыс. экземпляров[1355], а в 1947 г. вышел их перевод на идише тиражом уже в 12 тыс. экземпляров[1356]. Нужно отметить, что позже будут опубликованы разные версии воспоминаний Александра Ароновича[1357]. Сохранилась запись интервью с А. А. Печерским, включенная в документальный фильм Александра Марутяна «Арифметика свободы»[1358]. При жизни в Ростове-на-Дону он не получил должного внимания, хотя постепенно его подвиг начал привлекать к себе внимание писателей и кинорежиссеров на общесоюзном уровне. О восстании в Собиборе в СССР написали книги: Валентин Томин «Возвращение нежелательно» в 1964 г.[1359] и Михаил Лев «Длинные тени» в 1988 г.[1360]. За рубежом в 1982 г. была издана книга американского писателя Ричарда Рашке «Побег из Собибора»[1361], а спустя пять лет по мотивам был снят одноименный телефильм, на премьеру которого Александр Аронович попасть не смог.

Еще в советское время в Ростове-на-Дону именно А. А. Печерский стал привлекать внимание к историям узников бывших концентрационных лагерей. Как верно отмечал Л. С. Симкин, фактически вся его послевоенная жизнь стала борьбой за сохранение памяти о подвиге узников Собибора [1362]. Уже в начале 1960-х гг. вокруг А. А. Печерского формируется группа бывших узников: многочисленные переписки и редкие личные встречи становятся основой для сохранения памяти об этом событии. Сам лидер восстания активно выступает с лекциями, становится свидетелем в процессах над коллаборационистами[1363]. На общесоюзном уровне выходят не только газеты и упомянутые выше книги – история восстания включается и в официальную историю партизанского движения[1364]. Правда, это потребовало сместить акценты на героическую борьбу советских военнопленных, предав забвению тот факт, что Собибор был лагерем смерти именно для евреев. После смещения Н. С. Хрущева происходят идеологические изменения, а потому подвиг Печерского опять оказывается на периферии. Причем ему так и не удалось опубликовать подготовленную в начале 1970-х гг. итоговую версию воспоминаний, выполненную в полном соответствии с «советским каноном»[1365].

Одновременно непосредственно в Ростове-на-Дону начиная с 1960-х гг. бывшие узники нацистских лагерей стали собираться вместе на неформальные встречи. Позже по инициативе Ростовского областного музея краеведения им была выделена комната в здании музея, где они могли их проводить. Федор Федорович Михайличенко стал основателем Ростовской ассоциации бывших узников фашистских концентрационных лагерей (далее – РАБАС). В 14 лет он был угнан на работы в Германию, но за распространение антинацистских листовок отправлен в концлагерь Бухенвальд, где спас от голода 7-летнего мальчика Юрчика, в 1993 г. ставшего главным ашкеназским раввином Израиля. В 2009 г. имя Михайличенко было внесено в почетный список «Праведников народов мира». Согласно воспоминаниям Евгения Васильевича Моисеева, в актив ассоциации входили: А. А. Печерский, С. Т. Слезкин, В. Н. Крупенина, Е. В. Моисеев, Г. Е. Сапожник, Л. И. Горбанева, А. В. Лапин, В. И. Гурняк, К. М. Бондаренко и Л. А. Руденко. Позже, как отмечает Е. В. Моисеев, к ассоциации присоединились те, «кто прошел немецкий плен на принудительных работах, и энтузиасты, неравнодушные к судьбам переживших фашистскую неволю». Тут же автор отмечает: «И мало кто из них знает, как создавалась группа борцов антифашистского сопротивления, с какими трудностями пришлось столкнуться и кто стоял у ее истоков»[1366].

В 1982 г. силами бывших узников концлагерей был создан музей. В его экспозиции представлены памятные сувениры и книги, привезенные из поездок узников в другие страны – Польшу, ГДР и Австрию. В коллекции есть сборники на польском и немецком языках, в которых поименно перечислены жертвы концентрационных лагерей. Среди экспонатов – горсти земли, привезенные бывшими узниками из их мест заключения, части проволочного ограждения одного из лагерей. Таким образом, память о нацистских преступлениях была вписана в общепринятый канонический нарратив о героическом сопротивлении пленных красноармейцев и оказалась сопряжена с общей антифашистской повесткой.

Однако долгое время в тени оставалась проблема символического закрепления страданий другой группы жертв нацистских репрессий – остарбайтеров. Переломить безразличное отношение к ним, судьбы которых последний раз упоминались в статьях ростовских газет еще во время войны, где предлагалось отомстить за «граждан, угнанных в немецкое рабство» [1367], смог ростовский писатель Виталий Сёмин в 1970-х гг. Автор сам был угнан на принудительные работы в Германии, об этих событиях он и писал в своем романе «Нагрудный знак „OST“»[1368]. В 1976 г. роман был опубликован в журнале «Дружба народов», а в 1978 г. вышла отдельная книга, позже она была переиздана в ГДР, ФРГ и Чехословакии[1369]. Этот роман привлек большое внимание к остарбайтерам не только в родном городе писателя, но и во всей стране.

В советский период произошло, на мой взгляд, главное – обозначение массовых мест гибели советских военнопленных. Хотя, по сути, само слово «военнопленный» ни на одном из памятников указано не было. А. А. Печерский и созданное общество РАБАС добились того, что на них не смотрели как на предателей Родины. Важно отметить, что изначально члены общества позволяли войти в свой состав только тем, кто в результате борьбы или при попытках к бегству оказывался в концентрационных лагерях, а не соглашался с участью пленного или принудительного рабочего в Германии.

Можно отметить, что в это же время, а именно в 1975 г., был открыт мемориал на Змиевской балке – месте расстрелов жителей Ростова-на-Дону во время оккупации. В августе 1942 г. здесь массово уничтожали евреев, однако в дальнейшем расстреливали и другие категории «лишнего», по мнению оккупантов, населения. В то время мемориал делал акценты на страданиях советских граждан, не выделяя различных категорий жертв, изначально на информационной табличке было обозначено: «Памяти жертв фашизма в Змиевской балке».

С точки зрения рассматриваемой нами темы 1990-е гг. можно назвать периодом затишья и запустения. Например, 7 апреля 1990 г. вышла статья М. Свириденко в ростовской газете «Молот» об ужасном состоянии мемориала на территории бывшего пересыльного лагеря: «Мало кому из ростовчан известен этот уголок Каменки. Слева – территория оранжерейного хозяйства, справа – забор. А рядом с ним – длинный вал, заросший бурьяном в человеческий рост, очерчивающий ряд могил. С юга к валу примыкает изломанная полусухая заросль сирени: на этом месте проходит второй могильный ров <…> Вокруг – остовы брошенных автомобилей, прицепов. Кладбище техники рядом с кладбищем людским»[1370].

Ситуация стала меняться в 2000-х гг., когда заметно вырос интерес к Александру Ароновичу Печерскому[1371]. Спустя 17 лет после его смерти, в 2007 г., в Ростове-на-Дону по адресу Социалистическая, 121 наконец появилась мемориальная табличка, на которой обозначено: «В этом доме жил организатор восстания в лагере смерти “Собибор” 14.10.1943 Печерский Александр Аронович “Сашко” 22.02.1909—19.01.1990». Табличка расположена не со стороны улицы, где бы ее все могли видеть, а внутри двора-колодца. Однако это было первым шагом в увековечивании памяти Печерского в родном городе, причем по сложившейся традиции А. А. Печерский позиционировался именно как герой-военнопленный, оказавший сопротивление врагу. Спустя год в Москве при поддержке научно-просветительного центра «Холокост» вышла первая документальная книга о Собиборе[1372].

Куда более активно процесс мемориализации А. А. Печерского происходил за рубежом, поскольку он вписывался в рамки развивающейся мемориальной культуры Холокоста, причем сам подвиг позволял подчеркнуть, что евреи не были безмолвными жертвами. Еще в 2005 г. в израильском городе Цфат появилась улица, названная в его честь[1373], а 16 октября 2012 г. был открыт памятник в Тель-Авиве[1374]. Соединение двух подходов, условно «история Печерского как часть Холокоста» и «история Печерского как часть героического о Великой Отечественной войне», на российской почве началось в 2010-е гг. Так, в 2011 г. была создана так называемая «международная инициативная группа» [1375], которая в дальнейшем превратилась в Фонд Александра Печерского.

Данная тема проявилась и на уровне внешней политики России, так как имя Печерского является важной составляющей не только для советской и российской памяти о жертвах концентрационных лагерей, но и важной частью общемировой памяти о Холокосте. В июне 2012 г. во время официального визита президента России Владимира Путина в Израиль с ним встретился министр информации и диаспоры Израиля Юлий Эдельштейн. Он предложил Путину увековечить память Печерского и посмертно присвоить ему звание Героя Советского Союза[1376]. В итоге, поскольку юридически награждение советскими боевыми наградами в современной России невозможно, в 2016 г. его наградили Орденом Мужества[1377].

Возможно, тот факт, что об А. А. Печерском стали активно говорить на мировом и общероссийском уровнях, подтолкнул жителей Ростова вновь вспомнить его имя. В мае 2014 г. на «Аллее звезд Ростова-на-Дону» состоялось открытие именной звезды Печерского. Его имя выбрали из сотен других кандидатов, по данным сайта, в финальном голосовании он набрал 8 252 голосов, на втором месте был известный художник Мартирос Сергеевич Сарьян, родившийся в Нахичевани-на-Дону – 3 402 голоса[1378]. В отличие от таблички на доме, эта звезда находится на одном из самых оживленных мест Ростова-на-Дону – проспекте Ворошиловском. Памятный знак на «Аллее звезд» представляет собой керамогранитную плиту с замурованной в нее звездой из латуни. На звезде изображена рука, разрывающая цепи, с набитым на ней лагерным номером, внутри по кругу написано имя: «Печерский Александр». Эта аллея в Ростове-на-Дону уходит корнями к голливудской «Аллее славы» и ярко отражает доминирование героического подхода в обращении к прошлому. Именно в этом же духе стоит интерпретировать и другой «мнемонический акт» – в 2015 г. в Ростове появилась улица Александра Печерского[1379]. Здесь стоит обратить внимание на отличие «Аллеи звезд» от проекта «камней преткновения», реализуемого в Германии с конца 1980-х гг. и представляющего собой установку тротуарных плит перед домами погибших жертв национал-социалистов. Смысл этого проекта – напомнить о нацистском преступном режиме и поломанных им судьбах простых людей. Данный подход в зарубежной историографии принято концептуализировать как «трагический нарратив».

Фонд Печерского официально был создан в марте 2017 г.[1380] В его дирекцию вошли представители «международной инициативной группы», которые до этого координировали некоторые проекты, связанные с увековечиванием памяти А. А. Печерского, в том числе и Илья Васильев. Можно сказать, что создание специальных фондов является удобным инструментом: централизованный сбор средств, а также поощрение наиболее интересных проектов во многом упрощают работу по воплощению отдельных инициатив. Инициатива Фонда Печерского по увековечению лидера восстания в Собиборе нашла поддержку в российских органах власти, включая министерство обороны и министерство культуры. Активизация российской политики памяти требовала расширения «актуального репертуара» прошлого, увековечения новых подвигов. Более того, если учитывать значимость для зарубежной Европы тематики Холокоста, то представлялось удобным найти то или иное событие, которое позволяло бы символически увязать оба подхода в проработке памяти. И здесь фигура Печерского оказалась весьма удобной, т. к. позволяла одновременно говорить и о героизме, и о трагедии. Так, например, министерство культуры поддержало идею создания художественного фильма К. Хабенского о Собиборе. Ряд проектов реализовало и Российское военноисторическое общество. Так, при поддержке РЖД, РВИО и Фонда Печерского в конце февраля 2018 г. из Москвы в Ростов-на-Дону отправился поезд, названный именем Александра Печерского. На стенах вагонов этого поезда располагалась выставка, посвященная его жизни и восстанию в Собиборе. На вокзале поезд встречали школьники и студенты, переодетые в советскую военную форму[1381]. После этого выставка была размещена в здании вокзала и до сих пор появляется в разных публичных местах Ростова-на-Дону.

Другим ключевым проектом, реализованным Фондом Печерского и РВИО, в Ростове-на-Дону является открытие памятника Александру Ароновичу в конце апреля 2018 г. на территории гимназии № 52. Среди приглашенных гостей были: режиссер и главный герой фильма «Собибор» Константин Хабенский, губернатор Ростовской области Василий Голубев, официальные представители Фонда и РВИО, внучка Печерского Наталья Ладыченко. После открытия памятника в Ростове-на-Дону прошел премьерный показ фильма «Собибор», а гимназия № 52 стала носить имя Александра Ароновича[1382].

В отличие от выставки или таблички на доме, памятник «впечатывается» в городское пространство, навсегда меняет его вид. Это другой уровень мемориализации. Выставка или сайт по своей сути более информационно наполнены, но они никогда не выходят за рамки своих главных функций – привлечь внимание, рассказать о событии, возможно, вызвать эмоции. Памятник же начинает «жить своей жизнью» и помимо вышеназванных функций становится частью повседневной и праздничной жизни школьников и людей, ежедневно проходящих мимо школы.

Параллельно в постсоветское время активизировались усилия по проработке памяти остарбайтеров. Изначально это было связано с тем, что в 1990-е гг. начались денежные выплаты Германией бывшим «восточным рабочим». Долгие годы компенсировался труд принудительных рабочих только из западных стран, и лишь в постсоветское время ситуацию удалось изменить. В России распределение средств, выделенных Германией на компенсацию для бывших принудительных рабочих, производил фонд «Взаимопонимание и примирение»[1383]. Для получения данных средств бывшим подневольным рабочим приходилось заполнять анкеты: ФИО, год рождения, место рождения и жительства, год угона в Германию, где и кем работал в Германии. Иногда к этим заявлениям прилагались справки от немецких предприятий, подтверждающих, что человек работал у них. Эти анкеты оказались не только документом, позволяющим претендовать на выплаты, но и важным свидетельством преступления. В Ростове-на-Дону они сохранились в вышеупомянутом музее, созданном членами организации РАБАС, который, в свою очередь, в 2007 г. был передан в гимназию № 52[1384]. Можно сказать, что этот школьный музей уникален. Внешний вид его представляет собой обычный школьный музей, посвященный Великой Отечественной войне, – витрины с экспонатами на полках. Однако смысловое содержание довольно необычно, так как посвящено негероической стороне войны. Важна сама идея сочетания музея, архива и тех, кто сможет задумывать и реализовывать различные проекты, – школьников.

Переходя к постсоветской истории памятников на территории Гросс-лазарета № 192 и пересыльного лагеря, я должна начать с того, что в 2013 г. на территории закрывшегося Ростовского артиллерийского училища работала ликвидационная комиссия, которая не зафиксировала существование захоронения на его территории. Поэтому командование занявшего эту территорию 183-го учебного центра Министерства обороны России заявило о том, что никаких юридических обременений не имеет. Сложившаяся ситуация вызвала волну недовольства. Группа общественных деятелей, в числе которых оказались и представители ростовского регионального отделения Общероссийского общественного движения по увековечиванию памяти погибших при защите Отечества «Поисковое движение России», представители ростовского городского клуба ветеранов и молодежи «Патриот», начали борьбу за восстановление памятника. После юридических «проволочек» суд постановил установить мемориальное сооружение на месте захоронения[1385]. Небольшой, серого цвета памятный знак с надписью «Вечная память бойцам и командирам Красной Армии, жителям г. Ростова-на-Дону, зверски замученными немецко-фашистскими оккупантами в концентрационном лагере «Гросс-лазарет № 192» в 1942–1943 гг.» был открыт 22 июня 2020 г. Активисты, которые боролись за создание памятника, приглашены не были. Попасть на территорию центра и увидеть памятный знак можно только в «особо памятные дни» – 14 февраля, день освобождения Ростова-на-Дону, 9 мая и 22 июня. Ни место расположения памятного знака, ни его вид не удовлетворяют тех, кто боролся за увековечивание памяти о погибших военнопленных.

Другая судьба ждала мемориал, посвященный жертвам бывшего пересыльного лагеря. После описанного запустения 1990-х гг. в порядок место привели сотрудники отдела специального назначения ГУФСИН России по Ростовской области, на территории которого и на сегодняшний день находится памятник. Мемориал отреставрирован, территория братской могилы засажена небольшими деревьями и цветами. Около него новые сотрудники принимают присягу, к нему возлагаются цветы в памятные даты.

Удивительно, что мемориалы, которые во многом так похожи, ждала совершенно разная судьба. Один из них оказался не нужен командованию учебного центра, и восстановить его удалось лишь решением суда. Во втором случае памятник был восстановлен по собственной воле хозяев территории, а потом стал неотъемлемой частью ритуалов в праздничные и траурные дни.

По моему мнению, начиная с 2018 г. можно говорить о росте внимания к жертвам национал-социализма в Ростове-на-Дону. Помимо установки памятника Печерскому в 2018 г. стартовала выставка «Помни о нас», автором которой является Ирина Реброва. Она проходила с 7 декабря 2018 г. по 2 марта 2020 г. в разных городах юга России. Хотя на выставке напрямую не говорится о военнопленных и остарбайтерах, ее создательница попыталась обратить внимание на то, что необходимо задумываться о разных категориях жертв, а не просто говорить о них как о пострадавших советских мирных гражданах. Выставка посвящена памяти пациентов психиатрических клиник, детей-инвалидов и врачей-евреев, убитых в период оккупации Северного Кавказа[1386]. Стоит сказать, что истории этих групп жертв нацистских преступлений плохо представлены не только в пространстве памяти, но и в российской историографии[1387]. Во многом это связано с сохраняющимся советским подходом недифференцированного отношения к жертвам нацистских преступлений. Соответственно, сама выставка И. Ребровой отражает акценты, свойственные для зарубежной (прежде всего европейской) историографии и культуры памяти. Идею проекта поддержал немецкий фонд «Память, ответственность и будущее», который был создан для выплат компенсаций принудительным рабочим. По окончании выплат в 2007 г. он стал поддерживать инициативы по сохранению памяти о жертвах национал-социализма[1388]. Выставка в различных городах сопровождается интервью с ее куратором, она продолжает обращаться к истории жертв национал-социализма на юге России, что, в свою очередь, дает результаты. Например, на Кубани рассекретили часть документов о расправе над пациентами Березанской психоколонии[1389]. Автор выставки пытается обратиться как к простым людям, так и к представителям профессионального сообщества с мыслью о необходимости задуматься о причинах и мотивах преступлений национал-социализма, это позволит не смешивать и не путать одно с другим. Эта выставка – прекрасный пример того, что память о Великой Отечественной войне может успешно проявляться не только в парадной и героической форме.

Отдельно стоит обратить внимание на немецко-российско-украинский проект «Memory-Wiki – по следам памяти “забытых” жертв национал-социализма в странах бывшего Советского Союза и Германии». Его результатом стал сайт «Terra Oblita. Open Memory Map»[1390]. На открытой информационной карте можно выбирать определенные категории жертв нацизма, в числе которых – советские военнопленные, пациенты психиатрических больниц, рома, еврейское население, гражданское население и другие; также можно выбрать и тип мемориала. В соответствии с выбранными параметрами на карте отображаются места памяти; нажав на них, можно перейти к месту и узнать о его истории, возможности посещения, об общественных деятелях, к которым можно обратиться, а также о ссылках на источники [1391]. Проект стартовал в 2018 г. В его создании участвовали студенты из Бременского университета в Германии, Южного федерального университета в Ростове-на-Дону и Днепровского национального университета имени Олеся Гончара. Ростов-на-Дону как один из городов-участников был выбран именно из-за большого количества мест, на которых совершались преступления национал-социалистов. В рамках этого проекта участники посещали памятные места в трех странах, а также устраивали публичные мероприятия и конференции, посвященные изучению памяти жертв национал-социализма[1392]. Другими словами, этот интернет-проект позволил актуализировать локальные истории в транснациональной перспективе. Немецкое объединение «Kontakte-Контакты», которое выступило инициатором, было основано в 1990 г. для установления мирного диалога с СССР, а затем и с постсоветскими странами. Одним из главных направлений является исследование истории «забытых» жертв национал-социализма. В его рамках они проводят молодежные проекты, а также организуют выставки и публичные выступления, на которых рассказывают о военнопленных, остарбайтерах и жертвах Холокоста[1393].

Подводя итоги, я хотела бы обратить внимание на следующие этапы формирования памяти о военнопленных и остарбайтерах в Ростове-на-Дону. В советское время эти истории вписывались в традиционный нарратив о героической борьбе военнопленных, в то время как остарбайтерам долгое время не уделялось достаточного внимания. Основная роль принадлежала бывшим узникам, которые были живыми хранителями памяти. В 1990-е гг. в городе наблюдается стагнация и отсутствие каких-либо инициатив по сохранению памяти о жертвах нацизма.

С середины 2000-х гг. люди вновь начинают обращаться к памяти о выбранных жертвах нацизма. И если память об остовцах представлена скудно, то благодаря фигуре А. А. Печерского тема судеб военнопленных вышла на видное место. Его фигура оказалась удобна, поскольку вписывалась и в формируемый на общефедеральном уровне героический нарратив, и в развивающуюся в западном мире культуру памяти о Холокосте. Началом нового этапа в сохранении памяти о военнопленных и остовцах, по моему мнению, можно назвать 2018 г., когда открылась выставка о жертвах нацизма, а ростовские студенты включились в международный исследовательский и мемориальный проект. Тем самым локальные истории стали активнее вписываться в транснациональную перспективу.

Автор благодарит научного руководителя – д-ра ист. наук, профессора Евгения Федоровича Кринко – за неоценимую помощь в работе над статьей.

Документы

«Война после войны»: воспоминания младшего лейтенанта милиции И. Я. Шнеера о борьбе с латышскими «лесными братьями» (1946–1949 гг.)

Вступительная статья, комментарии и публикация А. И. Шнеера (Израиль)

Мой отец Илья Яковлевич Шнеер родился в 1928 году в г. Лудза в Латвии. Его отец Яков работал наборщиком в типографии, мать Роза – домохозяйка. 30 июня 1941 г. 13-летний мальчик с родителями и братом бежали из Латвии. От рук местных убийц в разных городах Латвии погибло более 60 родных, оставшихся в оккупации. Его старший брат Арон родился в 1922 г., работал электриком, принимал участие в подпольном коммунистическом движении в Латвии, член МОПР (международная организация помощи рабочим), комсомолец. В 1940–1941 гг. был бойцом батальона рабочей гвардии г. Лудза. Арон Шнеер в августе 1941 г. добровольцем вступил в Латышскую стрелковую дивизию, которая формировалась в Гороховецких лагерях Владимирской области. В декабре 1941 г. сражался за Москву, был ранен под Наро-Фоминском. После госпиталя направлен в военное училище в Уфе, однако недоучившихся курсантов отправили на защиту Ленинграда. Командир отделения старший сержант Арон Шнеер погиб в бою 1 сентября 1942 г. у поселка Синявино Мгинского района Ленинградской области[1394].

Папа начал работать в 13 лет в колхозе села Крутец Бутурлинского района Горьковской области, куда его и родителей привели дороги бегства из Латвии. Папа выучил русский язык в колхозе. Там же он вступил в комсомол. В 15 лет был мастером спичечного цеха. Под его началом было около двух десятков таких же детей, как и он. В 16 лет, в декабре 1944 г. с родителями вернулся в родной город. В 17 лет вступил в истребительный батальон, сражался с местными бандгрупами – «лесными братьями» – в Латвии. В 1946 г. папу направили на учебу в Рижскую двухгодичную школу оперативных сотрудников МВД. В 1948 г. младший лейтенант Илья Яковлевич Шнеер направлен на работу оперуполномоченным по Звиргзденской волости в отдел борьбы с бандитизмом. О том, что он работал хорошо, свидетельствуют четыре благодарности в трудовой книжке. В сентябре 1949 г. в период борьбы с космополитизмом папа был уволен из органов. Это было для него большой травмой, он тяжело переживал незаслуженное увольнение. И все-таки жизнь продолжалась. Он окончил строительный техникум, работал инженером, главным инженером в строительных организациях Лудзы, Резекне, Риги до середины 1980-х гг. В 1990 г. наша семья переехала в Израиль, в Иерусалим. И там папа не чурался никакой работы: мыл посуду в одной из иешив, устроился сантехником, а потом работал до 84 лет охранником в театре, магазине, банке.

Все эти годы папа писал о пережитом. Воспоминания, написанные им, охватывают период с 1940 г. до конца 1970-х гг. Сохранились пять общих тетрадей. Я предлагаю к публикации главы или фрагменты из них о бегстве из Латвии в июне 1941 г., жизни в эвакуации, его учебе в школе МВД и последующей работе в милиции. Папа начал свою первую тетрадь потрясающей строкой: «Для меня все написанное – это жизнь, а для моих детей и внуков – это история». Вторая тетрадь начинается у папы словами: «В моем дневнике гораздо больше, чем ничего, но меньше, чем хотелось бы». Папа ушел из жизни в апреле 2016 г.

Отобранные фрагменты посвящены и борьбе с т. н. «лесными братьями». К октябрю 1944 г. большая часть Латвии была освобождена от немецких войск, но они до 9 мая 1945 г. удерживали Курляндию – западную часть Латвии. После войны положение в Латвии, как и во всех прибалтийских республиках, Западной Украине и Белоруссии, было сложным. Советской власти, органам НКВД, советским военным подразделениям приходилось сражаться с национальным подпольем и созданными им многочисленными бандгруппами. В Латвии в основном численность каждой из них составляла 10–20 человек, лишь в двух документах НКГБ упомянуты отряды в 150 и 270 человек[1395].

Группы вооруженных националистов, действовавших в лесах, назвали Meza brali («Межа брали») – «лесные братья» (национальные партизаны – в сегодняшней Латвии). Некоторые из этих групп продолжали скрываться и действовать до середины 1950-х гг. Основным методом борьбы был террор против советских и партийных работников, руководителей колхозов, советских активистов, военнослужащих – всех тех, кто сотрудничал с советской властью. Нападения совершались на советские учреждения, сельсоветы, отделения милиции, во время проводимых выборов – на выборные участки. Постепенно политический терроризм стал сочетаться с уголовными действиями. «Лесные братья» грабили мирное население, крестьян, колхозников, сельские магазины, кооперативы.

В составе «лесных братьев», особенно в первые послевоенные годы, большинство составляли лица, сотрудничавшие с немецкими оккупантами в 1941–1945 гг.: бывшие полицейские, айзсарги[1396], военнослужащие полицейских батальонов, а также 15-й и 19-й латышских дивизий СС. Особенно много их было в Курземе, где до 20–25 мая 1945 г. продолжались бои с остатками немецких сил и пособников, оказавшихся в Курляндском котле. Не желавшие сдаваться в плен ушли в леса. У большинства этих первых «лесных братьев» руки были по локоть в крови советских граждан. Именно они возглавляли бандитов. Руководителями многих бандгрупп были люди, прошедшие специальную подготовку в разведшколах или на офицерских курсах.

Например, одной из бандгрупп в Курземе руководил Леонс Крустс. Во время войны он служил в 267-м латышском полицейском батальоне, который в 1942–1943 гг. участвовал в антипартизанских операциях в районе Новосокольники и Себежа, сражался в оборонительных боях вместе с 35-й немецкой полицейской дивизией СС против наступающей Красной Армии. Крустс прошел подготовку в разведывательной диверсионной школе СС Ягдфербанд Остланд и стал командиром диверсионной группы. После капитуляции войск Курлядского котла возглавил бандгруппу. Был схвачен 10 июня 1946 г. и приговорен к расстрелу [1397].

В мае 1945 г. отряды, действовавшие на территории Вилякского, Валкского и Лудзенского уездов, объединились в Национальное объединение националистов Латвии. Этой организацией лишь в 1945 г. было совершено более 300 террористических нападений[1398]. В 1945–1946 гг. в результате «бандпроявлений» были убиты 32 сотрудника МВД и МГБ, 68 работников милиции, офицеров и рядового состава войск МВД и Советской Армии. Лишь в 1946 г. убито 62 бойца истребительных батальонов, 211 человек из совпартактива, 439 других граждан. Кроме того, при проведении операций по ликвидации бандгрупп в 1945–1946 гг. погибли 21 работник МВД и МГБ, 108 сотрудников милиции, 96 бойцов истребительных батальонов, 8 совпартактивистов[1399]. Националисты тоже несли серьезные потери. Только убитыми за 2,5 года они потеряли 1 478 человек[1400].

Новое пополнение приходило к ним из числа тех, кто скрывался от призыва в советскую армию либо дезертировал из нее. С 1947 г. группы «лесных братьев» пополнялись крестьянами, недовольными проводимой коллективизацией. «Лесные братья» были хорошо вооружены, как правило, немецким оружием. Они пользовались поддержкой местного населения. Им помогали родственники, которые обеспечивали бандитов продуктами и информацией о появлении оперативных и войсковых подразделений в районах дислокации бандгрупп. Поддерживала последних и часть интеллигенции, а также некоторые учащиеся школ и студенты. Борьба была жестокой. Кроме органов и подразделений НКВД с «лесными братьями» вели борьбу добровольные истребительные взводы, роты из числа местных жителей – бывших фронтовиков, партизан, комсомольцев и коммунистов, советских служащих. Лишь массовая депортация крестьянства в марте 1949 г. подорвала физическую, материальную базы и информационную структуру поддержки «лесных братьев» в Латвии.

Для подготовки профессиональных милицейских кадров, на плечи которых легла значительная часть борьбы с бандформированиями националистов, в Риге в 1946 г. была создана двухгодичная школа милиции. В ней готовили оперативных сотрудников, участковых уполномоченных. Начальником школы был назначен Эдуард Карлович Захарьят, в годы войны командир артиллерийского полка 308-й гвардейской латышской дивизии, кавалер пяти боевых орденов[1401]. Заместителем по учебной части стал подполковник милиции Никита Сидорович Струев [1402], начальником политчасти – подполковник Александр Васильевич Жаврис[1403]. Именно в эту школу и был направлен мой отец.

Отрывки из воспоминаний публикуются на основе оригинальных рукописных тетрадей, сохранившихся в семейном архиве публикатора. Фрагменты воспроизводятся в хронологическом порядке, стилистика сохранена, орфография и пунктуация приведены к современным нормам. Знаки <…> обозначают вырезанный текст. Названия главок даны публикатором.

«…ребенок стоял и плакал около женщины» 1941 г., бегство из Латвии

Наступают страшные дни и ночи. Папа[1404] убеждал, что война обойдет стороной. Даже эшелоны с литовскими беженцами, которым мама [1405] и другие женщины-еврейки носили на вокзал еду, а после этого рассказывали страшные истории о зверствах немцев и литовцев, не могли убедить его покинуть город. 27 июня бомбили Лудзу[1406]. Самолеты, казалось, заденут крышу трехэтажной тюрьмы, стоявшей напротив дома. Выли они так страшно, что я спрятался в погреб и залез в пустую бочку, плакал, размазывал слезы и бормотал: «Готиньке таиренькер майнер, ратовет мир»[1407]. Но, как оказалось, это было еще не самое страшное. Страшное началось позднее. Но до этого приехали из Резекне на тарантасе, запряженном отличным рысаком, мамины братья. Они убеждали перебраться к ним, всем вместе переждать войну, которая закончится быстро и, конечно, победой «ди рейте»[1408], а если нет, то и с немцами можно жить, как жили в 1918 году.

Это было 28 июня. И тут пришел Алик[1409]. Он с началом войны вновь надел форму рабочегвардейца: синие гимнастерка и галифе, синяя фуражка с красной звездочкой. Брат положил конец сомнениям. За 6 дней войны он и его товарищи уже получили «боевое крещение». Во время патрулирования они уже были обстреляны кем-то из тех, кто ждал немцев.

Усталый, с покрасневшими глазами, невысокий, крепкий, сидел, поставив между колен винтовку, опершись на нее руками. Сказал, что уходит в Россию: «Если вы со мной, уходить надо немедленно: немцы займут Лудзу – будет поздно». Мама тотчас сказала: «Куда ты, туда и мы». Так мы впервые попытались уехать из Лудзы вместе с другими беженцами на лошадях, в телеге со многими вещами. Доехали до местечка Иснауда[1410], возница отказался вести дальше, пришлось сойти и нас подобрали военные автомашины. Мы сели на одну из машин, наши вещи закинули в другую. По дороге бомбили, но мы уцелели. Доехали до границы у местечка Зилупе[1411]. Там машину с нашими вещами пропустили через границу, а нашу почему-то остановили. Пограничники объяснили, что пока от Сталина не будет приказа пропускать латышских граждан – мы вас не пропустим[1412]. Уже стало пасмурно, темно, и брат сказал: «будем ждать в лесу, может проясниться». Первые испытания, первые мытарства: пищи нет, одежды с собой нет. Подъезжали и подходили люди. Появились лудзенские милиционеры на грузовой машине. Ночью мы заметили среди беженцев много литовцев-евреев, и мы к ним присоединились. Все прятались в лесу при границе на стороне Латвии. Граница СССР для нас была закрыта.

Утром лудзенский милиционер Иван Гржибовский подошел к нам и сказал, что немцев остановили у Резекне[1413] (25 км от Лудзы) и милиция возвращается в Лудзу. Если мы хотим – можем возвращаться с ним. Так мы вернулись. По дороге мы увидели на подводе дядю Моше, тетю Цилю, Башеву[1414], которые стояли около Иснауды. Мы помахали им рукой, автомашина не остановилась. Это была последняя мимолетная встреча с ними. По дороге было много подвод с беженцами. И так, это было 1 июля, приехали домой, наш сосед Чилипенок дал нам хлеб, молоко, яйца, яблоки. Мы поели и легли спать. Проснулись утром – в городе паника, никого из милиции не было, только несколько военных машин и танки. Мы пошли к бабушке и тете Фриде – их тоже не оказалось дома. Вернулись домой. Вдруг вбегает Чилипенок и кричит: «Что вы сидите? Никого в городе нет, уходите. Немцы в Резекне». Знакомый извозчик Эдик Коновалов за пятилатовик (серебряная монета в досоветской Латвии) – рубли брать отказался, а мать припрятала несколько серебряных монет – согласился довезти до Пилды[1415]. Погрузились, брат рядом на велосипеде.

Коновалов нас потом высадил, мы взяли какие-то вещи и пошли в сторону Циблы – Голышево[1416]. Никакой связи с нашими родными дядьями, тетями, бабушкой и их семьями не было. Так мы с ними расстались навечно, не зная, что их всех расстреляют…

3 июля мы – брат Алик, папа, мама и я – дошли до Голышево около латвийско-советской границы. Опять не пропускают. Брат прорвался к какому-то офицеру, показал комсомольский билет. Это и спасло. Правда, винтовку пришлось сдать, иначе не пропускали через болотную границу. Много скопилось народу, пожарная машина из Лудзы с пожарниками и семьями не смогла проехать через болото и ее оставили. Появился милиционер Самушев верхом на лошади, с несколькими мешками наперевес спины лошади. Увидел нас, предупредил, что он еле выехал из Лудзы. Он нас озадачил, сказав, что сомневается, успеем ли мы убежать от немцев. Они уже в городе. И ускакал. Алик предложил папе и маме бросить все взятые с собой вещи. Меня он посадил на велосипед, и мы все быстро, как могли, пошли по дороге Опочка – Красногородск[1417]. По дороге у Красногородска мы увидели стадо коров, которых гнали несколько человек вглубь России. Алик остановил нас и предупредил: «пропустить стадо, так как их заметят немецкие самолеты и могут начать бомбить».

Часа полтора переждали, стадо ушло, а мы прятались в лесу. В это время появились солдаты-красные, кто-то из них сказал, что получен приказ от Сталина не пропускать фашистов и организовать бой, задержать их. Солдаты нас накормили, и мы пошли дальше. Прошли км 5–6 и увидели первую страшную картину: побоище. Весь скот лежал расстрелянный, в основном все были мертвые, а некоторые полуживые мучились, а главное, мы увидели страшное зрелище: мы увидели, как ребенок стоял и плакал около женщины. Запомнилось: на ней была юбка, ноги в сапогах, страшное – лежала с оторванной головой. Рядом в поле и на дороге лежали и другие люди, которые гнали скот. Это я запомнил на всю жизнь. Было страшно, но какие-то силы нас гнали быстро вперед. Так мы добрались до Красногородска. Город горел, было страшно, но мы успели пройти большой мост через реку шириной метров 300–400 до того, как началась бомбежка и мост взорвался. Но мы были уже за мостом и лежали головами вниз в канаве. Алик не давал нам даже шевельнуться. Опять много убитых и раненых рядом с нами, но слава Богу, мы были целы. После налета слышны были только крики и стоны раненых. Помощи им никакой: все оставшиеся поднимались и опять бежали вперед на Опочку.

Алик посадил меня на раму велосипеда, а папа и мама продолжали идти. Появились советские танкетки и несколько грузовиков. Мы подняли руки – стали голосовать, одна танкетка остановились. Выглянувший из нее офицер-танкист (по-моему, он был грузин) спросил, откуда мы и куда идем. Папа ответил, что мы из Латвии, г[ород] Лудза. Танкист ответил, что Лудзу сдали, теперь здесь у Опочки будут бои, а мы едем в Локню[1418] и можем вас подвезти. Алик попросил офицера взять нас с собой в одну машину и разрешить захватить велосипед. Офицер дал команду нескольким красноармейцам пересесть в другую машину, а нас посадили вместе. Примерно через полчаса опять бомбежка. Танкетки и грузовик с нами круто свернули в лес. Мы вместе с солдатами выскочили из машины и легли на землю, закрыв голову руками. Опять пронесло. Продолжили путь до Опочки. В Опочке нас высадили.

Зашли в один из домов, спросили у хозяев разрешения оставить велосипед, а брат – и свою кожаную куртку. Попросили их сохранить, пока мы узнаем обстановку, и пошли раздобыть еду. Заглянули в один дом, там жил еврей-кузнец. Дал он нам немного хлеба, масла, крупы, отварную картошку, а мне подарил сандалии. Он сказал, что никуда не пойдет, останется в Опочке. Мы его уговаривали, чтобы он уходил с нами, – немцы скоро будут здесь. Но он нас благословил – религиозный, видно, – и сказал: если вы ушли из дома, продолжайте путь до конца. Так мы и расстались. Вернулись в дом, в котором оставили куртку и велосипед. Велосипед нам вернули, а кожаную куртку мы не нашли. Какой-то мужчина с ружьем в руках предупредил, что, если мы войдем в комнату, он убьет нас.

Для конфликта времени не было. Мы ушли, взяв только велосипед. И так было легко идти без всяких вещей, только велосипед и авоська с едой, которую дал старый еврей-кузнец. Только мы отошли от Опочки – налетели опять немецкие самолеты. Мы побежали от дороги в сторону леса, там оказалась большая яма, мы легли в нее и ждали. Бомбили Опочку. Виден был дым, пламя, горели дома, они были в основном деревянные. После бомбежки на дороге появилась колонна военных автомашин. Мы выбежали и опять стали голосовать. Одна грузовая остановилась и взяла нас. К утру добрались до города Локня. Мы быстро пошли на станцию. Это было 4 июля. Нас предупредили, что отходит последний эшелон с беженцами. Эшелон – открытые платформы. Увидели, что на всех платформах битком сидят, стоят, лежат женщины, молодые, старики, дети. Мы не могли сразу подняться – мешал велосипед. Бросили и его. Кое-как забрались на платформу. Алик нас всех поднял, так как платформы были высокие, и впихнул нас прямо под ноги людей. А сам стоял на краю платформы у борта. Мы присели на полу. Около 12 часов состав тронулся. Только состав набрал скорость, как появились немецкие самолеты. Они начали бомбить. Поезд остановился. Все побежали в лес прятаться. Остановка была долгой. Несколько зенитных пулеметов, стоявших на одной из платформ, стреляли по самолетам. Появились в небе и советские самолеты. Завязался бой. Один самолет на наших глазах был сбит. Чей это был самолет, наш или немецкий, не знаю.

Через несколько часов мы как могли забрались на платформу, и поезд тронулся. Но народу было уже меньше, так как было много убитых, оставшихся в поле.

Была большая паника, старики молились, дети кричали и плакали, на платформах были и раненые. Одним словом, началось на глазах большое горе. Медицинской помощи не было. Воды не хватало, так как не было необходимых емкостей, просто посуды. Все были в плачевном положении: в чем мать родила. Путь продолжали, кто кого потерял, кто кого нашел – все это было в дороге. И доехали мы до станции Бологое, потом дальше до г[орода] Иваново[1419]. В Иванове немножко стало более организовано. Были выделены люди-организаторы и, наконец, стали составлять учет по фамилии и откуда мы. Начали спрашивать, кто куда хочет ехать, в какие области СССР. Мы выбрали Горьковскую область, так как поезд уже был на станции и отходил через полчаса после опроса. Все были измучены, хотелось прибыть куда-нибудь побыстрее, в какой-нибудь дом под крышей. Мы были голодны, немыты, запыленные, как из мукомольни. Солнце печет, грязь на площадках, пыль. Поднялись на платформы на этот раз уже по приставным лесенкам. Поезд состоял примерно из 8 вагонов. Раздался гудок, и мы отправились. Налетов больше не было. Так мы доехали до станции Смагино[1420] Горьковской обл[асти] Прибыли мы 8 июля 1941 г[ода]

Кулагины и другие добрые люди села Крутец

Эвакуированных встречали какие-то официальные люди. На станции было много крестьян на подводах. Они должны были развозить всех к месту назначения. Нам предложили поехать в Бутурлино[1421], районный центр. Мы согласились. Нам было все равно куда ехать. Сели в большую телегу, устланную соломой. Познакомились с возчиком. Это был колхозник Кулагин Николай Иванович. Он расспрашивал нас, откуда мы, как добирались. Видит, что мы едем почти голые, без вещей – ни мешка, ни чемодана. Только то, что на нас было. Видно, пожалел нас очень и предложил ехать к нему в село Крутец [1422], колхоз «Быстрый». Кулагин нам рассказал, что у него жена Клавдия и двое детей – Лена и Валя, – а он сам тракторист и сразу возьмет брата Алика водовозом к трактору. А меня он устроит подвозить на лошади продукты для трактористов. Обнадежил он нас, что мы будем сыты, что нам дадут отдельный дом (хату) у леса, где расположены конный двор и стоянка тракторов. Мы приняли его предложение. В Бутурлино нас встретили работники райисполкома, райкома партии (большевиков) и работники военкомата. На площади собралось очень много людей, и все на подводах. Нам повезло, что новый знакомый Николай Иванович Кулагин не оставлял нас, а сам пошел в райком и попросил направить нас к нему. Взяли нас на учет, всех переписали, и мы уехали. Расстояние от Бутурлино до села Крутец километров 302. Лошадь была хорошая, дорога сухая грунтовая, пыльная. Вокруг леса – большие, густые дубовые и березовые. Кулагин нас в дороге кормил нарезанными кусками мяса с домашним подовым черным хлебом. Ночью уже к часам 12 мы приехали в село. Дом Кулагина находился на улице в колхозе «Быстрый». Улица называлась «порядок». Нас встретила его жена Клавдия. Кулагины были староверы. В доме идеальная чистота. Сразу же предложили принять баню. Она находилась в метрах 50 от дома. Затопили ночью, и через два часа мы начали мыться впервые в жизни в деревенской бане. Чаны с водой, щелочная вода, мыло хозяйственное – огромные куски, – веники березовые. Николай помог нам, мужчинам, а затем и мама с Клавдией мылись. Вернулись в дом, а там койки с постельным бельем – белизна такая, как в хорошей гостинице. Но раньше, чем лечь спать, мы сели за стол. На столе стояли две красивые большие керосиновые лампы. Еда – картошка, сметана, творог, масло, суп, мясо и квас. Ели немного, так как были очень усталые. Легли спать и встали, помню, как сейчас, в 4 часа после обеда. Кулагин уже приготовил дом, который нам обещал еще по дороге в Бутурлино. Но пока стены не были побелены, т. е. печь и стены, они нас не поселяли в эту хату. В дом к Кулагиным приходили соседи-староверы и знакомились с нами. В Крутец прибыло еще несколько семей из Лудзы: Юдл Лоткин с женой Геней и сестрой Рахелью. Их тоже поселили отдельно недалеко от нас. Был такой эпизод. Я вышел на улицу, меня позвали к одному из домов, где сидели на лавочке человек 5–6 местных жителей. Я подошел, они стали меня оглядывать, рассматривать и спросил: «Ты кувырканный?» (т. е. эвакуированный). Говорят, что приехали «явреи», а какие они, мы их никогда не видывали. Говорят, что «они – явреи, с волосами на руках и ногах, бороды и рога у всех» Я ответил: «Да, я еврей из Латвии».

Они переглянулись и между собой громко разговорились, смеялись, начали меня щупать, смотреть. Наконец сказали: «Смотрите, они ведь как мы, такие же люди, без рогов и волос». Вот в такие места мы попали. [1423]

Итак, 10 июля 1941 г[ода] мы сделали новоселье на краю села Крутец в домике № 18 на улице «5-й порядок». Рядом были огромный лес, свинарник, конный двор, огромный бетонированный погреб с разными корнеплодами. Домик деревянный, с большим навесом впереди, крыша соломенная, внутри дома одна большая комната с большой русской печкой и огромной на печи лежанкой и металлической чугункой для обогрева в зимнее время. Три окна, деревянный дощатый пол. Внутри комнаты уже стояли большой стол на деревянных козлах, большой широкий топчан. Это была наша кровать. Вокруг стола – две деревянные скамейки и две длинные доски, тоже на козлах. В углу комнаты между двумя окнами висели икона с изображением женщины с ребенком на руках (потом я узнал – Богородицы) и лампада под иконой с двумя полотенцами. Мама икону убрала.

В колхозе

Николай Кулагин принес мне и Алику лапти с портянками из мешковины. Показал, как нужно их надевать и заплетать эти портянки с веревками до колена. Мы надели лапти и впервые поехали в поле на уборку сена. Мама и папа остались дома. В поле Кулагин показал участок, где нужно грабить граблями сено и делать копны. Это мы с братом сделали хорошо. Кулагин нас накормил мясом с картошкой, солеными огурцами и хлебом. Домой приехали на закате солнца, загорелые и усталые. Мама уже приготовила печеную картошку и кринку молока. Мы поели и легли спать. Мы с братом залезли на печку-лежанку. Постелили солому. Клавдия нам принесла простыни из мешковины. Утром нас разбудил бригадир полевой бригады Тарасов и принес нам молока и горячую картошку.

Брату бригадир дал лошадь и телегу с бочкой и сказал, что он будет возить воду к тракторам, а также горючее. Лошадь по кличке Король – ленивая, спокойная. Моего коня звали Металл. Он был очень быстрый, молодой, Тарасов дал мне конные грабли и отправил в поле – подгребать сено после косилки. За один день работы с утра до 10 вечера нам начисляли 2,5 трудодня. Мы считались механизированной конной бригадой. Я на 4-5-й день пребывания в колхозе стал «отличным» колхозником. Бригадир Тарасов выписал на меня и брата на всю семью 4 литра меда, 30 кг ржаной муки и 15 кг пшеницы, 50 кг картошки и тушу баранины. Я и брат привезли на своих лошадках из колхозной кладовой эти продукты. Мама и папа обрадовались, сделали хороший ужин, а уже на следующий день мы уже нормально обедали. Была большая проблема с одеждой и постельным бельем. Но эта проблема тоже была решена. Нам из сельпо, т. е. сельской кооперации, выделили за счет колхоза солому, вату и хлопчатый материал. Мама сшила матрасы и подушки, наполнила их соломой. Одеяло нам дала Клавдия. Так мы стали «имущими». Мы с братом работали каждый день и хорошо зарабатывали.

Папе, долгие годы работавшему наборщиком в типографии, маме, знавшей только домашние работы, трудно пришлось на полевых работах. Папа работал на току[1424], колхозницы смеялись: «Вот, городской, погляди, как хлебушек не на деревьях растет. Что, мешок не подымешь – пупок развяжется?»

Однажды пупок, действительно, развязался. Пытаясь поднять мешок, папа упал в корчах на землю – грыжа. Женщины не смеялись, отвезли его после работы домой. Папа отлежался дня три и вновь пошел на работу, правда, тяжелых мешков один уже не таскал.

Это был один месяц активной более-менее нормальной жизни. Даже радость после большого горя.

Фронтовые сводки. Добровольцем в Латышскую дивизию

Сводки с фронта все поступали тревожные и призывали всех как одного встать на защиту Отечества. Появились плакаты в правлении колхоза и колхозном клубе «Родина-мать зовет!» «Смерть немецким оккупантам!», «Бей немецкую гадину!», «Спасай свою семью, свой дом, Родину-мать».

Самый трогательный лозунг для моего брата Алика был: «Все на фронт бить фашистского гада». Каждый день мобилизовали мужчин в РККА на фронт. Так в начале августа ушел и Николай Кулагин. Потом начали приходить похоронки о смерти на фронтах наших соседей. Крики, плач, стоны жен, детей, матерей, отцов стали каждый день слышны на улице и из домов. Стало грустно и страшно. В эти дни Алик написал в райком партии заявление с просьбой отправить его в формируемую латышскую стрелковую дивизию[1425]. 16 августа брата вызвали вместе с Юдой Лоткиным в Бутурлино к Бренгулю[1426] – представителю Латвии. Там оформили добровольцами на фронт. Алик вернулся домой и все рассказал. Мы места себе не находили. Но Алик ободрял нас. Он сказал: «Я вас вывел из Лудзы от фашистов, а теперь я должен помочь их разбить и отомстить за всех убитых. А потом приеду с победой к вам в Латвию, и будем жить лучше. Илька уже большой, работает хорошо. Папа будет работать с Илькой. Он уже весь колхоз знает». Алик пошел с Юдой Лоткиным к председателю колхоза Андрееву Андрею Андреевичу, попросил, чтобы нам дали лошадей на 20 августа для наших семей, провожающих добровольцев на станцию Смагино. Все это было сделано. 20 августа 1941 г[ода] состоялся отъезд моего брата в Латышскую дивизию. Проводы его живого в последний путь. Мы проводили все время вместе, не зная, что мы больше не увидим друг друга. А ведь это был мой самый любимый, преданный, красивый, смелый неповторимый братик Алик. Как я так вроде бы «легко» провожал его, надеясь на чудо. Но это было! Мама беспрерывно до проводов плакала, как бы его уже оплакивала. Папа ходил, складывал руки и ломал пальцы, все просил Б[о]га о спасении нас всех. Вот так проходили дни до проводов. Плач и стон дома нарастал, так как соседние семьи, получив похоронки, оплакивали своих родных и близких.

Страх не случайно усиливался у нас с каждым днем. Я просил Алика об одном: пиши каждый день открытку и одно слово – «жив!» Не думал я, что открыток не будет, а только самоскладные треугольники. Брат обнимал меня, сажал к себе на колени и целовал, успокаивал, так как я ходил из угла в угол и плакал. Мне было страшно оставаться одному в такое время, когда родных, кроме мамы и папы, не оставалось. Я ходил по дому и молил, чтобы погибли Гитлер и его банда разбойников.

Я попросил моего бригадира освободить меня на эти дни от полевых работ, чтобы больше быть с братом вместе. Бригадир пошел мне навстречу, так как у него тоже на фронте было два сына. Так мы готовились к расставанию с братом навечно.

Наступил злосчастный день 20 августа. Сам бригадир Тарасов часам к 7 утра привел две подводы. Собрались соседи, так как нас уже многие знали, была и одна эвакуированная из Ленинграда [1427] Полина Андреевна (она с нами поехала до станции Смагино) до места отправки.

На «порядке» собралось много народу, но было тревожно и грустно, потому что все плакали. Они уже были, как тогда начали называть, семьи погибших, и они благословляли нас в дорогу. Мы все расселись. Я, как обычно, за кучера, брат на второй подводе тоже взял вожжи. Соседи принесли нам отварное мясо, хлеб. Мама взяла собой зажаренные котлеты с картошкой. Прибежала Клавдия Кулагина и принесла брату рубашки, брюки и телогрейку. Сказала, что ночью может быть холодно, а потом ее девочки, Леночка и Валя, принесли в плетенной из березового лыка корзине огромный пирог-каравай из пшеничной муки, начиненный вареньем и какими-то фруктами. Все это отдали моему брату Алику со словами: «Дорогой наш дядя Алик, тебе сладкой дороги и счастливого пути…»

Мы двинулись в путь. Ехали мимо колхозного клуба, мимо правления колхоза, нас провожали до конца села. За селом лошади пошли рысцой по пыльному грунтовому большаку от села Крутец до Бутурлина. Часа через три сделали привал. Распрягли лошадей, пустили на привод по травяной полянке у леса. Разожгли костер, вскипятили воду и сели на траве поесть. Разрезали пирог-каравай. Компания была большая: папа, мама, брат Алик, я, Лоткины Юдл, Рахель, Геня, Полина Андреевна. Брат нас ободрял. Говорил, что пройдет страшное время и мы встретимся все в Лудзе, в Риге в Латвии. И будем вспоминать этот день.

Через час мы запрягли лошадей и вновь тронулись в путь. Приехали в Бутурлино. Там было много новобранцев с разных сел. Нас встречали офицеры военкомата и другие военные. Сразу направляли на станцию Смагино. Брат остановил лошадей, зашел в какой-то двор и переоделся в одежду, которую дала Клавдия, а свои вещи – брюки галифе, темно-синюю гимнастерку ремень и свою фуражку (это была форма рабочей гвардии в Латвии 1940–1941 гг.) – отдал мне. Сказал: «Что сможешь, носи, будешь думать, что я с тобой рядом». Я заплакал и бросился ему на шею, и он тоже впервые заплакал. Затем подошел к папе и маме, крепко их обнял и целовал. Постояли, обнимались, плакали, ободряли друг друга.

Потом расселись по подводам и поехали на станцию. Приехали на вокзал, там негде было даже поставить лошадей. Папа остался сторожить их, а мы пошли в помещение вокзала. Было уже около 10–11 вечера.

В помещении вокзала было много людей. Сидели на полу на мешках, на деревянных чемоданах, негде было даже стоять, не только присесть. Брат категорически стал уговаривать проститься и ехать обратно. Мы уезжать не хотели. Брат пошел узнать, когда будет поезд, ответили, что, может быть, утром в часа четыре. Так мы и попрощались с Аликом и Юделем Лоткиным и тронулись в обратный путь. Вместо брата на второй подводе кучером стал папа, а я ехал с мамой и Полиной Андреевной. Приехали под утро домой. Было пусто и скучно. Я не мог заснуть. Все смотрел, казалось, брат где-то здесь..

Утром пришел бригадир Тарасов и дал мне наряд на боронование после клеверного пара. Бороны были в поле. Тарасов отмерил мне 3 га площади боронования и сказал, чтобы я выполнил работу до восьми вечера. Я все выполнил, но очень устал. Вдруг приехал председатель колхоза Минеев и привез мне ботинки. Минеев сказал, что я хорошо работаю и наша семья получит дополнительно паек как семья фронтовика. Я приехал домой, мама сидела и плакала. Я был очень уставший, но предложил маме и папе погулять по местам, где бывал брат. Зашли в клуб, но там уже не было той молодежи, что была несколько дней назад. Через две-три недели мы получили от брата бодрое письмо и фотографию, на которой он был вместе с Мулей Вайспапом и Юделем Лоткиным. Был указан и адрес: Горьковская область, Гороховец[1428]. Это было место формирования Латышской дивизии. Мама решила поехать и навестить сына. В конце сентября она нагрузила две корзины с разными продуктами и теплой одеждой. Шерстяные носки дала Клавдия Кулагина. На рассвете я и папа провожали маму на лошади в сторону пристани Лысково на Волге. Так просто и расстались на большаке. Она пошла одна, сказала, кто-нибудь на подводе подвезет…

Учительница Антонина Александровна. Тоня

В эти же дни я начал учиться. 1 сентября 1941 г[ода] к нам пришли две очень красивые девушки. Первая назвала себя Анастасией Григорьевной – учительница Крутецкой школы, а вторая – классная руководительница Антонина Александровна Бутусова. Они сказали, что один ваш сын – Арон – ушел в РККА, а младший, Илья, должен учиться. Мы получили списки на всех подростков и молодых людей до 17 лет – беженцев, которых мы должны охватить учебой. Мы будем вам помогать – сказала Антонина и вынула из плетеной корзиночки буханку хлеба, кусок сахара и много блинов, начиненных мясом. Подарила мне и ученическую белую рубаху. Я ответил, что работаю в колхозе на полях и учиться днем не могу – я должен помогать папе и маме. Анастасия Григорьевна предложила вечерние занятия с 18 до 22 часов, кроме субботы и воскресенья. Я буду в классе Антонины Бутусовой, а колхоз даст возможность, чтобы я прямо на лошади приезжал в школу. Я брал с собой чистую одежду, в школе переодевался и сразу заходил в класс.

В это время началась уборка хлеба. Поэтому несколько недель с папой работал ночами на молотьбе хлеба. Папа подавал снопы, а я на лошади на гнете отвозил мякину и солому из-под молотилки. После окончания молотьбы я стал приходить в школу днем и стал учеником Антонины Александровны в шестом классе. Мы повторяли программу 4–5 классов. Для меня это было самое замечательное время – не из-за учебы, а потому, что я почувствовал любовь к девушке, которая взяла надо мной шефство. Но я всего этого еще не понимал. Это была азбука любви к девушке. Она была старше меня на пять лет. Ее отец Бутусов Александр Андреевич был директором промкомбината. Поэтому Тоню все знали и уважали.

Антонина Александровна, но так я обращался к ней только на уроках, а после уроков – только Тоня или Тонечка, а она называла меня Илья на уроках, а вне школы – Илюшка. Она была для меня как сестра, и моя первая любовь. Тоня мне часто говорила, что война – это страшно. Она мечтала после войны учиться на врача. Вот такой замечательный друг у меня был в эвакуации.

Заметил меня и ее отец – Бутусов Александр Андреевич. Не знаю и сегодня, может быть, по просьбе Тони, возможно, и нет, Бутусов решил меня и папу принять на постоянную работу по окраске тачанок и изготовлению гужевого оборудования для фронта.

Война набирала силу. Говорили, что бомбили Горький[1429], сводки информбюро сообщали, что сдали Воронеж [1430], у Москвы заняли Истру[1431]. В наших лесах, поговаривали, появились диверсанты. В самом конце октября 1941 г[ода] вернулась и мама. Она рассказала об Алике. Конечно, все было страшно. Через две недели, по словам мамы, дивизию отправляли на фронт. Откуда у мамы были такие силы, чтобы пройти пешком такие дороги, перенести все увиденное? Она постарела и похудела, но была сильной. Наступала суровая снежная зима 1941–1942 года. Я учился и работал. Вместе с папой мы вечером красили тачанки, а днем возили дрова. Нам Бутусов выделил двух лошадей. В 5 утра мы с папой выезжали в лес за дровами. Папа очень боялся ездить на лошади при спуске с больших холмов. Поэтому я съезжал на своем Буйном, а потом пешком возвращался к папе и съезжал с ним на Белке. Так я справлялся с двумя лошадками.

От брата начали регулярно раз в две недели приходить письма-треугольники с адресом: полевая почта, № такой-то. Однажды прислал фото в военной форме. Письма хранил я. В письмах было порой много густо зачеркнуто – вероятно, брат писал какие-то подробности, вычеркнутые цензурой. Каждое письмо было праздником. Письма придавали настроение работать. Мы с папой стали передовыми работниками, мужчин было мало. В феврале 1942 г[ода] Бутусов предложил папе поехать в Дзержинск[1432] вблизи Горького на курсы по освоению производства спичек, так как срочно требовалось наладить их выпуск для фронта. Папа уехал. Теперь вместо папы в лес со мной отправлялась мама. В селе Крутец к этому времени остались только женщины и дети допризывного возраста, а также мужчины за пятьдесят. В нашем доме вечерами стало грустно и страшно. Дом стоял на опушке леса, на ночь мы оставались с мамой вдвоем. Через месяц папа вернулся с документом, что он может самостоятельно работать на производстве спичек. Так начался новый этап нашей жизни, но не все шло так просто.

Мы получили письмо от Алика, что он в Уфе, ранен, лежит в госпитале. После выздоровления его направили в Уфимское военное училище, однако через два месяца получили новое письмо, уже с Ленинградского фронта. Начались новые волнения.

Спички фронту

В эти же дни папа пытался дома сделать состав для спичечных головок, так как директор Бутусов уже приготовил помещение для спичечного цеха в большом каменном погребе бывшего богатого крестьянина – как потом узнали, высланного в 30-е годы в Сибирь. Однако у папы что-то не получалось. Путался он и в рассказе о том, как надо готовить серную массу. Хотя рецепт у него был: дали на курсах. Вот мне и пришлось самому проводить эксперименты исходя из тех рецептов, которые привез папа. В конце концов я добился того, что приготовленная мною серная масса взорвалась. Значит, уже что-то могу. Но надо было добиться не взрыва, а возгорания. Я смешивал компоненты, уменьшал один, добавлял другой, а главное было в фосфоре, пиролюзите и бертолетовой соли; краситель охра был всего лишь инертным материалом. В конце концов я подобрал состав, взвешивая его на самодельных весах. Вместо гирек использовал копейки: 1 коп – 1 г., 2 коп – 2 г., 3 коп. – 3 г. Использовал только медные копейки. Так я сделал первую партию и от радости сам побежал к Бутусову. Он эти первые спички взял себе. В деревне спичек не было. Огонь выбивали из кремневого кресала с приложенным к нему фитилём. Бутусов немедленно оборудовал цех и все приспособления для изготовления спичек. Мне и папе привезли спецодежду, даже обувь. Производство спичек – это был военный заказ, и потому Бутусов сказал начальнику производства Воронову Ивану Ивановичу, чтобы тот особенно заботился о мастерах. И хотя папа был заведующим спичечным производством, я занимался всеми химическими процессами. На работу мы были оформлены официально: папа с окладом 550 рублей, я как мастер – 480 рублей, а мама – рабочая в бригаду по комплектации спичечной соломки. Первую партию спичек мы сделали всей семьей. В ней было 5 пачек, в каждой по 50 спичек. Ее сделали за один день. Эта партия была отправлена в райком партии. Бутусов взял меня собой, и я вместе с ним вручил эти пачки первому секретарю Федотову. Бутусов мною гордился и очень хвалил. Это было началом моей настоящей трудовой деятельности. Папа лишь формально был заведующим – он так до конца и не разобрался в тонкостях спичечного производства, хотя и окончил курсы. К Первому мая 1942 г[ода] спичечный цех открылся на полную мощность. В цеху работало много местных мальчиков и девочек. Всего 32 человека. Я был фактическим командиром производства, а папа – материально ответственным. Так как мы работали с взрывоопасными и огнеопасными материалами, нас проверяли два раза в месяц и пожарники и НКВД.

Пугач. Письма с фронта. А похоронка пришла лишь в мае 1943 г. Письмо Леонида Шоломко

Я решил сделать самострел – «пугач»: медная трубка, заклепанная, загнутая с одной стороны; напильником сделал надрез-отверстие, прикрутил проволокой деревянную рукоятку, а вместо пули нарубил гвоздики, оказалась крупная «картечь». Можно было убить зверя. Папа очень волновался, но я ему доказал, что сейчас, когда мы разъезжаем по лесам, нужно такое оружие иметь. Я изготовил специальный состав для выстрела. Так я стал вооружен.

Мы работали и жили с надеждой об окончании войны и скорой встрече с Аликом. Но информбюро[1433] голосом Левитана[1434] передавало об ожесточенных боях на фронтах, о злодеяниях фашистов.

Похоронные извещения о гибели сельчан приходили чаще. Стало обычным: кто получал письма от родных фронтовиков, не рассказывали, чтобы не вызывать зависть у тех, у кого уже погибли. Поэтому те, у кого родные фронтовики были живы, стали скрывать получение письма.

Наступил конец лета 1942 г[ода]. Мы от Алика периодически получали письма и фото. Военные дела были тяжелые, в тылу уже ощущался недостаток продуктов. А брат писал обнадеживающие письма: «Фрицы начали бояться нас, появилось больше наших самолетов, бьём фашистов, скоро мы их выгоним с нашей земли, и мы встретимся»[1435]. Мне он писал: «Дорогой Илинька, на тебя возлагаю надежду, ты уже большой, я знаю, что вам нелегко, берегите друг друга, не оставляй маму одну, до встречи после победы в Латвии. Будем жить лучше». Вот такие слова были в треугольниках, где адрес был только один: Шнееру Арону Яковлевичу, полевая почта №… Письма и фото я собирал и хранил в специальном сундучке. Нам на почте говорили, что мы получаем самые большие треугольники. Вот так брат старался нас поддержать. Но вдруг случилось то, что вызвало у нас тревогу, и начали душить страшные мысли. Большая пауза – молчание от брата. Каждый день мы встречали почтальона и слышали одни и те же слова: «Нет писем». Не было писем в сентябре… Вдруг почтальон стучит в дверь: «Радуйтесь, я вам письмо принесла». И не уходила, пока мы не открыли. Мама сразу обратила внимание, что письмо не от брата, так как всегда прежде, чем вскрыть письмо, всегда осматривала его: число и штамп полевой почты. Открыли треугольник и читаем: «Дорогие мои родные, я пишу вам как родной сын.» Читать дальше мама не могла, только начала кричать, что нет больше дорогого сыночка. Папа и я взяли из рук мамы письмо и начали читать. Папа продолжил: «Я, Шоломко Леонид – фронтовой друг вашего сына Алика. 1 сентября наше отделение пошло на боевое задание в разведку. Местность оказалась заминирована, Алик шел первым и подорвался на мине. Мы похоронили его. Дорогие мои, клянусь, что буду вашим вторым сыном и будем мстить фашистским гадам за вашего сына. Успокаивать вас не могу, скажу словами Алика: “разобьём немецкую гадину, освободим нашу землю и будем жить лучше”, так он вам писал всегда. Я читал его письма. Он был хороший друг и товарищ, сын. Все беспокоился о маме. Я, Леонид, родился на Украине, у меня нет ни мамы, ни папы. Они погибли при бомбежке. Вы будите моими родителями. Крепко вас обнимаю. Ваш Леонид»[1436].

В доме крик, плач истерический. Почтальон долго была у нас. Прибежали соседи, все, кто знал нас, пришли и эвакуированные Лоткины, Жорде, Полина Андреевна, Башмачников из станции Дно[1437]… Прибежала Клавдия Кулагина. Это было траурное посещение. Слов нет, чтобы описать. Все было плохо, скорбно и страшно. Надежда у меня ушла. Всем нам в эти скорбные дни казалось, что всем мы тоже больше не живем. Я не мог представить, что больше мы никаких известий о самом дорогом человеке – моем брате – не будем иметь. Мне, маме, папе казалось, что все кончено… Наступили траурные дни скорби. Я повесил на гвоздик на стене все одежду (форму рабочегвардейца) брата и фуражку. На доске у стенки разложил его письма. Зажгли коптилку с керосиновым фитилем. Я доливал керосин, так она горела 10 дней. Папа молился, читал Кадиш [1438]. Мама, как только оставалась одна, разговаривала с собой. Трагедия была страшная. Так мы, кроме расстрелянных немцами родных, о которых узнали позже, потеряли и моего брата Алика.

Друзья. Комсомол. Фосфор горит. «Пришлось ругаться». Пугач как лекарство от антисемитизма

Война продолжалась и проглатывала людские жизни беспощадно. В село Крутец продолжали приходить похоронки. В армию призвали всех от 18 до 50 лет. Работали женщины и дети. И моего папу вызвали в военкомат для определения пригодности к армии. Но ему было уже 53 года – вероятно, поэтому не взяли. Это было чудо от Всевышнего.

Я подружился с местными ребятами, которые тоже работали на спичечном производстве. Всем им было по 14 лет, как и мне. Это были Леня Минеев, Леня Варгин, Валя Берлова и Женя Губанова. С Леней Варгиным, у которого отца убили на фронте, мы так сдружились, что он часто приходил ночевать к нам домой. Валя Берлова и Женя Губанова стали моими подругами по вечерней школе.

План поставок спичек по военному заказу мы постоянно перевыполняли, и спички стали поступать в сельпо для местного населения. В январе 1943 г[ода] меня в райкоме комсомола приняли в ВЛКСМ. Первый секретарь Елена Митина поздравила и вручила валенки, новые штаны, рубашку и даже ремень. При вручении этих вещей она сказала, что я в таком возрасте выполняю важную для победы работу.

Мне хотелось, чтобы эти слова слышал мой брат Алик, но увы. Меня сфотографировали на районную Доску Почета.

Вернулся я обратно в Крутец, вскоре меня уже официально назначили бригадиром. Я перешел в 7 класс вечерней школы и уже стал хорошо писать по-русски.

В 1943 г[ода] перенять опыт по изготовлению «красивой спичечной головки» к нам приехали из Дзержинского промкомбината. Рамки со спичечной соломкой я никому не доверял, и последний процесс погружения соломки в приготовленную серную массу шел под моим контролем.

Примерно в августе 1943 г[ода] в цех привезли 10 кг фосфора. Папа принял его, а рабочий сгрузил в сушилку, где проходил процесс сушки спичечных головок. Я в это время готовил серную массу для спичек. Банка с фосфором была открыта, и от жара красный фосфор загорелся. Большого огня не было, но страшный белый, отравляющий дым извергался, как из вулкана. Все помещения быстро заполнялись этим белым ядовитым дымом. Все выбежали из цеха, а я – что двигало мной, я и сейчас не знаю – схватил свою куртку, пригнулся, вбежал в сушилку и набросил куртку на горящий фосфор. Как я не задохнулся! Но сумел погасить банку с фосфором и выбежал на улицу. Папа и другие благодарили меня. Я и в будущем всегда при чрезвычайных обстоятельствах забывал о себе и быстро принимал самостоятельные решения.

С местными жителями у нас были очень хорошие отношения. Но вот с одной женщиной пришлось ругаться. Эвакуированная из Москвы Серафима Малинина работала в конторе Промкомбината. Она постоянно натравливала на папу завпроизводством комбината Воронова Ивана Ивановича. Во время производственного собрания она, не разбираясь в производстве, пыталась папу как бы унизить, что не он «командует» – именно такое выражение она подобрала, – а я руковожу всем производством, и даже при проверке никто, кроме меня, не мог ей ничего пояснить что к чему. Воронов ее поддержал. Мне впервые в жизни пришлось «дать бой» этим полуначальникам. За меня вступились ребята из цеха и главбух Лебедева, а главное – сам Бутусов. Причем я сказал, что лучше бы они, Воронов и Малинина, следили за поставками вовремя спичечной соломки и химикатов, а не мешали работе. Вот так я впервые в моей маленькой жизни прошел «бой» со взрослыми людьми, притом руководителями производства.

Однако Серафима проявила себя еще и как антисемитка. Однажды вечером, после работы, наш цех и Серафима шли на молотьбу. И тут она начала громко рассуждать, что евреи не воюют, а все отсиживаются в тылу, показывая на моего папу. Я подошел к ней и над ухом выстрелил из пугача. Серафима с испугу упала, потеряла сознание. Меня, к счастью, как малолетку не наказали, но сам Бутусов ругал на чем свет стоит. Я сумел доказать, что это был пучок спичек, специально для Серафимы, чтобы напугать ее, и все. Но, главное, никто не сказал, что у меня был пугач. Малинина после этого случая никогда больше рта на нас не раскрывала.

Дорога домой

23 июля 1944 г[ода] освободили от немцев Лудзу. Папа написал письмо нашему соседу Павлу Николаевичу Рутковскому. В октябре получили ответ. Павел Николаевич написал, что никого из наших родных не осталось: «всех расстреляли в 1941 г[оду]. Приедете, все узнаете сами».

На дорогу Тоня Бутусова и Клавдия Кулагина испекли хлеб и приготовили сушеную картошку. Мы сделали специальный ящик для разных вещей. 1 декабря мы выехали на родину. Поезд почему-то шел через Арзамас на Великие Луки, а там мы должны были сделать пересадку на поезд Москва – Рига. Приехали утром. Пришлось ждать сутки. Ночью мы вышли на перрон с ящиком и чемоданами. Вдруг на перроне появилась какая-то машина, она осветила нас фарами и двигалась прямо на нас. Мы отошли в сторону, а все вещи остались, мы просто растерялись и не смогли их взять. Машина проехала. Мы после ослепления не могли сразу ничего видеть. Но, когда мы пришли в себя, никаких вещей не нашли. Словно подметальная машина проехала. Наши вещи были украдены до единого предмета. Обидней всего, что пропал ящик со всеми вещами, письмами и фотокарточками моего дорогого братика, не говоря уже обо всех нажитых в Крутце вещах и продуктах. Вот так мы остались опять ни с чем – только то, что было на нас. Хорошо, что при нас были документы. Я не мог прийти в себя. Начал плакать. Кричать: «Милиция!» Мама и папа меня успокаивали. Они оказались более оптимистичными, чем я. Но мне казалось, что я еще раз потерял брата, так как его вещи, письма и фото – это самое дорогое, что осталось от него, – пропали.

Возвращение

5 декабря 1944 г[ода] мы прибыли на станцию Лудза[1439]. <…> Зашли к Рутковским, так как в доме бабушки Баси жили какие-то люди и нас не пустили. Мы переночевали у Рутковского[1440]. Павел Николаевич нам рассказал, что уже в июле 1941 г[ода] бабушку Басю и тетю Фриду забрали в гетто. Он пока можно было приносил еду, но потом охрана запретила передачи. Бабушка уже начала слабеть. Цилю, Батшеву и дядю Моше он не видел[1441].

В Лудзе мы встретили Шломо Камайского, он служил в Латышской дивизии, был в отпуске по ранению: руку держал на перевязи от шеи до пояса[1442].

Он немедленно с нами пошел в горисполком, а оттуда вместе с председателем горисполкома Петровым (бывший рыбак в Лудзе, знал нас хорошо). мы пошли к дому бабушки и, наконец, зашли внутрь. Петров и Камайский официально нас представили жильцам и объяснили, что настоящие хозяева этого дома мы, и будем с сегодняшнего дня жить здесь. А им немедленно надо освободить дом. Эти жильцы, вероятно, бежали с немцами из России либо сами при немцах перебрались в Латвию, и немцы выделили им еврейский дом. Через какое-то время пришли двое военных, которые также жили там, но квартирантами у «хозяев». Военные нам сказали: мы вас сюда не пустим. Тогда мы обратились к прокурору Зайцеву Николаю. Он был инвалид войны, без левой руки. Зайцев немедленно позвонил в милицию. По его распоряжению нас в присутствии милиционера тут же вселили как семью погибшего воина. Военных предупредили, чтобы они освободили дом вместе с другими жильцами. Ночь переночевали все вместе. Но уже было ясно, что мы хозяева. Вероятно, военный комендант был предупрежден, и 7 декабря 1944 года нам дом полностью освободили. Мы почувствовали, что с нами, как с семьей погибшего советского солдата, считаются представители власти. Такое тогда еще было время.

<…> Начался третий этап моей жизни в Лудзе без родных, без брата. Папа сразу же пошел на работу в типографию по своей специальности – наборщиком. Заведующий коммунальным отделом горисполкома Астановский[1443] предложил мне работу управдомом. 24 декабря я был официально оформлен. Одновременно я вступил в истребительный батальон по борьбе с бандитизмом при горотделе милиции. Начальником милиции был майор Фрицис Фридрихсонс [1444]. Комсомольцев в городе было мало. Мне выдали наган. Мое желание, цель были поймать и наказать всех тех, кто сотрудничал с немцами и убил моих родных. Это было начало моей трудовой и боевой жизни в Лудзе. Днем я работал в горисполкоме, однако в любой момент был готов по приказу отправиться на операцию.

Командиром группы истребков в Лудзе был Владимир Аглиш[1445], а роту истребков во всем уезде возглавлял Яков Марон[1446].

В январе – июне 1945 г[ода] из эвакуации возвращались беженцы. Многих из них я знал с детства. Я поставил перед собой задачу поселить их в дома, в которых они жили до войны. Эти дома были заняты как местными жителями, которые их получили от немцев, так и теми, кто отступал с немцами из России и остался в Лудзе. Меня поддержали в горисполкоме и прокуратуре. Так я, будучи управдомом и истребком, подготовил предупреждения и сам поручил всем так называемым захватчикам освободить в течение 24 часов занимаемые ими полученные во время немецкой оккупации дома. В случае невыполнения распоряжения в указанный срок они будут выселены принудительно с наложением штрафа.

Конечно, с 1944 до 1946 г. у нас, эвакуированных и вернувшихся, у семей и родственников погибших, была огромная привилегия: нас защищал закон, нам доверяли больше, чем тем, кто был в оккупации. У нас же была ненависть к гражданам, которые прямым или косвенным образом получили какую-либо выгоду во время фашистской власти. У меня была злость и чувство мести: пусть наступит страдание для тех, кто воспользовался расстрелом евреев. Неоднократно встречал незначительное сопротивление, но на моей стороне был закон. <…>

Утром 9 мая 1945 г[ода] старший лейтенант Семка Астановский, работники милиции, истребки, услышав приказ Сталина о победе над фашистской чумой и об окончании Великой Отечественной войны, побежали с автоматами, пистолетами, что у кого было, на берег озера у мостика и начали стрелять в воздух, дали салют, обнимали друг друга, целовались; собрался народ, танцевали, пели, организовали бесплатное угощение, даже была бочка пива. Этот день Победы ждали долго и не жалели ничего, даже себя. Казалось, что особенно евреям была спасена жизнь. В Лудзенской синагоге молились за чудо Победы, которое хоть поздно, но пришло и Гитлер мертв. Мне казалось, что моя клятва, которую я дал 27 июня 1941 г[ода], сидя в бочке из-под соленых огурцов, прячась от бомбежки, исполнилась. Всевышний услышал ее. Т. е. я поклялся произносить проклятия на Гитлера при любом разговоре с кем-нибудь в случае спора или какого-нибудь несогласия. Это происходило так. Как только, что-то не так, я говорил: «Аф Хитлер коп. Зол эр нор гихер пейгерен фар але цорес. Вос эр хот онгетон фор иден»[1447]. Наконец, это сбылось. <…>

11 июня 1945 г[ода] ночью бандиты напали на дом парторга Мердзенской волости Лялина, в дом была брошена граната. Жене Лялина оторвало руку, был ранен и его сын. Сам парторг уцелел. Напали и на волостное отделение милиции, начальником которого был Али-Заде. Он и несколько истребков отстреливались. Успели позвонить в Лудзу. Али-Заде был ранен в живот. Когда мы приехали, это 16 километров, банду мы уже не застали. Али-Заде был еще жив, шептал-бредил: «Не давайте им мой наган». Наган был именной, вручен за храбрость. Похоронили Али-Заде в Лудзе [1448].

Учеба в школе МВД

<…>

В конце мая 1946 г[ода] меня вызвали в райком комсомола. Секретарем райкома был Смирнов Иван. Партизан-подрывник. Прямой, резкий, честный. Он и направил меня на учебу в Рижскую школу милиции. Я прибыл в Ригу на ул. Заля 1/2 в школу МВД СССР. Ехал трамваем номер 2 до Агенскалнского базара.

Так началась моя новая эпопея. Школа именовалась: Оперативно-следственная школа МВД СССР. Территорию школы приводили в порядок и ремонтировали здания пленные немцы и мы, принятые на учебу. Начальником школы был полковник Захарьят, начальником 1-го курса был Афанасьев. Начальником моего курса – капитан Кущ, а замполитом – капитан Цыганов. Капитан Мартинсон[1449], из латышских стрелков [1450], читал курс по ведению секретной документации. Майор Урбан[1451], тоже латыш читал историю ВКП(б) и Основы государства и права. Он рассказывал об убийстве Урицкого, о «врагах народа» Пятакове, Бухарине[1452] и других. Теперь-то я знаю правду. Но тогда мы все верили сказанному.

Урбан подчеркивал, что самое опасное – это дискредитация звания и формы чекиста. Он говорил: «вы будущие работники милиции – лицо советской власти».

Жена Урбана обучала этике поведения за столом, правильному владению ножом и вилкой, поведению в общественных местах.

В школе мы проходили все предметы общеобразовательной программы 7—10 классов и специальную средне-юридическую программу подготовки следователей и оперативных работников МВД.

Обучали, что при допросе надо уважать человека, учитывать его профессию, с кем и как говорить. По-разному со священником, рабочим, интеллигентом, необходимо учитывать лексику допрашиваемого. Обучали тому, что в работе надо знать и учитывать национальные традиции разных народов. Мы изучали логику и психологию. Изучали спецдисциплины: работа с агентурой, ведение следственной и секретной документации, после таких занятий пронумерованную тетрадь надо было сдавать на хранение и получали ее только на следующем занятии.

Мы изучали криминалистику по учебнику криминалистики, который вышел во время войны. Автором, кажется был, комиссар милиции 3-го ранга Буданов или Баданов. Он был одним из руководителей Ленинградской милиции. Было много огневой подготовки: стрельбы из автомата ППШ, пистолета ТТ и нагана, ручного пулемета, метали гранаты. Каждый день физподготовка, обучали боевому САМБО.

Приятной неожиданностью оказалось то, что одним из заместителей начальника школы оказался капитан Муля Вайспап, лудзенский[1453]. Он был в Гороховецких лагерях и в Латышской дивизии вместе с моим братом. Вайспап руководству школы дал на меня хорошую характеристику.

После принятия присяги через две недели я встретился с родителями, которые приехали в Ригу. Я уже был в полной курсантской форме и пользовался на улицах Риги привилегиями, так как нас курсантов школы МВД не могли задерживать военные комендантские патрули. Мы не подлежали никакой проверке без разрешения нашего начальства. <…>

Вместе со мной учились ребята из разных районов. Мы были первыми курсантами из Латвии. Учились со мной Володя Сориц, Леша Дегтярев, Миша Маточкин, Ермолай Пеличев, Леня Тихонов, Николай Рыбаков, Марфичев, Смирнов, Следзевский, Ионов, Логинов, Степанов, Абрамсон, Гуркин, Минин, Виноградов, Марченко и другие. Очень подружились с Ваней Ермаком и Михаилом Суворовым. Фамилии некоторых я забыл, но знал многих, и кто где работал после окончания школы. Я с ними встречался, а некоторые из ребят погибли во время боевых операций, которые проводили курсанты, и даже уже во время службы от рук местных бандитов.

В конце октября – начале ноября 1946 г[ода] всех курсантов собрали: в школу приехал министр МВД ЛССР[1454]. Он объяснил, что появились группы бандитов-диверсантов 18–30 лет. В основном одеты в черные костюмы и кожаные куртки, или черные пальто, головной убор шляпы или темные береты.

Все вооружены пистолетами. Нашей школе поручено во главе с оперативными преподавателями ликвидировать эти группы до октябрьских праздников. Всех нас перевели в особый режим по госбезопасности. Были созданы группы наблюдения и опергруппы, а также патрули. Мне, конечно, стало грустновато. Я не столько думал о себе, главное думал о маме с папой. Не дай Бог… Что им делать! Утром мы были уже переоснащены. Каждому из действующих групп выдали пистолет ТТ, автомат ППШ, переодели в полевую форму солдат внутренних войск с красными погонами. Так мы тройкой вышли на первую боевую операцию. Было более 20 групп по три человека. Я и другие мои товарищи патрулировали Задвинье[1455], особенно район площади Победы, где были трибуны. Было подозрение, что там могут заложить взрывное устройство во время праздника. На второй день мы начали патрулирование в 16 часов. Группа, в которой был я, патрулировала по улице Лагерной, около кинотеатра «Палас» у Агенскалнского рынка. Две группы пересекали улицы у этого кинотеатра. В 18–19 часов появилось много людей. Среди них мы увидели одетых по описанию. Две наших группы подошли к нескольким подозрительным, их было человек 6–7. Я с двумя товарищами стоял в метрах 20–25 и наблюдали. Разговор слышен был громкий и требовательный со стороны старших групп. Вдруг раздались выстрелы. Мы подбежали. Увидели, что один наш курсант лежит на тротуаре, остальные стреляют короткими очередями в сторону нескольких бегущих. Люди вокруг кричат, разбегаются. Я увидел, как какой-то мужчина перескакивает через забор, за ним бежит еще один и отстреливается из пистолета. Я дал короткую очередь и, видимо, ранил бандита, он заковылял после моих выстрелов. Кузьмин дал еще очередь, и крепко попал в него, человек упал с забора. Остальные бежали. Но еще двоих задержала другая группа. Таким образом, мы поймали троих. Но наш курсант Вилцан Арнольд был тяжело ранен. Мы несли его в школу, он скончался по дороге, хотя дорога составляла всего метров 700. В эту же ночь наши преподаватели-оперативники допрашивали задержанных. Вероятно, они рассказали, где могут быть остальные из этой бандгруппы. Я, в числе примерно 20 человек, на двух машинах, уже с собаками помчались в сторону взморья. Один из задержанных был с нами. Ехали недалеко. Около станции Засулаукс[1456], по дороге к «Засулаукс мануфактура»[1457], остановились и двинулись в сторону дома, на который указал задержанный. Спокойно подошли к дому. Помню, было три окна, дверь. Собаководы, их было трое, встали возле окон. Бандита заставили постучать в дверь. Кузьмин держал пистолет на взводе у виска бандита. Задержанный по-латышски сказал: «Открой, я Эдгар. Еле до вас добрался». Дверь открыли, и мы вчетвером ворвались в дом, сильно ослепили всех трофейными немецкими фонариками, стекла в окнах в секунду были разбиты, и три овчарки прыгнули в окна и ринулись на бандитов. Один пытался выхватить пистолет, но Кузьмин выстрелом из «ТТ» опередил его и тяжело ранил. Это, как оказалось потом, был их главарь, кажется, по фамилии Эглиньш. Остальных взяли. Нашли много гранат и несколько часовых мин. Привезли в школу. В ней уже было много курсантов, которые возвращались после патрулирования, но Вилцан лежал в классе 2-го курса на столе. Это была трагедия. Всех бандитов мы сопровождали по классам и допрашивали вместе с преподавателями. Я вместе с Кузьминым сопровождал одного задержанного. При допросе один был очень трусливый, и на этом основании было выяснено, что около трибуны в день праздника будет заложена часовая мина. Таким образом мы предотвратили возможный взрыв в день 7 ноября. Всем участникам операции была объявлена благодарность. Состоялись похороны Вилцана. Похоронили его на воинском кладбище в Риге по улице Виенибас Гатве, недалеко от нашей школы. А жизнь продолжалась. Мы приступили к занятиям.

<…> Однажды в школе был бал. Замначальника школы Цыганов пришел со своей семьей: женой Ольгой Ларионовной и дочкой Светой. Ей было столько же лет сколько и мне. Я был в парадной форме, вроде красивый парень. Я познакомился с девушкой, а после впервые провожал «барышню» домой. Мы начали встречаться. В одно из увольнений со Светой мы пошли (первый раз для меня) в театр русской драмы на спектакль «На бойком месте». <…>

В школе появление девушки, которая интересовалась курсантом МВД, считалось очень хорошим тоном, и курсант должен был проявлять к ней максимум внимания. <…>

Однако у некоторых курсантов из-за девушек возникали сложности. Помню, курсант Недопивцев хотел женился на девушке, работавшей на фабрике «Аврора», однако она была дочерью священника. Его уволили из органов. <…>

Однажды на танцах в парке «Аркадия» подрались с солдатами-танкистами. Задержали всех, но нас, курсантов МВД, быстро отпустили.

Выборы 1947 г.[1458]

<…> Наступила выборная компания, нам пришлось сопровождать ящики с бюллетенями для голосования. Я, Ваня Ермак и Коля Рыбаков. поехали на лошадях [1459], а с нами член избирательной комиссии. Опять в тревоге и опасении, едим по лесу и вглядываемся, все начеку. Объехали много хуторов, выполнили работу по голосованию и возвращались обратно на избирательный участок в сельсовет. Проезжаем густой перелесок у одного небольшого замерзшего озера. Около озера банька. Вдруг из бани нас обстреляли. Член избирательной комиссии схватил ящик с бюллетенями, спрыгнул с саней и побежал по дороге вперед. А мы остались втроём. Я был старший и принял незамедлительно решение уничтожить баню вместе с теми, кто там был.

Бросили три гранаты – бани как не было. А с другой стороны опять начали стрелять. Оказалось, что пока мы их окружали, один из бандитов был вне бани. Мы его даже не заметили. Расстояние было от нас до бандита максимум 50–70 метров, мы его хорошо видели и решили взять живым. Он гнался за урной с бюллетенями. Транспорта у него не было. Он запрятался от нас в каком-то углублении. Мы огнем из автоматов не дали ему головы поднять. Он бросил автомат в сторону и начал кричать по-немецки: «Нихт шиссен»[1460]. А Николай Рыбаков, из фронтовиков, ему в ответ: «Хенде Хох» [1461]. Взяли его живым. В бане нашли двух убитых бандюг, положили их в сани, третьего связали и положили рядом с собой. Потом догнали члена избирательной комиссии и приехали в сельсовет. Как оказалось, захваченный нами был немцем, говорил, что его семья где-то в Кенигсберге[1462]. Все просил нас не убивать его. Мы его сдали в отдел милиции в Либаве[1463].

Война после войны

<…>

Нас направили в карательную экспедицию по лесам Курляндии. Это была уже вторая командировка. Однажды утром, кажется, в марте или начале апреля, сразу после завтрака, курсантов построили на строевом плацу. Начальник школы зачитал приказ, в котором говорилось, что в связи с активизацией националистических банд фашистских недобитков, курсанты направляются на борьбу с ними. Вслед за начальником школы выступил министр внутренних дел Латвии Эглит. То, что мне запомнилось, звучало примерно так: «Многие из вас пришли в школу милиции из истребительных батальонов, многие сражались на фронте, лучшие из комсомольцев направлены на учебу райкомами комсомола и отделами внутренних дел. Мы оказываем вам большое доверие, направляем для помощи районным отделам внутренних дел. Враг, с которым вы встретитесь, хитер и коварен. Партия уверена, что вы справитесь с заданием».

Я попал в группу, которую направили в Руцавскую волость Лиепайского уезда[1464]. Там еще скопилось много всякой нечисти, оставшейся от Курляндского котла [1465]. Среди них было много скрывавшихся бандитов, бывших полицейских, принимавших активное участие в расстрелах евреев Прибалтики, эсэсовцев из латышского легиона. Нам предоставили чрезвычайные полномочия, так как мразь, с которой нам придется встречаться, особо опасная, беспощадная, поджигала, ловила, убивала всех тех, кто способствовал восстановлению мирного, конечно, Советского порядка. Нас предупредили, что если, не дай бог, кто-то из нас попадет в их руки, они не просто убивают, используют все методы СС. Конечно, после такого инструктажа мне стало страшно, но ничего уже не поделаешь. Каждому курсанту выдали автомат с 6 дисками, пистолет ТТ, по две гранаты. На каждое отделение – по ручному пулемету. Нам объяснили, что при вооруженном сопротивлении бандитов в плен не брать, а по возможности уничтожать на месте. В этот момент я понял, что иду на смерть. Вряд ли выберусь живой. Нам категорически запретили кому-либо сообщать, что мы выезжаем на задание. Я написал десяток открыток домой, но в спешке не подумал, что они придут одновременно все, поставил на открытках разные даты, рассчитывая на месяц и отправил. И, хотя я был комсомольцем, курсантом школы милиции, перед выездом я помолился – конечно, про себя. Я очень хотел остаться живым, хотя бы ради мамочки и папочки. Я был их единственной радостью и надеждой. Нас вновь переодели в форму солдат внутренних войск. Большинство из нас были совсем пацаны. Бывшие среди нас фронтовики называли нас «необструганными карандашами», т. е. еще не заточенными, не обстрелянными, – и вот теперь предстояло нас «заточить». Весь день прошел в подготовке. Ночью мы выехали на 4 машинах, всего около 100 курсантов. Командовал нами начальник курса капитан Кущ. Командир опергруппы – фронтовик, имевший боевые награды старший лейтенант Ковалев. Именно поэтому мы, уже сидя в кузове грузовика, были готовы к бою. Когда выехали за пределы Риги, курсантам, сидевшим вдоль бортов машины, было приказано автоматы поставить на боевой взвод, держать их наизготовку, направив в сторону дороги. Настрой был тревожный, но рядом со своими товарищами боевой. Ехали по ночной дороге, примерно в 5 утра приехали в Либаву[1466]. Проезжали ночной город и кое-где видели следы боев и бомбежек 1941 и 1945 годов. Приехали в отдел МВД уезда, там уже знали, что мы прибудем. Позже узнали и жители. Говорили: «чекисты приехали». В сопровождении местного оперработника каждая машина отправилась по назначению. Расположились в машине по 25 человек. С каждого борта по 8 человек с обзором в сторону дороги, туда же вновь направлены автоматы на боевом взводе, а также ручные пулеметы. Ехали по лесным дорогам. Душа ушла в пятки, как говорят. Доехали удачно в разные лесничества вблизи границы с Литвой и морем. Было холодно и морозно, но мне было тепло от напряжения и ожидания неожиданностей. Две машины, два наших взвода расположились в лесничестве. День прошел быстро. Мне выпало дежурить с четырьмя товарищами по курсу в первую ночь. Т. е. наружное дежурство-караул возле дома и двора лесничества. Остальные отдыхали, не раздеваясь, с автоматами и другим оружием наготове. На другой день получили приказ провести первую операцию прямо на границе с Литвой. Прочесать территорию и проверить несколько хуторов. Вышли в лес двумя группами по 20 человек врассыпную, цепью, и добрались до какого-то хутора. Видны были два каких-то домика и сарай. Двигались молча. Я шел где-то в середине. Вдруг залаяли собаки, и по нам ударила автоматная или пулеметная очередь. Ковалев крикнул: «Ложись». А мы и так попадали наземь от неожиданности. Но все-таки мы окружили хутор, стрелять не стреляли. Слядзевский, бывший партизан, крикнул по-латышски, что хутор окружен, и предложил сдаться. Но не тут-то было. С чердака сарая стрельба продолжалась. Мы ползком, по-пластунски стали двигаться к сараю и дому. Добрались, и кто-то бросил гранаты в сарай – он загорелся. Стрельба прекратилась. Мы начали вставать, и тут началась стрельба из дома. Двух наших ребят, почти рядом со мной, тяжело ранило в грудь и голову. Удивительно, что в этот момент у меня не было никакой паники и страха. Мы их оттащили в сторону, перевязали. Видим, что какая-то женщина из другого строения бежит к дому, из которого стреляют, и что-то несет. Дали длинную очередь, но она скрылась за стеной дома. На этот раз мы открыли огонь все. Под огневым прикрытием двое наших забрались на крышу и бросили гранаты в дымовую трубу. Раздались взрывы, стрельба из дома прекратилась. Дом загорелся, из дома выскочило несколько бандитов, но их тут же подстрелили по ногам. Оцепление мы не снимали. Когда огонь стал меньше и догорали крыша и стены, нам пришлось уточнять сколько же было уничтожено. Троих мы ранили в ноги, нашли пять трупов. Несколько убитых были в потрепанных немецких кителях, судя по нашивкам – из латышской дивизии СС. Начали осматривать территорию хутора. В погребе рядом с сараем обнаружили двух пожилых мужчину и женщину. Это были хозяева хутора. Там же и трех молодых женщин. Старики молчали, а женщины плакали, кричали на нас. В метрах 100–150 нашли целый склад боеприпасов. Он оказался отрезанным от бандитов нашим оцеплением, когда мы окружили хутор. Поэтому, на наше счастье, гранаты тоже оказались в этом погребе, и бандиты не смогли ими воспользоваться.

Погрузили наших раненых ребят, захваченных живых и мертвых бандитов, арестованных на машины и повезли. Один из наших, раненный в голову, умер в дороге. Второго отвезли в больницу. Мертвых и живых бандитов и задержанных гражданских передали в отдел МВД в Руцаве[1467]. Я, слава богу, остался невредим, пули пролетели мимо. На машинах мы вернулись на место нашей дислокации в лесничество. Через пару дней нам сообщили, что две другие наши группы тоже ликвидировали несколько банд.

Война продолжается 2. Смертельное дежурство

Не каждый день я выезжал на операции. В лесничестве оставались дежурные. Однажды мы дежурили с моим другом Иваном Ермаком. Сели чистить картошку. Оружие, зная обстановку, держали наготове. Прошло несколько часов, мы уже разожгли плиту для варки мяса и картошки. Вдруг услышали выстрелы, и они приближались. Мы схватили оружие, Ваня – еще резервный ручной пулемет и выскочили из дома. На койках оставили шинели, в которые положили какие-то вещи, а поверх каски, – будто солдаты спят. Я и Ермак спрятались, пристроили ручной пулемет по направлению к фасаду дома; там были две стены глухие, а третья с сенями, т. е. пристроенный коридор на всю стену и боковой вход. Ермак взял на себя фасад, а я вход в дом. Мы услышали шорох в кустах и какой-то разговор. Увидели двух верзил с автоматами наперевес, идущих к дому. Ермак махнул рукой, т. е. он тоже увидел их. Но этого мало, появились еще двое. Бандиты подошли вплотную к дому, шли медленно, тихо-тихо. Время было около полудня. Трое подошли к окнам, а один ко входу. Ермак взглянул на меня: «Давай!», и дал длинную очередь из пулемета, я тут же из автомата. Трое были скошены, а четвертый пытался дать очередь, но я бросил гранату в его сторону. После взрыва и четвертый замолк, правда, оказался жив, но тяжело ранен. Мы не сразу вышли из укрытия. Спустя некоторое время я и Ваня подошли к раненому бандиту, но он уже только стонал и на наших глазах умер. К вечеру приехали наши курсанты и увидели все, что случилось в их отсутствие.

До отъезда в Ригу наши опергруппы еще несколько раз выезжали на задания и уже возвращались без потерь. По всей местности наших групп боялись. Убитых бандитов было разрешено забирать родственникам, которых после этого часто арестовывали. От имени уездного отдела жители были предупреждены, что те, кто поддерживает и укрывает бандитов, будут арестованы и высланы, а кто будет пойман с оружием в руках, будет убит на месте.

9 мая 1947 г[ода] мы встречали в Руцаве. К нам приехали из нашей школы, привезли письма из дома. Из письма мамы я узнал, что она все мои письма получила одновременно и страшно переживает, что со мной. К великому сожалению, я никак не мог сообщить маме и папе, что у меня все хорошо и я жив. В Руцавской волости был создан истребительный батальон и перед возвращением в Ригу мы передали ему часть оружия.

Вскоре мы вернулись в Ригу. И мне на пять дней предоставили отпуск в Лудзу. Для мамы и папы мой приезд был большой радостью. Во время пребывания в Лудзе я ради мамы и папы договорился с начальником уездного отдела МВД, что он даст в мандатную комиссию при МВД запрос направить меня в распоряжение Лудзенского УМВД для оперативно-следственной работы, так как мои родители проживают здесь и являются родителями погибшего воина.

Учебу закончил, учебу продолжил

<…> После возвращения из очередного задания мы продолжили учебу. Стипендия у нас была 410 рублей. Я ежемесячно отправлял 200–250 рублей родителям. Им было в то время материально нелегко.

На втором курсе у нас было много практических и теоретических занятий. Спецдисциплины вел капитан Петраков. Мы три раза в неделю занимались уголовно-розыскной криминалистикой на практике в управлении МВД Риги. Я там встретился с земляком Левкой Франком[1468], он был в то время начальником криминалистической лаборатории и неоднократно помогал мне в быстром выполнении криминалистических экспертиз.

Я занимался хорошо. Мне было интересно. В тире стрельбу каждый раз сдавал на 4–5, это дало мне право принимать практические задания у других курсантов и право ношения личного оружия при уходе в увольнение. Это право было не у всех курсантов. И так я входил в самостоятельную работу на практике при Главном управлении МВД Риги.

Я имел полную возможность остаться после окончания школы в Риге. Но для меня было главным не оставлять родителей. При окончании школы на мандатной комиссии мне прочитали два запроса: один из Главного управления МВД Риги, второй – из отдела МВД Лудзы. Я ответил, что родители в Лудзе и я выбираю Лудзу. Начальник школы зачитал приказ о присвоении мне звания мл[адшего] лейтенанта и приказ Управления об утверждении меня в должности оперативно-следственного работника МВД СССР по Лудзенскому уезду ЛССР. Я вышел с территории школы в штатной форме лейтенанта уже с личным номерным оружием. В Лудзе я получил назначение на должность старшего оперуполномоченного по межволостному отделу Звиргзденской, Цыбленской и Пылденской волостям. Начальником отдела был старший лейтенант Иониченок. Он был хороший человек и относился ко мне с уважением. После назначения я получил отпуск на один месяц с выплатой первой зарплаты и компенсацией 850 рублей. Только за звездочки я получал 375 рублей. Это были для нас очень большие деньги.

Еще до приезда в Лудзу я принял решение учиться дальше, и еще в Риге, окончив двухгодичную школу средних оперативно-следственных работников, я поступил на заочное отделение Рижской школы начсостава МВД СССР. Рекомендации я получил от самих преподавателей школы и заместителя] начальника школы Цыганова. Таким образом я сразу продолжил учебу.

Будни оперуполномоченного

<…> В один из дней (это было в конце зимы, начало весны) ко мне поступило сообщение, что на одном из хуторов была ограблена крестьянская семья. Я с опергруппой прибыл на место. Первое, что мы услышали, были крики и стоны из погреба. Открыли и вытащили оттуда старика и старушку, хозяев хутора. Фамилия их была, кажется, Кривман или Кривманис. Они были связаны и загнаны в погреб бандитами, которые ограбили их, увели скот и лошадь. Примерно через неделю ко мне на работу прибежал старик и сообщил, что один из участников ограбления гуляет по рынку. Я немедленно пошел со стариком на рынок. Старик показал на стоящего у прилавка мужчину. Я подошел сзади, ткнул пистолетом в спину и предупредил, что, если шевельнешься, буду стрелять. И тут же выстрелил в воздух и опять ствол в спину. Сразу же на выстрел подбежал милиционер Иванов, который обыскал бандита. Он назвал себя Каткевич. При его обыске изъяли из кармана пистолет, а из сапога нож, привели в отдел.

Началось следствие. Когда мы Каткевича взяли в оборот, он на допросе признался, что знает еще двух соучастников – братьев Микожан, которые проживают в Селиково рядом с Лудзой.

Начальник уг[оловного] ро[озыска] Гехт принял решение о захвате этих двух бандитов. В операции приняли участие сам Гехт и следователь Андреев – крепкий, двухметрового роста. С Каткевичем был договор, что под угрозой расстрела он постучит в дверь Микожанам и скажет, что пришел по срочному делу. Остановившись примерно за километр от места проживания Микожанов, пошли пешком. Гехт, Андреев и я. Каткевич постучал, однако крикнул, что здесь милиция. Тут же в ответ раздалась автоматная очередь, но никого не задела. Андреев оглушил Каткевича. Через окна ворвались истребки. Тут же темноте в драке были схвачены оба Микожана и какая-то женщина. Нашли керосиновые лампы – стало светлее, и мы приступили к обыску. Было изъято оружие. Схваченных привезли в отдел МВД. Особенно нагло вел на допросах вел себя Антон Микожан.

За это задание я лично получил награду – полумесячный[1469] оклад. Такие операции были еще.

<…> Операция по захвату бандита Герасимовича в Пилденской волости [1470]. Было это летом 1948 года. Ехали на велосипедах «Эренпрайс» – отличные велосипеды выпускались в Латвии до 1940 г[ода], с участковым уполномоченным Репшем в Бродайжский сельсовет[1471]. Грунтовка шла через Ругайжский бор. Репш, бывший рабочегвардеец[1472], воевал в латышской дивизии, был ранен. До 1940 г[ода] возчик песка для подрядчиков на стройке. Жил Репш в Пилде. Там же жил командир взвода местных истребков Кудрявцев, был хороший боец Касаткин. Начальником межволостного отделения МВД был Будревич, серьезный младший лейтенант – фронтовик. В Пилденскую волость входили Пилденский, Бродайжский, Нюкшенский сельсоветы. Ехали мы открыто в милицейской форме.

Имели задание поймать Герасимовича, лет 20. Он убил парторга волости Строганова. Обстрелял во время выборов избирательный участок. Считался опасным бандитом. Герасимович однажды уже был пойман, но бежал.

Надо было узнать, где скрывается и бандит Йёнишкан, лет 40, был при немцах полицейским в Нирзе[1473]. За ними числились расстрелы евреев в Пилде – семьи аптекаря, фамилии не помню.

В одной деревне был свой человек Злакоманов, и мы ехали к озеру на встречу с ним. В километрах полутора от сельсовета вдруг по нам из леса стреляют из винтовки. Соскочили с велосипедов, выхватили оружие: у меня ТТ, у Репша – наган, вначале залегли, а потом бросились в сторону, откуда стреляли. Мы даже увидели стрелявшего, но не догнали. Вернулись к велосипедам, поехали к озеру. Встретились со Злакомановым. Он рассказал, когда Герасимович бывает дома. По пятницам приходит к родителям, моется в их баньке. После встречи поехали к еще одному нашему знакомому крестьянину Бондареву, который открыто поддерживал советскую власть. Очень хорошая семья. У него же и заночевали. Спали с пистолетами под подушкой.

Председатель сельсовета Гернов, без одного пальца, был партизаном, сын его погиб случайно: нашел снаряд или мину в лесу и подорвался. Мы часто ночевали в поездках у Гернова, он жил неподалеку от большака.

Крестьяне помогали нам, хотя боялись. Но они хотели мирной жизни, мешали бандиты.

Поехали обратно в Пилду. Оттуда в Лудзу нас повез на телеге, в которую положили и велосипеды, Мекш. Его сыновья при немцах служили в полиции, а в 1944-м ушли в лес. В 1949 г[оду] Мекша выслали.

Приехав в Лудзу, в отдел, написал обо всем рапорт начальнику отдела УМВД Иониченку.

По поимке Герасимовича создали спецгруппу во главе с Рубановым – старший лейтенант, фронтовик, Климов – боевой парень, в огонь и в воду, позже застрелился. Будревич, Репш и я. В пятницу поехали на подводах устроить засаду у дома. Все были одеты в зеленые армейские гимнастерки без погон. Приехали вечером, уже смеркалось, часам к десяти. Вместе с Репшем и Будревичем я находился у бани, рядом пруд, сарайчик. Это была вторая охота на Герасимовича. В 1946 г[оду] он бежал из дома через окно в лес. Был он очень смелый, здоровый, верткий. Рубанов находился прямо в доме. Герасимович пришел один, и, когда он начал раздеваться, Рубанов его схватил. Посадили Герасимовича у стола; от радости, что схватили бандита, мы по глупости присели рядом с ним. Он начал с нами говорить, что, мол, собирался и сам сдаться, что нет смысла подвергать опасности отцовский дом. Вдруг вскочил, оттолкнул сидящих рядом и прыгнул в окно. Рубанов все-таки успел в него несколько раз выстрелить из ТТ.

Вот так Герасимовича поймали живым, а увезли мертвеца в отдел. С Йонишканом покончили позже, это было без моего участия; кажется, его убили его в Нирзе в ходе перестрелки.

<…> Помню случай, когда нескольких бандитов взяли в бане. Они приходили из лесу мыться. Видим от дома к бане две фигуры. Вошли в баню. Через несколько минут Рубанов и Климов ворвались в баню. Взяли голыми. Климов ударил его. В Пилде были до рассвета у истребков. Ночью опасно было везти. А утром поехали в Лудзу.

<…> Однажды получили агентурное сообщение, что разыскиваемый бандит Можейко находится в деревне Циблской волости, обычно ночует в сарае. В августе 1948 г[ода] выехали вчетвером – я, Селиванов Петр, Ваня Ермак, Базанов – для выполнения оперативного задания. Я стоял у сарая в торце, а Базанов и Селиванов вошли в сарай. Неожиданно на меня с крыши кто-то прыгнул – упали оба. Прыгнувший, вероятно, не знал, что я стою внизу. Автомат у меня был на взводе и произвольно дал очередь.

Тут же подбежал Ермак и прикладом ударил бандита, и он свалился с меня. А Селиванов и Базанов схватили, вытащили из сена женщину и еще одного бандита. Это и был Мажейко.

В Криванде[1474] Циблской волости ликвидировали одну банду. Среди них были те, кто при немцах были шуцманами. В составе нашей группы были начальник Отдела У[правления]М[инистерства] В[нутренних]Д[ел] Иониченок, Лазарев из Уг[оловного] Ро[зыска], Коротченко, Аглиш Андрей, Стрельч (из Погулянки, всегда голодный), Базанов. В Цибле присоединились истребки. Все нас было человек двадцать. Мы были вооружены автоматами, было несколько пулеметов.

Было два или три бункера, расположенных почти рядом, в которых находились бандиты. Мы окружили бункера. По сигналу ракеты Иониченка открыли огонь. В ответ тоже автоматный и пулеметный огонь. Кто-то крикнул: «Сдавайтесь, вы окружены! Выходите без оружия!»

Вдруг из бункера выскочил юноша, стреляя из винтовки. Его ранили в ногу, он начал кричать. Иванов бросился к парню, но в этот момент раздался выстрел: Иванов был ранен в икру ноги. Парень кричал по-латышски: «Es ienistu but noladets!» («Ненавижу, будьте прокляты»). Но все-таки парня перевязали.

Прямо под огнем выскочила и девушка лет 18, красивая. Была ранена в низ живота. Перевязали. Бункеры забросали гранатами. Было семь или восемь убитых бандитов. Трупы привезли в Циблу, а потом в Лудзу. Лежали в сарае во дворе милиции, рослые, под два метра. В немецких френчах.

Девушка умерла по дороге. Парень и девушка, как потом оказалось, были учениками из Циблской школы.

За связь с бандгруппой был арестован ксендз из Циблы, во время обыска, проведенного по наводке кого-то из местных крестьян, на колокольне костела в Нюкши [1475] был найден пулемет.

Иванов был награжден золотыми часами.

Я продолжал заочно учиться в школе начсостава милиции МВД. Меня пригласили на экзаменационную сессию. Я уехал на две недели в Ригу. Сдал экзамены, зачеты, меня перевели на третий курс.

В 1948 году в Лудзу стали приезжать граждане, ввезенные немцами в Латвию. Мне добавили обязанность работать в паспортном отделе оперуполномоченным по особым делам лиц без гражданства. Однажды явилась на регистрацию немка по фамилии Волгемут, зубной врач по профессии. Она была очень интеллигентной, оказалась в фильтрационном лагере, из которого направили в Лудзу для проживания и постановки на учет. Я ей уделил особое внимание и освободил от ежемесячной перерегистрации в паспортном столе, и оформил ей свободное проживание с правом трудоустройства по специальности. Волгемут начала работать зубным врачом. Впоследствии она оказалась лучшим врачом района, получила гражданство СССР и осталась на жительство в Лудзе. Много было на этой работе у меня интересных встреч. Вплоть до увольнения я оказывал людям посильную помощь, когда видел, что они ни в чем не виноваты, но оказались также пострадавшими от независящих от них обстоятельств. Со мной работала начальник паспортного стола Эмма Молоканова, которая потом стала работать в Риге в Московском районном отделении паспортного стола. В 70-е годы встречался с начальником главного управления паспортного стола Латвии уже полковником Пеличевым Ермолаем, с которым вместе учились в школе МВД.

Убитых не вернуть, а вещи возвращаются

На работе я был активным. Во время одной из оперативных поездок по деревням и хуторам в деревне Петерки Бродайжского сельсовета в доме одного крестьянина обнаружил шкаф, буфет из нашего дома. Я спросил у хозяина, откуда у него эти вещи. Хозяин очень испугался и ответил, что после расстрела евреев в Лудзе на торгах продавали их имущество. Я ему объяснил, что это имущество моих родителей, а мы, слава богу, не расстреляны, и приказал ему в течение 24 часов доставить эти вещи по адресу Крышьяна Барона 5, в семью Шнеер. Немецкие законы при советской власти не имеют силы, и предупредил, что если он не выполнит мое распоряжение, то к нему будут приняты административные меры. Назавтра все вещи были привезены.

<…>

Жена и боевая подруга

6 июля 1948 г[ода] мы с Мусей пошли в ЗАГС и подали первое заявление. Еще до подачи я отправил рапорт с просьбой разрешить брак с Мусей в спецотдел Министерства] В[нутренних] Д[ел]. Мне дали анкету с вопросами на 56 страницах, которые я был обязан заполнить. Среди вопросов были и такие: что делали, чем занимались наши родители до 1917 года? Были ли в немецкой оккупации? Служили ли мои родственники в царской армии, где были в годы Гражданской войны? Есть ли родственники за границей?

После подачи заявления папа и мама встретили нас в нашем доме по ул[ице] Крышьяна Барона 5 цветами, были зажжены свечи, накрыт праздничный обед, и мы скромно, но прекрасно отметили наше торжество. Родители Муси прислали из Киева поздравительную телеграмму.

Время послевоенное. Еще ничего не было нажито. Родители выделили нам одну комнату. Спали мы на солдатской железной узкой кровати, которую по моей просьбе мне выдали в армейской казарме, находившейся в бывшей гостинице Лоцова[1476], неподалеку от нашего дома на углу Вокзальной и Крышьяна Барона. В казарме располагалась специальная рота внутренних войск для проведения крупных операций при борьбе с еще действовавшими в районе бандами.

Я всегда ходил в офицерской форме, вооружен пистолетом «ТТ». Бывали тревожные ночи. Меня вызывали на различные операции по поимке преступников при совершении различных уголовно-политических преступлений в Лудзенском уезде. Поэтому всегда, когда я ложился спать, рядом с кроватью на стуле лежали галифе, китель, иногда гимнастерка, ремень, портупея и кобура с пистолетом, рядом на полу – сапоги. Все располагалась так, чтобы в случае необходимости, я вмиг мог быть в боевой готовности. На полу рядом стоял полевой телефон, который мне поставили для оперативной связи.

Папа работал наборщиком в типографии до двух часов ночи. Мама ходила его встречать, я порой отсутствовал и ночами, Муся оставалось дома одна, и это тоже вызывало тревогу.

Однажды ночью вдруг начали сильно стучать в дверь, вход в дом был со двора, кричать: «Шнеер, открой, иначе дверь сломаем». Я вскочил и быстро уложил родителей и Мусю на пол, сам с пистолетом в руке выскочил в окно, выходящее на улицу, бросился во двор и услышал, как автоматная очередь ударила во входную дверь. Но пока я перескочил через забор, у двери никого уже не было, а наискосок дверь была пронизана пулями. Двор уходил далее в большой сад нашего соседа Павла Николаевича Рутковского, там и скрылись напавшие или напавший. В темноте в саду никого уже не было видно. Видимо, решили меня просто напугать. Я побежал в гостиницу к солдатам, мне выделили трех бойцов, но поиски оказались бесполезными. Родители, Муся были очень напуганы, плакали, как мог, я их успокаивал. Мусинька стала моей настоящей боевой подругой. Конечно, она и родители очень переживали, когда я уходил на работу, когда вызывали ночью, но такова была жизнь те годы.

В конце апреля 1949 г[ода] меня пригласили на беседу в отдел кадров. Из беседы с начальником отдела Баженовым мне стало ясно, что он проявляет интерес к моим родственникам, проживающим в Америке. Речь шла о мамином брате дяде Муле Гольдберге, который уехал в Америку в 1912 году и жил во Флориде[1477]. Об этом я писал в соответствующих анкетах при поступлении в училище МВД и при просьбе о разрешении на брак. Плюс к этому обратили внимание на то, что брат моего тестя в 1905 году тоже уехал в Америку из России, о чем, со слов жены, я также указал в спецанкете при подаче заявления о женитьбе. Три года назад мои заграничные родственники не помешали мне поступить в училище и потом бороться с бандитизмом. Теперь все изменилось. Это было время борьбы с космополитизмом[1478]. Из беседы я понял, что меня подвергают проверке на лояльность. Из вопросов можно было сделать вывод, что будет дано заключение, что мой отец переписывается с родственниками в Америке, что работнику МВД это категорически запрещено. Но кроме того, в беседе Баженов впервые проявил себя ярым антисемитом, заявив мне, что все евреи торговцы, что евреи пролезают в МВД и в армию на руководящие должности и от них избавятся.

<…> 1 сентября 1949 г[ода] я, как обычно, пришел на работу к 9 часам утра. На моем столе лежала записка о том, что я должен немедленно явиться в отдел кадров. Я пришел, и Баженов вручил мне приказ МВД СССР о моем увольнении из органов и лишении офицерского звания с формулировкой: «Уволен из органов МВД с 1.09.1949». Причина увольнения не была указана. Личное оружие надо было сдать немедленно. Там же в отделе кадров Баженов принял от меня пистолет «ТТ», и я снял погоны. Я был раздавлен, чуть не плакал, ушел домой с огромной моральной болью» [1479].

Рядом с убийцами. могильщики (из истории нацистских преступлений в Даугавпилсе в 1941 г.)

Вступительная статья, комментарии и публикация А. И. Шнеера (Израиль)

Смена эпохи, политические события и новая власть нередко меняют оценки исторических событий и подходы к их изучению. Наиболее ярко это проявлялось в работе историков бывшего СССР. Лишенные свободы выбора тем для изучения вне рамок коммунистической идеологии и государственного мифотворчества, они не могли заниматься полноценными объективными исследованиями, а должны были подгонять выводы под господствующую идеологию. Потому в архивах похоронены тонны бумаг и различных документов, которых еще не коснулись рука исследователя. Среди прочих были закрыты материалы Чрезвычайной государственной комиссии, занимавшейся расследованием нацистских преступлений. Одной из причин, вероятно, являлось то, что они представляли реальную картину вовсе не братства и взаимопомощи народов, так прекраснодушно описанных в советской литературе, а ненависти и преступлений, творимых не столько немецкими оккупантами, сколько их пособниками из местного населения. Причины пособничества крылись не только во внутренней политике советского режима (политические и национальные репрессии, коллективизация, фактический разгром религиозных структур всех направлений), но и в психологии, нравственности, вернее отсутствии таковой, в морали, вернее, антиморали у тех, кого не хочется называть словом «человек».

Каковы могли быть личные мотивы сотрудничества с нацистами? Многими руководили воинствующее неприятие советской власти и желание мстить, особенно обострившееся после депортаций, проведенных в западных районах Советского Союза 14–15 июня 1941 г. Год правления «советов» разочаровал даже многих из тех, кто в июне 1940 г. встречал Красную Армию цветами. Могли иметь место личные счеты как к частным лицам, так и к представителям советских органов власти. В условиях немецкой оккупации месть, зависть и неприязнь – все слилось воедино. Ощущение национальной исключительности, религиозная неприязнь и нетерпимость к иноверцам и инородцам трансформировались в ненависть к последним. Немецкая оккупация открыла для нееврейского населения новые возможности для реализации материальных и политических амбиций. Некоторыми руководила элементарная алчность: участникам преступлений обещали деньги, иные материальные ценности в виде зарплаты и возможности получить вещи расстрелянных. Возможно, кем-то руководил страх за себя и близких. Другие сотрудничали с советской властью, а теперь активной поддержкой немецкого порядка стремились «искупить» недавнее «заблуждение». Некоторые из этих людей опасались возможных репрессий, вплоть до физического уничтожения самого коллаборациониста и его семьи.

Часть людей пришла к сотрудничеству в результате последовательной смены трех политических режимов в течение одного года и начавшейся войны. Эти события привели к безразличному восприятию происходящего, готовности плыть по течению, мимикрии и стремлению выжить любой ценой. Не последнюю роль могли сыграть ложное понимание гражданского долга и прагматизм (надо быть законопослушным, конфликт с властью мог привести к репрессии), клановая корпоративная солидарность (все соседи делают так) и ощущение элитарности (приобщение к некой группе, получающей определенные льготы, выгоды, условия работы, материальное поощрение, приобщение к некой тайне совершенных убийств).

Многие шли от одобрения и симпатии к осуществляемым немцами мероприятиям, к готовности участвовать в них. Не последнюю роль играли и психологические качества: эгоизм, стремление к лидерству, угодливость, мстительность, агрессивность, жестокость, цинизм, а также тщеславие, основанное на желании казаться значимым, произвести впечатление на окружающих, ощутить себя непохожим на всех. Легкомыслие и доверчивость также могли привести человека к сотрудничеству с нацистами, а затем, после участия в преступлении, он мог решить, что обратного пути нет, и продолжить соучастие по малодушию.

У большинства соучастников различных преступлений на оккупированной территории вовсе не было уголовного или антисоветского прошлого, они не являлись выходцами из «эксплуататорских» буржуазных слоев, как всегда вынуждены были писать советские историки. Коллаборационистами низового исполнительного уровня становились представители всех социальных групп, преобладали крестьяне и рабочие. Советские идеологические эмоциональные клише: «преступления, совершенные латышскими (или подставьте любую другую национальность. – Прим. А. Ш.) буржуазными националистами», «отщепенцами», «изменниками своего народа», «кулацко-уголовными элементами», «дезертирами и предателями», – это тот же сознательно внедрявшийся в советские годы миф о том, что «вероломное нападение гитлеровской Германии на Советскую страну вызвало у латышского (подставьте: эстонского, литовского, украинского. – Прим. А. Ш.) народа гнев и возмущение. Трудящиеся Латвии в подавляющем своем большинстве (выделено мной. – Прим. А. Ш.) были полны решимости защищать честь и независимость Родины»[1480].

Многочисленные факты свидетельствуют как раз о противоположных настроениях во всех трех прибалтийских республиках. Именно здесь – впрочем, как и на всех территориях, ставших советскими в 1939–1940 гг., – отмечается особенно высокий, по сравнению с другими оккупированными немцами территориями, уровень антисоветских, антиеврейских и антирусских настроений, а также наивысшая степень коллаборационизма[1481].

За каждым совершённым преступлением всегда стоит конкретная организация со своими целями либо конкретный человек со своей психологией и мотивами. В данной публикации я сделал выбор в пользу документа, доверяя читателю, его сопереживанию, надеясь на то, что после прочтения подобных материалов мы станем более нравственными и терпимыми к живущим рядом людям разных национальностей. Я надеюсь, что читатели воспримут эту работу не как сухой научный документ, а как драму, написанную кровью и памятью. Тем более что эмоции некоторых свидетелей вторгаются в точный сдержанный язык следственных документов и отражены в них. Я сознательно не делал купюр в показаниях, приводя циничные слова убийц о жертвах. Пусть все то, что говорили убийцы и соучастники, характеризует их. Позор и бесчестье ложатся на них.

Отобранные документы посвящены одному из эпизодов в Даугавпилсе. Сам город был захвачен немецкой армией 26 июня 1941 г. 29 июня евреям-мужчинам от 18 до 60 лет приказали явиться на базарную площадь. Вечером их отвели в тюрьму. 30 июня состоялись первые расстрелы евреев в железнодорожном саду за тюрьмой. Расстрелы небольших групп и убийства отдельных евреев в разных местах продолжались до середины июля 1941 г. За это время погибли около 1 150 человек.

По распоряжению коменданта города с 13 июля 1941 г. евреи старше 4 лет должны были носить на одежде желтую звезду на груди и спине, а мужчины – дополнительно на левом колене. 15 июля 1941 года все евреи должны были переселиться в гетто. Его создали в предмостном укреплении Даугавпилсской крепости[1482], на левом берегу Даугавы. Согласно инструкции, гетто административно подчинялось городской управе, а порядок и безопасность обеспечивались местной префектурой. Комендантом гетто был назначен бывший офицер латвийской армии Волдемар Заубе. В упомянутой выше инструкции указывалось, что содержание гетто обеспечивается за счет работы его обитателей. Выход из гетто мог происходить только по спецпропускам, выданным префектурой, причем их нужно было все время иметь при себе. Многие узники гетто, представители различных рабочих профессий, трудились в городе на различных предприятиях и в мастерских.

Городской префект Роберт Блузманис издал инструкцию об организации охраны гетто силами местной латышской полиции. Она не допускала в лагерь посторонних лиц и не вступала в разговоры с евреями. Дежурные посты располагались у главного входа, а также на вышках, расположенных вокруг гетто[1483]. В гетто был создан юденрат (еврейский совет), который должен был обеспечить выполнение приказов немецкого командования узниками и отвечал за учет и регистрацию евреев, размещение вновь прибывших, организацию рабочих команд, работу медицинских учреждений. Он же вел учет лиц, получивших карточки ремесленников[1484]. В Даугавпилс пригнали евреев и из окрестных местечек – Илуксте, Вишки, Дагды, Гривы, Индры, Илуксте, Краславы. Всего в гетто в 1941 г. было собрано около 15 тыс. человек.

29 июля в лесу у небольшого поселка Погулянка[1485], в 7 км на северо-запад от города, состоялся первый массовый расстрел узников гетто. 2 августа прошла вторая акция уничтожения, 6 августа состоялся очередной крупнейший расстрел от 2 до 3 тыс. узников гетто. 17 августа была расстреляна очередная партия евреев. Было проведено еще несколько массовых расстрелов, последний «летний» произошел 22 августа 1941 г. Согласно отчету айнзацкоманды № 3 под руководством оберштурмфюрера Иоахима Хамана (команда входила в состав айнзацгруппы А), с помощью местных полицейских с 13 июля по 22 августа в Даугавпилсе были убиты 9012 евреев[1486]. 8 ноября расстреляли еще 1 134 еврея, в этом расстреле участвовали местная полиция и прибывшая из Риги группа из «команды Арайса»[1487]. Руководил расстрелом оберштурмфюрер СС, начальник местного отделения полиции безопасности СД Гюнтер Табберт. Численность жителей гетто в итоге составила 962 человека. В октябре 1943 г. оставшиеся к этому времени в живых около 300 евреев были переведены в концлагерь Кайзервальд в Риге. Пережили оккупацию около 100 даугавпилсских евреев.

27 июля 1944 г. Даугавпилс был освобожден от немецкой оккупации. В тот же день в город прибыла оперативная группа НКГБ Латвийской ССР, которая немедленно занялась поисками лиц, сотрудничавших с немецкими оккупационными властями. Начался сбор сведений о преступлениях, совершенных за три года немецкой оккупации. Допрашивались десятки, а то и сотни горожан – свидетелей преступлений. Все они, пережившие оккупацию, очень активно сотрудничали с работниками Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию немецких преступлений и НКГБ, т. к. желали доказать лояльность вернувшейся советской власти. В первые дни было арестовано несколько десятков человек, подозреваемых в коллаборационизме с немецкими оккупационными властями. Некоторых из задержанных перевели в ранг свидетелей, поскольку большинство из них являлись лишь второстепенными участниками преступлений. Значительное количество настоящих убийц ушли вместе с немцами.

В данной работе главное внимание уделено не убийцам, а тем, кто был рядом с ними, кто в той или иной степени способствовал убийствам. Поэтому считаю необходимым выделить несколько форм сотрудничества местного населения с нацистами в «окончательном решении еврейского вопроса». Отношение к евреям условно разделило население оккупированных стран на две категории: 1. Тех, кто уничтожал евреев или способствовал уничтожению; 2. Тех, кто помогал евреям. К первой категории относятся:

а) активные участники преступлений – организаторы, непосредственные исполнители убийств, включая тех, кто издевался над жертвами и грабил их, пропагандисты и подстрекатели расправ (слово – это тоже дело), те, кто предавал скрывающихся евреев, охранники, а также все, кто присваивал имущество расстрелянных на месте расстрелов. Среди «активистов» можно выделить три вида соучастия:

• добровольно (большинство);

• принудительно, т. е. некто добровольно вступил в полицию, однако не предполагал, что кроме охранных и других полицейских обязанностей, включая аресты политических противников нового порядка, придется заниматься расстрелами. Такой полицейский мог быть назначен в группу охраняющих место расстрела или даже самих расстрельщиков по приказу. Однако таких было явное меньшинство;

• случайно – обычный гражданин мог быть взят полицией прямо из дома для участия в неких работах, которые оказывались связанными с обеспечением расстрелов (раскопка могил, конвоирование, разбор вещей и пр.). Однако некоторые из них быстро поняли выгоды подобной деятельности и после одного-двух раз уже сами просились на эту «работу», сделав ее источником наживы.

б) пассивные участники – жители, не участвовавшие в убийствах, однако активно присваивавшие либо покупавшие движимое и недвижимое имущество уничтоженных евреев. Все они занимались присвоением либо покупкой указанного имущества абсолютно добровольно. К ним, пожалуй, можно отнести и тех, кто молчаливо одобрял уничтожение, и равнодушных, однако их количество невозможно определить по документам.

Во время работы в Даугавпилсе следственные органы столкнулись с достаточно редким для оккупированных территорий фактом. Как свидетельствуют различные многочисленные источники, на оккупированной территории немецкие власти, готовясь к массовым акциям по истреблению евреев, за день, за ночь перед расстрелом привлекали к рытью могил либо самих евреев, от нескольких человек до нескольких десятков, в зависимости от предполагаемого количества расстрелянных, либо, что случалось очень часто, советских военнопленных. И те, и другие после исполнения работ по рытью могил и закапыванию тел убитых расстреливались. Только в гетто, концлагерях и в лагерях для советских военнопленных существовали специальные команды из числа узников, занимавшихся захоронением умерших или убитых. В Даугавпилсе же произошло нечто особенное: из местных жителей разных национальностей была создана специальная рабочая бригада могильщиков во главе с Иваном Лисовским. Проработала она несколько месяцев, принимая участие во всех массовых расправах. Рабочие, кроме зарплаты, получали вещи убитых, многие занимались мародерством.

Об этих соучастниках и рассказывает «Дело № 22 об убийствах и расстрелах мирных граждан в районе дер[евни] Погулянка в 7 км от гор[ода] Даугавпилс Латвийской ССР». Оригинал дела находится в Государственном архиве Российской федерации (Ф. Р-7021. Оп. 93. Д. 22). Копии хранятся в Национальном мемориале Катастрофы и Героизма – Яд Вашем в Иерусалиме. По листу использования оригиналов документов видно, что в феврале и декабре 1968 г. некоторые листы были использованы Прокуратурой СССР для передачи ФРГ. Основной массив документов состоит из 23 протоколов допросов свидетелей[1488] и 10 протоколов допросов обвиняемых: Забурдаев Г. Д. (русский), Лисовский И. А. (поляк), Бейнарович К. В., Смельтер В. И. (поляк), Вильцан П. А. (поляк); Вильцан А. И. (поляк), Миш-Минин Е. С. (белорус), Словенский И. И. (поляк), Курченко П. А. (русский), Забурдаев И. Д. (русский). К сожалению, в деле отсутствуют приговоры, но, зная судебную практику этих лет, можно предположить с большой долей уверенности, что все они были приговорены к различным срокам заключения от 10 до 15 лет, а после Указа Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 г. «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 годов» вышли на свободу и вернулись в Латвию.

Предлагаемая публикация составляет структурированную выборку тех фрагментов из материалов допросов, которые отражают деятельность указанной похоронной команды. Фрагменты публикуются в авторской последовательности, ссылки на листы даются согласно их номерам, проставленным архивом Яд Вашем (далее – АЯВ), орфография и пунктуация приведены к современным нормам, стилистика сохранена. Названия документам также даны публикатором. Сокращения расшифрованы в квадратных […] скобках, вырезанные фрагменты обозначены <…>.

1. Протокол допроса свидетеля Евгения Ивановича Яковлева, 3 августа 1944 г

Я, ст[арший] оперуполномоченный Двинского НКГБ Латв[ийской] ССР младший лейтенант госбезопасности Емельянов, допросил в качестве свидетеля Яковлева Евгения Ивановича, 1906 г[ода] р[ождения], уроженца г[орода] Двинска, по специальности сапожника, гражданство] СССР. Образование 1 класс, русский, несудимый, женатый, при немцах работал кочегаром в главных мастерских на ж[елезно]д[орожной], проживает в Двинске на Озерной 63.

Об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден. Ст[атья] 95 УК РСФСР разъяснена.

<…>

Вопрос: Расскажите, каким образом Вы были привлечены к копке могил для евреев в 1941 г[оду]?

Ответ: В 1941 г[оду] в конце июня пришли ко мне на квартиру три полицейских. Фамилии я их знаю, так как они были не местные, предложили мне взять лопату и идти на работу. Вместе со мной с нашей улицы взяли Исаева Константина. Фамилии других я не знаю. Всего набрали партию человек в 30. Пригнали в лес между крепостью и Погулянкой, там уже был народ, человек около сотни. Полицейский Савицкий Николай, поляк, лет 30, среднего роста, тёмно-русый, житель Двинска[1489] по Видземской улице, дал размеры ямы и приказал копать. Яма размерами в 130 м в длину и 4 метра в ширину. Он же сказал: «эта яма копается для расстрела евреев». Яму мы начали копать часа в 3 дня, а закончили часов в 11 вечера. Пока копали могилу, полицейский Савицкий находился с нами все время. Когда могилы была готова, мы все ушли домой.

В эту ночь расстреляли примерно 400 человек евреев – мужчин, женщин, детей. Об этом знаю только из разговоров полицейского Савицкого. На второй день утром в часы 5 снова собрали всех, кто копал могилу для закапывания расстрелянных евреев, и меня тоже выгнали. В могиле лежали в различных положениях трупы… их было пол-ямы. Все трупы находились только в белье, среди них было много детей разных возрастов, даже грудные. Трупы имели раны сзади, в голову.

При закапывании с нами был полицейский Савицкий. Кроме этого, еще были вырыты две ямы для расстрелянных евреев, но я уже больше не ходил копать могилы и зарывать трупы.

Вопрос: Назовите фамилии, кто расстреливал евреев?

Ответ: Назвать фамилии, кто расстреливал евреев, я не могу, так как ни разу не был на расстреле.

Вопрос: Где сейчас Савицкий?

Ответ: Савицкий в конце 1941 г[ода] добровольно ушел в немецкую армию, и где он сейчас, не знаю [1490].

АЯВ. М-33\1022. Л. 7–8.

2. Из протокола допроса 3 сентября 1944 г. Яна Станиславовича Котмана 1912 г. р., поляка. Допрошен в качестве свидетеля

<…>

В июле 1941 г[ода] началась кровавая расправа с гражданами еврейской национальности. Все это делалось по приказу немцев <…> исполнителями кровавых злодеяний являлись латыши, служившие добровольно в полиции…

К ним примкнуло много пособников, желавших иметь личную наживу за счет ограбления имущества расстрелянных. Пособники выполняли могильные работы. Подготовка могил перед расстрелом, закопка трупов расстрелянных и вторая группа фурманов – ломовых извозчиков, в задачи которых входили подвозка беспомощных стариков и детей к месту расстрела и отвозка имущества расстрелянных по квартирам полицейских, причем имущества, награбленного в момент расстрела граждан. Группа могильщиков и фурманов участвовала, или вернее оказывала содействие латвийско-немецкой полиции[1491]совершенно добровольно, без какого-либо принуждения к этому, что я подтверждаю следующим фактом. Мои соседи по улице Вильцан Антон Иванович и его сын Вильцан Петр Антонович, Бейнарович Кузьма и его два сына Бейнарович Василий и Иван являлись такими добровольцами могильных работ. Я в это время скрывался от полиции, более того, полиция не ограничивалась добровольцами-могильщиками, могла принудительно заставить меня принять в этом кровавом деле участие, что было против моей совести. О том, что я скрываюсь, знали Вильцан Антон и остальные. В начале августа 1941 г[ода] Вильцан Петр зашел ко мне в мастерскую, между нами зашел разговор о жизни при немцах. В разговоре я сказал Вильцану Петру о том, что мне тяжело жить при немцах, на что он мне ответил: «Ты сам этому дурак, не надо прятаться от полиции, а вместе с нами работать, закапывать евреев, там добудем то, что необходимо». Ответив, что на такую работу идти я не согласен, наш разговор был окончен. Должен отметить, что Вильцаны, будучи пособниками полиции, жили действительно неплохо. Часто с Лисовским Иваном, старшим могильщиком, устраивали пьянки после участия в погребальных работах, несмотря на то, что продукты питания и водка стоили больших денег.

Зная, что идут массовые расстрелы в Погулянке и Песках[1492], мне удалось скрыться от участия примерно 8 раз, и все же я был пойман полицией и принудительно доставлен на место расстрела в Погулянку. Произошло это так. В августе 1941 г[ода], число не помню, вечером, в сумерки, ко мне зашли пьяными полицейский Савицкий и Тартар Юзек и, угрожая мне расстрелом, предложили собираться на работу, желая отделаться от них; я сказал им, что не имею лопаты. За меня вступилась сестра моей жены, но ее чуть не застрелил Савицкий со словами: «Не хотите помочь бить евреев – тогда будете сами там, где и евреи». На Погулянке я был свидетелем кровавой драмы, которую не смогу забыть всю жизнь. Когда меня привели на Погулянку к месту предполагаемого расстрела, там стояли приготовленные бочки с хлорной известью. Лисовский Иван выполнял роль руководителя: размечал контур могилы и назначал работы добровольцам-могильщикам. Среди них были Купченко Петр, Миш-Мишин Евгений, Вильцаны отец и сын, Бейнарович Кузьма с двумя сыновьями и еще ряд людей, фамилии которых я не помню. Могила была большая: 3 метра шириной и 2,5 м глубиной, около 20–25 м длиной. Лисовский торопил могильщиков, ругался отборной нецензурной бранью. Все работали спокойно. После окончания копки могил полиция приказала отойти нам в лесок, расположенный в 300 м от могилы, приставив нам одного полицейского. Лисовского с нами не было – он оставался все время с полицией, как близкий ей человек. На рассвете была приконвоирована толпа людей. Там были взрослые, старики и дети, конвоируемые полицейскими-латышами. Обреченных начали раздевать. Я слышал стоны избиваемых. У женщин вырывали золотые сережки, выбивали золотые зубы. У матерей вырывали из рук детей, полиция, ругаясь отборной бранью, раздевала всех донага, подводила отдельными группами к могиле и расстреливала. Помню, что в этом принимали участие полицейский Савицкий и Тартар Юзек. Лисовский был тоже среди них. После окончания расстрела приведенных около 250 человек какой-то полицейский крикнул могильщикам, чтобы они приступили к закопке трупов. Я был слишком нервно напряжен, видя весь этот ужас, и подошел к могиле, когда трупы расстрелянных уже были засыпаны хлорной известью и опознать что-либо не было возможности. Вещи, снятые с расстрелянных, были взяты полицейскими и разделены между могильщиками. Более ценное досталось полиции, менее ценное – могильщикам и фурманам. Причем после окончания расстрела могильщики-добровольцы сразу же побежали к могиле и к куче сложенной одежды. Помню, что туда побежал Бейнарович Кузьма и еще кто-то. В период расстрела на место казни приезжал кто-то из начальников. Я видел легковой автомобиль и неизвестного в форме немецкой армии. Должен добавить, что под страхом расстрела я был предупрежден Савицким о том, чтобы не разглашать того, чему я был свидетель.

Через несколько дней ко мне в мастерскую зашел Вильцан Петр, которому я сказал: «Тебе придется отвечать перед советской властью и русским народом за то, что помогал немцам и латышам в их злодеяниях.». Вильцан Петр ответил мне: «Если придет советская власть, то, конечно, придется умирать, об этом я знаю».

АЯВ. М-33\1022. Л. 20–21.

3. Допрос Константина Ивановича Исаева от 7 сентября 1944 г

Исаев Константин Иванович 1906 г[ода рождения], русский, малограмотный, женат, проживает г[оде] Двинск, ул[ица] Озерная, 47. Старый форштадт. Допрос ведет оперуполномоченный Двинского горотдела НКГБ Латв[ийской] ССР лейтенант госбезопасности Филиппов.

<…>

В конце августа 1941 г[ода] ко мне пришел полицейский Савицкий в 11 часов ночи и приказал мне одеться, взять лопату, и отвел меня в полицейский участок в 4-е отделение, расположенное на Старом форштадте[1493]. Там уже было с лопатами около 40 человек, пригнанных полицейскими для копки могил.

Двое полицейских (один Савицкий, другой с золотыми зубами, небольшого роста, фамилию не помню) повели нас копать могилы за Двинскую крепость, за пороховые склады метров 400, и здесь нас остановили. Савицкий стал шагами отмерять длину и ширину могилы, он очертил ногой черту, по которой приказал нам копать. Могила была длиной около 100 м[етров], а ширина около 3, глубина более 2 метров. Нас все время очень торопили, не давали и закурить. Савицкий ходил кругом и говорил: «Копайте быстрее, скоро и вам здесь, русским, будет место».

Копать могилу мы начали в первом часу ночи, а закончили в 6 часов утра. Стояло теплое красивое лето.

Когда мы выкопали могилу, нас никуда не отпускали, и мы все стояли с лопатами в метрах 200 в стороне от могилы.

Вопрос: Скажите, Вы видели, как привели на расстрел мирных жителей-евреев; если видели, то сколько привели, в какое время, и возраст? Расскажите подробно.

Ответ: Да, я эту кошмарную картину видел. Их пригнали около 750 человек, в 7 утра. Среди них были старики, дети, и много было женщин с грудными малютками на руках. В этой массе несчастных, обреченных на явную смерть, раздавались вопли, плач, переходивший в отчаянный крик. Дети от 7 до 12 лет спрашивали у матерей: «Что с нами будет?» И матери уговаривали детей: «Не плачьте, детки, мы немного прогуляемся и вернемся домой». Но все понимали, что не вернутся[1494].

Вопрос: Скажите сколько было охраны? Из кого она состояла? Если знаете, назовите их фамилии.

Ответ: Охраны было около 25 человек. Она состояла целиком из латышских полицейских. Фамилии помню только двух: Савицкий, проживавший на Видземской улице д. 15, Старый форштадт; второй – мой двоюродный брат, Филиппов Павел Дементьевич. Златогорская улица д. 63. Остальных лица знаю, а фамилий нет[1495].

Вопрос: Расскажите, как расстреливали евреев, кто расстреливал, из какого оружия?

Ответ: Расстреливали эти же самые полицейские, которые их привели. Они были разделены на две группы по 10 человек, т. е. две смены, так как расстреливали только группой по 10 человек. Расстреливали из обыкновенных пятизарядных винтовок. Все полицейские были пьяны, водку им приносили на место расстрела сами полицейские.

Вопрос: Расскажите, как шла подготовка к расстрелу и по скольку человек расстреливали в каком виде?

Ответ: Все евреи стояли вместе, старые и малые, женщины с детьми на руках. К ним подходил полицейский, отсчитывал подряд 10 человек. На месте их раздевали до нижнего белья и вели этих 10 человек к могиле, где их ставили на край ямы на колени лицом к могиле.

Когда жертва была приготовлена, десять полицейских заходили, становились позади на расстоянии 2–3 метров, подавалась команда: «приготовиться!», затем – «огонь!» Раздавались выстрелы и невинные жертвы с раздробленными головами падали, как скоты, в темную ужасную могилу. Пока этих расстреливали, уже на очереди стояла другая приготовленная группа евреев с новой командой убивец-полицейских, а первая, стрелявшая группа полицейских готовила винтовки к следующей группе, так они и чередовались.

Вопрос: Расскажите, когда вели отсчитанных 10 человек на расстрел, как они прощались, как себя держали?

Ответ: Все без исключения плакали, при прощании обнимались, целовались, а их Савицкий подталкивал под бока и гнал к яме. Дети дрожали, плакали и жались в одних рубашонках к матерям, которые их уговаривали. К яме подходили почти все бодро и гордо, подойдя к могиле, становились на колени и ждали конца своей жизни.

Вопрос: Скажите, были ли попытки расстреливаемых к побегу?

Ответ: Да, был один побег. Когда вели к яме, один мальчик лет 14 бросился в сторону и стал бежать… за ним побежало четыре полицейских, мальчик бежал впереди в 200 метрах от полицейских. Полицейские по нему стреляли, но не попали. Мальчик бежал зигзагами и ушел. Полицейские вернулись одни.

Вопрос: Как долго продолжался расстрел?

Ответ: Расстрел начали в 5 часов утра и закончили в 9 часов утра.

Вопрос: Скажите, когда были все перестреляны, полиция проверяла трупы?

Ответ: Да, когда всех перестреляли, то проверили, и кто казался им еще живой, они в того стреляли. Помню, была жива одна женщина лет 50–60, ее пристрелил из винтовки полицейский Савицкий.

Вопрос: Кто закапывал эту всеобщую могилу?

Ответ: Могилу закапывали мы, то есть те, кто ее копал. Присутствовал полицейский Савицкий. Остальные полицейские находились около детской одежды, которая была с детей снята перед расстрелом. Они погружали ее на подводы и отправляли в г[ород] Двинск.

Вопрос: Скажите, когда Вы пришли закапывать эту яму с расстрелянными, какой она имела вид?

Ответ: Когда я подошел к яме, я не мог смотреть. Здесь лежали в разных видах залитые кровью женщины, старики и дети. Половина всей могилы была наполнена невинными людьми. Мы начали закапывать невинные жертвы, и через два часа могила была зарыта. Когда наша работа была закончена, нас Савицкий выстроил, сделал перекличку и сказал расходиться по домам, но предупредил: «Держите язык за зубами, а то будете строго наказаны».

Вопрос: Полиция обещала вам что-либо за вашу работу или нет?

Ответ: Да, обещали. Савицкий сказал: кто хочет получить деньги за работу, то пусть приходит в 4-й участок, мы заплатим.

АЯВ. М-33\1022. Л. 29–34.

4. Из протокола допроса 7 сентября 1944 г. Ивана Микульчика (1914 г. р., поляк, образование 4 класса)

<…>

Меня вызывали для закопки трупов только один раз. А могилы копать я ходил 2 раза. Вторая могила была очень большая: 120 длиной, шириной, 5 и 2,5 глубиной. <…> Матери плакали, целовали руки, просили о пощаде, а их жестоко избивали. <…> Из разговоров мне известно, что евреи расстреливались в Песках за богадельней, это вправо от станции Двинск-2, в железнодорожном саду. Расстреливали Кокин, Савицкий Николай, Аболиньш.

АЯВ. М33\1022. Л. 37–38.

5. Протокол допроса от 8 сентября 1944 г. свидетеля Алексеева Кирика Степановича (1912 г. р., русского, рабочего, женатого, 3 детей)

<…>

В конце июля – начале августа в 2 часа дня ко мне пришел полицейский, приказал взять лопату и явиться в 4-й участок для работы на несколько часов. Когда я пришел, там уже было несколько человек из Старого фор-штадта. Собрав группу в 15–20 человек и построив в колонну по двое, нас под командой полицейского Савицкого повели к крепости по шоссе, где нас ожидала большая группа людей из Нового строения и города с лопатами в руках. Нас присоединили к ним. Всего около 100 человек, нас повели к Погулянке. Не дойдя 1 км до Погулянки, мы свернули с шоссе вправо и, пройдя метров 800 к лесу, на песчаной поляне остановились. Полицейский Савицкий отмерил шагами размер ямы, воткнул несколько колышков и приказал нам копать. Яма была примерно 150 м[етров] длиной, 3 шириной и от 2,5–3 глубиной. Нас подгоняли быстрее копать. Копать яму мы начали примерно в 5 или 6 часов вечера. Копали всю ночь, а кончили утром, когда уже рассвело, примерно в 3 часа утра.

После окончания работы нас всех отвели в сторону к лесу, где нас спросили, кто где работает, и кому нужно было идти на работу, отпустили домой. Я, так как еще нигде не работал, и другие остались на месте.

Вскоре после этого привели около 1500 евреев, под конвоем полицейских около 200 человек. Всех евреев, среди которых были женщины, старики и совсем маленькие дети, окружили полицейские. Один полицейский отсчитывал по 10 человек, которых отводили в сторону, заставляли раздеться до нижнего белья, при этом их избивали прикладами и палками по голове, плетками по лицу, и уже избитых и окровавленных заставляли бежать к яме, где их ставили лицом к яме на колени, и сзади в 3 метрах стояли 10 полицейских и стреляли им в затылок. Маленьких детей заставляли родителей держать на руках. Когда раздевали и избивали, стоял сплошной крик и плач. Женщины и дети спрашивали, за что их бьют и чем они виноваты. Полицейские все были пьяные и только били их чем попало по голове, и смеялись. Когда всех перестреляли, нас заставили закапывать яму. Когда мы закапывали, мы услышали крик ребенка; когда подошли поближе, мы увидели мальчика. Он не был даже ранен – наверное, упал в яму. В это время подошел Савицкий и из винтовки пристрелил мальчика. Когда яма была зарыта, к нам подошел начальник полиции и сказал, чтобы мы не рассказывали, как евреев расстреливали. Если кто будет рассказывать, то будет расстрелян, как и евреи. Полицейские говорили, что всех русских надо расстрелять. После этого нас отпустили домой, приказав на другой день утром прийти с лопатами на то же самое место. Когда мы пришли на другой день, было уже расстреляно около 500 евреев, которых мы закопали. Всего в этой яме зарыто около 2000 евреев. От других я слыхал, что в этом месте у Погулянки расстреляно свыше 3000 евреев.

Савицкий Николай, около 35 лет, в начале 1942 г[ода] ушел добровольно в немецкую армию[1496]. Филиппов Павел, около 25 лет, русский, проживал Ликсненская улица 58, в 1943 г[оду] с женой уехал в Ригу [1497].

Муциниек, имя не знаю, около 25 лет, латыш, работал на ж[елезной] д[ороге] в Резекне[1498].

Малиньш, имя не знаю, около 25 лет, латыш.

АЯВ. М-33\1022. Л. 40–42.

6. Выдержки из допроса от 15 октября 1944 г. свидетеля Колосовского Ивана Казимировича, 1902 г. р

<…>

Место расстрела в 500–700 м[етрах] от моего дома-усадьбы. Забрался на дерево, захватив с собой бинокль и трижды в конце июля 1941 г[ода] наблюдал картины расстрела. <…> Детей расстреливали в упор из пистолетов, предварительно подняв в воздух за ручку <…>

Это была потрясающая картина: женщины, дети просили пощады, целовали сапоги у своих палачей, рвали на себе волосы, но пьяная банда полицейских их тут же жестоко избивала. Участвовали в расстреле полицейские: Курсиш Адам, Савицкий, Скринжевский Войцех.

АЯВ. М-33\1022. Л. 106–107

7. Из протокола допроса Колосова Дмитрия (1893 г. р.) от 18 октября 1944 г., д. Грива, дача Жемчугова

Место расстрела находится в 150–200 м[етрах] от моего дома, и водили партиями на расстрел мимо моего дома.

В первых числах июля 1941 г[ода] я видел через окно своего дома, как проводили первую партию евреев в количестве 1400 человек. О количестве расстрелянных было известно от полицейских, т. к. они в пьяном виде хвастались, сколько ими за день расстреляно. <…>

На второй день, тоже в первых числах июля, провели вторую партию граждан еврейской национальности в количестве 1600 человек. Первая партия состояла главным образом из стариков, старух и детей. Во второй партии были здоровые молодые мужчины, старики, женщины и дети. Спустя два-три дня в 9 часов утра гнали на расстрел человек 150 девушек-гимназисток еврейской национальности. <…> Я наблюдал с крыши своего дома, как проходили расстрелы.

Расстрелы производила латышская полиция, а немцы присутствовали на расстрелах и фотографировали. <…> В мае 1942 г[ода] расстреливали и политических заключенных. Привозили их в грузовых машинах закрытого типа. Они были до полусмерти избиты и с закрученными колючей проволокой руками. <…>

В марте или апреле 1944 г[ода] место расстрела Погулянка было обнесено колючей проволокой и ограждено предупредительными щитами, чтобы никто не заходил. Места могил были завешены полотнами брезента. По ночам было видно зарево костров, а днем – темного дыма, и это длилось около 2-х недель. Был невыносимый запах сожженного мяса. И когда немцы ушли из Двинска, то я ходил на это место, где были видны сгоревшие кости.

АЯВ. М-33\1022. Л. 120–123.

8. Протокол допроса обвиняемого Ивана Дементьевича Забурдаева. Станция Даугавпилс, 20 августа 1944 г

Допрос начат 20 августа 1944 г[ода] в 14 часов. Допрос окончен 20 августа 1944 г[ода] в 18 часов. Допрос вел оперативный] уполномоченный] НКГБ станции Даугавпилс Латвийской ж[елезной] д[ороги] мл[адший] лейтенант госбезопасности Калмыков.

Вопрос: Расскажите подробно, как Вами получалось от полиции вознаграждение за подвозку мирных граждан г[орода] Даугавпилса к месту расстрела и при перевозке награбленного имущества после расстрела этих граждан?

Ответ: За произведенную работу по подвозке награбленного имущества во время расстрела евреев я получил 10 марок немецкими деньгами, по 5 марок за каждый рейс.

Вопрос: Каким образом вы стали участником перевозки личного имущества расстрелянных граждан?

Ответ: В конце сентября или начале октября, точно сейчас не помню, в 1941 года, часов в 11 ночи – наша семья уже спала – в окно нашей квартиры постучал полицейский с вопросом: «Забурдаев Леонтий здесь живет?» Ему открыли. Войдя к нам, он увидел меня и спросил у брата Леонтия: «Кто этот человек?» Леонтий ответил: «Это мой младший брат Иван». Полицейский, зная, что у нас одна лошадь, предложил ехать и мне, говоря о том, что в полицейском участке есть свободные лошади транспорта городской управы. На предложение полицейского я согласился. Прибыв к полицейскому участку совместно с братом Леонтием, мне выдали лошадь, на которой я и ездил за вещами расстрелянных граждан.

Вопрос: Куда вы поехали от полицейского участка и кого везли к месту расстрела?

Ответ: От полицейского участка, в составе примерно 15 подвод я поехал на левый берег Западной Двины, где было расположено еврейское гетто. Оттуда полиция вывела стариков и старух еврейской национальности с их личным имуществом – небольшими узелками. Всего около 100 человек. На телеги были посажены люди, не могущие идти от страха или болезни. Ко мне на подводу посадили в первый заезд 7 человек стариков. Мы всем обозом поехали на Среднюю Погулянку к месту их расстрела. Проехав первые жилые строения, нас остановили. Лиц, которых везли на расстрел, полиция повела пешком. Все личные вещи граждан, которых мы везли, остались у нас на возах. Им не разрешалось взять что-либо с собой. Кроме этих оставленных на наших возах узлов мы грузили личные вещи уже расстрелянных граждан, которые состояли главным образом из верхнего и нижнего белья, мужского и женского, и детского. Все это имущество я в числе других возчиков привезли на полицейский склад по Огородной улице, номер дома не помню. Через день-два я снова пошел в полицейский участок. Мне дали лошадь, и я снова перевозил стариков и старух на расстрел в Среднюю Погулянку, забирая оттуда имущество расстрелянных.

Вопрос: Сколько человек было вывезено на расстрел из еврейского гетто за время вашего участия в этом?

Ответ: Я участвовал в этом 2 раза. И при мне было вывезено на лошадях около 200 человек и около 1000 человек было приконвоировано полицией строем сзади телег.

Вопрос: Вы знали, что вы возите мирных граждан на расстрел, совершенно ни в чем не виновных?

Ответ: Да, я это знал, что перевозимые мною беспомощные старики и старухи будут расстреляны, также знал, что перевожу одежду и белье расстрелянных.

Вопрос: Что вами лично взято из вещей, принадлежавших расстрелянным гражданам?

Ответ: Сам лично из вещей, принадлежавших расстрелянным, самовольно ничего не взял, но по привозе вещей на склад мне дали первый раз пиджак от костюма и одну пару нижнего мужского белья, второй раз – гимнастерку верхнюю и еще одну пару белья.

Вопрос: Значит, вы принимали участие в перевозке граждан к месту расстрела и подвозке имущества – личных вещей расстрелянных – и видели способ легкой наживы и добровольно участвовали в этом.

Ответ: Да, я с этим согласен. Я добровольно принял участие в перевозке мирных граждан к месту расстрела, а также в перевозке имущества расстрелянных с целью легкой наживы и собственного благополучия.

АЯВ. М-33\1022. Л. 125–126.

9. Протокол допроса обвиняемого Ивана Антоновича Лисовского. Станция Даугавпилс, 11 августа 1944 г

11 августа 1944 г[ода] ст[анция] Даугавпилс Латв[ийской] ж[елезной] д[ороги]. Допрос вел начальник станции МО НКГБ капитан госбезопасности Житкевич.

Допрос начат в 11 часов 00 мин. Окончен в 16:05 мин.

Вы арестованы за активное пособничество и помощь немецко-фашистским захватчикам в гор[оде] Даугавпилсе. Дайте подробные показания о вашей вражеской работе, которую вы проводили в пользу немцев.

Ответ: Да, я признаю, что я действительно являлся пособником немецко-фашистских захватчиков и оказывал им активную помощь в уничтожении мирного населения, которое они проводили путем массовых расстрелов в окрестностях города Даугавпилса. Начало моей преступной деятельности относится к июлю 1941 г[ода]. Вскоре после занятия немцами города Даугавпилса я вместе с группой других рабочих в числе 30–40 человек был направлен в полицейский участок по Рижской улице, где нам выдали лопаты, и с полицейскими-латышами отправили в местечко Погулянка за 7 км от города. Там нам приказали копать канаву. После окончания работы оказалось, что эта канава была предназначена для трупов расстрелянных. Утром к этому месту под конвоем полицейских-латышей было доставлено около 600 человек жителей города Даугавпилса, которые там же были расстреляны и зарыты. После этого я был вызван в полицию, где начальник предложил мне в дальнейшем быть старшим над группой рабочих по рытью могил. При этом мне было дано задание доносить в полицию об известных мне коммунистах и лицах, враждебно настроенных по отношению к немцам. Я согласился выполнять это задание и с того времени активно помогал немцам при расстрелах, за что получал вознаграждение.

Вопрос: Вы давали в полиции письменное обязательство активно помогать немцам?

Ответ: Да, начальник полиции, фамилию которого я не знаю, отобрал от меня подписку на латышском языке, содержание которой было следующее: «Я, Лисовский, обязуюсь активно помогать немецким властям и добросовестно выполнять все их поручения, а также письменно сообщать о всех известных мне лицах, недовольных немцами, и комиссарах все мне известное. О деятельности немецкой полиции я обязуюсь хранить в строгой тайне и никому не разглашать, одновременно доносить в полицию о тех лицах, которые занимаются таким разглашением».

Вопрос: Какой фамилией Вы должны были подписывать свои сообщения в полицию?

Ответ: Сообщения в полицию я должен был подписывать своей собственной фамилией: Лисовский.

Вопрос: Как вами выполнялось данное немцам обязательство?

Ответ: Я аккуратно и добросовестно выполнял даваемые мне поручения по рытью могил для расстрелянных. Заставлял выходить и руководил приданными мне для этого рабочими в числе около 40 человек, присутствовал при расстрелах, раздавал одежду, обувь и ценности расстрелянных. Я хранил в тайне и никому об этом не рассказывал. Что же касается моего обязательства выявлять коммунистов и лиц, враждебно настроенных по отношению к немцам, то я его не выполнял, так как таких лиц не знал и таких донесений в полицию ни на кого не давал.

Вопрос: Сколько раз и где вы помогали немцам при расстреле мирного населения?

Ответ: Расстрелы производились в июле месяце 1941 г[ода] 6 раз с промежутками через день-два в местечке Погулянка, 7 км от гор[ода] Даугавпилса, и в Песках, 2 км от города. Каждый раз расстреливалось от 500 до 600 человек. Во всех этих случаях я принимал участие.

Вопрос: Вы принимали непосредственное участие в расстрелах?

Ответ: Нет, непосредственного участия в расстрелах я не принимал и оружия у меня не было.

Вопрос: Кого из населения во всех этих случаях расстреливали?

Ответ: Расстреливались в большинстве своем мужчины, женщины, старики и дети.

Вопрос: Расскажите, как происходили расстрелы.

Ответ: После того, как под моим руководством заканчивали копать яму длиной в 30–40 метров, шириной в 3 метра и глубиной 2,5 метра, полицейские приводили туда по 500–600 человек. Здесь всех обыскивали, отбирали ценные вещи, некоторых раздевали. По нескольку человек подводили к яме, где их и расстреливали из винтовок. Когда заканчивалась стрельба, мне давалось указание закапывать яму, которая сравнивалась с землей и сверху засыпалась хлорной известью. После этого полицейские устраивали выпивку, делили и раздавали вещи расстрелянных, а часть этих вещей увозили с собой.

Вопрос: Что вы получали в виде вознаграждения за свою работу для немцев?

Ответ: Я получал в большинстве одежду и обувь расстреливаемых и раздавал их рабочим, копавшим могилу. В снятой одежде я обнаружил и оставил лично для себя 10 часов, одну цепочку, 2 кольца, один портсигар. Получил для себя от полицейских две пары сапог, трое брюк, один френч. Однажды на квартиру ко мне полицейским Савицким было привезено в виде вознаграждения 6 дамских пальто, 3 платья, 3 пары туфель, одна пара сапог. Раза три я без ведома полиции брал себе платки, платья, костюм и прочее. Кроме того, после расстрела в самой яме, обирая трупы, лично с одного убитого снял сапоги, из ушей убитых женщин вынул[1499] две пары серег и из карманов одежды убитых вынул около 1000 рублей[1500].

Вопрос: Что вы сделали с добытыми вами таким образом одеждой, обувью и другими вещами?

Ответ: Все эти вещи продавались мною в Даугавпилсе и Риге, а также обменивались на продукты и самогонку. 9 часов я продал, а одни золотые изъяты у меня при обыске. На вырученные деньги от продажи у меня на квартире устраивались выпивки. В них принимали участие: я, полицейский Савицкий, Вильцан Антон, Вильцан Петр и другие, которых я не помню. Все мы тогда жили хорошо, всем были обеспечены, своим положением были довольны и ничего лучшего не желали.

Вопрос: Какое денежное вознаграждение вы получали от немцев?

Ответ: Каждый раз после расстрела я являлся в полицию, где получал

30 рублей совзнаками[1501].

Записано с моих слов правильно, прочитано, в чем и расписываюсь.

Допросил: начальник станции МО НКГБ капитан госбезопасности Житкевич.

АЯВ. М-33\1022. Л. 127–128.

10. Протокол очной ставки свидетеля Михаила Ерофеевича Базельчука и обвиняемого Ивана Антоновича Лисовского. Станция Даугавпилс, 18 августа 1944 г

Свидетель и обвиняемые знают друг друга и личных счетов между ними нет.

Вопрос Базельчуку: Что вам известно о том, какую помощь оказывал Лисовский немцам в расстрелах мирных граждан?

Ответ: Лисовского я знаю с июля 1941 г[ода]. В то время он вместе с полицейским Савицким, оба в нетрезвом виде, ночью ходили по квартирам и выгоняли людей копать могилы в местечке Погулянка. Пытавшимся уклоняться от этого Савицкий и Лисовский угрожали расстрелом[1502]. Я лично по указанию Савицкого и Лисовского 2 раза выходил на рытье могил. Сам Лисовский могил не копал, а только руководил и распоряжался собранными для этого людьми. Во время расстрела копавшие ямы отводились в сторону. Лисовский же оставался вместе с полицейскими, спускался в яму, ходил по трупам, переворачивал их за волосы, вытряхивал карманы, срывал с пальцев кольца и из ушей серьги. После этого, как яма закапывалась, нас отправляли в город, а Лисовский оставался с полицейскими – делить одежду, обувь и вещи расстрелянных.

Вопрос Лисовскому: Подтверждаете ли вы показания Базельчука о вашей активной помощи немецко-фашистским захватчикам?

Ответ: Да, показания свидетеля Базельчука я подтверждаю полностью. Я действительно активно помогал немецкой полиции в расстрелах мирного населения и сам занимался ограблением трупов расстрелянных, участвуя в этом вместе с полицейскими.

АЯВ. М-33\1022. Л. 129.

11. Из протокола допроса И. А. Лисовского. Станция Даугавпилс, 6 сентября 1944 г

<…>

Давая показания следствию о процессе расстрелов мирных граждан города Даугавпилса в начальный период оккупации немецкими войсками в июле – августе 1941 года и последующее время, я хочу остановиться на тех политических убеждениях, которые я имел, будучи старшим могильщиком…

По политическому своему убеждению я был сторонником вводимых немцами порядков, считал их освободителями от еврейско-большевистского ига, я верил в мощь и непобедимость немецкой армии, насаждающей новый порядок в Европе[1503] без наличия жидов и коммунистов, тем более что наступление немецкой армии было стремительным[1504]. О возвращении к старому установленному советской властью порядку у меня не было даже мыслей, приход немцев я считал окончательным. Я признаюсь, что евреев я ненавидел, хотя мне лично никто из них ничего плохого не сделал. Приход немецких войск в город Даугавпилс я встретил удовлетворительно как освободителей. Немецким солдатам я старался по возможности быть услужливым, приглашая их к себе на квартиру, заставлял свою жену стирать им белье, участвовал с ними в выпивках, высказывал им свои политические суждения, которые вполне совпадали с их взглядами – взглядами освободителей народа, русской земли от еврейско-большевистского ига, как они мне об этом говорили. Второе, не менее важное, что руководило мной, – это желание легкой наживы и материально обеспеченной жизни с морем вина и женщин несмотря на то, какими бы путями оно мне ни доставалось. Третье – это мое желание не быть последним во всяких делах. Я люблю быть хотя бы небольшим начальником, люблю выслужиться и быть на голову выше тех людей, которые меня окружают. Я люблю тщеславие. Вот три фактора, руководствуясь которыми я был участником освобождения родного мне города Даугавпилса от жидов. Исходя из этих соображений, я не эвакуировался в тылы Советского Союза при отходе частей Красной Армии, хотя имел полную возможность.

<…> Участвуя в расстрелах в качестве старшего могильщика, известно следующее: после приготовления могилы Савицкий распорядился отвести нас, рабочих, в сторону на расстояние 200 метров от могилы, указал не производить никакого шума и не расходиться.

<…> Услышал шум толпы, гонимой и сопровождаемой полицейским конвоем. Толпа состояла из мужчин, женщин и подростков примерно 14—16-летнего возраста. Это были граждане, евреи по национальности, что я заключил из разговоров среди самой толпы. Гонимая толпа вела себя спокойно, видимо, не зная, что их ожидает и куда они приведены. Толпа была остановлена за 200–300 метров от приготовленной нами могилы и посажена на землю. Полицейские встали сплошной стеной на протяжении от могилы до места нахождения толпы, правда, в одну шеренгу, а около самой могилы находилась специальная группа полицейских палачей, производящая непосредственно расстрел обреченных граждан. Обреченных выводили по одному человеку из толпы, делали полное тщательное ограбление ценностей и документов, раздевая до нижнего белья, сваливая отобранное в одну общую кучу. Женщин также грабили и раздевали, снимали с рук кольца, золотые серьги с ушей, после чего обреченного передавали по цепи полицейских, которые передавали обреченного один другому, сопровождая до группы палачей. Последние после подбора группы в 10–12 человек ставили их на колени лицом к приготовленной могиле и хладнокровно стреляли в затылок из винтовки. После расстрела первой группы людей толпа заметно заволновалась, были слышны истерические крики женщин, плач подростков. Полицейским, занимающимся передачей по цепи людей, пришлось употреблять физическую силу для подвода людей к могиле. Никакие мольбы о пощаде, сохранении жизни озверевшими участниками расстрела не принимались. Тут же в качестве посторонних зрителей присутствовали высшие офицеры немецкой армии[1505].

Состав высших офицеров немецкой армии, как зрителей кровавой расправы, менялся. Используя свое служебное положение, как помощник старшего полицейского Савицкого, и побуждаемый личной выгодой что-либо приобрести для себя из вещей расстрелянных граждан, я беспрепятственно присутствовал около раздевающей группы полицейских. Как и в прошлый раз, из группы толпы обреченных выводили по одному человеку, тщательно обыскивали, отбирали все ценное и направляли к могиле. Особенным цинизмом относились к женщинам, представляющим половой задор. Их ощупывали, рассматривали строение их тела, допускали насмешки и издевательства над женщиной, после всего передавали сопровождающим полицейским. Сам я лично в раздевании не участвовал. Помню такой факт, происходивший при раздевании граждан. Одна женщина с двумя девочками-подростками 16-летнего возраста заявила о том, что она не еврейка, а ее дети происходят от немца. Заявившей сделали сразу допрос по распоряжению присутствующего офицера немецкой армии. В результате чего мать расстреляли, признав ее еврейкой, а детей оставили. Помню, как эти две девочки после расстрела в невменяемом состоянии проходили около кучи наваленного верхнего платья, не понимая, что с ними творится. Позднее их увезли обратно в город. Так же, как и в прошлый раз, были истерические крики матерей, женщин, некоторые просили разобраться, кричали, что они ни в чем не виноваты, почему их ни о чем не допрашивают, они никакого отношения не имеют к советской власти, но на это они получали удары прикладами, нецензурную брань пьяных полицейских и безжалостно расстреливались.

Расстрел был окончен к 9 часам утра; должен оговориться, что расстреливали в две могилы. Во вновь приготовленную под моим руководством и дополнили старую, которая с прошлого раза осталась незаполненной наполовину. Когда мне дали распоряжение приступить к закапыванию трупов, то могила представляла собой кровавую массу тел, беспорядочно набросанных в могилу. По указанию немецких офицеров, требующих ровной укладки трупов в могиле, я дал команду могильщикам и совместно с ними спустился в могилу для поправки трупов ровной их выкладкой. Укладывая трупы, я заметил на расстрелянной женщине золотые серьги в мочке ушей, которые снял с неостывшего трупа. Тут же обнаружил не умерших, мучившихся в смертельной агонии мужчину и недалеко второго мужчину. Я сказал Савицкому: «Господин Савицкий, вот здесь есть человек, который дышит, еще живой». Тогда Савицкий выстрелом в голову покончил с ним, а второго неизвестный полицейский вытащил за волосы из кучи мертвецов и сделал несколько выстрелов ему в голову. Такие заявления делали и еще кто-то из моих могильщиков, находившихся в конце могилы. Когда тела расстрелянных были уложены надлежащим порядком, то их небольшим слоем, путем рассеивания, посыпали хлорной известью[1506].

<…>

Когда нас пригласили закопать трупы расстрелянных, один из группы немецких высших офицеров, одетый в форму штатского гражданина, на русском языке сказал нам: «Рабочие, при закопке тщательно просматривайте трупы, чтобы не закопать живых, и при обнаружении живых немедленно сообщайте для того, чтобы добить их. Имейте в виду, что лишней пули для них не жалко». Кроме этого, немецкие офицеры в виде спортивного развлечения разряжали свои пистолеты по трупам находящихся в могиле, мучившихся в предсмертной агонии людей, обходя и тщательно осматривая могилу. Из рабочих-могильщиков находились такие, которые заявляли о наличии недобитого человека, и такой немедленно достреливался полицейским или немецким офицером. Были случаи, когда рабочий, бросая лопатой землю на неостывшее тело расстрелянного, получал впечатление того, что тело живое, и делал заявление о наличии недострелянного. Его достреливали или говорили со смехом рабочему о том, что ему почудилось, а человек в гражданском среди немецких офицеров неизменно добавлял: «Застрелите, не жалейте для него лишней пули»[1507].

Назвать фамилии рабочих, делавших такое заявление, я не могу, так как участвуя впервые, я был морально потрясен и не старался детально вспоминать все происходившее. Последующие разы своего участия в расстрелах и погребении я помню более конкретно-отчетливо вследствие того, что осваивался с происходящими событиями. Закопали без могильного бугра. Савицкий и другие полицейские велели сделать закопку только вровень с рельефом местности. Вся работа с могилой была окончена приблизительно к 10–11 часам утра, после чего Савицкий сделал объявление о сборе нас, рабочих, к часу дня в полицейский участок для выплаты нам заработанных денег, которые выдавались самим полицейским начальником в его кабинете, по 15 рублей советскими деньгами. Там я снова встретил Савицкого. В кабинете начальника полиции нас находилось несколько человек. Когда очередь в получении денег дошла до меня, то Савицкий обратился к начальнику полиции со словами, учитывая мою активность при копке могилы, в распределении рабочей силы: «Господин начальник, я прошу, чтобы этого человека назначили мне помощником по приготовлению могил и руководству рабочей силой при их изготовлении, так как он может руководить работами». Выслушав, начальник полиции коротко ответил: «Хорошо, это можно сделать», – и предложил мне остаться в кабинете. Когда посторонние вышли из кабинета, начальник полиции обратился ко мне с расспросом моей фамилии, рода занятий и прочее. После этого я написал подписку. Обязывался не разглашать под строгим наказанием того, в чем буду участвовать и чему мне придется быть свидетелем, обязывался выявлять среди рабочих антигерманские настроения, докладывать о всяких политических суждениях рабочих. Тут же мне было разъяснено, что свои сообщения и наблюдения я могу передавать непосредственно Савицкому, или ему, начальнику полиции, в зависимости от того, как я найду удобным. Сообщения будут носить устный или письменный характер – в зависимости от обстоятельств.

Попутно должен отметить, что ни в той или иной форме мне делать это не пришлось, так как последующие мои участники были добровольцами-могильщиками, вполне разделяли взгляды творимых злодеяний немецкими оккупационными властями Латвии и никаких антигерманских суждений, а также суждений о неправомерности полиции не высказывали. Получив такое предложение от начальника полиции, я был польщен оказанным мне доверием со стороны полиции, тем более что оно совпадало с моими взглядами, высказанными следствию на предыдущем допросе, – я дал согласие. С этого момента началась моя активная деятельность как изменника родины, как участника кровавых злодеяний по отношению к мирным беззащитным гражданам г[орода] Даугавпилса. С этого началось мое тесное сотрудничество с Савицким, помощником которого я являлся, выполняя обязанности старшего могильщика. После дачи указанной мною подписки и выйдя из кабинета начальника полиции совместно с Савицким, он обратился ко мне с такими словами: «Ну вот, Лисовский, после того как ты согласился работать с нами и дал подписку, ты обязан честно и беспрекословно ее выполнять, и малейшее твое нерадение в этом будет передано мною начальнику, и ты будешь наказан по законам военного времени, наша работа должна быть безупречной».

Далее Савицкий рассказал мне об условиях работы, говоря мне, что в мою обязанность входят организация работ в приготовлении могил и закопка трупов расстрелянных. О необходимости могил он должен сообщать мне за день раньше, чтобы я принял необходимые меры сбора рабочей силы, расположенной поблизости от моей квартиры, назвав мне тут же фамилии могильщиков: Вильцан Антона Ивановича, Вильцан Петра, Бейнаровича Кузьму с сыновьями и зятем Курченко Петром, Миш-Минина и других. Относительно остальных могильщиков Савицкий сказал мне, что он сам наладит дело. После такого разговора Савицкий предупредил меня о том, чтобы я больше находился дома, и о том, что при первой необходимости он зайдет ко мне на квартиру. На этом мы разошлись. Через два дня Савицкий зашел ко мне и сообщил, что сегодня необходимо работать и собрать могильщиков к семи часам вечера к полицейскому участку на Старом фордштадте.

Вторично указав мне фамилии могильщиков, расположенных около меня по жительству[1508], я сообщил Вильцанам, Бейнаровичу и другим, что сегодня надо работать. Никто не возражал, ограничившись ответом: «Хорошо» и вопросом: «Это будет там же на Погулянке?» Около участка подождали около часа полного сбора остальных, обозначенных в списках Савицкого. И всем сбором пошли снова на Погулянку. Шли непринужденно. Разговоры носили общий характер, перемешанный шутками и посторонними вопросами, не относящимися к делу, на которое мы идем. Ни перед кем из нас не вставало вопроса того, что мы идем готовить могилу для невинных людей, которых этой ночью будут расстреливать в приготовленную нами могилу, включая стариков, женщин и детей. Всеми руководила жажда кровавой добычи вещей расстрелянных граждан, каждый считал, что уничтожение евреев – правильное дело. Придя на Погулянку к тому же месту, где ранее происходил расстрел, я увидел приготовленные заранее 6 бочек хлорной извести для посыпания трупов расстрелянных с целью, чтобы в дальнейших работах предохранить бригаду могильщиков от трупного запаха. Будучи прямым помощником Савицкого, я сразу же приступил к выполнению работ старшего могильщика, то есть произвел разметку будущей могилы длиной 40 метров при остальных прочих размерах и доставку бригады могильщиков на работу. Перед началом работы Савицкий объявил могильщикам о том, чтобы они держали язык за зубами о той работе, которую они выполняют, и, отведя меня в сторону, вновь предупредил меня о данной мною подписке относительно наблюдения за суждениями рабочих. Работали могильщики неплохо, и принуждений делать не приходилось. После начала работы мы с Савицким выпили принесенный им спирт, стали чувствовать себя бодро. В разговоре он рассказал мне о себе, о службе в качестве капрала в латвийской армии. Касаясь происходящих событий, Савицкий высказывал поддерживаемые мною суждения о том, что при Ульмановском правительстве[1509] жилось хорошо, что приход Советской власти дал волю евреям, и они начали чувствовать себя хозяевами положения, придвинул их к власти. Я соглашался в том, что сейчас с приходом немецких войск настал момент расплатиться с евреями за все, якобы творимое ими когда-то.

Могильщики, оканчивающие заданную им норму выработки, заявляли мне о готовности их работы. Я ходил на прием их работы, спускаясь в выкопанную могилу, осматривал качество выполненных работ. После непродолжительного отдыха по окончании работ, примерно к трем часам утра, была приведена толпа граждан еврейской национальности, около 600 человек. В числе которой были старики, женщины и дети, причем часть граждан, не могущих передвигаться собственными силами, главным образом старики, были привезены фурманами (ломовыми извозчиками) 4 или 5 подвод. Лица фурманов мне незнакомы. Я знаю только одно: что это были жители г[орода] Даугавпилса. Состав полицейских был тот же самый: 11 человек палачей, 5 человек, занимающихся раздеванием обреченных, и 15 человек для отвода с места раздевания к месту расстрела.

После полного окончания процесса работы я совместно с Савицким делил между могильщиками имущество – верхнюю одежду расстрелянных. Лично я в этот раз приобрел 4 вязаных дамских кофты, брюки, две пары мужских, 2 пары дамских туфель и дамское пальто; кроме этого, приобрел 10 штук карманных часов, найденных мною в старом жилете и в траве по месту нахождения обречённых перед расстрелом. Когда разошлись рабочие, Савицкий намекнул мне на то, что необходимо устроить выпивку после такой работы, тем более что ближайшие два дня будут свободными и расстрелов не предполагается. Я обещал ему это, и на другой день он приехал ко мне на квартиру, где была устроена небольшая выпивка, что не удовлетворило нас с Савицким, нигде не достал больше спиртных напитков. И через день или два, точно не помню, была устроена настоящая выпивка в присутствии меня, Савицкого, Вильцана Антона Ивановича и Петра. Выпивка была устроена из средств добычи на могилах расстрелянных. Пьянка представляла из себя дикую оргию со злорадным смехом над обреченными, главным образом над женщинами, сопровождалась нецензурными рассказами про виданное. Савицкий упрекал меня в трусости в моменты расстрела. Присутствовавший Вильцан Антон тоже делился своими впечатлениями виденного. Короче говоря, это была пьянка кровавых шакалов, потерявших всякие угрызения совести. Все мы были довольны происходившим и веселы, не задумываясь о том, что мы являемся преступниками. После этого я участвовал в расстреле мирных граждан на Средней Погулянке[1510], где было расстреляно около 600 человек, состав могильщиков был тот же, и процесс расстрела проходил аналогично прежним разам. Также было разделено имущество расстрелянных между могильщиками. Расстрелы на Средней Погулянке были три раза. Было расстреляно около 1500–1600 человек. После Савицкий мне объявил, что расстрелы будут производиться в Песках, где также под моим руководством были приготовлены могилы и расстреляно около 1500–1600 человек. На каждом из расстрелов в качестве добычи нам доставались вещи расстрелянных. Один раз мы с Савицким повезли на квартиру ко мне имущество расстрелянных.

Говоря о процессе расстрелов на Песках, мне хочется отметить поведение некоторых обреченных. Расстреливались исключительно мужчины в возрасте не старше 35 лет. Расстреливаемые, а их было 18 человек, были связаны одной общей проволокой; когда их конвоировали, то пьяные полицейские требовали, чтобы они пели песню «Выходила на берег Катюша». Вместо этого они запели «Смело, товарищи, в ногу». Эту партию обреченных расстреливали без ограбления, так как это были политические заключенные, доставленные из тюрьмы. В этой группе я встретил знакомого мне зятя гражданина Иоффе. После этого расстрела мое участие в массовых злодеяниях было окончено. Ход дальнейших событий мне неизвестен. Заканчивая свои показания по данному вопросу, я хочу сказать, что среди нас, могильщиков, между мной и Вильцаном в частной беседе всплыл вопрос об ответственности, которую нам когда-то придется нести, но, придя к выводу, что «дальнейшее покажет», мы забыли про это и больше никогда не возвращались к этому вопросу. Политических суждений между нами никаких не было, руководствовались только жаждой наживы.

Протокол записан с моих слов верно и мне зачитан.

Допросил Оперативный] Уполномоченный] ОТО НКГБ ст[анции] Даугавпилс. Мл[адший] лейтенант госбезопасности Калмыков.

АЯВ. М-33\1022. Л. 131, 132, 141, 145–146.

12. Из допроса обвиняемого Кузьмы Бенедиктовича Бейнаровича 27 августа 1944 г

<…>

Как я уже показывал на предыдущем допросе, массовые расстрелы мирных граждан начались в конце июля. Когда начались массовые расстрелы, мой сосед по улице Лисовский Иван, будучи хорошо знакомым полицейскому Савицкому, проявил активность в подборе рабочих для могильных работ, включив в список и меня. Когда Лисовский зашел за мной около 10 вечера, я вместе с ним пошел к полицейскому участку на Ликсненской улице. Совместно с нами пошел и мой сын Бейнарович Василий. Около участка собралось человек 25. Перед участком Лисовский выстроил нас в шеренгу по двое и сделал такое объявление: «Пойдем копать жидам могилу, не бойтесь, ребята, советская власть теперь не вернется. Хватит нам жить под еврейским игом. После того как расстреляют евреев, нам оставят жидовские лоскуты, а те, кто не хочет идти с нами или жалеет их, того мы поставим вместе с жидами на колени около могилы и отправим туда же». На такое объявление Лисовского никто не сказал никакого возражения, и мы пошли, как на обычную работу. <…>

Чувствовался сильный запах гниющих тел; рядом была расположена могила ранее расстрелянных, но об этом никто не спрашивал. Я работал в паре с Прокоповичем. <…>

После расстрела Лисовский сказал нам: «Идите вниз, берите жидовские тряпки». Мы все кинулись к месту раздевания расстрелянных и хватали кто что успел, делая неразбериху и давку. Мне в этот раз ничего не досталось, а сыну моему Бейнаровичу Василию удалось достать пару сапог.

АЯВ. М-33\1022. Л. 151, 154.

13. Технология убийства. Из допроса обвиняемого Петра Антоновича Вильцана, 26 августа 1944 г

<…>

Все участники разделялись на три группы людей, выполнявших различные обязанности и абсолютно не связанных между собой по личному знакомству, кровавая деятельность которых происходила обособленно с таким расчетом, чтобы одни не могли свидетельствовать действия других, что вызвано было сознательным расчетом немцев.

1. Каратели – лица, занимавшиеся непосредственно расстрелом. Среди них были полицейские других уездов, члены организации «Айзсарги»[1511] и несколько местных полицейских; к этой группе принадлежал и полицейский Савицкий.

2. Могильщики – занимавшиеся непосредственно подготовкой могил. Среди них: Трифонов Григорий, Карпенок Владислав, Семенов Виталий, Шпинглис, Лисовский Иван. Всего человек 40, так как объем работ был большой. Могилы подготовлялись из расчета погребения после расстрела 800—1000 человек. Копали с 11–12 часов вечера, на рассвете отводили в сторону и приводили обреченных.

3. Фурманы (ломовые извозчики), в обязанности которых входили подвоз к месту расстрела граждан, не могущих передвигаться, главным образом стариков и детей, а также вывоз награбленного имущества при расстрелах в момент раздевания граждан и вывоз квартирного имущества после расстрела семей. В соответствие перечисленных мною трех групп, участвующих в злодеяниях, поощряемых оккупационными властями, и разделение награбленного имущества происходило по рангам. Самое ценное забиралось карателями, расстреливавшими граждан, остальное делилось между нами, могильщиками, и фурманами. Прошу отметить одного из известных мне фурманов, но известного мне не по фамилии, а по адресу его жительства, где он проживает и по настоящее время. Г[ород] Даугавпилс, Ужвинская улица, дом гражданина Белецкого, расположенный около богадельни вблизи места расстрела Пески.

Теперь я остановлюсь на факте того, почему три группы не знали о действиях других групп. Когда мы приготавливали могилы для расстрелов, карателей и фурманов в это время не было. Перед приходом карателей и обреченных граждан нас отводили на сто метров в сторону с приказом не появляться на месте расстрела. Когда заканчивали расстрел и уходили каратели, тогда приходили мы к могилам, наполненным кровавыми телами расстрелянных, в это время фурманы отвозили имущество – лучшее награбленное с расстрелянных, оставляя худшее для нас. Когда мы оканчивали могильные работы, то фурманов также уже не было. К этому необходимо добавить и то обстоятельство, что расстрелы происходили ночью, что не давало возможности запечатлеть лиц, принимавших кровавое участие в составе той или иной группы. Кроме того, под страхом расстрела приказано не разглашать все, участниками чего мы являлись.

АЯВ. М-33\1022. Л. 160–162.

14. Жена о муже: «Ничего общего со мной. Быть его женой считала позором»

Протокол допроса от 15 сентября 1944 г[ода] свидетеля Лисовской Валентины Константиновны, 1908 г[ода рождения], проживающей в гор[оде] Даугавпилсе, Виленская ул[ица] д[ом] 132, русской, гр[аждан]ки СССР. Допрос вел оперуполномоченный Управления НКГБ ст[анции] Двинск мл[адший] лейтенант госбезопасности Калмыков.

Вопрос: Вы знаете гражданина Лисовского Ивана Антоновича?

Ответ: Лисовского Ивана Антоновича знаю с 1927 г[ода], сначала как моего жениха и с 1929 г[ода] по 1941 год жила с ним в законном браке, являлась его женой.

Вопрос: Каковы ваши взаимоотношения с Лисовским Иваном Антоновичем?

Ответ: Мои взаимоотношения с Лисовским Иваном Антоновичем до сентября месяца 1941 г[ода] были родственно-семейными, а в период немецкой оккупации гор[ода] Двинск, особенно в начальный ее момент июль – август месяцы 1941 года, мой муж Лисовский Иван встал на путь измены и предательства русскому народу. Я, как русская женщина, не могла перенести пособническо-грабительской деятельности Лисовского по отношению к народу[1512] и оставила Лисовского – разошлась с ним, и мое отношение к нему в данное время как к постороннему человеку, не имеющего ничего общего со мной.

Вопрос: Расскажите подробно о деятельности Лисовского Ивана в период немецкой оккупации гор. Даугавпилса с 1941 по 1944 год.

Ответ: За несколько дней до начала войны я выехала в Ригу, где у меня в пионерских лагерях гор[ода] Рига находилась дочь Регина. Война застала меня на обратном пути в Даугавпилс, куда я приехала 10 июля 1941 года. Войдя в свою собственную квартиру, я увидела в ней немецких солдат, дружески беседующих с Лисовским Иваном и слушавших совместно с ним немецкую передачу, что меня страшно возмутило и стало стыдно за мужа. Лисовский относился к ним настолько дружелюбно, даже устроил им выпивку, целовал их, и было видно, что он рад приходу немецких войск. В их беседах Лисовский говорил: «Русские хорошие люди, но Советы – это еврейское засилье, от него нам надо избавиться. Их надо всех уничтожить, и мы теперь сделаем это. Выведем иудейство с начала до конца». Солдаты поддакивали ему, подтверждая то, что «мы, немцы, ничего не имеем против русских, нам не надо их земли, но мы поможем вам вывести иудейство с их советами на русской земле».

Такое суждение Лисовского о евреях не было для меня новостью. Еще при Ульмановском правительстве он частенько говорил: «Евреям нужен Гитлер, скоро он наведет им свои порядки». Но такую любезность к немцам я не ожидала. Никаких замечаний я не делала, полагая, что это необходимо делать для сохранения наших детей или нас самих. Но чем дальше, тем он больше становился с ними любезней. Завел среди них хороших товарищей, поселив их к нам на квартиру. Впоследствии Лисовский дошел даже до подлости по отношению ко мне как к его жене и как к русской женщине. Пьянствуя с немцем, фамилию которого я не знаю, в угоду ему он сказал: «Вот вам моя жена – делайте с ней, что хотите. Я для вас, наших освободителей, согласен на все». Немец начал приставать ко мне как к женщине. Я обратилась к мужу, Лисовскому, на что он мне ответил: «Валя, нельзя делать глупостей. Это немцы защитники, и они уже 2 года находятся на войне, им надо сочувствовать». Избежав этого лично я[1513], Лисовский продолжал делать поводы, чтобы я была с немцем. Прислал его ко мне на кровать ночью во время моего сна, вынудив меня оставить квартиру. Это произошло в конце июля месяца 1941 года, примерно через месяц после вступления немецких войск в Даугавпилс. Этот факт окончательно меня убедил в том, что мой муж – враг мне и советскому народу, если в угоду оккупантам-немцам способен отдать свою жену и мать его 4 детей. Находясь в материальной зависимости от Лисовского, я продолжала оставаться его женой до тех пор, пока он не стал оказывать прямую помощь оккупационным властям при творимых ими злодеяниях в отношении беззащитных мирных граждан гор[ода] Даугавпилса, пока он, Лисовский, не принял участие в массовых расстрелах женщин, детей, стариков, участвуя в их ограблении. После этого быть его женой я считала позором для себя и моих детей перед нашим народом. Я оставила Лисовского, взяв своих четверых детей с собой. Что мне известно о кровавой деятельности Лисовского? Прежде всего, весь круг знакомых, товарищей Лисовского после оккупации гор[ода] Даугавпилса немецкими войсками сразу же оказался деятельными помощниками немцев и охарактеризовали себя как изменников родины, добровольно вступив на службу в карательные органы – полицию. К ним относятся известные мне друзья Лисовского: Макаров Андрей, Савицкий Николай, Тартар Юзеф и ряд других фамилий, которых я не знаю. Также не исключена возможность, что сам Лисовский был связан с полицией, но точно не могу сказать. Началось так. В начале августа или конце июля месяца 1941 г[ода], точно сейчас помню, я с Лисовским была в городе, на улице нас встретил полицейский Тартар Юзеф, который обратился к Лисовскому со словами: «Ну, Ваня, теперь есть нам работа, и работы много, приходи сегодня в полицейский участок, а то некому совершенно работать». Не поняв, на какую работу приглашается мой муж Лисовский, я спросила самого Лисовского: «На какую работу тебя приглашает полицейскийй?» Лисовский мне без подробных разъяснений коротко ответил: «Наверно, копать ямы». Что за ямы, я так и не поняла, что поздней оказалось копать могилы для расстреливаемых мирных граждан гор[ода] Даугавпилса, как тогда говорили, для евреев. Это было накануне массовых расстрелов граждан еврейской национальности. При этой встрече с Тартаром Лисовский отказывался от работы, мотивируя это болезнью руки, – отсюда я делаю заключение, что Лисовский знал от полиции о характере предстоящих кровавых злодеяний и, видимо, сразу не решался принять в них участие. Спустя двое суток после рассказанной мною встречи с полицейским Тартар Лисовский из дома исчез и не являлся на квартиру до двух часов ночи, вызывая беспокойство о нем его матери, тем более что в период массового злодеяния, расстрелов, по городу немецко-латвийскими оккупационными властями было вывешено объявление за подписью коменданта города – немца, гласящее: «Лица, обнаруженные на улицах города позднее 10 часов вечера, будут расстреливаться на месте». Вернувшись домой в 2 часа ночи, Лисовский был мокрый и очень взволнован. На мои вопросы отвечал только тем: «Что творится, что делается!» Или такие слова: «Как кричат, как плачут дети! Нет, я больше не могу».

На другой день, когда Лисовский пришел в себя и несколько успокоился от пережитого им впервые от того кровавого дела, в котором он участвовал, на мои вопросы о том, что произошло, Лисовский рассказал мне: «Вчера расстреливали на Песках жидов. Я был там совместно с полицией, мы выкопали две могилы, в которые уложили примерно 600 человек. Я копал могилы совместно с рабочими. Жидов привели часов в 11 или 12 ночи, когда могилы были еще не готовы. Всю толпу, в которой были мужчины, женщины и дети, посадили недалеко от могил. Расстрел начали с молодых мужчин, когда их повели к могиле, они запели русскую советскую песню: “Смело, товарищи, в ногу”. Из них кто-то крикнул: “Да здравствует товарищ Сталин, а Гитлер пусть захлебнется нашей кровью!” Их расстреляли, после этого стали расстреливать женщин, детей и стариков, на что я не мог смотреть. Мне жидов не жалко, я к ним ласки не имею, они посадили русский народ в мешок, но мне жутко – только плач и крики детей. Они кричали: “Дяденька, не стреляй”, а один мальчик, такой как наш, лет 12, кричал: “Дяденька, не стреляй меня, на тебе мои часики, не стреляй, я скажу у кого есть еще такие часики”». Я спросила Лисовского: кто же расстреливал людей? На что он мне ответил, не называя фамилий, что расстреливали латыши, а немцев там даже не было. Я спросила: «Кого ты видел из знакомых евреев? Не видел ли ты Шрейбе, Иоффе, Ицекович и других, с которыми мы дружно жили?» Лисовский ответил, что никого не встречал. Прослушав такой ужас, в котором участвовал Лисовский, я тут же сказала ему, желая отвести от преступления: «Ваня, ты подумай, что ты делаешь, за кровь всегда расплачиваются кровью, тем более за кровь невинных людей. Зачем позоришь перед русским народом детей своих? Советы и русские вернутся, еще не было в истории, чтобы немцы победили русских. Когда выгонят немцев, тебе придется стать к ответу». Об этом я ему говорила и в последующие разы его участия в кровавых делах. На что Лисовский с виду соглашался со мной, на самом деле продолжал заниматься своими преступно-кровавыми делами по отношению к своей родине и советскому народу.

Через неделю после первого участия Лисовского в могильных делах он снова пошел на эти злодеяния совместно с Вильцаном Антоном и Вильцаном Петром. Отец с сыном. Тут же были Бейнарович Кузьма с сыновьями Василием и Иваном, и его зятем Курченко Петром, и еще много незнакомой мне молодежи, которые собрались у нас на дворе. Я еще сделала попытку остановить Лисовского, говоря ему: «Куда ты идешь, опомнись, что ты делаешь?» На это мне Лисовский ответил: «Я знаю, что я делаю. Это не твое дело, замолчи».

Вернулся Лисовский на другой день в 6 часов уже с узлами награбленных при расстреле вещей. На этот раз Лисовский был уже морально спокоен и делал вид смелого удовлетворенного человека. Придя в квартиру, он выставил передо мной три пары туфель дамских и детские, обращаясь ко мне со словами: «Бабка, не сердись, вот выбирай любое». Я сразу же ответила ему: «Убери, мне ничего не надо, эти вещи пахнут кровью невинных людей. Они омыты слезами и потом тружеников, зачем ты их взял». На такие слова Лисовский ответил мне нецензурной бранью, больше я с ним ни о чем не говорила и не расспрашивала, приняв твердое решение оставить своего мужа, несмотря на то что имела четырех детей, и впереди меня ожидало полуголодное существование с детьми. Я говорю про время немецкого права, но я не хотела быть виновной перед народом и носить позорное имя жены изменника и бандита, продавшегося врагу. Мне хотелось спасти своих детей от позора того, каким был их отец Лисовский Иван. Дальше до 7 сентября 1941 я была просто свидетелем его злодеяний и преступных деяний, пока не нашла работу рабочей в молочной ферме и прачкой в немецких казармах, в крепости гор[ода] Даугавпилса.

Кроме предложенных мне Лисовским туфель я видела, что он принес хромовые сапоги, дамское пальто, отделанное мехом, хорошие брюки, позолоченную цепь к карманным часам и позолоченные ручные часики. Когда я увидела на его руках часы, я со злобой ему сказала: «Теперь вы, действительно, господин Лисовский, можете открывать магазин кровавых вещей». На это Лисовский ответил также нецензурной бранью. Сразу же после возвращения домой и нашей перебранки с Лисовским он, Лисовский, и наш сосед Вильцан Антон Иванович взяли дамскую шубу в меховой отделке и еще что-то, принесенное Вильцаном, уложили на багажники велосипедов и поехали в Калкуны[1514] на спиртоводочный завод для реализации награбленного на водку. К четырем или пяти часам вечера Лисовский и Вильцан вернулись с Калкун, привезя с собой около четырех литров спирта. К 8 часам вечера Лисовский пригласил к себе на квартиру лучшего своего друга и карателя, занимавшегося непосредственно расстрелами граждан, полицейского Савицкого Николая. Пьянка состояла из пяти человек: Лисовский, Савицкий, Вильцан Антон, Вильцан Петр и еще какой-то незнакомый мне полицейский, также приглашенный Лисовским.

Во время их выпивки я была свидетелем такого разговора их компании. Савицкий, обращаясь к Лисовскому, сказал: «Ну вот, Ваня, разве мы плохо поработали, а ты робел, я говорил тебе: стреляй, теперь и ты повидал виды. Разве тебе не нравятся раздетые голые еврейские женщины, у которых ноги как хрусталь, а также задки, а ты трусишь». Кроме этого, следовали различные нецензурности по адресу расстрелянных женщин, которые я не могу передать следствию. На такие слова Савицкого Лисовский ответил: «Нет, я не трус, я прекрасно умею стрелять. Следующий раз, Николай, дашь мне свой револьвер – я немного поработаю, проверю правильность его боя, всего лишь на несколько минут, и ты увидишь, трус я или нет». После этого их разговор перешел на цинизм и насмешки над обреченными женщинами. Вильцан Антон Иванович рассказывал: «Одна еврейка от испуга обмаралась, ее пробил понос. И пока ее вели к могиле, она оставляла за собой след. А евреи все же жадные люди: они даже перед смертью закапывают свое золото, кольца и серьги в ямы, а некоторые глотают кольца с серьгами, чтобы никому не досталось».

Все разговоры носили приведенный мною пример, много из сказанного этими бандитами не сохранилось в моей памяти. Последующие разы Лисовский участвовал в кровавых злодеяниях на Погулянке, каждый раз возвращался оттуда с награбленными вещами, главным образом верхним платьем расстрелянных, до которого я не дотрагивалась. Пока они не увозились самим Лисовским для реализации – перепродажи по спекулятивным ценам. Через непродолжительное время Лисовский окончательно освоился со своей новой ролью палача и могильщика. Его уже ничто не тревожило, ни угрызения совести. Им руководили алчность наживы, грабежа и ненависть по отношению к беззащитным людям, хотя стойкость характера некоторых расстреливаемых ими граждан вызывала в нем удивление. В один из дней расстрела, возвратившись на квартиру, во время обеда Лисовский рассказал: «Сегодня расстреливали одну красивую еврейку с двумя дочерьми. Когда их оставили в одних трусиках и бюстгальтерах, она обратилась к Николаю Савицкому: “Господин полицейский, разрешите мне вас спросить?” Ну, Савицкий, конечно, ответил, что никаких вопросов он не принимает, тогда она попросила разрешения у стоящих тут же двух офицеров немецкой армии, которые разрешили ей поговорить. Она заявила им, что она еврейка, но ее две девочки рождены от немца, которого большевики увезли в Россию. Тогда офицеры дали команду отвести девочек в сторону, а их мать с гордой головой зашагала к могиле, где ее пристрелили. После окончания расстрела офицеры подвели девочек к куче сложенного верхнего платья расстрелянных, велели выбрать самое лучшее, одеться и увели с собой. Этот гордый поступок расстрелянной матери удивил нас всех», – закончил Лисовский. Я поинтересовалась у Лисовского: а что же будет теперь с девочками? На что Лисовский ответил: «Наведем справки. Если они действительно немки и их отец принудительно взят большевиками, то их отправим в Германию на какие-нибудь курсы, если это не подтвердится – расстреляем так же, как и мать».

Я не могу точно сказать следствию, что именно было награблено Лисовским при расстрелах, но знаю, что взято много, так как последнее время он не был рядовым могильщиком, а кем-то вроде десятника по подготовке могил, о чем рассказывал сам: «Я теперь не копаю могилы, а только руковожу могильными работами. Я отвечаю только за то, чтобы могилы были приготовлены к необходимому сроку и чтобы могилы были необходимых размеров, да и после расстрела по заданию полиции слежу за тем, чтобы расстрелянные были закопаны так, чтобы не было заметно самой могилы».

Последнее время, когда расстрелы происходили на Погулянке, часть награбленного они оставляли у Савицкого Николая, жившего в то время в Старом Форштадте гор[ода] Даугавпилса, расположенного ближе к Погулянке, куда подвозка была более близкая и удобная. Домой Лисовский приносил главным образом ценности и советские деньги, отобранные у расстрелянных. Я видела у него спрятанные в столике под зеркалом несколько тысяч рублей, аккуратно сложенные; кроме этого, у него имелось и золото. Хорошо помню такой случай. Лисовский возвратился домой примерно в 11 часов вечера. Все это происходило во время массовых расстрелов в июле – августе 1941 г[ода]. Сказал: «Сегодня приготовили могилу в Песках, в которую будем расстреливать русских коммунистов и НКВД». Я сразу задала вопрос: «И ты пойдешь? Неужели тебе мало крови? Когда ты вспомнишь о том, что ты отец детей, что они могут сказать о тебе как об отце-убийце честных русских людей?» На этот раз Лисовский не пошел, мотивируя, что тем, что может встретить в числе расстреливаемых знакомых и что ему неприятно, что расстреливали русских.

В том, что расстреливали русских, Лисовский был прав. В 4 часа утра мимо нашей квартиры провели под усиленным конвоем полиции около 60 человек, обреченных на расстрел. Обреченные шли общей массой со связанными руками одной общей веревкой, образующей цепь. Это были измученные голодом и пытками люди. Часть из них не могла передвигаться: их несли на руках свои же товарищи. Это была картина, на которую невозможно было без слез смотреть. И для них была приготовлена могила самим Лисовским, хотя в закопке после расстрела он не участвовал, оставшись дома. В этот же период Лисовский делал несколько попыток посоветоваться со мной о приглашении его на службу в полицию, но я не давала ему на это никакого ответа. И один раз ответила ему: «Неужели тебе мало того, чем ты есть сейчас, так ты еще собираешься предавать людей допросам?»

После первой пьянки на квартире Савицкий, Лисовский и Вильцан еще несколько раз собирались у нас, но разговоры их носили чисто вульгарный характер убийц, перемешанный то с алкогольными напитками, женщинами, то еще с какими-либо непристойностями. Пили они после своих могильных дел поочередно то у Лисовского, то у Вильцана, то у Савицкого. 7 сентября 1941 г[ода] я ушла с детьми к своей сестре и с Лисовским больше никакой связи не имела. Но знаю, что он жил материально обеспеченно, о чем мне рассказывали мои дети, иногда навещавшие отца. Возвращаясь оттуда, они всегда завидовали кушаньям, которыми он их угощал.

Последняя встреча с Лисовским у меня была в конце мая 1944 года, когда он пришел ко мне на квартиру. На мой вопрос: «Что вам здесь нужно, господин Лисовский?» он ответил мне: «Я пришел проститься с детьми, теперь я служу в зихерполиции[1515] и через две недели еду в Германию на специальные курсы зихерполиции, может быть, нескоро встречу детей».

На гражданском суде в период немецкой оккупации я просила, чтобы с меня и моих детей сняли фамилию Лисовского; правда, я не могла говорить о причине позорности его фамилии, но мне не разрешили это сделать тогда, а только через три года. Больше о деятельности Лисовского мне ничего не известно.

После того, как я ушла от Лисовского, я работала в солдатской прачечной рядовой прачкой. Совместно со мной прачками работали еврейки Розумблюм[1516], мать и дочь. Мать звали Евгения, а дочь – Мара. Должна сказать, что Розумблюм Евгения Марковна по профессии была зубной врач, а ее дочь Мара была высокообразованной девушкой, в совершенстве владела семью основными европейскими языками: русским, немецким, английским, французским и еще какими, точно не помню. Жили они в еврейском гетто, расположенном в той же крепости. Розумблюм Мару кроме работ солдатской прачкой использовали преподавателем английского языка для немецких офицеров и переводчицей в немецкой канцелярии. Когда начались расстрелы евреев, то расстреливать повели и их. Узнав об этом, немецкий полковник поехал к гебиткомиссару и привез разрешение на Розумблюм Мару, о временном сохранении ей жизни, как необходимому работнику, но было уже поздно. Она была расстреляна вместе со своими матерью и отцом латвийской полицией.

Работая там же в прачечной, мне пришлось слышать разговор немецких офицеров, происходивший между ними. Один из них сказал: «Англичане бомбили Кельн, который стоял 700 лет никем не тронутый. Мы теперь за это заплатим кровью жидов и коммунистов»[1517]. На следующий день в Даугавпилсе были вывешены траурные флаги и снова начались массовые расстрелы мирного населения. Все эти расстрелы производились руками продавшихся немцам латышей. Латвийская полиция даже ездила в Польшу на расстрелы евреев, причем они ругали поляков за то, что они якобы не дали латышам расправиться с евреями. Больше свои показания дополнить ничем не могу.

Протокол с моих слов записан верно и мне зачитан:

Допросил Оперативный] Уполномоченный] НКВД ст[анции] Даугавпилс, мл[адший] лейтенант госбезопасности Калмыков.

АЯВ. М-33\1016. Л. 19–25.

«Дело Оберлендера» 1960 г., коллаборационизм и память о нацистских преступлениях в советском обществе

Вступительная статья, комментарии и публикация К. А. Пахалюка

Вниманию читателей предлагается комплекс документов, связанных с международной пресс-конференцией, организованной советским правительством 5 апреля 1960 г. для того, чтобы уличить западногерманского министра по делам перемещенных лиц, беженцев и жертв войн Теодора Оберлендера в совершении военных преступлений в 1941–1943 гг. Публикуемые материалы, практически ничего не сообщая о его личных действиях, представляют интерес в иных ракурсах, а именно – германская политика уничтожения евреев, коммунистов и польской интеллигенции во Львове и окрестностях; деятельность национальных батальонов «Нахтигаль» и «Бергманн», а также особенности публичной репрезентации нацистских преступлений в советском обществе начала 1960-х гг. Поскольку все это оказалось увязано с фигурой Т. Оберлендера, мы считаем необходимым подробнее остановиться как на его биографии, так и на сюжетах, которые найдут отражение в публикуемых документах.

Он родился в 1905 г. в протестантской семье в Майнингене (Тюрингия). Уже в молодые годы примкнул к крайне правым кругам: в возрасте 15 лет вступил в молодежную военизированную организацию «Орел и сокол», через три года, окончив гимназию и поступив в Мюнхенский университет, присоединился к немецкой студенческой гильдии (в то время питательная среда для «народного национализма»). В различных университетах изучал сельское хозяйство, в 1925 г. переехал в Кёнигсберг, защитил в 1929 г. диссертацию по сельскому хозяйству Литвы. В дальнейшем работал при Институте экономики Восточной Германии в Кёнигсбергском университете (Альбертина), зарекомендовав себя в качестве специалиста по Восточной Европе, включая СССР, в который, к слову, неоднократно ездил. В марте 1933 г. стал директором упомянутого института.

Т. Оберлендер был близок к интеллектуалам, связанным с главой Прусского тайного государственного архива в Берлине А. Браманном и занявшим ключевые позиции в созданном в 1933 г. Северогерманском исследовательском обществе (финансировалось министерствами внутренних дел и иностранных дел). Именно они выступали не просто за пересмотр Версальского мира 1919 г., но и за проведение активной наступательной политики на востоке Европы, включающей переселение поляков и евреев, а также создание немецких поселений. Т. Оберлендер был одним из тех, кто с позиции академической науки отстаивал «активную демографическую политику»[1518]

Приход к власти нацистов сделал возможным карьерный взлет Т. Оберлендера. В мае 1933 г. он вступил в НСДАП, в дальнейшем был связан с близкими к нацистам квазиобщественными организациями – Национал-социалистическая федерация Востока Германии и Национал-социалистическая народная ассоциация немцев за рубежом (обе возглавил в 1934 г.). Их смысл заключался в обеспечении наступательной политики на востоке – от укрепления сообществ этнических немцев, оказавшихся за рубежом (прежде всего в Польше), и создания широких неправительственных сетей поддержки до выработки того экспертного знания, которое в будущем облегчило бы экспансионистскую политику. В начале 1934 г. в качестве лектора «по восточным вопросам» его пригласили и в управление внешней политики НСДАП, которым руководил А. Розенберг.

Карьера Т. Оберлендера шла успешно до того, как в 1937 г. структуры СС не решили подчинить себе всю работу с фольксдойче. Эсэсовцы считали его недостаточно радикальным и плохо управляемым человеком, а потому гауляйтер Восточной Пруссии Э. Кох фактически поставил крест на карьере нацистского «интеллектуала». Ему пришлось покинуть Восточную Пруссию и Кёнигсбергский университет. Т. Оберлендера перевели в Университет Эрнста Морица Арндта в Грайфсвальде, а в 1940 г. – в Университет Карла Фердинанда в оккупированной Праге. Однако параллельно в 1937 г. он поступил на службу во II (диверсионный) отдел абвера (военная разведка), где перед самым началом войны был связан с подготовкой диверсионных групп накануне нападения на Польшу, а в дальнейшем – на Советский Союз.

Фактически Т. Оберлендер еще активнее участвовал в реализации восточной политики: он искал механизмы, посредством которых можно было бы разыграть «национальную карту», тем самым подорвать единство СССР и поспособствовать будущей немецкой победе. Прежде всего речь шла об использовании украинских националистов. Еще в 1929 г. образовалась Организация украинских националистов, ставившая целью борьбу против, как они считали, «оккупационной политики» Польши и Советского Союза во имя независимости украинского народа. На протяжении 1930-х гг. они вели активную пропаганду, устраивали теракты против польских чиновников, осуществляли диверсии и акты саботажа. Постепенно идеология украинского национализма приобретала все более отчетливый антисемитский характер[1519]. В 1930-е гг., пытаясь найти серьезных союзников, ОУН пошла на контакты с немецкой разведкой. К осени 1939 г. внутри организации наметился раскол между руководством в лице А. Мельника и более радикальным руководителем краевой экзекутивы на Западной Украине С. Бандерой (весной 1941 г. это вылилось в окончательное разделение организации на ОУН (м) и ОУН (б))[1520].

На территории оккупированной Польши новые немецкие власти работали с представителями обеих «группировок» внутри ОУН, стремясь использовать националистов против поляков и евреев, а также для подготовки войны против СССР. Так, в Генерал-губернаторстве оуновцы привлекались в специальные караульные подразделения «веркшуты», проходили подготовку в диверсионных школах абвера. Параллельно в 1939–1940 гг. украинские националисты готовили вооруженные выступления на территории советской Западной Украины, составляли «черные списки» советских активистов, которых предстояло уничтожить в первую очередь. 25 февраля 1941 г. глава абвера В. Канарис отдал приказ о формировании двух украинских национальных батальонов – «Роланд» и «Нахтигаль» («Соловей»). Командиром второго из них с немецкой стороны был обер-лейтенант А. Герцнер, от ОУН – Р. Шухевич, а политическим руководителем – Т. Оберлендер. Во главе рот стояли украинцы, немцы занимали должности инструкторов и офицеров связи. Изначально батальоны формировали на территории Польши, затем их перебросили на учебный полигон «Нойхаммер» (Бавария). 18 июня «Нахтигаль» был придан 1-му батальону 800-го полка специального назначения «Бранденбург», вместе с которым принял участие во вторжении на территорию СССР, действуя на Западной Украине[1521]. Задача этого полка заключалась в том, чтобы до начала вторжения взять ключевые инфраструктурные точки и осуществлять диверсии в тылу Красной Армии, тем самым облегчая вторжение. Вопреки реальным планам нацистского руководства украинские националисты рассматривали свою деятельность как важный шаг на пути создания независимого государства. В мае 1941 г. ОУН (б) разработала инструкцию «Борьба и деятельность ОУН во время войны», обрисовывавшую контуры стратегии, включавшей формирование на местах украинских органов власти и проведение масштабных политических и этнических чисток, направленных прежде всего против «чужицев-врагов и своих предателей»[1522].

Непосредственно во Львове уже 25 июня оуновцы начали стрелять в спины отходящим красноармейцам. В эти дни ввиду намечающегося отступления сотрудники НКВД расстреляли в тюрьмах несколько тысяч заключенных (в числе них были и украинские националисты), которых не успевали вывезти. 29 июня к оставленному городу вышли части 17-й немецкой армии. Командующий генерал К.-Г. фон Штюльпнагель приказал оцепить Львов. Как полагает немецкий историк Х. Хеер, это решение было принято для того, чтобы подготовить его «самоочищение»: спровоцировать националистические силы, прежде всего украинцев, на убийство евреев и коммунистических активистов[1523]. Дальнейшее развитие событий, по его мнению, походило на хорошо поставленный спектакль, смысл которого заключался в том, чтобы придать убийствам коммунистов и евреев образ «народной мести» и использовать это в пропаганде, возвещающей об «освободительной миссии» германской армии. Канадский историк Дж.-П. Химка полагает, что это было сделано и для того, чтобы «убедить» евреев охотнее принять последующие ограничительные меры в виде создания гетто, контрибуций и пр. В конечном счете, по его утверждению, «организационная рука» немцев косвенным образом просматривается и в определенной нетипичности ситуации во Львове: ОУН (б) все же предпочитала убивать евреев организованно (аресты и расстрелы), а не устраивать массовые погромы [1524].

Здесь стоит отметить, что Львов (по-немецки – Лемберг) в течение веков развивался как полиэтничный город, где проживали поляки, украинцы и евреи, причем на конец июня 1941 г. последних насчитывалось около 160 тыс. человек, включая 40 тыс. беженцев (45 % горожан). До начала Первой мировой войны он находился в составе Австро-Венгрии, затем – Польши. В 1939 г. приход Красной Армии наиболее активно приветствовали украинцы и евреи. Впрочем, дальнейшая политика репрессий и сворачивания частной собственности серьезным образом ослабила изначальные симпатии к советской власти, а потому с началом войны множество евреев остались в городе[1525].

Известно, что в ночь на 30 июня первыми во Львов вошли подразделения 1-й горнострелковой дивизии, один из батальонов «Бранденбурга» и батальон «Нахтигаль». Примерно с 4 до 7 утра они заняли все основные объекты города, включая тюрьмы (Бригидки, Замарстыновская и на Лонцкого) с убитыми заключенными. Обнаруженные трупы намеренно уродовались, а комендант города приказал доставать их из могил и подвалов, выкладывать во дворе тюрьмы, с тем чтобы ускорить опознание родственниками. Параллельно около полудня во Львове начался массовый погром. По стенам развешивались плакаты от «Украинского национального комитета», стала появляться организованная ОУН (б) местная милиция (ее члены, как правило, носили желто-голубые повязки в качестве отличительных знаков).

Националисты хватали евреев на улицах, избивали, заставляли чистить улицы и, всячески глумясь, направляли их к указанным тюрьмам, с тем чтобы они, обвиненные в этих расстрелах, сами вытаскивали трупы. Вслед за первыми частями в город прибыла походная группа Я. Стецко, ближайшего сподвижника С. Бандеры. Вечером она провела встречу, представляемую как законодательное собрание украинских земель, на котором приняли Акт воссоздания Украинского государства. Его главой стал сам Я. Стецко.

На следующий день, 1 июля, Львов был охвачен полноценным погромом. Ключевую роль играла созданная ОУН (б) украинская милиция, причем в ее формировании участвовал и Р. Шухевич[1526]. «Нахтигаль» как подразделение не был задействован в организованных беспорядках и последующих расстрелах, однако не подлежит сомнению, что служившие в нем украинцы участвовали в погромах, а сам батальон позднее осуществлял карательные антиеврейские акции на территории Украины[1527]. Немцы, как правило, наблюдали за происходящим, хотя существуют свидетельства и об их участии в расстрелах евреев, привлеченных к эксгумации трупов в тюрьмах (Дж.-П. Химка полагает, что это могли быть члены айнзацгруппы С), и об отдельных попытках остановить зверства погромщиков. Значимую роль играла толпа, которая одобрительными криками усиливала накал эмоций. К издевательствам присоединились поляки, преимущественно из городских низов. В этот день евреев хватали на улицах, избивали; женщинам сбривали волосы, рвали одежду и голыми гнали по улице, беременных били в животы. Отмечены и случаи изнасилований. Как и в предыдущий день, в порядке унижения евреев заставляли чистить улицы, а также вытаскивать трупы заключенных в тюрьмах. В конце дня многие из этих импровизированных «эксгумационных команд» были расстреляны. Толпа уничтожала одновременно и советские политические символы; позднее некоторые свидетели рассказывали о случаях, когда евреев заставили маршировать по улицам, распевая советские военные песни и прославляя Сталина. В этот же день известный униатский митрополит Галицкий А. Шептицкий по радио распространил заявление, в котором признал новое украинское правительство и просил: «Мы ожидаем от нашей державы мудрости, справедливости и таких распоряжений, которые учтут потребности и добро всех живущих в нашем крае граждан без различия их вероисповедания, национальности и социального происхождения»[1528]. На фоне происходящих убийств эти слова звучали чрезвычайно мягко.

Со 2 июля ситуация приняла иной оборот: погромы сменились организованными расстрелами, которые осуществлялись частями специального подразделения – айнзацгруппы С во главе с бригадефюрером СС О. Рашем.

В этот же день украинская милиция была подчинена эсэсовскому руководству. Теперь репрессии носили более методичный характер, и их жертвами становились не только евреи, но и представители польской интеллигенции и активные сторонники советской власти. Считается, что в первые дни были убиты несколько тысяч евреев, в отчете от 16 июля названа цифра в 7 тыс. человек[1529].

Историк В. Д. Куликов подразделяет массовые убийства евреев в первый месяц оккупации на несколько различающихся по методам проведения «акций»: «тюремная» продолжалась примерно неделю и была представлена как месть за расстрелы заключенных; «телефонная» проводилась с 10 по 15 июля – в это время расстреливали евреев, которых выявляли по телефонному справочнику; затем 25–27 июля несколько тысяч человек убили в ходе «Дней Петлюры», приуроченных к годовщине его гибели[1530]. Одновременно нацистская пропаганда развернула мощную кампанию, нацеленную на то, чтобы представить погром в качестве мести «советам и евреям» со стороны местного населения, приветствовавшего «освободительную миссию» немецкой армии. Обратим внимание, что параллельно своевольное поведение лидеров бандеровцев заставило нацистов уже 5 июля посадить под домашний арест С. Бандеру, а 9 июля арестовать (правда, пока временно) Я. Стецко.

К этому времени относится и «убийства польских профессоров» – расстрелы представителей львовской интеллигенции, в основном поляков, активно поддержавших советскую власть. Так, в ночь на 4 июля были арестованы и убиты 36 человек, включая 13 сотрудников Львовского медицинского института. Учитывая, что в некоторых случаях казнили и родственников, то общее количество жертв составило 40 человек. Выявление происходило на основе составленных оуновцами предвоенных списков, потому иногда, когда гестаповцы приходили к обреченным (в частности, к доктору-окулисту А. Беднарскому и профессору дерматологии Р. Лещинскому), оказывалось, что те уже умерли своей смертью. Родственникам приходилось предъявлять соответствующие документы. В последующие дни были убиты еще 6 человек, включая бывшего премьер-министра Польши К. Бартеля. Несколько человек (например, доктор Ауэрбах и профессор А. Бек) во время ареста отравили себя.

С середины июля расстрелы проводились не только в самом Львове, но и рядом с ним. Одновременно последовали стандартные для всей оккупированной территории распоряжения о ношении евреями опознавательных знаков в виде повязок и нашивок со звездами Давида, о трудовой повинности, а 22 июля был создан юденрат, его председателем назначили Юзефа Парнаса. Вскоре на евреев города возложили контрибуцию примерно в 20 млн рублей – тем самым политика уничтожения, как и по всей оккупированной территории, сопрягалась с ограблением. 1 августа 1941 г. Львовская, Дрогобычская, Станиславовская и Тернопольская области были включены в состав дистрикта Галиция и присоединены к Генерал-губернаторству. Руководителем дистрикта стал К. фон Лаш, правда, через 3 месяца его арестовали за коррупцию. Одним из методов управления стало создание трудовых лагерей, которые занимались эксплуатацией людских ресурсов. Осенью один из них был образован на Яновской улице (отсюда название – Яновский), а в ноябре появилось Львовское гетто (крупнейшее на оккупированной территории СССР)[1531], куда к концу года переселили большую часть евреев города [1532]. В заключение данного сюжета стоит добавить, что львовский погром был лишь прелюдией к методично реализуемой политике «окончательного решения еврейского вопроса»: за годы оккупации Восточная Галиция была практически полностью очищена от евреев. Общее количество жертв оценивается до 550 тыс. человек[1533].

Собственно «Нахтигаль» уже не участвовал в дальнейших львовских событиях: в июле – августе 1941 г. он находился в тылу продвигающихся вперед немецких войск. В августе немцы, не желая поддерживать среди украинцев беспочвенные надежды на государственный суверенитет, вывели с фронта «Нахтигаль» и «Роланд» (действовал в Южной Буковине), а потом расформировали их. Личный состав был зачислен в 201-й батальон вспомогательной полиции, выполнявший карательные функции на территории Белорусской ССР.

Одновременно осенью 1941 г. началась работа по созданию среднеазиатских и кавказских национальных частей. При абвере также решили сформировать подобный батальон, который получил название «Бергманн» – «Горец». В него зачисляли представителей кавказских народов – перебежчиков, военнопленных и эмигрантов. Политическим руководителем назначили Т. Оберлендера, поскольку еще в мирное время он сотрудничал с кавказскими эмигрантами, полагая, что в случае войны против СССР использование национального и исламского факторов[1534] будет выгодным для Германии. Батальон формировался с ноября 1941 г. по март 1942 г. Т. Оберлендер вместе с заместителем бароном В. фон Кутченбахом лично объезжал лагеря для военнопленных в поисках рекрутеров. Формируемое подразделение состояло из 5 рот (в 1-й служили грузины, во 2-й – севе-рокавказцы, в 3-й – азербайджанцы, в 4-й – армяне, в 5-й – грузины-эмигранты, в состав последней входили армянский взвод «Бергстрейгер» («Альпинист») и специальный взвод, состоящий из немцев), а также диверсионного отряда «Тамара II» – всего около 1 200 человек, включая 300 германцев. Командный состав также был немецким[1535].

После формирования «Бергманн» прошел горнострелковую подготовку в Альпах. 7–8 июля 1942 г. В. Канарис лично проинспектировал подразделение, к 19 июля оно было полностью готово к отправке на фронт. В конце августа батальон был переброшен на южный участок советско-германского фронта и придан 1-й танковой армии[1536]. Во время движения по оккупированной территории бергманновцам-христианам было приказано выдавать себя за испанских басков, а мусульманам – за боснийцев. С самого начала «Бергманн» использовался по ротам, одни задействовались непосредственно на фронте, другие – одновременно и в карательных операциях в тылу. Сам батальон рассматривался как кадровый резерв чинов для оккупационной администрации, а из его состава формировали специальные разведывательно-диверсионные группы для захвата в советском тылу важных объектов промышленности и инфраструктуры, а также для поддержки антисоветских формирований. Фактически всю осень 1942 г. «Бергманн» как обычная пехотная часть вел бои в районе Моздока, Нальчика и Минеральных Вод, а также участвовал в карательных операциях. По сравнению с подобными национальными формированиями вермахта бергманновцы, как отмечает историк Э. Абрамян[1537], отличались высоким уровнем боевого духа. Батальон нес большие потери, а за счет местного населения и перебежчиков в его составе сформировали еще 4 стрелковые роты и 4 кавалерийских отряда. Во время отступления немцев с Северного Кавказа «Бергманн» постоянно находился в арьергарде, в феврале 1943 г. был переброшен в Крым, а в апреле переформирован и включен в состав восточных легионов вермахта.

Летом 1943 г. из-за разногласий с верховным командованием относительно методов работы с народами оккупированных территорий Т. Оберлендер был отстранен от своей должности и отправлен в тыл. Некоторое время он служил при полке СС «Курт Эггерт», затем в качестве офицера связи был командирован в так называемую Русскую освободительную армию. В 1945 г. сдался американским войскам и в последующие годы сотрудничал уже с американской разведкой, по-прежнему выступая экспертом по Востоку и СССР. Он достаточно быстро прошел процесс «денацификации», заявив, что был оппонентом нацистов.

В 1950 г. в ФРГ был образован Блок изгнанных и лишенных прав – праворадикальная партия, к деятельности которой были причастны многие бывшие деятели нацистской эпохи. В руководство вошел и Т. Оберлендер. В 1953 г. на общефедеральных выборах она набрала 5,9 %, получив 27 мест в Бундестаге. Стремясь сформировать широкую коалицию при формировании правительства, премьер-министр К. Аденауэр назначил Т. Оберлендера министром по делам перемещенных лиц, беженцев и жертв войны. Впрочем, сам новоиспеченный член правительства уже на следующий год добился смещения лидера своей партии В. Крафта, затем расколол ее, а в 1956 г. переметнулся в консервативный Христианско-демократический союз (ХДС) – партию премьер-министра[1538].

Несомненно, Т. Оберлендер стал одной из наиболее одиозных фигур правительства, хотя его деятельность по реинтеграции беженцев в западногерманское общество удостоилась и позитивных оценок [1539]. Тот факт, что К. Аденауэр фактически закрыл глаза на его «коричневое прошлое», обусловлен не только сугубо политическими причинами. 1950-е гг. отметились разгорающейся холодной войной и серьезными дискуссиями вокруг «германской проблемы» (сосуществование двух не признающих друг друга германских государств – ФРГ и ГДР), а также реинтеграцией Западной Германии в структуры западного мира. В 1955 г. она вошла в НАТО, затем присоединилась к пока еще зачаточным евроинтеграционным организациям, а в конце 1957 г. США анонсировали размещение на территории ряда европейских стран, включая ФРГ, ракет с ядерным оснащением. На фоне роста советско-западногерманских торговых отношений (только в 1958–1961 гг. товарооборот вырос в 2,5 раза), политическая конфронтация между странами сохранялась. СССР стремился добиться официального признания ГДР и сложившихся послевоенных границ, а также не допустить получения Западной Германией ядерного оружия[1540]. В рамках внешнеполитической игры советское руководство задействовало целый спектр методов, включая демонстрацию мирных намерений (например, сокращение военного контингента в Восточной Германии), политическое давление («берлинский кризис» 1958 г., проекты мирного договора и пр.) и публичные обвинения в адрес К. Аденауэра в поддержке правых радикалов, последнее трактовалось как угроза возрождения фашизма.

Этот тезис вовсе не выглядел в те годы столь надуманным, как это могло бы показаться сегодня. В 1950-е гг. на фоне доминирования консервативных элит в западногерманской политике денацификация быстро пошла на спад. Количество процессов над бывшими соучастниками нацистской преступной политики сокращалось, а число оправдательных приговоров росло. Уровень антисемитизма вплоть до 1960-х гг. оставался высоким, а в конце 1959 г. в Кельне фашиствующая молодежь осквернила синагогу. В общественном сознании вина за преступления экстернализировалась и возлагалась на нацистское руководство. Так, в 1955 г. 48 % немцев считали, что, если бы не развязанная война, А. Гитлер остался бы в истории величайшим государственным деятелем[1541]. Конечно, ретроспективно уже в конце 1950-х гг. мы можем обнаружить те ростки, которые в следующем десятилетии повернули эту тенденцию вспять: процесс в Ульме над деятелями айнзацгрупп, постепенный рост благосостояния граждан, ослабление позиций консервативных политиков, взросление нового поколения, которое не помнило нацизм, но оказалось готово задать родителям неудобные вопросы об их соучастии в преступлениях режима[1542]. Свою роль сыграли преобразования, направленные на укрепление институциональных условий демократии, и коммуникативные правила, запрещавшие публичное выражение симпатии к нацизму. Однако все это было в близящемся, но все же отдаленном будущем. Пока же на конец 1950-х гг. доминировали консерваторы, желавшие оставить нацистское прошлое именно в прошлом.

Именно на этом фоне и было раскручено «дело Т. Оберлендера». Он оказался одним из высокопоставленных чиновников, политиков или военных деятелей ФРГ, которые были открыто обвинены в совершении преступлений в военное время. Основная публичная роль принадлежала ГДР, но нити тянулись в Москву. Смысл состоял в том, чтобы нанести урон моральному имиджу Западной Германии и изобличить ее плохо скрываемый реваншизм. Соответственно, все это приняло форму активной политической кампании, в то время как мотивы последовательного выявления жертв нацизма и детального изучения ответственности преступников играли второстепенную, инструментальную роль.

Обращаясь к материалам центральной советской печати («Правда», «Известия советов депутатов трудящихся», «Литературная газета»), мы можем сказать, что вплоть до 1959 г. Т. Оберлендер упоминался редко, практически всегда – в контексте международных новостей. Так, впервые на страницах этих изданий он появился в 1954 г. в рамках критики Парижских соглашений и руководства ФРГ как правительства «империалистов», состоящего преимущественно из бывших нацистов или тех, кто сотрудничал с гитлеровским режимом. В январе 1954 г. «Литературная газета» со ссылкой на «германскую демократическую прессу» обвиняла Т. Оберлендера в организации истребления польских патриотов в 1940 г.[1543] В дальнейшем он фигурировал то как руководитель штурмовых отрядов[1544], то как сторонник наступательной политики на востоке[1545], то как проводник в прошлом политики онемечивания[1546], то как один из тех, кто ныне поддерживает бывших фашистов[1547]. Австрийский журналист Б. Фрей со страниц «Литературной газеты» обвинял Т. Оберлендера в стремлении силой оружия «освободить ГДР», припоминая ему участие в уничтожении евреев и поляков[1548]. Апелляция к нацистскому прошлому, совершавшаяся мимоходом в различных статьях, была призвана подчеркнуть реваншизм ФРГ. В этих же целях в конце 1954 г. активно цитировались выступления западногерманского министра, в которых он одобрял перевооружение и призывал разрешить проблему «востока» (т. е. Восточной Германии)[1549]. Во второй половине 1950-х гг. Т. Оберлендер также продолжал изредка упоминаться как немецкий реваншист[1550], защитник немецких военных преступников[1551] и сторонник агрессии против ГДР и прочих социалистических стран[1552].

В медийном плане «дело Оберлендера» развивалось на протяжении всего 1959 г. Еще весной и летом в просоветских немецких изданиях стали появляться материалы, обвиняющие его в причастности к преступлениям во Львове. Вскоре этой теме придали международное звучание. Так, в июле 1959 г. во время визита в Польшу Н. С. Хрущев посетил г. Катовице, где состоялся торжественный митинг. Лидер польских коммунистов В. Гомулка, чьи речи вскоре напечатали центральные советские газеты, среди прочего обратился к теме «германского реваншизма», который якобы угрожает территориальной целостности Чехословакии и Польши. Среди немецких политиков, совершающих нападки на социалистическое польское правительство, он назвал Т. Оберлендера, «которого мировая печать обвиняет в непосредственной ответственности за истребление в 1941 г. выдающихся польских ученых, литераторов и профессоров»[1553].

3 августа 1959 г. финансируемая из ГДР и располагавшаяся во Франкфурте-на-Майне Ассоциация жертв нацистского режима подала в суд, обвиняя нескольких человек в совершении преступлений во Львове. Среди них был Т. Оберлендер, который назывался якобы причастным к казни порядка 3 тыс. жителей города в начале июля 1941 г. Дальнейшие нападки прессы заставили его поставить перед премьер-министром вопрос о доверии: 22 сентября во время личной встречи с К. Аденауэром он обсуждал возможную отставку, однако немецкий лидер ответил отказом, что означало поддержку. Сразу же после этого Т. Оберлендер подал иск против просоветской газеты «Ди Тат», которая готовила в эти дни специальный выпуск о нем. Одновременно он добился постановления о временном аресте тиража этого номера.

В дальнейшем события развивались в нескольких направлениях. С одной стороны, в октябре в советской центральной печати началась кампания, нацеленная на формирование у читателя следующей логической цепочки: ФРГ проводит агрессивную реваншистскую политику, один из ее министров сам военный преступник, его заявления и действия явным образом указывают на это, в то время как существуют общественные силы в Германии, которые требуют привлечь его к суду. Обвинения являются весомыми, поскольку поддерживаются представителями научного мира не только ГДР, но и США. Однако руководство ФРГ активно защищает Т. Оберлендера, что лишний раз доказывает его, правительства, реваншизм. История подавалась как борьба общественности за наказание преступников: обвинительные заявления Ассоциации жертв нацистского режима, арест спецвыпуска «Ди Тат», отказ западногерманских властей возбуждать уголовное дело, их попытки распустить эту ассоциацию и последующие общественные демонстрации – все это не осталось без внимания советской печати[1554].

С другой стороны, поскольку Т. Оберлендер получил поддержку консервативных элит, то теперь на сцену выходила ГДР, представляя себя как оплот правосудия. Так, 22 октября в Восточном Берлине была организована пресс-конференция, на которой член политбюро Социалистической единой партии Германии А. Норден (отвечал за агитацию и пропаганду) заявил о наличии доказательств причастности «Нахтигаля», а значит и Т. Оберлендера, к львовской резне. Соответствующая статья в «Правде» была организована так, чтобы продемонстрировать, что обвинения идут от лиц, имеющих статус ученых, а потому их заявления обладают серьезным весом: подчеркивалось, что А. Норден является профессором, а не руководителем восточногерманской пропаганды; цитировался отрывок из книги профессора Нью-Йоркского университета Ф. Фридмана. Сам факт того, что жертвами были евреи, не замалчивался [1555].

Стоит отметить, что 15 октября 1959 г. советская разведка ликвидировала лидера Украинский националистов С. Бандеру. Его убийство в советской печати представлялось чуть ли не как попытка Т. Оберлендера избавиться от «своего слишком много знавшего соратника» (в действительности С. Бандера лично не служил в батальоне «Нахтигаль» и в 1941 г. вообще находился в Германии)[1556]. На страницах «Литературной газеты» весьма подробную статью с изложением «доводов» опубликовал писатель В. Беляев, который в 1944 г. был участником расследований нацистских преступлений во Львове. Подробно цитируя зарубежную прессу, он «доказывал», якобы именно Т. Оберлендеру было выгодно это убийство [1557]. Таким образом, скорее всего, совершенно случайно медийная кампания оказалась использована для информационного прикрытия спецоперации.

Параллельно шла работа по привлечению Т. Оберлендера к суду, который должна была провести ГДР, естественно, при поддержке Советского Союза. Уже в октябре на Украине органы прокуратуры начали поиск свидетелей, которые могли бы подтвердить участие министра и батальона «Нахтигаль» в совершении военных преступлений, однако пока найти весомые аргументы не удавалось. Непосредственно подготовка суда в ГДР стартовала в конце ноября 1959 г. Поскольку все инкриминируемые преступления были совершены за пределами республики, то власти решили зацепиться за тот факт, что последним местом жизни подсудимого до войны был Грайфсвальде, оказавшийся в Восточной Германии.

Вероятно, к февралю 1960 г. было принято решение сделать акцент на следующих сюжетах: львовский погром, убийство польских профессоров и преступления батальона «Бергманн» на территории СССР. По крайней мере, январем датируются те первичные протоколы допросов, которые в дальнейшем активно использовались в рамках советской медийной кампании, а последние два сюжета стали фигурировать в советской печати. В начале февраля «Известия» отдали целый разворот теме «реваншизма», увязывая отказ ФРГ признать существующие границы с наличием агрессивных намерений. Центральное место занимала статья Л. Ильина, который обвинял Т. Оберлендера в совершении военных преступлений не только во Львове (с акцентом на убийстве польских профессоров), но и на Северном Кавказе, в частности в Нальчике (ошибочно называя его комендантом города). Ключевым «аргументом» стало указание на те или иные преступные действия, совершаемые нацистами в тех местах, где находился примерно в это же время Т. Оберлендер[1558]. Все сопровождалось выдержками из зарубежной прессы, отобранными в подтверждение советской позиции, а также краткими сообщениями о других членах правительства ФРГ с нацистским прошлым. Немного ранее в «Литературной газете» была сделана подборка публикаций польских ученых, обвинявших Т. Оберлендера в причастности к убийствам профессоров во Львове. Правда, в приведенных статьях-свидетельствах речь шла о преступлениях, творимых, как утверждалось, гестаповцами или членами батальона «Нахтигаль», но не лично Т. Оберлендером[1559].

Все это указывает, что даже советская печать испытывала недостаток прямых улик, который возмещался посредством акцентирования более широкого контекста. С точки зрения особенностей западногерманского судопроизводства, этого было недостаточно, поскольку для юридических обвинений требовалось доказать именно личное добровольное участие [1560], однако такой подход был адекватен для формирования общественного мнения. Поскольку общественность, причем не только советская, вряд ли была готова вникать в тонкости судопроизводства, невозможность возбуждения уголовного дела в ФРГ сама по себе подрывала репутацию ее правительства.

Одновременно в ГДР продолжалась подготовка к срежиссированному суду. 15 марта политбюро СЕПГ приняло решение о дате – 20 апреля. Порядок действий и результат были прописаны, причем общественного защитника назначили лишь 7 апреля, что фактически исключало возможность того, что он сумеет подготовиться к делу и поломать сценарий. За несколько дней до начала суда у А. Нордена имелся детализированный сценарий, включавший показания свидетелей и возможные возражения[1561].

Непосредственно Советский Союз работу по поиску свидетелей и подготовке материалов завершил в марте. Для того чтобы придать им убедительности, было принято решение вновь созвать Чрезвычайную государственную комиссию по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков (далее – ЧГК), расформированную еще в 1951 г.[1562] Она собралась 28 марта 1960 г. На заседании утвердили текст специального сообщения и фамилии 10 свидетелей (5 – львовских событий, 5 – преступлений «Бергманна»), которые выступили бы на специальной международной пресс-конференции. Предоставить слово предполагалось только шестерым из них (Г. И. Мельнику, Я. И. Шпиталю, Т. В. Сулиму, К. Г. Алескерову, А. М. Хаммершмидту и Ш. А. Окропиридзе), причем в приложении к протоколу заседания были приведены подготовленные выступления восьмерых (помимо указанных – М. Н. Гресько и И. Н. Макаруха). То есть двое, «бергмановцы» Ю. Ц. Пшихожев и Ш. И. Шавгулидзе, могли выступить, только если подобная необходимость возникла бы в ходе дискуссии.

Международная пресс-конференция состоялась 5 апреля в Октябрьском зале Дома Советов. Уже на следующий день «Правда» поместила пространное сообщение ТАСС, близко к тексту пересказывающее официальное заявление. Акценты делались на уничтожении польских профессоров и военных преступлениях на Северном Кавказе[1563]. «Известия» не ограничились этим, но и дали большой материал о военных преступлениях нацистов и военнослужащих «Бергманна» в Нальчике. Центральное место было отведено 4 женщинам-кабардинкам, рассказывавшим истории об убийстве оккупантами их родственников[1564]. Прямых указаний, что повинен в этом сам Т. Оберлендер, не было. Схожие акценты на событиях на Северном Кавказе сделала и «Литературная газета»[1565]. Уже на следующий день «Правда» опубликовала подробный очерк В. Кузнецова и А. Богма о львовских событиях: цитируя очевидцев, они рассказывали о погроме первых дней (не упоминая, правда, о евреях) и убийстве польских профессоров. Леденящие души свидетельства должны были убедить читателя в причастности Т. Оберлендера к политике уничтожения советского народа, которая в тот момент проводилась руками украинских националистов[1566]. Среди прочих В. Кузнецов и А. Богма цитировали рассказы тех, кто был еще в январе 1960 г. допрошен следователями. Так, они приводили свидетельства Я. Савки о том, что нацисты фотографировали свои преступления (см. документ 2.5.2), рассказ Р. Курендаша об издевательствах (см. документ 2.6). Впрочем, публикуемый нами протокол допроса М. Рудницкого (документ 2.7) не содержит упоминания о том, что во Львове якобы не было дома, «откуда фашистские палачи не выводили бы людей на неминуемую смерть» (сам он вполне откровенно сообщает следователю о еврейских погромах). Заметим, что стенограмма пресс-конференции была опубликована отдельной брошюрой, подписанной в печать уже 14 апреля 1960 г. Именно она и стала основным источником, используемым современными исследователями[1567].

Сложнее дело обстояло с участием советских свидетелей на восточногерманском процессе. Из 10 туда решили направить только троих – Ш. А. Окропиридзе, К. Г. Алескерова и А. М. Хаммершмидта. Впрочем, последнего в итоге решили не выпускать из страны, ограничившись письменными показаниями. Другими словами, собранные материалы относительно львовских событий признавались советской стороной недостаточно убедительными с точки зрения доказательства вины западногерманского министра. Сам процесс начался 20 апреля и завершился ожидаемо приговором Т. Оберлендера к длительному тюремному заключению. Под влиянием скандала ему пришлось уйти в отставку. В 1961 г. он не был переизбран в парламент и фактически его карьера была завершена. Несомненно, это дело, разразившееся на фоне нападения на синагогу и параллельного скандала вокруг Г. Глобке, внесло вклад в ухудшение международной репутации ФРГ и правительства К. Аденауэра[1568]. Заметим, что в конце мая 1960 г. премьер-министр Израиля Д. Бен-Гурион заявил, что один из организаторов политики «окончательного решения еврейского вопроса» А. Эйхман тайно вывезен в Израиль и будет предан публичному суду. Именно это дело, вызвавшее всемирный резонанс, стало поворотным с точки зрения осмысления темы нацистских преступлений, в том числе и в немецком обществе.

Политический характер «дела Оберлендера» не подлежит сомнению, однако материалы, собранные в ходе его развития, требуют более детального изучения. Мы не можем полностью согласиться с Дж-П. Химкой, утверждавшим об их полной фальсификации. Ф.-К. Вакс, детально изучавший процесс, ставил под сомнение показания тех, кто должен был выступить непосредственно в Восточной Германии, – К. Алескерова, Ш. А. Окропиридзе и А. М. Хаммершмидта, причем последнего назвал сомнительной личностью[1569]. Отчасти этот вопрос можно разрешить, если разобраться в том, каким образом готовились все эти показания. В частности, в фонде ЧГК в Государственном архиве Российской Федерации отложились копии допросов, проведенных в январе 1960 г. (условно – 1-й вариант), а также утвержденные на 73-м заседании комиссии показания (условно – 2-й вариант). Их последовательное сличение позволяет обнаружить структурное сходство при серьезных смысловых расхождениях, в то время как 2-й вариант отличается незначительно от свидетельств на апрельской пресс-конференции, по итогам которой был опубликован специальный отчет (условно – 3-й вариант). Поскольку в стенограмме К. Алескерова появилась та информация, которая отсутствует в утвержденном тексте показаний, мы полагаем, что во время выступления он сам несколько отклонился от заготовки. Что касается прочих расхождений, то, вполне вероятно, они были внесены редакторами отчета, которые стремились придать тексту большую образность. Например, в утвержденном варианте Т. Сулим должен был сказать: «После захвата города гитлеровцы и легионеры стали жестоко расправляться с мирным населением», однако в отчете это звучит иначе: «После захвата города немецкие бандиты, гитлеровцы и их сподручные – украинские националисты из “Нахтигаля”, стали жестоко расправляться с мирным населением»[1570].

Обратим внимание, что мы можем последовательно изучить все три варианта свидетельств только шестерых участников процесса. Как отмечалось выше, выступления двоих из них, бергманновцев Ю. Ц. Пшихожева и Ш. И. Шавгулидзе, планировались лишь при необходимости, а потому «2-й вариант» отсутствует. Наоборот, в изученных делах нет копий первичных протоколов допросов К. Г. Алескерова и Ш. А. Окропиридзе (при наличии «2-го варианта»), т. е. тех двоих, которых отправили для участия в процессе в ГДР. Последний из них незадолго до апрельской пресс-конференции был досрочно освобожден из лагерей, где отбывал срок за службу у немцев. Сложнее дело обстоит с показаниями А. М. Хаммершмидта, поскольку в нашем распоряжении имеется копия первичного протокола, которая к концу марта 1960 г. была очень сильно отредактирована. В обоих случаях сам он называет себя квартирмейстером при штабе 1-й танковой армии, причем из январских показаний явствует, что он был советским военнослужащим, который в 1941 г. попал в окружение и затем, видимо, пошел на службу к врагу. Ф.-К. Вакс указывает, что при штабе 1-й танковой армии действительно служил советский перебежчик-хиви с такой фамилией[1571]. Вероятно, должность «квартирмейстер» была намеренно вписана для придания большего звучания словам Хаммершмидта в глазах широкой публики. Первичный протокол допроса также вызывает вопросы: свидетель подробно рассказывает о массовых расстрелах евреев в Нальчике (якобы более 3 тыс.), хотя в действительности значительная часть еврейской общины города, за исключением нескольких десятков человек, избежала уничтожения, поскольку сами нацисты не могли определиться, как относиться к местным горским евреям. К слову, сам Т. Оберлендер, как пишет историк П. М. Полян, рассматривал их в качестве одного из народов Кавказа, а потому настоял на том, чтобы оставить в живых[1572]. Впрочем, согласно актам ЧГК здесь проводились массовые расстрелы, причем уже в 1943 г. была обнаружена могила на 600 человек, среди которых были представители различных национальностей[1573]. С высокой долей вероятности можно предположить, что А. М. Хаммершмидт, не будучи свидетелем преступления, неточно передал чужой рассказ, либо добавил детали тех расстрелов, которые видел сам.

Сравнение двух вариантов шести показаний – Г. И. Мельника, М. Н. Гресько, И. Н. Макарухи, Я. И. Шпиталя, Т. В. Сулима, А. М. Хаммершмидта (все они опубликованы в настоящем издании) – позволяет сделать выводы о той редакторской работе, которая осуществлялась при подготовке материалов, а следовательно, об основаниях советского идеологического дискурса. Все свидетельства претерпели изменения, объем текстов был уменьшен, а сами они переработаны для достижения большей образности, однозначности и нарративности. Речь идет не просто о содержательном редактировании, когда последовательно удалялись определенные пласты информации, но и о стилистических изменениях, серьезным образом влиявших на то, как история преступлений нацистов и их пособников репрезентировалась в публичном пространстве.

Прежде всего, редакция преследовала цель придать однозначность обвинениям в адрес Т. Оберлендера. Здесь ключевую роль играют показания Г. И. Мельника, который служил под его началом. В протоколе январского допроса он, рассказывая о прибытии батальона в г. Янов под Львовым, утверждал: «В лесу под Яновым я впервые увидел в сборе командование нашего батальона. Туда же прибыл немецкий офицер в чине обер-лейтенанта или гауптмана, который, как говорили, являлся представителем высшего командования и фамилия которого, как я узнал потом, была Оберлендер». Во 2-й редакции все сомнения были изгнаны и фраза прибрела четкий вид: «В лесу под Яновым я видел все командование батальона в сборе. Там же находился и Оберлендер в чине обер-лейтенанта, который, как мне говорили, является представителем немецкого командования и политическим руководителем нашего батальона». Точно так же фраза об участии служащих батальона в львовском погроме («в тот же день из нашего взвода была отобрана группа кадровых националистов для выполнения специального задания») была переработана во 2-м варианте так, чтобы ключевая ответственность легла на политического руководителя подразделения: «Из нашего взвода, размещавшегося на территории газового завода, в тот же день по приказу Оберлендера и Шухевича была отобрана группа легионеров». Впрочем, мартовская редакция сохранила изначальный акцент: именно в пересказе от других членов батальона Г. И. Мельник знал, что расстрелы осуществлялись по приказам Оберлендера и Шухевича. Другими словами, лично он эти приказания не получал (см. документы 1.2.1.1 и 1.2.1.2).

Больше однозначности придали и показаниям Я. И. Шпиталя, который был свидетелем расстрелов в бурсе Абрагамовича. Так, он говорил, что польскоговорящих заключенных убивали немцы и «люди, одетые в немецкую форму и говорящие на украинском языке», в то время как во 2-й редакции последние превратились в легионеров из батальона «Нахтигаль» (см. документы 1.2.2.1 и 1.2.2.2). Еще более интересны «трансформации» в показаниях А. М. Хаммершмидта. Так, во 2-й версии он рассказывал о случае в Пятигорске, когда во время попойки Т. Оберлендер, желая доказать правильность своих расовых теорий, лично отправился в местную тюрьму и истязал двух заключенных. В первичных показаниях этот эпизод подается не как увиденный лично, а как услышанный от начальника разведшколы абвергруппы-101 Локкарта. Более того, допрашиваемый акцентировал, что такое поведение будущего министра вызвало осуждение со стороны многих сослуживцев и представителей командования вермахта (см. документ 1.2.5.1 и 1.2.5.2).

Другая редакторская стратегия состояла в деконтекстуализации событий. Она давала возможность отсечь детали, погружающие читателя / слушателя в особенности повседневности, мотиваций и пр. Тем самым обеспечивалась однозначность происходящего. Например, нахтигалевец Г. И. Мельник в январе свидетельствовал: «Весной 1939 года, после окончания школы официантов во Львове, я не мог найти работу и уехал в Краков, где меня застала война и оккупация Польши гитлеровской Германией. В Кракове я работал официантом в одном из казино. В начале 1940 года среди украинцев, находящихся в Кракове, начались разговоры о том, что вскоре, возможно, будет война с Советским Союзом и всем украинцам необходимо организоваться». В марте этот фрагмент был переработан следующим образом: «С весны 1939 года я проживал в г. Кракове и там же в начале 1940 года был вовлечен в организацию украинских буржуазных националистов». Точно так же в январе 1960 г., рассказывая о Львове, этот свидетель вполне откровенно говорил следователю: «Когда выяснилось, что Львов занят передовыми немецкими частями, был отдан приказ нашему батальону войти во Львов в строевом порядке с песнями на украинском языке. В этих песнях были слова: “смерть, смерть, ляхам смерть, смерть московско-жидовской коммуне, нас до бою ОУН нас веде”». Публикация антисоветских лозунгов, в целом известных пережившим оккупацию, была признана ненужной, а потому эта фраза во 2-й редакции приобрела более обтекаемый вид: «Утром 30 июня 1941 года мы вступили в г. Львов и, проходя по улицам, по приказанию командования распевали песни, в том числе и погромную песню, призывавшую к уничтожениям коммунистов, поляков и евреев». Был опущен практически полностью конец показаний Г. И. Мельника, в котором он сообщал, что в августе батальон вывели с фронта и затем разоружили (заменено расплывчатой фразой: «Из Юзвина батальон был отправлен в Германию»; см. документы 1.2.1.1 и 1.2.1.2). Из этого же свидетельств исчезло и то обстоятельство, что расстрелянная у Стрыйских казарм девушка работала прислугой у немцев.

В публичном пространстве раскрываемая история должна была предстать в качестве преступлений против советского народа и различных национальных групп, преступлений, организованных Т. Оберлендером и исполненных немцами при поддержке коллаборационистов из числа украинских и кавказских националистов. Потому из показаний устранялось то, что портило этот баланс. Так, из изначального свидетельства А. М. Хаммершмидта не осталось ничего о неприятии некоторыми немцами преступлений против мирного населения. В других случаях размывался масштаб деятельности украинских националистов. Например, из показаний Г. И. Мельника и Я. И. Шпиталя убрали все, что могло навести на мысль о значительности поддержки ОУН.

Однако наиболее часто «балансировка национальностей» ставила целью избавиться от расставляемого свидетелями акцента на евреях как первоочередных жертвах и тем самым превратить их в один из объектов преследования. Это наследует тенденции, обозначившейся еще в годы Великой Отечественной войны[1574]. Например, во время январского допроса М. Н. Гресько свидетельствовал о частых избиениях евреев во Львове, однако это не было включено в мартовскую версию (см. документы 1.2.7.1 и 1.2.7.2). И. Н. Макаруха изначально рассказывал о том, как однажды «на тротуаре прыгал маленький еврейский ребенок, один из немецких солдат схватил этого ребенка за ноги и, размахнувшись, ударил головой об стенку дома, а после оставил его мертвого на тротуаре». Спустя 2,5 месяца эпизод претерпел изменения, теперь это был просто «маленький ребенок», без указания этнической принадлежности, который не прыгал, а плакал, но «по-прежнему» был убит гитлеровцем описанным выше способом (см. документы 1.2.8.1 и 1.2.8.2). Правда, в опубликованном выступлении указание на этническое происхождение ребенка имеется, вероятно, во время отступления свидетель по тем или иным причинам отклонился от текста. Обратим внимание, что в 1-й версии, в отличие от 2-й и 3-й, нет упоминания того, что спасший И. Н. Макаруху врач (после ранения во время побега с места расстрела) был евреем. Из 2-й версии показаний А. М. Хаммершмидта исчезли детали уничтожения 3,5 тыс. евреев (якобы в Нальчике). Подробное описание экзекуции («обнаженных людей заставляли ложиться в ряд на дно рва по 80—100 человек, после чего их подвергали так называемому “крещению”. Сущность “крещения” заключалась в том, что людей крестили пулями: евреев – за то, что они распяли на кресте Иисуса Христа, а остальных советских граждан как неверующих. Экзекуторы производили из автоматов и винтовок, не целясь, выстрелы в жертв крест-накрест так, что пули попадали одному в голову, плечо, другим – в шею, грудь, живот, третьим – в бедро, колено, а некоторым – только в пятку») было передано совершенно кратко: «позже, как мне стало известно, Оберлендер и его люди вместе с другими гитлеровцами зверски уничтожили несколько сотен советских граждан в гор[оде] Нальчике так называемым способом “крещения”» (см. документ 1.2.5.1 и 1.2.5.2).

Следующая редакторская стратегия заключалась в том, чтобы посредством тех или иных деталей и риторических фигур сделать выступающих более убедительными свидетелями. Например, рассказ очевидца львовской резни Т. В. Сулима начинается с отсылки к тому, что он позднее был узником Освенцима и Маутхаузена. И это не риторическое обращение, свойственное живой публичной речи, а коммуникативная стратегия, закрепленная на заседании ЧГК. Из показаний А. М. Хаммершмидта опускается рассказ о том, как он стал предателем-коллаборационистом. Точно так же меняются описания причин бегства зампредседателя райисполкома Судовой Вишни И. Н. Макарухи ввиду приближения вермахта: в январе 1960 г. он говорил о боязни «преследований со стороны немцев и украинских националистов», в то время как в мартовской версии этот аспект был опущен и заменен более общей фразой, будто он и жена «думали ехать дальше – за советскими войсками» (см. документы 1.2.8.1 и 1.2.8.2). Не менее ярко эта особенность редактирования проявляется и в показаниях Я. И. Шпиталя. Так, 2-я редакция добавляет, что в 1939 г. он решил не оставаться в советской Украине, а бежать в немецкую зону оккупации, «поддавшись националистической пропаганде и не зная советской действительности» (см. документы 1.2.2.1 и 1.2.2.2). Любопытно, что уже в итоговом отчете показания Г. И. Мельника завершаются не просто тем, что батальон «Нахтигаль» был отправлен в Германию, а дополнением, что сам он, свидетель, вскоре порвал с националистами[1575]. Одновременно из показаний по мере возможностей удалялось все, что могло служить свидетельством о неоднозначности поведения свидетеля. Так, Я. И. Шпиталь, согласно мартовской версии, был вовлечен «в организацию украинских националистов» ее членом – сотрудником абвера, в то время как в январе он описывал более долгий путь – бегство из советской Украины, работа «на разных работах», служба в охранных подразделениях веркшута, и только потом присоединение к ОУН и окончательная вербовка.

Эти редакторские стратегии явным образом свидетельствуют как о нежелании слишком активно будировать тему нацистских преступлений и коллаборационизма в советском обществе (тем более среди украинцев), так и об отсутствии тех доказательств личной вины Т. Оберлендера, которые могли бы быть приняты западногерманским судом. Однако был собран значительный комплекс источников, связанных с отдельными сюжетами политики «окончательного решения еврейского вопроса» и другими преступлениями военного времени. Поскольку вся эта тема была поднята с весьма узкими политическими и медийно-пропагандистскими целями, то по их достижении – отставка Т. Оберлендера и подрыв репутации правительства ФРГ – кампания была быстро свернута. Примечательно: советская центральная печать на протяжении апреля 1960 г. поддерживала внимание читателей к процессу, однако сам приговор был помещен уже среди прочих международных новостей [1576]. В дальнейшем в 1960–1964 гг. фамилия Оберлендера упоминалась в различных контекстах, перестав быть предметом особого внимания, а потом вообще исчезла из общественного пространства.

Т. Оберлендер действительно являлся активным сторонником нацизма, проповедником агрессивной внешней политики, соучастником войны на уничтожение против СССР и массовых преступлений. Равным образом советская сторона была полностью права, когда уличала ФРГ в политических и юридических уловках, препятствующих объективному расследованию нацистских преступлений, однако сама проявляла излишнюю прямолинейность, стремясь свести моральную и политическую ответственность к личной и юридической, и ограничивалась реализацией узких политических интересов[1577].

При этом «дело Оберлендера» могло стать советским «делом Эйхмана», поскольку вызвало широкий отклик у советских граждан. В газету «Правда» поступили десятки писем, в которых люди не просто отзывались на рассмотренные публикации (подобный жанр типичен для того времени): в одних они сообщали о различных преступлениях на оккупированной территории Советского Союза и за его пределами, а в других возмущались, что свидетели-соучастники не понесли заслуженного наказания. Но тем самым под вопрос ставилось, насколько в советском обществе справедливо увековечивают жертв нацистских преступлений и преследуют коллаборационистов. Дискуссии в обоих направлениях могли иметь, мягко говоря, непредвиденные политические последствия, и вероятно поэтому от развития темы решили воздержаться.

Ниже мы публикуем документы, связанные с подготовкой международной пресс-конференции. Все они отложились в фонде ЧГК (Государственный архив Российской Федерации. Ф. Р-7021). Мы разбили их на 5 частей. В первую часть включены материалы, связанные с подготовкой апрельской пресс-конференции: протокол заседания Чрезвычайной государственной комиссии и утвержденные свидетельские показания. Последние сопровождены первичными протоколами допросов (при наличии). В эту же часть мы поместили первичные протоколы допросов Ш. И. Шавгулидзе и Ю. Пшихожева. В комментариях к мартовской версии отмечены существенные расхождения с тем, что было опубликовано в отчете о пресс-конференции. Во второй и третьей частях мы приводим прочие свидетельские показания, посвященные преступлениям во Львове и в селах Юзвин и Михайловка летом 1941 г. Вероятно, они являются частью более широкого комплекса документов, собранных органами прокуратуры на Украине на рубеже 1959—1960-х гг. Тот факт, что они отложились в фондах ЧГК, позволяет предположить, что их обнародование также рассматривалось. По крайней мере, в газетных статьях апреля 1960 г., как мы писали выше, есть пересечения с этими документами. Эти материалы позволяют уточнить обстоятельства расстрела польских профессоров, а также убийства евреев в обозначенных селах. Для публикации были отобраны те протоколы, которые содержательно дополняют друг друга. При подготовке материалов по «делу Оберлендера» следователи делали переводы ряда польских статей (опущены в настоящей публикации) и копии выдержек из допросов, проведенных сотрудниками ЧГК во Львове в 1944 г. В данную публикацию мы включили лишь те из них, которые привносят дополнительные сведения относительно львовских событий во время оккупации. В пятую часть вошел ряд наиболее содержательных писем, присланных в газету «Правда» в качестве отклика на публикации о международной пресс-конференции, в том числе о расправах в Луцке в 1941 г., а также свидетельство бывшего красноармейца, который описывал свои злоключения военного времени: отступление из Львова, попадание в плен, нахождение в лагере для военнопленных в г. Замосць, бегство оттуда и пребывание на территории оккупированной Украины.

При публикации документов очевидные опечатки, орфографические и пунктуационные ошибки исправлены, стилистика сохранена. Сокращенные части слов расшифровывались в квадратных скобках []. Заголовки документов даны публикатором. Написание названия села Майдан-Юзвинский (который обычно в протоколах писался как Майдан Юзвенский) и батальона «Бергманн» (иногда он назывался «Бергман») унифицировано. Разница в написании «бандеровцы» / «бендеровцы» сохранена.

Часть 1

Материалы по подготовке сообщения Чрезвычайной государственной комиссии по «делу Оберлендера», 28 марта 1960 г

1.1. Протокол № 73 заседания Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР от 28 марта 1960 г., г. Москва

Председатель Чрезвычайной государственной комиссии Н. М. Шверник[1578], члены Комиссии: Т. Д. Лысенко [1579], В. С. Гризодубова[1580], Николай Митрополит Крутицкий и Коломенский[1581]. Ответственный секретарь Комиссии – П. И. Богоявленский.

Присутствовали: Г. Н. Александров[1582], И. Г. Кабин, В. П. Терешкин[1583], Н. Ф. Чистяков[1584].

I. О проведении пресс-конференции Чрезвычайной государственной комиссии по делу Оберлендера Т., министра Правительства Федеративной Республики Германия.

1. Пресс-конференцию по делу Оберлендера Т. провести 5 апреля 1960 г. в 11 часов утра в Октябрьском зале Дома Союзов.

Проведение пресс-конференции поручить академику Т. Д. Лысенко (председатель), В. С. Гризодубовой, Митрополиту Крутицкому и Коломенскому Николаю и Ответственному секретарю комиссии П. И. Богоявленскому.

2. Утвердить следующий план проведения пресс-конференции:

а) Пресс-конференцию откроет вступительным словом тов. Лысенко Т. Д., объявит состав президиума пресс-конференции и предоставит слово Ответственному секретарю комиссии тов. Богоявленскому для оглашения сообщения Чрезвычайной государственной комиссии о результатах расследования совершенных Оберлендером преступлений против мира, военных преступлений и злодеяний против мирного населения на подвергавшейся временной оккупации территории СССР.

Затем тов. Лысенко Т. Д. представит участников пресс-конференции, являвшихся свидетелями и очевидцами злодеяний, совершенных Оберлендером и батальонами «Нахтигаль» и «Бергманн»:

Мельника Григория Ивановича, врача клиники Львовского мединститута, служившего рядовым в батальоне «Нахтигаль»;

Шпиталь Ярослава Ивановича, инструктора физкультуры в г[ороде] Трускавец[1585], быв[шего] агента германской разведки, очевидца совершавшихся немцами во Львове [1586] расстрелов советских граждан и осведомленного о том, как создавался батальон «Нахтигаль»;

Макаруха Ивана Николаевича, начальника ремонтно-строительной конторы в Судовой Вишне[1587], Львовской области, арестовывавшегося немцами, подвергавшегося пыткам со стороны нахтигальцев и бежавшего из-под расстрела;

Сулима Теодора Васильевича, драматурга, видевшего из окон своей квартиры, как немцы расстреливали на Вулецкой горе польских ученых, и являвшегося очевидцем других зверств во Львове;

Гресько Михаила Николаевича, преподавателя иностранных языков Львовского полиграфического института, видевшего арестованных профессоров, содержавшихся перед расстрелом в здании бурсы Абрагамовича;

Окропиридзе Шалву Александровича, бывшего офицера в батальоне «Бергманн»;

Алескерова Керар Гейдар-оглы, работающего в управлении геологии Азербайджанской ССР, репатриировавшегося в 1958 году в Советский Союз, служившего офицером в батальоне «Бергманн»;

Хаммершмидта Александра Михайловича, товароведа Краснодарского горкомхоза, репатриировавшегося в СССР в 1957 году, служившего квартирмейстером в ставке фон Клейста[1588], лично знавшего Оберлендера и очевидца его преступлений;

Пшихожева [1589] Юсуфа Цуовича, студента сельхозтехникума, служившего в офицерской должности в батальоне «Бергманн»;

Шавгулидзе Шота Ираклиевича, преподавателя истории в средней школе г[орода] Кутаиси[1590], служившего рядовым в батальоне «Бергманн».

б) Первое слово для выступления на пресс-конференции предоставить Мельнику Г. И. и затем Шпиталь Я. К., Сулиму Т. В., Алескерову К. Г., Хаммершмидту А. М. и Окропиридзе Ш. А.

Остальные свидетели выступят только в случае обращения к ним с вопросами.

в) После выступлений свидетелей, указанных в пункте «б», предоставить корреспондентам возможность задать вопросы.

г) В зале пресс-конференции организовать выставку фотокопий, полученных в 1944 году и во время настоящего расследования показаний свидетелей о злодеяниях гитлеровцев во Львове, на Кавказе и в других местах, подвергавшихся временной оккупации; фотокопий архивных документов, разоблачающих Оберлендера; фотоснимков зверств и разрушений, а также изданных в СССР и за границей книг, в которых разоблачается Оберлендер, и подборку советских и иностранных газет, описывающих преступления Оберлендера.

д) Организовать перевод на английский язык выступлений участников пресс-конференции, вопросов и ответов.

II. Утверждение Сообщения Чрезвычайной государственной комиссии по делу Оберлендера.

1. Утвердить Сообщение Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков по делу Оберлендера:

«В последнее время в иностранной и советской печати были опубликованы материалы о преступлениях Теодора Оберлендера, министра правительства Федеративной Республики Германии, совершенных им в годы второй[1591] мировой войны на территории СССР, подвергавшейся временной немецко-фашистской оккупации. В Чрезвычайную государственную комиссию по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков в связи с этим поступило много писем и заявлений советских граждан, в которых сообщались факты тягчайших преступлений Оберлендера и высказывались требования о привлечении его к ответственности.

Учитывая требования советской общественности, Чрезвычайная комиссия через компетентные органы произвела соответствующее расследование.

В ходе расследования были допрошены многочисленные свидетели, собраны документальные доказательства, изобличающие Оберлендера в совершении им злодеяний.

Оберлендер – старый нацист, пользовавшийся полным доверием главарей нацистской партии. В 1934 году он лично Гессом [1592] был назначен руководителем «Союза немцев Востока»[1593]. Позднее являлся сотрудником военной разведки «Абвер» и, как «специалист» по Востоку, проводил шпионско-террористическую деятельность против Советского Союза и других стран Восточной Европы.

Еще задолго до нападения фашистской Германии на Советский Союз Оберлендер комплектовал и обучал специальные карательные отряды, предназначенные для выполнения преступных заданий на территории Советского Союза.

В своем письме от 5 ноября 1943 года Обердендер писал своему командованию: «Перед началом похода на Россию я получил задание подготовить и обучить украинское подразделение». Таким подразделением был созданный им из числа украинских буржуазных националистов особый батальон под условным названием «Нахтигаль» («Соловей»), подготовка и организация которого была начата в первые месяцы 1940 года в гор[оде] Крыница[1594] (Польша).

Обучение и формирование этого батальона, также как и других подобных подразделений, было завершено в специальных военных лагерях «Нойгаммер» (Германия).

Карательный батальон «Нахтигаль» одним из первых вступил в гор[од] Львов утром 30 июня 1941 г.

Как установлено расследованием, в первые же дни появления во Львове батальона «Нахтигаль» из его состава было выделено несколько особых групп, на которые возлагалась задача уничтожения советских работников, лиц еврейской и польской национальностей[1595]. Немецко-фашистские бандиты и их пособники руководствовались при этом списками намеченных для уничтожения жертв, заранее подготовленными во 2-м отделе «Абвер» в Кракове[1596], референтом которого по украинским вопросам был Оберлендер.

По показаниям свидетелей, в городе Львове в эти дни гитлеровцами совершались массовые расстрелы мирного населения, женщин, детей и стариков, сопровождавшиеся издевательствами и истязаниями.

Так, на балконе оперного театра были повешены 12 советских граждан; на Стрелецкой площади на глазах жителей города расстреляны 15 человек; на углу улиц Дзержинского и Ивана Франко убиты старик и две женщины; на улице Зыбликевича был выброшен на мостовую из окна третьего этажа грудной ребенок; в район дрожжевого завода было вывезено на автомашинах большое количество людей, которых гитлеровцы уничтожили[1597].

Одним из кровавых злодеяний, которое учинили бандиты из «Нахтигаля» во Львове, было уничтожение большой группы известных польских ученых, в том числе профессоров Бартеля[1598], Бой-Желенского[1599], Ломницкого[1600]и других. В ночь с 3 на 4 июля 1941 года эти ученые, содержавшиеся под арестом в здании так называемой бурсы Абрагамовича, были вывезены на близлежащую Вулецкую гору и там на ее склонах расстреляны.

Эти факты подтверждаются показаниями свидетелей Сулима, Гресько, Ломницкой[1601], Рудницкого[1602], Гроера[1603] и других очевидцев ареста и уничтожения польских ученых и материалами расследования, проведенного Чрезвычайной комиссией в 1944 году.

Для сокрытия своих преступлений немецко-фашистские захватчики сжигали трупы умерщвленных ими людей. Так поступили они и с останками ученых, уничтоженных в гор[оде] Львове.

Показаниями свидетелей установлено, что в 1943 году из числа заключенных Яновского лагеря[1604] была создана особая бригада, которая производила на Вулецкой горе раскопки могил, а затем вывозила трупы за город и там их сжигала. Во время раскопок могил лицами, входившими в состав указанной выше бригады, были найдены в карманах одежды личные документы профессоров Бартеля, Островского[1605] и других, автоматическая ручка фирмы «Ватерман»[1606] с надписью на кольце «доктору Витольду Новицкому»[1607].

Как установлено, батальон «Нахтигаль» и его особые команды совершали насилие и расстрелы советских граждан в населенных пунктах Золочев[1608], Сатанов[1609], Юзвин[1610], Михамполь[1611] Украинской ССР.

Осенью 1941 года Оберлендер был назначен командиром особого батальона, получившего условное наименование «Бергманн» («Горец»). Этот батальон был сформирован и обучен в тех же военных лагерях «Нойгаммер» из числа военнопленных. Перед ним ставились задачи поддержания так называемого «нового порядка», выполнения полицейских функций в тылу немецкой армии и проведения карательных мероприятий против партизан и населения.

Преступно нарушая международные конвенции и обычаи ведения войны, Оберлендер и его ближайшие помощники объезжали лагеря военнопленных и, пользуясь тем, что истощенные голодом и пытками люди потеряли способность к сопротивлению, под угрозой физического уничтожения зачисляли их в батальон «Бергманн», а затем принуждали к принятию присяги на верность Гитлеру. К присяге их приводил лично Оберлендер.

В целях устрашения личного состава батальона по инициативе Оберлендера была расстреляна группа военнопленных в составе Циклаури, Тобидзе и др., которые высказывали намерение перейти при удобном случае на сторону советских войск. В конце 1941 года в «Шталаге-8»[1612] по приказу Оберлендера были умерщвлены 7 военнопленных из числа отобранных для батальона «Бергманн». В станице Славянской[1613] по приказу Оберлендера расстреляны 30 военнопленных, находившихся в тяжелом физическом состоянии.

Пребывание батальона «Бергманн» на Северном Кавказе в период сентябрь 1942 г. – январь 1943 г. ознаменовалось бесчинствами, грабежами и насилием над населением. Особенно зверствовал в районе гор[ода] Нальчика[1614] командир одного из подразделений батальона «Бергманн» отъявленный бандит Бештоков[1615]. Руководствуясь указаниями Оберлендера, соучастники Бештокова расстреливали и грабили население, сжигали дома, а награбленное имущество отправляли в Германию. Много награбленного имущества было вывезено в Германию лично для Оберлендера.

По приказу Оберлендера из госпиталя в гор[оде] Кисловодске[1616] была выброшена на улицу группа тяжелораненых, а жителям запрещено оказывать им какую-либо помощь. Позднее, при отступлении немцев, этот госпиталь по распоряжению Оберлендера был взорван.

Во второй половине октября 1942 года Оберлендер в камере тюрьмы в г[ороде] Пятигорске[1617] лично расстрелял 15 арестованных советских граждан. В числе уничтоженных была учительница, которую Оберлендер истязал и зверски умертвил.

На ст[анции] Тимашевской[1618] при отступлении батальона «Бергманн» Оберлендер с группой эсэсовцев взорвали водонапорную башню с находившимися на ее верху ремонтными рабочими.

Эти и другие злодеяния Оберлендера подтверждены показаниями бывших участников батальона «Бергманн» – Алескерова, Окропиридзе, Мухашаврия[1619] и других свидетелей и очевидцев его преступлений.

В приговоре Международного военного трибунала по делу главных немецких военных преступников указывается:

“Из представленных доказательств явствует, что во всяком случае на Востоке массовые убийства и зверства совершались не только в целях подавления оппозиции и сопротивления германским оккупационным властям. В Польше и Советском Союзе эти преступления являлись частью плана, заключавшегося в намерении отделаться от всего местного населения путем изгнания и истребления его для того, чтобы колонизировать освободившиеся территории немцами”.

Оберлендер являлся одним из исполнителей этих планов.

Чрезвычайная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков на основе материалов произведенного расследования и других документальных материалов, имеющихся в распоряжении Комиссии, учитывая положения Устава Международного военного трибунала, учрежденного Соглашением четырех союзных держав от 8 августа 1945 года для суда над главными немецкими военными преступниками, считает установленным, что Теодор Оберлендер совершил преступления против мира, военные преступления и преступления против человечности».

2. Текст Сообщения после его оглашения на пресс-конференции распространить среди участников конференции – на русском, английском, французском, немецком и испанском языках.

Председатель Чрезвычайной

государственной комиссии Н. Шверник[1620]

Члены Комиссии Н. Лысенко

В. Гризодубова

Николай – Митрополит Крутицкий и Коломенский

Ответственный секретарь

Комиссии П. Богоявленский

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 391. Л. 2–9.

Машинопись. Подлинник. Автографы.

1.2. Выписки из показаний свидетелей и очевидцев злодеяний, совершенных Оберлендером на территории СССР, подвергавшейся временной немецко-фашистской оккупации

1.2.1.1. Показания Г. И. Мельника (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

Я служил под командованием Оберлендера и знаю о его преступлениях.

С весны 1939 года я проживал в г[ороде] Кракове и там же в начале[1621]1940 года был вовлечен в организацию украинских буржуазных националистов. Эта организация направила меня с группой других украинцев в г[ород] Крыницу, где мы под руководством немецких инструкторов проходили предварительную войсковую подготовку. Затем нас перевезли в г[ород] Нойгаммер[1622] в Германию, где из украинских националистов сформировали батальон «Нахтигаль», или, как мы его называли, – украинский легион[1623].

Батальон состоял из 4 рот общей численностью около 1 000 человек, командовал им немецкий офицер Херцен[1624] и один из главарей буржуазных [1625] националистов – Роман Шухевич[1626]. Командный состав батальона был из немцев, а их заместителями являлись националисты, знавшие немецкий язык.

Мы были обмундированы в немецкую форму. Нам также выдали отличительные знаки: желто-голубые полоски для погон и металлический знак «трезуб».

18 июня 1941 года батальон прибыл под г[ород] Радымно[1627] на советскую границу.

Здесь нам стало известно, что наша часть подготовлена для выполнения карательных функций в связи с предстоящей войной с СССР.

После нападения гитлеровцев на СССР батальон в походном порядке шел за передовыми немецкими частями и 29 июня прибыл в г[ород] Янов[1628]подо Львовом.

В лесу под Яновом я видел все командование батальона в сборе. Там же находился и Оберлендер в чине обер-лейтенанта, который, как мне говорили, являлся представителем немецкого командования и политическим руководителем нашего батальона.

Утром 30 июня 1941 года мы вступили в г[ород] Львов и, проходя по улицам, по приказанию командования, распевали песни, в том числе и погромную песню, призывавшую к уничтожению коммунистов, поляков и евреев[1629].

В городе батальон был расположен в различных местах. Из нашего взвода, размещавшегося на территории газового завода, в тот же день по приказу Оберлендера и Шухевича была отобрана группа легионеров. В их числе, как я помню, был Лущик Григорий, Панькив Иван[1630], Панчак Василий и другие. Из других взводов также были выделены группы, а всего специальный отряд состоял примерно из 80 человек [1631].

Через 4–5 дней эти люди возвратились и рассказали нам, что они арестовали и расстреляли много жителей города.

Лущик, Панчак и другие[1632] говорили, что они вместе с участниками заброшенных ранее диверсионных групп получили от Оберлендера и Шухевича списки подлежащих аресту людей. Арестованных свозили в определенные места и, как я помню, при этом называлась и бурса Абрагамовича, а затем по приказу Оберлендера и Шухевича расстреливали. Мне Лущик и Панчик говорили, что они лично расстреливали на Вулецкой горе польских ученых и называли фамилии некоторых из расстрелянных. Эти фамилии я не могу сейчас вспомнить, но мне запомнилась одна – профессор Бартель. Он мне был известен и ранее как бывший министр панской Польши.

По выполнении этой акции наш батальон был собран в казармах на Стрыйской улице. Это было примерно 6–7 июля 1941 г. Оберлендер выступал перед батальоном и говорил, что[1633] выполнение поставленных перед нами задач требует продвижения вперед.

Наш батальон выступил из Львова в направлении г[орода] Золочева.

Должен сказать, что немцы, занимавшие командные посты в батальоне, отличались большой жестокостью по отношению к советским людям. Я лично видел, как один немецкий фельдфебель беспричинно застрелил у Стрыйских казарм девушку, студентку Политехнического института[1634].

В г[ороде] Золочеве мы находились несколько дней, охраняли военнопленных. Командованием батальона было приказано выявлять коммунистов, а затем уничтожать их.

Из Золочева мы прибыли в г[ород] Тернополь[1635], где была отобрана специальная группа около 80 человек[1636], в которой был и я. Эта группа под командой Сидора Василия[1637], заместителя Шухевича, направилась в г[ород] Сатанов.

По прибытии в Сатанов мы разделились, часть людей[1638] во главе с Сидором вошла в город и стала расстреливать жителей по списку, имевшемуся у Сидора[1639]. Приказ об уничтожении мирных жителей Сидор дал, ссылаясь на указания, полученные от Оберлендера[1640]. Другая часть, где был и я, закрыла выходы из города. Я лично видел на улицах много трупов, там были трупы не только взрослых, но и детей.

Пока мы были в Сатанове, основная часть батальона во главе с командованием остановилась в м[естечке] Михамполе, где также производились массовые расстрелы жителей.

Из Михамполя батальон прибыл в г[ород] Юзвин. В этом городке мне известны несколько случаев убийств ни в чем не повинных советских людей.

Из Юзвина батальон был отправлен в Германию[1641].

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 394. Л. 1–3. Машинопись. Подлинник.

1.2.1.2. Протокол допроса свидетеля Г. И. Мельника, г. Львов, 15 января 1960 г

Старший следователь прокуратуры Львовской области юрист 1-го класса Антошко Р. Е. с соблюдением требований ст. 160–165 УПК УССР допросил в качестве свидетеля нижепоименованного:

Мельник Григорий Иванович, 1920 года рождения, уроженец села Красив Пустомытовского района Львовской области, украинец, в 1953 году окончил Львовский медицинский институт, работающий врачом-ординатором Львовской клиники мединститута, проживающий в гор[оде] Львове по ул[ице] Партизанской 22/7.

Будучи предупрежден об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 89 УК УССР, свидетель показал:

Весной 1939 года, после окончания школы официантов во Львове, я не мог найти работу и уехал в Краков, где меня застала война и оккупация Польши гитлеровской Германией. В Кракове я работал официантом в одном из казино. В начале 1940 года среди украинцев, находящихся в Кракове, начались разговоры о том, что вскоре, возможно, будет война с Советским Союзом и всем украинцам необходимо организоваться. С этой целью многие украинцы, и я в том числе, отправились из Кракова в город Криницу, где под руководством немецких инструкторов проходили предварительную войсковую подготовку. Нас собралось здесь больше 200 человек, и мы пробыли в Кринице два – два с половиной месяца. Затем мы были переведены в город Нойгаммер в Германии, где были расположены немецкие военные лагеря. В Нойгаммер прибыли также другие группы украинцев из других мест и из них был сформирован батальон под названием «Нахтигаль», но мы сами между собой именовали его украинским легионом.

Батальон был сформирован в составе 4 рот численностью около 1 000 человек. Всех нас обмундировали в немецкую солдатскую форму вермахта. Батальон возглавлял немецкий офицер по фамилии Херцен и один из руководителей оуновцев – Роман Шухевич. Командирами рот, взводов и отделений были немецкие офицеры и фельдфебели, а заместителями их являлись украинцы, знающие немецкий язык, которые и осуществляли обязанности переводчиков. Кроме того, те, кто не владел немецким языком, усвоили немецкую команду. В Нойгаммере мы проходили воинскую подготовку в пределах пехотного подразделения. 18 июня 1941 года из города Нойгаммер мы прибыли в район Радымно, на границу Польши и Советского Союза. Здесь нам стало известно, что наша часть подготовлена для выполнения специальных заданий в связи с предстоящей войной с СССР.

В Радымно всем нам были выданы отличительные знаки: желто-голубые полоски для погон и металлический значок в форме «трезуба», который носился на левой стороне груди.

После нападения гитлеровской Германии на Советский Союз наша часть в походном пешем порядке направилась через город Яворов[1642] с непродолжительными остановками в пути следования и 29 июня 1941 года прибыла в город Янов подо Львовом. В боях мы участия не принимали, а следовали в тылу передовых немецких частей. В лесу под Яновом я впервые увидел в сборе командование нашего батальона. Туда же прибыл немецкий офицер в чине оберлейтенанта или гауптмана [1643], который, как говорили, являлся представителем высшего командования и фамилия которого, как я узнал затем, была Оберлендер. Вместе с Херценом, Шухевичем и другими офицерами у них было какое-то совещание, а затем нам объяснили, что мы должны принять участие в занятии Львова. Когда выяснилось, что Львов занят передовыми немецкими частями, был отдан приказ нашему батальону войти в Львов в строевом порядке с песнями на украинском языке. В этих песнях были слова: «смерть, смерть, ляхам смерть, смерть московско-жидовской коммуне, нас до бою ОУН нас веде». В городе Львове наш батальон был размещен в различных местах. Взвод, в котором находился я, разместился на территории газового завода. Во Львов наш батальон вступил утром 30 июня 1941 года.

В тот же день из нашего взвода была отобрана группа кадровых националистов для выполнения специального задания. В их числе я помню заместителя немецкого командира нашего взвода Григория Лущика, Ивана Панькива, Василия Панчака. Об их судьбе мне ничего не известно. Как позже я узнал, такие же группы были выделены из других взводов и рот, а всего этот отряд состоял примерно из 80 человек. Выделенные люди отсутствовали в течение 4–5 дней. Я лично в это время находился на газовом заводе и нес караульную службу. Когда Григорий Лущик и другие возвратились, я узнал от них, что созданная по поручению командования специальная группа должна была производить аресты и расстрелы представителей польской интеллигенции и других лиц. В состав этой группы входили также украинские националисты, одетые в штатскую одежду и переброшенные немцами в качестве десантных групп. Лущик, а также Панчак рассказали мне, что они лично принимали участие в расстреле польских ученых на Вулецкой горе. Они называли некоторые фамилии расстрелянных, но мне запомнилась одна фамилия – профессора Бартеля, который был известен как бывший министр панской Польши. Об этом событии было много разговоров. Участники расстрелов без стеснения рассказывали, что они уничтожили многих известных польских ученых.

Лущик и другие рассказывали также, что их группой были произведены многочисленные аресты других жителей, а расстрелы проводились не только на Вулецкой горе, но и в других местах. Как говорили участники этой группы, акция по уничтожению населения города Львова осуществлялись по распоряжению Оберлендера и Шухевича.

Через 5–6 дней наш взвод был переведен в казармы по улице Стрыйской. В этих казармах был собран весь батальон, и здесь я вновь увидел Оберлендера. После этого мы выступили из города Львова и прибыли в город Золочев, где находились несколько дней и некоторые из нас охраняли лагерь военнопленных. Затем из Золочева батальон прибыл в Тернополь, находился здесь несколько дней, не выполняя каких-либо заданий. В Тернополе была собрана группа на велосипедах в составе около 80 человек, отправившаяся через Волочиск[1644] в город Сатанов. В этой группе был и я. Командовал этой группой Василий Сидор, который являлся заместителем Шухевича. Вторая часть батальона, основная, направилась в местечко Михамполь. В Сатанов мы прибыли ночью. Из нашего отряда было отобрано около 20 человек, которые во главе с Сидором вошли в город и там проводили массовые расстрелы мирных жителей. Я лично находился в оцеплении города с задачей никого из города не выпускать. У Сидора был список, и он согласно этому списку давал специальное распоряжение, кого именно следует расстрелять.

Утром, когда я в числе остальных находящихся в оцеплении города вошел в город, то увидел на улицах, в домах множество трупов.

Из Сатанова через некоторое время мы пришли в военный городок Юзвин, куда пришла также и остальная часть батальона. Здесь мы простояли неделю, а может быть, и больше, занимались чисткой оружия и строевой подготовкой, а затем в конце июля или в начале августа были отправлены специальным поездом в Краков, а оттуда в Нойгаммер-Квайс.

Здесь наш батальон был разоружен. Уточняю, что о наименовании «Нахтигаль», присвоенном нашему батальону, нам стало известно, когда мы находились под городом Радымно.

Считаю также себя обязанным сообщить о следующем факте, очевидцем которого я лично был, а именно: когда наш батальон перешел в казармы по Стрыйской улице в городе Львове, один из немецких офицеров – фельдфебель издевался над своей прислугой – бывшей студенткой Львовского Политехнического института, а затем на виду у всех вывел ее в лес, что рядом с казармами, и расстрелял. Этот факт меня возмутил до глубины души.

Протокол мною прочитан, с моих слов записано правильно – подпись. Допросил: старший следователь прокуратуры Львовской области.

Копия верна:

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 22–26.

Машинопись. Копия.

1.2.2.1. Показания Я. И. Шпиталя (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

До 1939 года я проживал в селе Стрильбичи[1645] Старо-Самборского района Львовской области, в этом же году, перед приходом Советской Армии [1646], поддавшись националистической пропаганде и не зная советской действительности, уехал на Запад, проживал в Польше.

В 1941 году я был вовлечен в организацию украинских националистов членом этой организации Свободой, который был известен как сотрудник «Абвера». Меня направили в г[ород] Краков, а оттуда в г[ород] Бранденбург[1647], где я был зачислен слушателем разведывательно-диверсионной школы, в которой обучалось около 100 человек.

Через некоторое время поручик Босый[1648], ездивший в г[ород] Берлин [1649], объявил нам, что в Ной-Гаммере формируется украинский легион, который явится зародышем будущей украинской националистической армии и вместе с гитлеровскими войсками будет освобождать Украину. Из нашей школы в этот легион было направлено около 70 человек.

Я по окончании школы 10–11 июня 1941 года вместе с Грыциным[1650], Щирбой[1651], Гиркой, Стельмащуком[1652] и Фитьо[1653] с диверсионной целью перешли границу в районе Славска[1654] Львовской области.

Но вскоре началась война и возложенного на нас задания мы не выполнили.

В гор[од] Львов я прибыл на третий день его оккупации и на улице Подвальной встретил знакомых мне легионеров Швеца[1655] и Шкитака[1656] из батальона «Нахтигаль», одетых в немецкую форму с отличительными знаками – сине-желтыми ленточками на погонах и знаком «трезуб» на груди.

В разговоре Шкитак мне сообщил, что они первыми вошли в гор[од] Львов, и тут же показал мне проходящего офицера и сказал, что это Шухевич, один из командиров батальона.

Шкитак очень торопился и сказал мне, что он в составе группы легионеров по приказу командования батальона едет в район Великие Мосты[1657]Львовской области для ликвидации поляков и евреев.

Во Львове я встретил своего знакомого Маевского[1658] по кличке Косарь – руководителя пропаганды центра организации украинских националистов, который предложил мне идти в личную охрану Лебедя[1659], одного из главарей украинских националистов.

Лебедь знал меня раньше, согласился с предложением Маевского и взял меня в свою охрану, заявив при этом, что я должен быть слепым, глухим и немым.

Мы размещались в доме по улице Драгоманова (бывшая Махнацкого) № 22, в левом флигеле первого этажа.

В подвале этого здания находились арестованные, которых ночью по одному выводили во двор и расстреливали.

Расстрелы арестованных производили из мелкокалиберных винтовок и пистолетов, чтобы было меньше шума, немцы и легионеры из батальона «Нахтигаль».

Я сам видел, когда лежащих во дворе людей освещали электрическими фонарями и тех, кто еще был жив, – добивали. Убитых тут же увозили в неизвестном направлении.

Эти расстрелы я видел из окон комнаты, в которой мы размещались.

В одну из ночей привезли группу арестованных, которых отвели на второй этаж, учинили им допросы и избиения. Ругань, крики, стоны были слышны у нас в комнате. Потом арестованных сбросили с балкона второго этажа на бетонированную площадку двора и там достреливали. Убитых быстро увезли.

За эти три дня там было расстреляно несколько десятков человек. Аресты и расстрелы производились по заранее подготовленным спискам.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 394. Л. 3–4.

Машинопись. Подлинник.

1.2.2.2. Протокол допроса свидетеля Я. И. Шпиталя, г. Дрогобыч[1660], 16 января 1960 г

Старший следователь прокуратуры Львовской области юрист V[1661] класса Антошко Р. Е. с соблюдением требований ст. 160–165 УПК УССР допросил в качестве свидетеля нижепоименованного:

Шпиталь Ярослав Иванович, 1917 года рождения, уроженец села Тершов, Ст. – Самборского района Львовской области, украинец, со средним образованием, по специальности инструктор физкультуры, до последнего времени работал по этой специальности на калийном комбинате в Стебнике[1662], проживающий в гор[оде] Трускавец по ул[ице] Тихая 16/3.

Об уголовной ответственности по ст. 89 УК УССР за дачу заведомо ложных показаний предупрежден – Шпиталь.

До 1939 года я проживал в селе Стрильбичи Старо-Самборского района Дрогобычской области, а после освобождения Западной Украины уехал в оккупированную гитлеровцами Польшу, где проживал в Кракове и Перемышле [1663] и работал на разных работах.

В феврале – марте 1940 г[ода] я переехал в город Криницу и устроился в немецком отряде, так называемом «Арбайтединст» – рабочей службы. В этом отряде находились люди исключительно украинской национальности, причем большинство из них состояло в ОУН и только некоторые, как, например я, не состояли в ОУН. В течение пяти-шести месяцев я вместе с остальными проходил в этом отряде воинскую строевую подготовку. Из Криницы в конце июля или в начале августа 1940 года я и многие другие были направлены в Краков, а оттуда в местечко Сталева Воля[1664] в отряд «веркшуц»[1665] (отряд по охране заводов). Там мы охраняли военные заводы.

В Сталевой Воле я был вовлечен в оуновскую организацию и в марте 1941 года направлен в Бранденбург (Германия) в разведывательно-диверсионную школу. В этой школе таких, как я, оуновцев, было более 100 человек. В Бранденбурге в школе через некоторое время нам было объявлено, что в городе Нойгаммер (Германия) формируется украинский легион, который явится зародышем будущей украинской националистической армии, которая в скором времени вместе с гитлеровцами будет освобождать Украину. Об этом нам сообщил начальник школы, немец, владеющий украинским языком, фамилии которого никто из нас не знал. Кроме того, цель образования этого легиона нам разъяснял поручик Босий, обучавшийся вместе с нами в школе, который перед тем ездил туда, в Нойгаммер. Вместе с Босим отобранная часть курсантов школы была направлена в этот легион, в Нойгаммер. Оставшаяся часть курсантов школы также хотела идти в легион, однако нам (так как и я был в числе остальных) было разъяснено, что легион формируется для одного задания, а у нас другое задание. Потом нам стало известно, что туда, в Нойгаммер, в легион, направляются люди из Криницы, Сталевой Воли и других мест, где сосредотачивались украинские националисты.

По окончании школы, примерно числа 10 июня 1941 года меня в составе группы из 6 человек перебросили через границу в районе Славского района на территорию Советского Союза с заданием совершать диверсионные акты. Однако указанного задания мы не выполнили из-за отсутствия связей на территории СССР, и, кроме того, вскоре начались военные действия, приблизился фронт.

Во Львов я пришел на второй или третий день после занятия его немцами. Там на улице Пидвальной, что рядом с Русской улицей, я встретил своего знакомого по школе в Бранденбурге, который был направлен в Нойгаммер в легион – Швеца, который был одет в немецкую солдатскую форму, но с отличительными знаками легиона, а именно сине-желтыми ленточками на погонах и трезубом на груди. Швец стоял около здания, где расположилась часть легиона, на посту. К нам подошел второй мой знакомый по Сталевой Воле из отряда «веркшуц» – Антон Шкитак, также направленный в Нойгаммер.

В разговоре мы рассказали друг другу о своей жизни за последнее время. Они сказали мне, что их легион первым вошел во Львов. Шкитак сказал, что здесь они охраняют штаб своего легиона и тут же, указывая на проходившего рядом немецкого офицера, сказал, что это Шухевич – идейный руководитель их легиона. В беседе я выяснил, что в легионе много моих знакомых. Шкитак сказал мне, что он в составе группы едет в Великие Мосты Львовской области, в распоряжение одного из главарей оуновцев – Дмитрия Грицая[1666] для ликвидации польского населения. На мой вопрос, почему именно они должны ехать туда для выполнения такого задания, Шкитак ответил, что штатским не следует все знать, а он принимал немецкую присягу. После этого я связался с одним знакомым мне видным оуновцем Маевским, и тот направил меня в группу по охране главаря националистов, возглавлявшего в ОУН службу безопасности, – Лебедя. Его будущая резиденция находилась в здании по улице Мохнацкого (ныне ул[ица] Драгоманова).

Лебедя я знал уже давно. Туда, в здание к нему я явился 2 или 3 июля 1941 года. Принимая меня, Лебедь сказал, что, неся службу у него, я должен быть глухой, слепой и немой. Вместе со мной в охране было еще три человека. Мы разместились в левом флигеле первого этажа здания и занимались его уборкой и подготовкой для размещения служивших у Лебедя оуновцев, так как это здание, в котором ранее размещалось учреждение, было разгромлено и полупустое. Сам Лебедь там еще не размещался, а приезжал лишь периодически. В подвале этого здания находились арестованные, говорившие на польском языке, которых ночью по одному выводили во двор этого же здания, окруженный глухими стенами других домов, и там расстреливали. Выстрелы производились из мелкокалиберной винтовки для того, чтобы они были не очень слышны. На место расстрелянных ночью привозились другие арестованные.

Арестованных привозили на грузовых автомашинах и расстреливали немцы и люди, одетые в немецкую форму и говорящие на украинском языке. Все это я видел из окон той комнаты на первом этаже, в которой мы размещались. Были случаи, когда лежавших уже во дворе людей освещали электрофонарями и добивали выстрелами из пистолетов также небольшого калибра.

В последнюю ночь несколько человек из числа арестованных были выброшены из окон 3-го этажа во двор на бетонное покрытие. В течение этих дней я почти неотлучно находился в этом здании и выходил лишь для того, чтобы поесть. 7 июля 1941 года, в день религиозного праздника Ивана Купалы, я из города Львова ушел.

Хочу дополнить следующим: находясь во Львове, я встретил в здании на улице Пидвальной, где размещался провод ОУН, своего знакомого Владимира Дейгакивского, который в разговоре сказал мне, что оуновцы подготовили специальные списки видных поляков и евреев, которые должны быть расстреляны в момент прихода немецких войск во Львов. В списки эти включались поляки и евреи, враждебные немцам и украинским националистам.

Протокол мною прочитан, показания записаны с моих слов правильно. Шпиталь

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 32–35.

Машинопись. Копия.

1.2.З.1. Показания Т. В. Сулима (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

Я бывший узник Освенцима и Маутхаузена[1667]. В течение трех лет под № 155027, неизгладимо оставшемся на моем теле, я содержался в этих лагерях смерти и до дна выпил горькую чашу страданий, уготованную человечеству нацистами. Я видел, как люди тысячами гибли от непосильной работы, холода, голода, электрического тока, пуль и палок, как гитлеровские изверги на горы человеческих трупов забрасывали изможденных, но еще живых моих собратьев, моливших о пощаде. В моей памяти сохранились чудовищные картины угона в газовые камеры тысяч голых детей, женщин, мужчин. Мне пришлось дышать гарью человеческих тел, беспрерывно сжигавшихся в ненасытных ретортах лагерных крематориев.

И поэтому, когда из сообщений прессы я узнал о выяснении роли Оберлендера в совершении страшных преступлений, которые имели место в первые дни оккупации нацистами города Львова, я счел своей священной обязанностью, своим долгом рассказать об этих преступлениях, поскольку сам лично являлся их очевидцем.

До войны я постоянно проживал во Львове. В ночь с 29 на 30 июня 1941 г[ода] этот город был занят немецко-фашистскими войсками. Вместе с ними во Львов ворвались и вооруженные украинские националисты. Они были одеты в полевую форму немецкой армии и имели на груди знак отличия в виде желто-голубой ленточки. Вскоре стало известно, что это были легионеры из находившегося под немецким командованием батальона «Нахтигаль».

После захвата города гитлеровцы и легионеры[1668] стали жестко расправляться с мирным населением. Начались массовые аресты, расстрелы, пытки и глумление над жителями. В городе не было улицы, на которой не валялись бы трупы людей.

30 июня 1941 года я видел, как солдаты «Нахтигаля» выволокли из дома № 65 по ул[ице] Потоцкого моего соседа, 23-летнего студента Трояновского и в овраге за домом расстреляли его. В этот же день на улице Коперника я был свидетелем расстрела большой группы людей, которых гитлеровцы конвоировали по направлению к улице Сталина. Истекавших кровью раненых гитлеровские изверги добивали прикладами и каблуками сапог.

Кровавую расправу фашистские бандиты учинили над интеллигенцией Львова. В первые же дни оккупации по городу разнеслась весть о том, что гитлеровцами арестованы такие видные ученые, литераторы, юристы, медики, как Бартель, Бой-Желенский, Вайгль [1669], Гилярович[1670], Домасевич, Мундт[1671], Новицкий, Островский, Пилят[1672], Ренцкий [1673], Серадский[1674], Стожек и другие. Стало известно, что их содержат в застенках бурсы Абрагамовича под охраной гитлеровцев и украинских националистов.

И вот мне лично пришлось быть свидетелем расстрела людей, содержавшихся в бурсе[1675] Абрагамовича. В это время я проживал по улице Потоцкого, дом № 63, кв[артира] 12 на 4-м этаже. 3 июля 1941 г[ода], под вечер из окон моей квартиры я увидел следующую картину: группа вооруженных солдат со стороны бурсы Абрагамовича вниз по Вулецкой горе вела под конвоем 7 человек гражданских лиц, несших на себе лопаты. Дойдя примерно до половины Вулецкой горы, конвоиры остановились и, как видно было по их жестам, заставили людей в гражданском копать яму. Когда люди выкопали могилу – я видел, как фашисты расстреляли их, зарыли трупы и удалились в направлении бурсы Абрагамовича. В ночь с 3 на 4 июля я несколько раз слышал выстрелы и автоматные очереди, доносившиеся с Вулецкой горы.

На следующий день я встретил своего соседа Пионтека Станислава, поляка по национальности, и рассказал ему о происшедшем. Пионтек ответил, что он тоже все это видел и слышал и что гитлеровцы прошедшей ночью совершили чудовищное злодеяние. «На склонах Вулецкой горы, – заявил со слезами старик Пионтек, – гитлеровские бандиты расстреляли цвет польской интеллигенции».

Фашистские варвары и их сподручные украинские националисты из «Нахтигаля» продолжали творить свои чудовищные злодеяния и в последующие дни. На балконе оперного театра были повешены 12 человек. Среди них находился и мой друг, студент университета, Сергей Глебовицкий. Много невинных граждан гитлеровцы повесили на балконах других зданий Львова. Злодеяния, которые были совершены гитлеровскими бандитами в первые дни оккупации Львова, по своей жестокости превосходили до того известные в истории человечества.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 394. Л. 5–6. Машинопись. Подлинник.

1.2.З.2. Протокол допроса свидетеля Т. В. Сулима, г. Львов, 14 января 1960 г

Старший следователь прокуратуры Львовской области юрист 1-го класса Антошко Р. Е. с соблюдением требований ст. 160–165 УПК УССР допросил в качестве свидетеля нижепоименованного:

Сулим Теодор Васильевич, 1914 года рождения, урож[енец] Рава-Русского района Львовской области, украинец, в настоящее время драматург, проживающий в городе Львове по улице Ватутина 38, кв[артира] 5а.

Будучи предупрежден об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 89 УК УССР свидетель показал:

Узнав из сообщений в прессе о происходящем в настоящее время выяснении роли нынешнего боннского министра Оберлендера в массовых злодеяниях, которые учинялись в г[ороде] Львове немецко-фашистскими захватчиками, когда здесь находился сформированный из украинских националистов карательный батальон «Нахтигаль», политическим руководителем которого являлся упомянутый Оберлендер, я обратился с письмом в редакцию газеты «Выьна Украша», а также выступил по телевидению. Я счел своим долгом сообщить об известных лично мне фактах злодеяний гитлеровцев.

О них были осведомлены многие жители города, которые появлялись в эти дни на улицах или наблюдали из окон своих домов ужасающие сцены расправы, глумления и издевательства над мирным населением.

Об этих преступных фактах не мог не знать ни один гитлеровец, находившийся тогда во Львове. В связи с заданными мне вопросами показываю. В первые же дни прихода фашистских войск я лично видел на улицах Львова массовые расстрелы, учиняемые фашистскими солдатами и офицерами. Началось это уже 30 июня 1941 года. Я видел на улице Коперника группу людей, которую конвоировали фашисты по направлению к улице Сталина. Фашисты без разбора стреляли в этих людей, а истекавших кровью раненых добивали прикладами, каблуками сапог и толкали. В то время я проживал во Львове по улице Потоцкого (ныне ул[ица] Пушкина), дом 63, квартира 12, четвертый этаж.

3 июля 1941 года под вечер я увидел из окон моей квартиры следующую картину. С Вулецкой горы, где расположена бурса Абрагамовича, вниз по склону спускалась группа фашистов в военных мундирах с автоматами, которые вели с собой 7 человек, одетых в гражданской одежде. Эти люди несли с собою лопаты. Приблизительно на половине склона горы конвоиры остановились и приказали людям в гражданском копать ямы. Когда ямы были готовы, я услышал выстрелы из автоматов, и люди в гражданском упали в ямы, выкопанные ими самими. Фашисты засыпали ямы и вернулись обратно в сторону улицы Малаховского, в направлении бурсы Абрагамовича. На следующий день я узнал от моего соседа профессора Пионтека Станислава (он сейчас находится в Польше) о том, что на склоне Вулецкой горы были расстреляны видные польские ученые: профессора Бартель, Островский, Серацкий, Пилат, доктор Гилярович, профессор Мундт и другие. В тот же день мне стало известно, что эти польские ученые были захвачены и содержались под арестом в бурсе Абрагамовича. О расстреле польских ученых узнал весь город, и многие жители ходили на место расстрела, чтобы поклониться жертвам. Эти процессии были видны мне из моего окна. Многочисленные преступления гитлеровцев, свидетелем которых мне пришлось быть, свидетельствуют о том, что фашисты преследовали цель планомерного уничтожения местной интеллигенции.

На балконе Львовского оперного театра был повешен мой товарищ, студент университета Глебовицкий Сергей. Он был повешен в группе из 12 человек. Я видел повешенных на балконах домов по улицам Жовтневой (тогда Сикстуцкой), Фурманова (Бернштейна) и других. Расстрелы продолжались всю ночь с 3 на 4 июля, а также и в последующие дни и ночи.

Сосед Слабинский, поляк по национальности, человек преклонного возраста, вышел из дома, был схвачен на улице и тут же убит.

Злодеяния, которые учинялись в эти дни фашистами, были неисчислимы, а по своей жестокости они превосходили все известное до сих пор в истории человечества.

Показания мною прочитаны, записаны с моих слов правильно, подпись.

Допросил: ст[арший] следователь прокуратуры Львовской области.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 11–13. Машинопись. Копия.

1.2.3.3. Протокол следственного эксперимента, г. Львов, 19 января 1960 г

Старший следователь прокуратуры Львовской области юрист 1-го класса Антошко Р. Е., руководствуясь ст. 76 УПК УССР, в присутствии понятых: Калашникова Петра Васильевича, проживающего в городе Львове по ул[ице] Пушкинской, 63/12, и Рыбалкина Ивана Григорьевича, проживающего во Львове по улице Сталина, 9, кв[артира] 7, составил настоящий протокол в нижеследующем:

Сего числа в 10 часов 30 минут совместно со свидетелем гражданином Сулим Теодором Васильевичем прибыл в дом 63 по Пушкинской улице в квартиру номер 12, занимаемую семьей граждан Калашниковых. Квартира расположена на 4-м этаже, окна первой комнаты при входе налево обращены в сторону Вулецкой горы. Из окон этой комнаты открывается вид на Вулецкую гору, на вершине которой расположены и как бы ее окаймляют несколько четырех-пятиэтажных зданий, часть которых послевоенной стройки. Из окон виден пологий спуск с вершины горы, на части которого справа высажены редкие молодые деревья.

Из окон открывается также вид на Моршинскую улицу, расположенную на противоположной стороне горы. Эта улица застроена жилыми домами и выходит на Пушкинскую улицу. Несмотря на то что с этой стороны, по словам гр[аждани]на Сулим, выросло несколько (примерно 7) довольно высоких тополей, закрывающих вид на часть горы, тем не менее видимость и просмотр местности из окон квартиры номер 12 достаточны для того, чтобы при нормальном зрении видеть людей, идущих по вершине и склону горы. Во время осмотра гр[аждани]н Сулим обратил внимание на фигуры людей, двигавшиеся по склону горы, и эти фигуры были достаточно четко видны. Зрительное расстояние из окна этой комнаты до вершины горы и ее склонов определяется примерно 500–600 метров по прямой. По заявлению гр[аждани]на Сулим, проживая в 1941 году в этой квартире, он наблюдал происходившие события на Вулецкой горе. Из окон квартиры были сделаны фотоснимки, прилагаемые к настоящему протоколу.

При осмотре противоположной дому номер 63 стороны – Вулецкой горы установлено следующее: на вершине горы слева находится улица Видова, на которой расположены два 4-этажных жилых дома. Между этими домами, несколько отступая вглубь, начинается улица Бой-Желенского. На улице Видовой, если смотреть на вершину горы со стороны дома номер 63, слева расположен дом номер 2, в котором помещается общежитие политехнического института номер 9, а справа дом номер 1, в котором размещено общежитие номер 7. Оба эти дома постройки 1955–1956 гг. За этими домами, в глубине, в значительной мере скрытый сейчас ими, по правой стороне улицы Бой-Желенского расположен дом, в котором находилась бурса Абрагамовича. На одном уровне с этим домом справа и слева находятся три жилых 4-этажных корпуса довоенной постройки. Далее справа расположены вновь строящиеся жилые дома.

В конце улицы Крылова, спускающейся с улицы Пушкинской к подножью Вулецкой горы, находится строящееся 4-этажное здание, закрывающее сейчас вид на часть склона горы. С вершины горы и до половины ее спуска отчетливо видно здание дома номер 63 по Пушкинской улице и окна квартиры номер 12, из которых открывается вид на Вулецкую гору. Со стороны горы сделаны фотоснимки в сторону дома номер 63 по Пушкинской улице, а также в противоположную сторону на виднеющуюся часть здания бурсы. Сейчас это дом номер 5 по улице Бой-Желенского, представляющий собой 3-этажное здание с цокольным этажом. Этот дом частично закрывается со стороны Вулецкой горы новым 4-этажным домом на Видовой улице. Здание дома номер 5 сфотографировано с различных точек.

Ст[арший] следователь прокуратуры Львовской области (Антошко)

Свидетель: (Сулим)

Понятые: (Калашников) (Рыбалкин)

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 38–39. Машинопись. Копия.

1.2.4. Показания К. Алескерова (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

Я почти два года был в подчинении у Оберлендера и хорошо знаю о преступлениях, которые он совершил на Кавказе.

В руки Оберлендера я попал так.

В 1941 году по окончании военного училища я был направлен на фронт под Ленинградом и в районе Голубовки[1676] был взят в плен. Мне пришлось побывать в лагерях для военнопленных в городах Нарва[1677], Тарту [1678], под Тильзитом[1679] и других. В лагерях с нами обращались очень плохо. Кормили только раз в сутки, пища была из неочищенных гнилых картошек и отбросов овощей. Свирепствовала эпидемия дизентерии и брюшного тифа. Никакой медицинской помощи советским военнопленным не оказывали. Например, в лагере под Тильзитом от холода, голода и болезней ежедневно умирало несколько сот человек. Трупы валялись по всему лагерю. Их собирали, складывали как дрова, предварительно сняв с них одежду, а затем грузили на повозки, в которые запрягали военнопленных. Трупы вывозили к морю и выбрасывали в воду. Часто пьяные фашисты приходили в лагерь с овчарками и натравливали на пленных собак. В этом лагере я находился около двух месяцев[1680].

Наконец я очутился в лагере «Шталаг № 8»[1681] около города Заган[1682], в Силезии. Однажды в этот лагерь приехала группа немецких офицеров. Среди них был барон фон Кученбах[1683], которых хорошо говорил по-русски и по-азербайджански. Они отобрали из числа пленных 30 азербайджанцев, в том числе и меня, и на машинах повезли в военный лагерь Нойгаммер.

Как выяснилось, немцы, используя крайне бедственное положение военнопленных и прибегая к методам угроз и насилия, создавали здесь из военнопленных кавказских национальностей особый батальон под названием «Бергманн». Я с группой азербайджанцев был направлен в 3-ю роту. Командиром этой воинской части был капитан Оберлендер, а его заместителем был зондерфюрер барон фон Кученбах. Мне отвели роль советника и заместителя командира 3-й роты немца Цааг[1684].

В тот вечер, когда мы прибыли в этот военный лагерь, я видел, как с группы военнопленных грузин была снята немецкая форма и надета снова советская. Их куда-то отправили. Позднее немецкий унтер-офицер Ганс Никкель говорил мне, что их всех расстреляли, так как все те, кто, попав в «Бергманн» и оказавшись по каким-либо причинам непригодным к службе, в лагерь военнопленных не возвращались, а уничтожались.

В лагере находились два украинца. От них я узнал, что в 1940 году из числа украинских буржуазных националистов Оберлендер создал диверсионный батальон под условным названием «Нахтигаль» и что они в начале войны провели карательные операции во Львове. Одного из этих украинцев звали Демчишин[1685], а второго – Возняк [1686].

Как-то Оберлендер вызвал меня и сказал, что хочет взять в «Бергманн» еще одну группу из числа военнопленных азербайджанцев, находившихся в «Шталаге-8». Он собрал группу немецких офицеров и унтер-офицеров, и мы поехали для отбора военнопленных.

По прибытии в лагерь мы наблюдали жуткую картину. Военнопленные были в жалком состоянии. Они еле-еле могли двигаться. По приказу Оберлендера их построили в одну шеренгу. Оберлендер лично начал отбор военнопленных, а мы записывали их фамилии. Отобрав около 60 человек, немцы привезли их в Нойгаммер и поместили в отдельный барак. Назначили карантин.

Из этой группы семь человек оказались больными и их поместили в изолятор. Там им сделали уколы, от чего они погибли.

В военном лагере нас обучали военно-пехотному делу. Некий доктор Дюрр преподавал нам теорию фашистской партии.

Весной 1942 года весь личный состав «Бергманн» построили и сказали, что мы принимаем присягу. Тут присутствовало много гражданских и военных лиц из числа немцев. К присяге приводил сам Оберлендер.

После принятия присяги нас направили в Баварию в местечко Миттенвальд[1687]. Нас обмундировали в форму горнострелковой части и стали обучать ведению войны в горных условиях. Сам Оберлендер принимал в этом активное участие.

В апреле или мае 1942 года Оберлендер собрал нас, офицеров, и сказал, что мы поедем в Берлин на экскурсию. Нас привезли в Берлин в расположение СС-овского полка «Великая Германия»[1688]. Здесь нас стали вызывать по фамилии в помещение, где находились два генерала, два штатских, одна женщина, несколько эсэсовских офицеров и Оберлендер. Мне было задано несколько формальных вопросов, затем меня отвели в другую комнату.

После опроса в комнату вошел Оберлендер в сопровождении нескольких эсэсовских офицеров и сказал, что среди нас были изменники, которые изменили присяге фюреру, и что они будут расстреляны. В числе изменников он назвал фамилии Циклаури, Тобидзе, Шавгулидзе, присутствующего здесь, и других. Позднее Оберлендер объявил о расстреле многих участников из этой группы.

Из Берлина мы поехали обратно в Миттенвальд. Там Оберлендер собрал всех немцев на совещание и дал распоряжение об аресте многих солдат. С них сняли немецкую форму, погрузили на несколько автомашин и вывезли под строгим контролем из лагеря.

В июне 1942 г. нас в полном составе направили на Восточный фронт[1689]. Для того чтобы проверить надежность «Бергманна», под Моздоком [1690] нас послали под обстрел советских войск. Мы понесли большие потери. Я был тяжело ранен.

Меня направили в госпиталь в гор[од] Кисловодск. По приезде я наблюдал такую картину: советских тяжелораненых военнослужащих по распоряжению Оберлендера выбрасывали на улицу, а в госпиталь помещали немцев. Населению строго было запрещено помогать советским раненым. Позднее я узнал, что при отступлении немцев с Кавказа этот госпиталь одной из групп «Бергманна» был взорван.

Оберлендер создал в составе «Бергманна» два кавалерийских эскадрона. Командиром первого эскадрона являлся бывший эмигрант князь Дадиани, а командиром другого эскадрона был назначен отъявленный бандит Бештоков.

Эти эскадроны предназначались для ведения карательных операций против населения оккупированных зон.

По службе мне очень часто приходилось ездить в те места, где оперировали эти части «Бергманна», и я видел, как каратели Оберлендера водили людей на расправу.

Мне, например, запомнился такой случай. В ноябре 1942 года я ездил в Прохладное[1691], где Оберлендер отобрал несколько десятков военнопленных для пополнения «Бергманна». Когда я возвращался оттуда на машинах с военнопленными, мне около Нальчика повстречалась группа людей из эскадрона Бештокова. Они вели человека в гражданском, руки которого были связаны на спине. Я остановил машину и спросил старшего группы, куда они ведут этого человека. Он ответил, что его допрашивал Оберлендер и приказал расстрелять как большевика. Не успели мы отъехать от этого места и 200 метров, как послышался выстрел.

В оккупированных немцами городах и местечках Кавказа полицейские, комендантские и другие административные должности заполнялись людьми, назначенными Оберлендером, и они получали указания от него. Они жестоко расправлялись с местным населением Кавказа, расстреливали местных жителей под видом коммунистов и евреев[1692], грабили местное население, отбирали у них имущество, сжигали дома. Награбленное имущество немцы отправляли в Германию. Особенно отличался в этом отношении Оберлендер, который направлял захваченные ценности своей семье в Германию. Мне было также известно, что к Оберлендеру приезжали за инструкциями некоторые высшие чины немецкой армии. В его распоряжении был личный самолет.

В Пятигорске, Георгиевском [1693], Прохладном, а также в некоторых других местах размещались лагеря для военнопленных. Оберлендер имел прямое отношение к этим лагерям. Положение в них было ужасным. Людей кормили раз в сутки горстью подсолнуха. Многие пухли с голоду и умирали. В таких условиях Оберлендер отбирал людей для пополнения «Бергманна».

В конце 1942 года, когда немцы были вынуждены отступать с территории Северного Кавказа, Оберлендер распорядился угонять все население, а также военнопленных, а тех, кто будет сопротивляться, расстреливать на месте без суда. Многие военнопленные и мирные жители были в ужасном состоянии, не могли двигаться. Их расстреливали. Все дороги по пути отступления были усыпаны трупами. Непосредственное участие в расстрелах принимали кавалерийские эскадроны «Бергманн». Бештоков и другие хвастались, что в Нальчике они взрывали и жгли здания школ и больниц, весь город горел.

Расскажу о таком страшном случае.

«Бергманн» отступал от Пятигорска к Керченскому проливу. Впереди батальона гнали несколько тысяч советских военнопленных, которых в пути следования почти не кормили. В местах остановок их размещали под открытым небом, хотя было очень холодно и часто шли проливные дожди. Сколько их умерло и было расстреляно, не могу сказать, никто не считал.

В конце января 1943 года мы вошли в станицу Славянскую[1694] и расположились там на ночлег. Военнопленных разместили в сыром овраге, что за этой станицей. К этому времени их осталось около 2 тысяч. Утром следующего дня Оберлендер дал распоряжение двигаться дальше. Первыми под конвоем должны были выступить военнопленные. Вслед за ними наша азербайджанская рота[1695]. Оберлендер выехал на окраину станицы и стал наблюдать за тем, как военнопленные, находившиеся в овраге, группами выводились на дорогу. Я в это время подошел к Оберлендеру с рапортом о готовности 3-й роты к выступлению.

Почти одновременно со мной к Оберлендеру подошел и старший конвойной команды, сопровождавшей военнопленных. При мне он доложил о том, что свыше[1696] 30 военнопленных не в состоянии были подняться, настолько они обессилели. Конвоир спросил Оберлендера, что с ними делать. Оберлендер выкрикнул – что вы, не знаете, что делать, – расстрелять[1697].

Я отправился к своей роте и вдруг за спиной услышал беспорядочную стрельбу. Я вернулся на край оврага, где стоял Оберлендер. Посмотрев вниз, я увидел, как немцы из конвойной команды расстреливали военнопленных, беспомощно лежавших на земле. Я и еще несколько моих товарищей возмутились убийством беззащитных людей. Оберлендер, как всегда, оставался хладнокровным и лишь сквозь зубы сказал, что нечего церемониться с большевиками, их нужно уничтожать[1698].

С Таманского полуострова стрелковые части «Бергманн» были переброшены на самолетах в Крым, а карательные эскадроны вместе с военнопленными и угнанным мирным населением оставались еще некоторое время на Таманском полуострове. После прихода эскадронов в Крым стало известно, что они уничтожили всех военнопленных и часть гражданского населения. В Крыму стрелковые роты были поставлены на оборону побережья, а эскадроны проводили карательные операции против крымских партизан.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 394. Л. 6—11. Машинопись. Подлинник.

1.2.5.1. Показания А. М. Хаммершмидта (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

Я благодарен за предоставленную возможность выступить перед столь большим количеством представителей нашей и международной прессы[1699].

В минувшей мировой войне я служил в ставке генерал-фельдмаршала фон Клейста в качестве квартирмейстера. В сентябре 1942 года я был переведен в «Абвер», где занимал должность нач[альника] отдела «1Г».

В этой должности мне пришлось познакомиться с Оберлендером. Случилось это так. В начале октября 1942 года майор Альбрехт, тогдашний начальник абвергруппы-101, вернулся из штаба фон Клейста, находившегося в то время в г[ороде] Пятигорске. В Машуке[1700] находились тогда абвергруппы – 101, 202 и 303. В офицерской столовой Альбрехт сообщил нам о скором прибытии зондеркоманды. Зондеркоманду возглавлял Оберлендер. Альбрехт тогда с иронией сказал, что начальник зондеркоманды – «академик». Все присутствующие заинтересовались. Адъютант Альбрехта – зондерфюрер Бортхард лично знал Оберлендера и рассказал о нем следующее[1701].

Оберлендер имеет ученую степень доктора. Гитлеровцы считали его знатоком по расовым вопросам и вопросам колонизации «восточных земель».

Бортхард[1702] говорил, что приезд зондеркоманды может быть связан с акцией по уничтожению на оккупированной территории евреев и сторонников советской власти. Бортхард охарактеризовал Оберлендера как «тонкого знатока» своего дела, имеющего большой опыт по этому вопросу. Так оно и было.

В октябре[1703] 1942 года зондеркоманда Оберлендера прибыла на Северный Кавказ. Штаб находился тогда в г[ороде] Кисловодске, в особняке Шаляпина[1704].

После приезда зондеркоманды офицеры абвергруппы, в том числе и я, направились в Кисловодск. Поездка состоялась по приглашению начальника абвергруппы-303, который был непосредственно связан с Оберлендером.

Узнав при этой встрече, что Оберлендер имеет огромные запасы спиртных напитков, сигарет, сигар[1705] и др., сотрудники «Абвера» частенько навещали его в Кисловодске.

В конце октября или начале ноября мы, Бортхард, Локкарт, я и другие, опять находились у Оберлендера. Во время ужина крепко выпивали. Эта выпивка превратилась в ночную оргию с участием женщин.

Во время оргии возник спор о душевном превосходстве, силе духа и стойкости перед лицом неизбежной смерти у западных народов и представителей восточных народов.

Мнения у присутствующих разошлись. Локкарт и некоторые другие офицеры утверждали, что западные люди, особенно немцы, показывают стойкость и героизм на фронте, поэтому, несомненно, они должны иметь и душевное превосходство. В подтверждение своего мнения Локкарт приводил довод, что он во время гражданской войны ни разу не видел, чтобы коммунисты, комиссары, плененные белогвардейцами при расстреле не просили о пощаде, не стонали и не обращались бы к богу. А Оберлендер в противовес этому утверждал другое. Он говорил, что «советчики», подразумевая при этом советских людей, стали другими и бесстрастно встречают смерть, невзирая ни на какие мучения.

Говоря так о русских[1706], Оберлендер вкладывал в это биологический смысл. Он утверждал, что чем человек ближе к природе, чем проще, чем более он примитивен, тем легче переносит мучения и встречает смерть.

Из этого Оберлендер сделал вывод, что именно к таким людям, т. е. русским, не должно быть пощады. Если мы их пожалеем, говорил Оберлендер, они свернут нам голову, а история всегда оправдывает победителей, чтобы они ни совершили [1707].

Для того чтобы разрешить этот затянувшийся спор, Оберлендер предложил «проветриться» – выехать в Пятигорскую тюрьму, где содержались арестованные советские граждане.

Участники оргии на нескольких автомашинах поехали ночью в Пятигорск. Там в тюрьме Оберлендер угостил всех кофе и коньяком, после чего мы направились в одну из камер.

В этой камере, как я помню, находились мужчины и женщины. Первой жертвой для испытания стала задержанная советская девушка-учительница. Оберлендер потребовал, чтобы девушка сама разделась. Она отказалась, и тогда он приказал офицерам зондеркоманды сорвать с нее всю одежду. Необходимо добавить, что он держал тогда при себе плетку. Этой плеткой он начал избивать девушку, требуя от нее признать связь с партизанами. Но девушка упорно молчала.

Не добившись результата, Оберлендер в бешенстве выхватил пистолет и выстрелил девушке в правую грудь. Это он сделал с целью не убивать ее сразу, а продлить ее муки. Но кроме проклятий никто ничего не услышал. В эту девушку Оберлендер еще несколько раз выстрелил.

Второй жертвой Оберлендера оказался советский гражданин немецкой национальности, которого оккупанты использовали начальником полиции. Он обвинялся в сочувствии к арестованным советским гражданам и желании помочь им в бегстве. Чувствуя свой конец, он просил пощады. Оберлендер в диком зверином состоянии в упор выстрелил ему в голову.

Не выдержав более этого мерзкого зрелища и не ожидавшие подобной формы разрешения спора, многие из сопровождавших Оберлендера, в том числе и я, покинули камеру. Мне известно, что в этой камере были уничтожены все заключенные. Их было 15 человек.

Об этом мною в письменной форме было сообщено на другой день в разведотдел ставки графу фон Мюнстеру.

Позже, как мне стало известно, Оберлендер и его люди вместе с другими гитлеровцами зверски уничтожили несколько сотен советских граждан в гор[оде] Нальчике так называемым способом «крещения»[1708].

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 394. Л. 11–14. Машинопись. Подлинник.

1.2.5.2. Протокол допроса свидетеля Гаммершмидта[1709] Александра Михайловича, г. Москва, 14 января 1960 г

Старший следователь Прокуратуры Московской области младший советник юстиции Пиковский В. И. с соблюдением ст. 162–168 УПК РСФСР, допросил в качестве свидетеля:

Гаммершмидт А. М., 1918 г[ода] рождения, уроженец Саратовской области, по происхождению из служащих, беспартийный, образование высшее – окончил педагогический, юридический и торговый институты, семейный, в настоящее время работает товароведом Краснодарского горпромторга, проживает по адресу: гор[од] Краснодар, ул[ица] Карла Либкнехта, дом 87, кв[артира] 31.

Свидетель Гаммершмидт об ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 95 УК РСФСР – предупрежден.

Я в совершенстве владею русским и немецким языком. Свои показания желаю давать на русском языке.

Родился я в селе Люцерн[1710], бывшей Республике Немцев Поволжья, в семье служащего, по национальности – немец. Рос и воспитывался до 1927 года по месту рождения, а затем до 1939 г[ода] вместе с родителями проживал в Краснодарском крае. В 1939 году был призван в ряды Советской Армии, проходил службу на западной границе в г[ороде] Могилев-Подольский[1711].

В начале сентября 1941 года я, выходя из окружения, при случайных обстоятельствах оказался в ставке немецкой 1-й танковой армии, которой командовал фон Клейст. С этого времени до 23 сентября 1942 г[ода] я вместе со ставкой фон Клейста находился на фронте, являлся квартирмейстером ставки. В этот период времени ставка находилась последовательно в следующих местах: Ново-Миргороде[1712], Кривом Роге[1713], Александровке[1714], Запорожье[1715], Новомосковске[1716], Мариуполе[1717], Павлограде[1718], Харькове[1719], Шахтах[1720], Невинномысске[1721], Михайловке[1722], Железноводске[1723] и Пятигорске.

23 сентября 1942 г[ода] я был прикомандирован для прохождения службы в абвергруппу-101, которой в то время командовал майор Альбрехт. Абвер-группа-101 размещалась в санатории «Машук» вблизи Пятигорска и находилась там до 3 января 1943 года.

3 сентября 1943 г[ода] я был назначен начальником отдела 1-Г («Айнц-Гой») абверкоманды-101 при ставке южного фронта и в этой должности находился до конца войны.

По роду своей службы я повседневно общался с офицерами ставки, а также с офицерским составом строевых частей и спецподразделений.

После перевода меня в абвергруппу-101 я ежедневно общался с ее начальником майором Альбрехтом, его адъютантом зондерфюрером Борхертом, начальником разведшколы абвергруппы-101 – зондерфюрером Локкартом, начальником оперативного отдела (айнзацгруппа, занимавшаяся переброской в тыл Советской Армии подготовленных агентов-разведчиков) абвергруппы-101 – капитаном Руделем, начальником зондергруппы при абвергруппе-101 – ритмейстером доктором Долем и многими другими офицерами разведки и ставки южного фронта.

В первых числах октября 1942 г[ода] майор Альбрехт, вернувшись из разведывательного отдела (1-Ц) ставки, в казино (офицерская столовая) рассказал обедавшим там офицерам о прибытии в ближайшее время в расположение ставки специального подразделения «Райхсзихерхайтсхауптамта»[1724] (главное ведомство имперской безопасности) для выполнения особых поручений.

Тут же Альбрехт сообщил, что во главе этого спецподразделения – зондеркоманды стоит академик Оберлендер и оно непосредственно подчинено Гитлеру.

При этом Альбрехт, сообщая нам об этой новости, с иронией сказал, что к нам прибывают не обыкновенные солдаты, а «академики». Меня заинтересовало, почему личный состав этой зондеркоманды называют «академиками» и почему сама команда возглавляется академиком. Борхерт, как ранее служивший в «Райхсзихерхайтсхауптамте», рассказал, что весь личный состав этого спецподразделения набран из отъявленных головорезов, имеющих большой опыт в зверском истреблении людей.

Борхерт приводил примеры применения зондеркомандой Оберлендера изощренных способов истязания и уничтожения. Он, как я помню, говорил, что для умерщвления детей эта зондеркоманда не тратит пули, а убивает их, как правило, в присутствии родителей прикладами, штыками, путем размозжения головы ребенка ударом об стену, путем разрывания тела ребенка на две части и другими подобными зверскими способами.

Из этого я понял, что слово «академики» употребляется в данном случае в смысле высокой «квалификации» личного состава этой команды в применении утонченных методов уничтожения населения.

Молва об этой зондеркоманде далеко опережала время ее прибытия.

Позднее, в середине октября 1942 года, когда я находился в г[ороде] Кисловодске, я лично встретился с Оберлендером и его офицерами, а также видел рядовых солдат его команды, которая состояла из народностей Кавказа – осетин, черкесов, кабардинцев, балкарцев, чеченцев, ингушей, грузин, азербайджанцев, армян; в этой команде были и немцы.

Отдельные подразделения зондеркоманды находились, кроме г[орода] Кисловодска, также в Пятигорске, Нальчике, Прохладном, Моздоке, Буденновске и других некоторых местах.

Штаб зондеркоманды Оберлендера находился в г[ороде] Кисловодске до 3 января 1943 г[ода], т. е. до начала отступления немецких войск с Кавказа. За этот период мне еще несколько раз приходилось видеть Оберлендера. Последний раз я его видел во второй половине декабря 1942 г[ода] в г[ороде] Нальчике в квартире Локкарта; разведывательная школа, начальником которой являлся Локкарт, была еще до этого переведена из «Машука» в г[ород] Нальчик.

Мне хорошо известны следующие факты зверской расправы над советскими гражданами Оберлендером и его командой в период нахождения их на Северном Кавказе.

Во второй половине октября 1942 г[ода], во время завтрака в казино в санатории «Машук» я обратил внимание, что зондерфюрер Локкарт сидел с угрюмым лицом, пил французский коньяк, почти не дотрагиваясь до пищи. Я и другие офицеры начали интересоваться таким необычным поведением Локкарта, стали расспрашивать его, что с ним случилось, почему он не кушает и чрезмерно много пьет. Локкарт сначала ничего нам не отвечал, а затем подробно рассказал все, что произошло минувшей ночью, после отъезда из г[орода] Кисловодска Альбрехта и Борхерта.

Надо сказать, что вечером накануне Альбрехт, Локкарт, Борхерт и Доль выехали в г[ород] Кисловодск, в особняк Шаляпина, в котором тогда размещался штаб Оберлендера. Я лично туда не поехал, так как был занят по службе. Мы знали, что у Оберлендера имеются особые лакомства, доставленные из Германии и оккупированных стран, – лучшие сорта пива, вин, ликера и коньяка, которые офицерский состав войсковых частей давно уже не видел. Там же, у Оберлендера была устроена попойка, перешедшая в ночную оргию с участием женщин.

В ней принимали участие кроме вышеуказанных офицеров абвергруппы и зондеркоманды также и офицеры морского подразделения корветенка-питейтена Грасмана или Граснюка (фамилии точно не помню). Во время этой попойки возник спор о душевном превосходстве, о силе духа и стойкости перед лицом неизбежной смерти у западных цивилизованных народов (оберменьшен) и представителей низших восточных рас (унтерменьшен).

Мнения у присутствующих разошлись. Локкарт и некоторые другие офицеры утверждали, что западные люди, особенно немцы, показывают героизм и стойкость на фронте, поэтому, несомненно, они должны иметь и душевное превосходство. В подтверждение своего мнения Локкарт приводил довод, что он во время гражданской войны ни разу не видел, чтобы коммунисты, комиссары, плененные белогвардейцами, при расстреле не просили о пощаде, не стонали и не обращались к богу. А Оберлендер в противовес этому утверждал другое. Он говорил, что «советчики», подразумевая под этим советских людей, стали другими и бесстрашно встречают смерть, несмотря ни на какие мучения.

Говоря так о русских, Оберлендер вкладывал в это биологический смысл. Он утверждал, что чем человек ближе к природе, чем проще, чем более он примитивен, тем легче переносит мучения и встречает смерть. Из этого Оберлендер делал вывод, что именно к таким людям, то есть к русским, не должно быть пощады. Если мы их пожалеем, говорил Оберлендер, они свернут нам голову, а история всегда оправдывает победителей, чтобы они ни совершили.

Для того чтобы разрешить этот затянувшийся спор, Оберлендер предложил «проветриться» – выехать в Пятигорскую тюрьму, где содержались арестованные советские граждане. Под утро, часа в 3 ночи, Оберлендер, Локкарт и другие участники оргии на трех автомашинах отправились в Пятигорск.

В связи с тем что Альбрехт был сильно пьян, он и его адъютант Борхерт не участвовали в этой поездке. Таким образом, все, что рассказал Локкарт о происшедшем в Пятигорской тюрьме, для Альбрехта, Борхерта, меня и других присутствующих в казино явилось ошеломляющей новостью.

Прибыв в Пятигорскую тюрьму, как рассказал нам Локкарт, Оберлендер и все приехавшие с ним, выпив мокко (турецкое кофе), зашли в одну из камер. В камере содержались мужчины и женщины, их было около 15 человек. Оберлендер в присутствии приехавших с ним лиц начал допрос одной девушки-разведчицы, по профессии учительницы, задержанной полевой жандармерией в районе Моздока. Издевательства над этой девушкой Оберлендер начал с того, что стал заставлять ее раздеться догола. Когда она отказалась это сделать, с нее была сорвана вся одежда. Оберлендер заставлял эту девушку говорить, кем она была послана как разведчица, кто ее сообщники, с какой целью она была послана, с каким заданием. Девушка и на этот раз отказалась выполнить требование Оберлендера. Тогда Оберлендер стал избивать ее плеткой, которую он носил всегда при себе.

Свои требования на этом «допросе» Оберлендер сопровождал непристойными действиями и манипуляциями в отношении допрашиваемой, унижающими и оскорбляющими достоинство женщины.

Затем Оберлендер заставлял девушку выпить принесенный им коньяк за здоровье Гитлера и победу германской армии, заставлял ее произносить фашистское приветствие «Хайль Гитлер». Не добившись опять-таки ничего от девушки, Оберлендер, придя в еще большую ярость, выхватил пистолет и произвел в нее выстрел. При этом Оберлендер, желая испытать стойкость девушки, сознательно произвел выстрел не в голову, ни в сердце, а в правую часть ее груди, с тем чтобы она оставалась еще живой. Девушка вместо плача, просьб о пощаде произносила с ненавистью в адрес истязателя одни лишь проклятия. Оберлендер после этого произвел еще 2–3 выстрела в девушку, но опять-таки не с целью быстрого умерщвления.

Потом Оберлендер, оставив умирающую девушку, перешел к «допросу» второй жертвы. Ею являлся начальник местной полиции – советский гражданин, по национальности немец, арестованный за сочувственное отношение при задержании к той самой разведчице, с которой только что в камере расправился Оберлендер.

По отношению к этому арестованному Оберлендер применял также различные садистские приемы. Так, Оберлендер заставил его раздеться, с тем чтобы убедиться, не является ли он евреем. После этого пальцы рук арестованного немца вкладывались в какие-то тиски и сильно зажимались, а под ногти пальцев вводились спички. В результате этих истязаний выяснилось, что немец оказался душевно слабым, нервы его не выдержали и он запросил пощады. Тогда Оберлендер произвел выстрел из пистолета и убил этого немца. При этом выстрел был произведен в рот в упор так, что у жертвы вырвало часть черепной коробки и мозговым веществом была забрызгана стена камеры.

Вот поэтому-то Локкарт, рассказывая нам подробности этой сцены, испытывал чувство отвращения, не ел и много пил коньяку.

Третьей жертвой Оберлендера в камере был арестованный коммунист из Минеральных Вод[1725], оставленный для подпольной работы. Во время его избиения он оказал сопротивление, пытался выхватить плеть у Оберлендера. Когда же один из офицеров команды Оберлендера хотел оказать ему помощь, то арестованный коммунист ударом кулака в челюсть свалил офицера на пол. Тогда Оберлендер выстрелом из пистолета убил этого арестованного.

Таким путем, по словам Локкарта, были уничтожены все содержавшиеся в этой камере люди.

Этими своими зверскими экспериментами Оберлендер «доказал» свою правоту по поводу того, что русские («советчики») стали иными, нежели в годы гражданской войны, и что они являются выносливыми и стойкими перед лицом неизбежной смерти.

Расправа над заключенными, учиненная Оберлендером в Пятигорской тюрьме, стала известной и вызвала возмущение среди офицерского состава ставки, в особенности со стороны старых кадровых офицеров рейхсвера. В частности, действиями Оберлендера возмущались адъютант главнокомандующего фон Клейста – полковник фон дер Дейкен[1726], начальник штаба 1-й танковой армии генерал-майор фон Фикенштедт[1727] и многие другие.

Но еще большее возмущение вызвала другая расправа, которая была произведена несколько позже в районе г[орода] Нальчика подразделением Оберлендера.

Эта акция, связанная с массовым уничтожением еврейского населения и лиц с антигерманскими настроениями, была проведена в г[ороде] Нальчике под видом эвакуации. Специально был пущен провокационный слух, что всех евреев отправляют в Палестину. В городе были объявлены время и место сбора этих людей с вещами и ценностями. Было сделано предупреждение, что уклонившиеся от явки и эвакуации будут расстреляны. В назначенное время собралось около 3 500 человек[1728]. Все они были группами вывезены в район противотанкового рва севернее г[орода] Нальчика на автомашинах, предоставленных командованием 606-го и 612-го транспортных полков.

В районе указанного рва были специально сооружены подсобные постройки в виде деревянных сараев.

Все люди, доставленные со сборного пункта, перед расправой над ними подвергались следующей процедуре. Первоначально каждого заставляли оставить чемоданы и вещи в отведенном для этой цели определенном помещении. Затем этих людей направляли в другие помещения, в каждом из которых было приказано оставлять последовательно верхнее пальто, платье, костюмы, документы, ценности, обувь и, наконец, нательное белье. Когда люди в условиях осенней стужи оказывались таким образом полностью обнаженными, их подвергали специальному телесному осмотру с целью обнаружения спрятанных бриллиантов и других ценностей. Некоторые девушки и молодые женщины подвергались при этом изнасилованию.

Участники расправы, глумясь над пожилыми женщинами и стариками, заставляли их становиться на четвереньки, щипать ртом и есть траву, ржать по-лошадиному. Людей, отказывающихся выполнять эти унизительные требования, здесь же на месте убивали прикладами и штыками.

Вся процедура массового уничтожения этих беззащитных людей, проводившаяся «академиками смерти» команды Оберлендера по его, конечно, указанию, носила сама по себе ярко выраженный изуверский, садистский характер. Обнаженных людей заставляли ложиться в ряд на дно рва по 80—100 человек, после чего их подвергали так называемому «крещению».

Сущность «крещения» заключалась в том, что людей крестили пулями: евреев за то, что они распяли на кресте Иисуса Христа, а остальных советских граждан – как неверующих.

Экзекуторы производили из автоматов и винтовок, не целясь, выстрелы в жертв крест-накрест так, что пули попадали одним в голову, плечо, другим – в шею, грудь, живот, третьим – бедро, колено, а некоторым только в пятку. Когда заканчивалось «крещение» одного ряда лежавших во рву людей, многие из которых продолжали оставаться еще живыми, на них заставляли ложиться так же в ряд людей, вновь доставленных со сборного пункта. И тогда снова повторялась процедура «крещения». Когда же ров заполнялся убитыми и полуживыми жертвами почти доверху, их присыпали небольшим слоем земли, после чего та же процедура начиналась на следующем, свободном участке рва.

Массовое уничтожение людей такими зверскими методами продолжалось два дня.

Следует сказать, что команда Оберлендера, которая производила кровавую расправу под Нальчиком, как перед началом этой акции, так и во время расстрела обильно снабжалась французским коньяком, спецпакетами с различными лакомствами и декстроином (нервоукрепляющее средство).

О подробностях этой расправы мне известно от Локкарта, который был ее очевидцем, и от многих других офицеров и солдат армейской группы фон Клейста, находившихся во время этих событий в районе Нальчика.

Многие офицеры и солдаты, которым по тем или другим причинам пришлось быть в расположении противотанкового рва вскоре после расправы, мне рассказывали, что земля на этом месте буквально шевелилась. В частности, мне говорил об этом, чуть ли не с плачем, шофер Альбрехта, старший ефрейтор, австриец по национальности по имени Юзеф. Он, проезжая на автомашине на другой день после расправы мимо того места, где она была совершена, специально останавливался и сам убедился, что земля в этом месте двигалась. На него это настолько сильно подействовало, что командование по настоянию врача предоставило ему отпуск.

После случая в Пятигорской тюрьме и в особенности после кровавой расправы под Нальчиком старший и высший офицерский состав армейской группировки, выражая свое возмущение, заявлял протест фон Клейсту, потребовав принять меры к предотвращению подобных эксцессов. В связи с этим Оберлендеру было отказано в выдаче довольствия по линии армейской группировки и вся его команда в дальнейшем снабжалась по линии тыла, не подчиненного фон Клейсту. Старые кадровые офицеры группировки фон Клейста перестали даже здороваться с Оберлендером, считая, что возглавляемая им зондеркоманда пачкает своими действиями честь германской армии.

В отношении личности Оберлендера могу добавить, что он, являясь в то время по званию капитаном, в обращении с офицерами, в том числе и старшими по званию, проявлял высокомерие, вел себя надменно, развязно, был подчеркнуто пренебрежителен. Сам внешний облик Оберлендера соответствовал его преступным действиям как садиста и профессионального убийцы.

Совершенные Оберлендером злодеяния настолько чудовищны, что, несмотря на продолжительный срок, у меня хорошо сохранились в памяти все их подробности.

Из печати я узнал, что Оберлендер в настоящее время предпринимает попытки замести следы своих тяжких преступлений, совершенных им на территории Советского Союза, и оправдаться перед лицом мировой общественности.

Чтобы не дать Оберлендеру возможности ввести в заблуждение общественное мнение, я счел своим гражданским долгом по своей собственной инициативе рассказать об известных мне злодеяниях Оберлендера.

Показания мною лично прочитаны, записаны они с моих слов верно. Подпись неразборчива.

Показания записал:

Старший следователь прокуратуры Московской области

младший советник юстиции (Пиковский)

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 232–241. Машинопись. Копия.

1.2.6. Показания Ш. А. Окропиридзе (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

Оберлендера я впервые увидел в августе месяце 1941 года в гор[оде] Кировограде[1729] в лагере военнопленных, где я вместе со всеми содержался в нечеловеческих условиях: голод, побои полицаев, дизентерия, ежечасные расстрелы коммунистов, лиц еврейской национальности и вообще лояльно настроенных к советской власти убивали меня морально и физически.

Пользуясь тем, что я в лагере был доведен до крайнего физического и нервного истощения, Оберлендер добился моего согласия составить списки военнопленных кавказской национальности с тем, чтобы с моей помощью довести до них помощь Красного Креста.

Постепенно, шаг за шагом Оберлендер втянул меня в работу по отбору советских военнопленных из кавказцев для службы в немецкой армии.

Судьба связала меня с Оберлендером на долгие годы, я стал одним из его помощников и поэтому мне немало известно о преступной деятельности этого человека.

В октябре месяце 1941 г[ода] Оберлендер приступил к формированию из советских военнопленных кавказских национальностей специального разведывательно-диверсионного подразделения, получившего впоследствии название «Бергманн».

Приказ о создании этого подразделения он получил непосредственно от шефа абвера – адмирала Канариса [1730], для этого Оберлендер специально выезжал в Берлин и Бреслау[1731]. Адмиралом Канарисом Оберлендер был назначен командиром «Бергманна».

Обо всем этом я был осведомлен Оберлендером.

Впоследствии, когда батальон «Бергманн» закончил горнострелковую подготовку, в Лютензее под Миттенвальдом прибыли Канарис, генерал фон Кестринг[1732], Шикеданц[1733] и Эрнст Цуайнкер, которые провели смотр батальона и приняли парад. С речью перед строем выступил Кестринг, а затем в офицерском казино были даны обед и ужин для офицерского состава батальона, где все мы, кавказские офицеры, были официально представлены Оберлендером Канарису, Кестрингу и Шикеданцу.

Отбор военных в «Бергманн» проводился до конца ноября 1941 года.

К этому времени личный состав «Бергманна» насчитывал около 1 100—1 200 человек, которые были вывезены в Германию, в Нойгаммер и Лютензее (Миттенвальд), где прошли пехотную и горнострелковую подготовку.

Там же весь личный состав принял присягу на верность фюреру и немецкому оружию. Текст присяги зачитывал сам Оберлендер на немецком языке.

Оберлендер письменным приказом поротно объявил о том, что всему личному составу «Бергманна» запрещается разглашать факт принадлежности в прошлом к Советской Армии и свою национальность, а выдавать себя было приказано за испанцев.

В 1942 году «Бергманн» был направлен на Кавказ, где участвовал в боях с Советской Армией, а после отступления немецких войск передислоцировался вначале в Крым, а затем в Грецию.

По всем пути отступления от Моздока до Тамани Оберлендер приказывал уничтожать населенные пункты, заводы и предприятия.

Так, в гор[оде] Пятигорске по его приказу был взорван спиртзавод и холодильник.

На станции Тимашевской при отступлении «Бергманна» была взорвана водонапорная башня вместе с находившимися на ней ремонтными рабочими.

При отступлении немецких войск с Кавказа строго приказывалось всех военнопленных, которых невозможно эвакуировать, и раненых, не способных передвигаться, уничтожать.

Сам Оберлендер призывал к жестокости. Так, в августе 1942 года в гор[оде] Пятигорске он выступил перед 1-й и 5-й ротами «Бергманна» и в качестве примера привел людей подразделения гауптмана Ланге[1734], которые уничтожили госпиталь в Пятигорске с находившимися там ранеными советскими военнослужащими.

Все дороги от Моздока до Минеральных вод были усеяны трупами советских военнопленных

По инициативе Оберлендера были созданы и действовали на Кавказе два кавалерийских эскадрона, приданные «Бергманну». Причем одним командовал белоэмигрант Дадиани, другим Бештоков.

Эти подразделения были приданы «Бергманну» и во всем подчинялись Оберлендеру.

Именно эти подразделения отличались особой жестокостью в расправе с мирными советскими гражданами, партизанами и военнопленными, которые отказывались служить немцам. Особенно они проявляли свою жестокость в районе Нальчика, где были уничтожены сотни невинных людей. Эти же подразделения являлись арьергардом «Бергманна» на всем пути его отступления до Тамани. Ими было угнано большое количество крупного рогатого скота и разгромлены большие племенные хозяйства лошадей.

В конце ноября 1942 года в Моздоке я получил непосредственное указание от Оберлендера совместно с Алимбарашвили Ираклием вести отборочную работу в лагерях городов Моздок, Георгиевск, Прохладное, Пятигорск и Нальчик.

Именно в лагерях Оберлендер умышленно создавал кошмарные условия содержания военнопленных с тем, чтобы облегчить отбор обезумевших от истязания и голода людей, для службы в немецкой армии.

Перед отъездом из Моздока в штабе «Бергманна» Оберлендер мне приказал в лагеря военнопленных сразу не заходить, а ждать его команды. Он пояснил, что в этих лагерях должна быть проведена соответствующая работа для облегчения отбора военнопленных.

По указанию Оберлендера там военнопленным выдавали в течение 4–5 дней жмых и сырую кукурузу. Только после этого мы начинали отбирать доведенных до отчаяния людей.

Отобранная первая партия военнопленных переводилась в отдельное помещение, где им на глазах голодающих выдавалось несколько улучшенное питание и табак.

После чего мне Оберлендер давал указания временно прекращать отбор. Через несколько дней, когда мы снова возобновляли отбор, военнопленным оставался выбор: или погибнуть голодной смертью, или вступить в немецкую армию.

Оберлендер жестоко расправлялся со всеми военнопленными, которых он принудил служить в немецкой армии и которые пытались затем отказываться от службы.

Еще в период военного обучения «Бергманна» в Лютензее Оберлендер жестоко расправился с группой бывших советских военнослужащих Циклаури, Табидзе и другими, замышлявшей перейти на сторону Советской Армии.

В апреле – мае 1942 года Оберлендер организовал для офицеров «Бергманна» экскурсию в Берлин. Как я потом понял, эта экскурсия являлась предлогом для того, чтобы вывезти нас, кавказских офицеров, из расположения «Бергманна». В Берлине была арестована группа бывших советских военнослужащих Циклаури, Табидзе, Шавгулидзе[1735], Джанеладзе и другие.

Тогда же всем оставшимся кавказским офицерам Оберлендер заявил, что раскрыл заговор, арестованные лица замышляли переход на сторону Советской Армии и что они будут расстреляны за измену фюреру и немецкому оружию.

Некоторое время арестованные находились в военной тюрьме в Берлине, а затем их перевели в Гармиш-Партенкирхен[1736] (50–60 км от Лютензее), где в казармах 4-й горнострелковой дивизии состоялась инсценировка суда над этими лицами.

На заседаниях суда Оберлендер постоянно присутствовал и направлял его на работу. Циклаури, Табидзе и другие были расстреляны.

С целью запугивания личного состава «Бергманна» Оберлендер приказал ежедневно посылать на суд представителей от каждой роты. Я также был на этом суде. После расправы с группой Циклаури личный состав «Бергманна» был подвергнут чистке: около 60 человек были вывезены в концлагерь. Судьба этих лиц мне неизвестна. Впоследствии Оберлендер в целях устрашения личного состава объявил нам о расстреле Циклаури и других[1737].

Мне также известно о злодеяниях Оберлендера в Западной Украине, где под его руководством совершались массовые аресты.

Это стало мне известно в середине ноября 1941 года, когда в Полтаву[1738] прибыли Демчишин и Возняк – близкие люди Оберлендера по батальону «Нахтигаль», который был оформлен еще до начала войны из украинских националистов. Одним из руководителей «Нахтигаля» являлся Оберлендер.

Эти лица после расформирования «Нахтигаля» остались верны Оберлендеру. По их словам, батальон «Нахтигаль» выполнял карательные функции на Украине. Особую жестокость «Нахтигаль» проявил в гор[оде] Львове, куда он вошел в числе первых частей немецкой армии. Там было расстреляно много людей, повешены коммунисты и работники советских учреждений.

В мае – июне 1943 года я был свидетелем того, как Оберлендер лично для себя вывозил большое количество ценных вещей из Крыма. Это имущество (ковры, старинное оружие, дорогие картины, мебель из ценных пород дерева) вывозилось на станцию Джанкой[1739], а оттуда в Германию.

Все, что я сказал об Оберлендере, мне известно из личных бесед с ним, частично я знаю как очевидец, а ряд обстоятельств известен мне от его других ближайших помощников.

За преступления, совершенные против моего народа вместе с Оберлендером и под его началом, я понес заслуженное наказание[1740].

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 394. Л. 14–18. Машинопись. Подлинник.

1.2.7.1. Показания М. Н. Гресько (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

Когда немцы оккупировали Львов, я проживал по улице Малаховского (ныне Пожарского) в доме № 2, который находится позади здания школы, носившей до 1939 г[ода] название бурсы Абрагамовича. Первые дни оккупации я находился большую часть времени дома, т. к. боялся инцидентов с оккупантами. От соседей, которые ходили в город, мне стало известно, да и сам я в этом убедился, когда вышел на улицу, что во Львов вместе с гитлеровцами пришел украинский батальон, командиром которого был известный украинский националист Роман Шухевич.

Шухевича я знал еще со времен панской Польши, т. к. сталкивался с ним по работе, он работал в рекламной фирме «Фама». В городе я увидел самого Шухевича в форме немецкого офицера.

Спустя день или два я узнал от соседей, что немцы и украинские националисты арестовали многих профессоров и преподавателей Политехнического института, университета и других видных деятелей науки. Мне стало известно, что арестованные находятся в бурсе Абрагамовича, то есть рядом с домом, где я жил [1741].

Окна лестничной клетки дома, в котором я проживал, выходят во двор этой бурсы, и я видел, как выводили арестованных во двор на прогулку. Среди арестованных я узнал ректора торгово-экономического института, который я окончил, доктора, профессора Генриха Каровича[1742] и знакомого мне профессора Львовского политехнического института Ломницкого. В этой группе находилось около 15 человек, среди которых была одна женщина и хромой мужчина. Фамилии остальных арестованных мне неизвестны. Спустя некоторое время я узнал, что все эти профессора и ученые были расстреляны там же, рядом с бурсой, на Вулецкой горе[1743].

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 394. Л. 18–19. Машинопись. Подлинник.

1.2.7.2. Протокол допроса свидетеля М. Н. Гресько, г. Львов, 13 января 1960 г

Старший следователь прокуратуры Львовской области юрист 1-го класса Антошко Р. Е. с соблюдением требований ст. 160–165 УПК УССР допросил в качестве свидетеля нижепоименованного:

Гресько Михаил Николаевич, 1913 года рождения, уроженец села Панчин Станиславской области, украинец, с высшим образованием, работает преподавателем иностранных языков во Львовском полиграфическом институте, проживающий во Львове по ул[ице] Костюшко, 2/17, тел[ефон] 108—20.

Об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 89 УК УССР свидетель предупрежден (Гресько).

Когда немцы оккупировали Львов, я проживал на улице Малаховского (ныне Пожарского) в доме № 2, который находился против здания школы, носившей до 1939 г[ода] название бурсы Абрагамовича. Первые дни оккупации я находился большую часть времени дома, так как боялся инцидентов с оккупантами. От соседей, которые ходили в город, мне стало известно, да и сам я в этом убедился, когда вышел на улицу, что во Львов вместе с гитлеровцами пришел украинский батальон, командиром которого был известный украинский националист Роман Шухевич. Шухевича я знал еще со времен панской Польши, так как сталкивался с ним по работе, он работал в рекламной фирме «Фама». Первого июля 1941 г[ода], помню, был понедельник, в городе я увидел самого Шухевича в форме немецкого офицера. Спустя день или два я узнал от соседей, что немцы и украинские националисты арестовали многих польских профессоров и преподавателей Политехнического института, университета и других видных деятелей польского народа. Мне стало известно, что арестованные эти находятся под арестом в бурсе Абрагамовича, то есть рядом с домом, где я жил. Окна лестничной клетки дома, в котором я проживал, выходят во двор этой бурсы, и я видел, как немцы выводили их (арестованных) во двор на прогулку. Среди арестованных я узнал ректора торгово-экономического института, который я окончил, – доктора профессора Генриха Коровина [1744] и знакомого мне профессора Львовского Политехнического института Ломницкого. В этой группе находилось около 15 человек, среди которых были одна женщина и один хромой мужчина. Фамилии остальных арестованных мне неизвестны. Арестованные содержались в бурсе на протяжении нескольких дней, примерно 3–4 дня, после чего я их не видел. Поясню, что профессоров Ломницкого и Коровича я увидел там во дворе бурсы только один раз. Спустя некоторое время я узнал, что все эти польские профессора и ученые были расстреляны немцами и украинскими националистами там же, рядом с бурсой, на Вулецкой горе.

В первые дни оккупации я был свидетелем, как конвоировавшие пленных немцы расстреляли на глазах у всех проходивших по улице людей пленного, который не мог дальше идти. Кроме того, я часто видел, как немцы избивали на улицах евреев.

Протокол мною прочитан, записано с моих слов правильно (Гресько).

Допросил: ст[арший] следователь прокуратуры Львовской области – (Антошко).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 5–6. Машинопись. Копия.

1.2.7.З. Продолжение допроса свидетеля Гресько М. Н

Двор дома, где находилась бурса Абрагамовича, я имел возможность видеть из окон, расположенных на лестничной площадке между третьим и четвертым этажами во втором подъезде дома номер 2 по улице Малаховского (ныне ул[ице] Пожарского).

Я проживал тогда в квартире номер 10, находящейся на четвертом этаже. Тогда этот двор не был ничем загроможден, как сейчас. Не было здесь и сарая, который расположен параллельно дому номер 2, и, таким образом, весь двор был хорошо виден. У двери дома бурсы, выходящей во двор, тогда стояли немецкие солдаты, а арестованные двигались по двору один за другим по кругу.

Протокол записан правильно с моих слов и мною прочитан (Гресько).

Допросил: ст[арший] следователь прокуратуры Львовской области – (Антошко).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 7. Машинопись. Копия.

1.2.8.1. Показания И. Н. Макарухи (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

До войны я работал заместителем председателя райисполкома в гор[оде] Судовая Вишня. На пятый день войны я и другие товарищи – районные работники в связи с приближением немцев выехали из Судовой Вишни. Я выехал с женой и детьми. Когда приехал во Львов и остановился у своего знакомого Собчака, который работал домоуправом, он дал мне квартиру по ул[ице] Немцовича, дом 44, хотя мы с женой думали ехать дальше – за советскими войсками. Но немцы заняли Львов, и мы были вынуждены остаться на оккупированной территории.

В первые же дни меня увидела на улице Городецкой Мария Лещишина. Она меня выдала гитлеровцам. Меня задержали и поместили в тюрьму на ул[ице] Яховича. В камере, где я сидел, находились евреи, поляки и русский. Из моих знакомых были Зильбер и Жуковский.

По ночам возили меня на следствие, допросы проводились в том же здании. Допрашивали меня несколько раз. На допросах твердили, что я изменник украинского народа, надо мной издевались, били. На последнем допросе меня допрашивал вместе с двумя немцами украинский националист Шухевич. О том, что это был Шухевич, я узнал в камере тюрьмы от заключенных, которые хорошо его знали[1745].

Шухевич прочитал мне справку, составленную известным в гор[оде] Судовая Вишня националистом Гнатишаком Нестером. В справке было указано, что я советский активист. Шухевич требовал, чтобы я назвал известных мне партийных и советских работников, угрожал мне расстрелом или помещением в концлагерь.

Каждую ночь в камеру привозили новых людей, а поздно ночью, к утру забирали по несколько человек, которые больше не возвращались. Выводили их немцы и украинцы. Эти украинцы носили на груди значок в форме трезуба, а на погонах сине-желтые ленты.

Точно число не помню, но в один из первых дней июля меня и нескольких товарищей[1746] взяли из камеры в автомашину и привезли на улицу Лонцкого. Там посадили в машину еще 20 человек, затем несколько пьяных немцев и украинцев привезли нас к лесу за Львовом. Когда нас привезли, нам приказали сойти с автомашины и встать на колени, другим же приказали идти вперед. Мы увидели, что в яме рядом полно трупов, и с испугу начали разбегаться во все стороны. По нам открыли стрельбу из автоматов и пистолетов. Мы побежали вдвоем, оба были ранены, мой сосед по машине в голову, а я в руку, но все же я убежал в лес, соседа потерял.

К вечеру я пробрался в город. Здесь в больнице на улице Раппопорта врач-еврей перевязал мне рану, я несколько дней скрывался, затем выехал из Львова в Чертков[1747], а после в Боршовский район и под чужой фамилией проживал до прихода Советской Армии.

До моего ареста во Львове я видел, как немцы издевались над людьми. Маленького ребенка, который плакал на улице, гитлеровский солдат на моих глазах взял за руку и за ногу и ударил головой о стенку.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 394. Л. 19–20. Машинопись. Подлинник.

1.2.8.2. Протокол допроса свидетеля И. Н. Макарухи, г. Львов, 16 января 1960 г. (перевод с украинского)

Старший следователь прокуратуры Львовской области юрист 1-го класса Антошко Р. Е. с соблюдением требований ст. 160–165 УПК УССР допросил в качестве свидетеля нижепоименованного:

Макаруха Ивана Николаевича, 1905 года рождения, уроженца села Устья-Зеленое Монастырецкого района Тернопольской области, украинца, окончившего в 1929 году сельскохозяйственный техникум (школу), работающего начальником ремонтно-строительной конторы в Судовой Вишне, проживающего в Судовой Вишне по ул[ице] К. Маркса, 41.

Будучи предупрежден об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 89 УК УССР, свидетель показал следующее.

До войны я работал заместителем председателя городского совета в Судовой Вишне. На четвертый или пятый день после начала военных действий я, а также много других районных работников, боясь преследований со стороны немцев и украинских националистов, выехали из Судовой Вишни. Вместе с женой и детьми я приехал во Львов и остановился у своего знакомого домоуправа Собчака, который проживал по ул[ице] Нимцевича, думая ехать дальше за советскими войсками. Но немцы заняли Львов, и, таким образом, я очутился под оккупацией. В первых числах июля 1941 года на улице Городецкой меня узнала и выдала украинским полицейским жительница села Твиржа Судово-Вишнянского района Лецин Мария, которая за антисоветскую деятельность была осуждена. Меня задержали и отвели в помещение полиции по ул[ице] Яхоновича. В камере, куда меня поместили, находились евреи, поляки и один русский. Среди арестованных я узнал своих знакомых Зильбера и Жуковского.

Ночью меня взяли на допрос. Во время допроса меня раздели догола, жестоко били и издевались. Таким способом меня допрашивали несколько раз. На последнем допросе вместе с немцами был украинский националист Шухевич, фамилию которого я узнал от заключенных в камере, которые знали хорошо Шухевича. Во время допроса Шухевич показал мне справку, подписанную известным в Судовой Вишне националистом Гнатищаком Нестером. В справке этой Гнатищак утверждал, что я являюсь активным коммунистом и большевиком. Тогда же Шухевич сказал мне, что меня или расстреляют, или вывезут в концлагерь.

Каждую ночь в камеру врывались украинские полицейские, а также немцы и украинцы, одетые в немецкую форму. У последних (украинцев, одетых в немецкую форму) на груди был трезуб и сине-желтые ленты на погонах. Они забирали из камеры по десять – пятнадцать человек, которые больше в камеру не возвращались. Из рассказов самих украинских полицейских мы знали, что людей этих брали на расстрел. Спустя некоторое время после ареста, приблизительно 6–7 июля, точно числа не помню, меня в составе группы из 5–6 человек взяли из камеры и повезли во двор тюрьмы на Лонцкую (в настоящее время Сталина № 1), где размещалось гестапо. Там на нашу автомашину посадили еще 20 человек и повезли в Сигнивку к Белогорскому лесу под Львовом. Когда привезли нас к лесу, приказали сойти с машины и плакать. В яме со стороны там я увидел там много трупов неизвестных мне расстрелянных людей. Увидев эти трупы, я и все остальные привезенные испугались, что и нас будут расстреливать, и мы бросились бежать. В нас стреляли из автоматов и пистолетов. Меня лично ранили в плечо, но я все же побежал дальше. Так я, убегая, пришел во Львов, где в больнице на улице Рапопорта один врач оказал мне медицинскую помощь. Через несколько дней я выехал из г[орода] Львова в гор[од] Чертков Тернопольской области.

Находясь во Львове, еще до ареста я и много других прохожих по улице Свентокжижской (в настоящее время улица Московская) были очевидцами страшного злодеяния. На тротуаре прыгал маленький еврейский ребенок, один из немецких солдат схватил этого ребенка за ноги и, размахнувшись, ударил головой об стенку дома, а после оставил его мертвого на тротуаре.

Протокол записан с моих слов верно и мною прочитан: Макаруха. Допросил: ст[арший] следователь прокуратуры Львовской области Антошко. Перевел с украинского Беспальчук.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 29–31. Машинопись. Копия.

1.2.9. Протокол допроса Ю. Ц. Ишихожева, г. Тбилиси, 14 января 1960 г

Я, народный следователь прокуратуры р[айо]на им[ени] Орджоникидзе Джанджгава, допросил в качестве свидетеля с соблюдением ст. 19–23 Временных правил производства предварительного следствия по уголовным делам Грузинской ССР:

Ишихожева Юсуфа Цуовича, 1918 г[ода] р[ождения], уроженца аула Ходзь Кошехабльского р[айо]на Адыгейской автономной области Краснодарского края[1748], по национальности адыгейца, беспартийного, со средним педагогическим образованием, учащегося с/х школы, ранее не судимого, проживающего по месту рождения, военный билет СК № 339165, выдан Адыгейским областным военным комиссариатом.

Об ответственности за отказ от дачи показаний по ч. 1 ст. 93 УК ГССР и за дачу заведомо ложных показаний по ст. 95 УК ГССР предупрежден (подпись), который посему дал следующие показания.

Русским языком я владею свободно, поэтому показания хочу дать на русском языке (подпись).

В 1941 году под гор[одом] Полтавой я попал в плен. В лагере, где содержали военнопленных, были крайне тяжелые условия: сотни людей умирали с голоду, их даже не успевали хоронить.

Через некоторое время военнопленных расселили по национальному признаку и подвергли медицинскому освидетельствованию. Работой по отбору военнопленных руководил немецкий офицер, фамилия которого, как я впоследствии узнал, Оберлендер. Вместе с ним был переводчик в чине зондерфюрера по фамилии Кученбах.

Отобранных военнопленных вывезли в гор[од] Нойгаммер. Нам объявили, что формируется Кавказский батальон под названием «Бергманн».

Первую роту этого батальона сформировали из грузин, вторую из военнопленных народностей Северного Кавказа, третью из азербайджанцев, а всего было шесть или семь рот.

Перед батальоном выступил Оберлендер и объявил, что все мы, военнопленные, входим в состав немецкой армии. Из этого и других выступлений Оберлендера я понял, что перед батальоном ставятся следующие задачи: обеспечение порядка в тылу немецких войск при вступлении их на Кавказ, выявление и уничтожение коммунистов, партизан, политработников, охрана коммуникаций немецкой армии. Из эмигрантов должны были быть сформированы правительства в национальных областях Кавказа.

В лекциях, читавшихся каким-то доктором, нам постоянно внушалось, что после оккупации немцами территории Кавказа мы должны обеспечить проведение такой политики, какую будет диктовать немецкая власть.

Мне известно также, что из нашего батальона в тыл Советской Армии забрасывались люди для сбора шпионских сведений и проведения диверсий. Так, солдат Шереужев, имени которого сейчас не помню, рассказывал мне, что он выполнял такие задания.

Так как батальон «Бергманн» предназначался для использования на Кавказе, нас направили в Баварию и там, в условиях горной местности, проводились военные занятия.

Здесь мне стало известно о существовании группы, руководимой капитаном Циклаури. Эта группа ставила целью не воевать против русских и по прибытии на Кавказ организовать переход на сторону советских войск. О существовании группы мне рассказал лейтенант Тибоев.

В конце мая я узнал, что Циклаури и еще 20 человек арестованы. Прошла неделя или две. Нас собрали на учебном плацу, и Оберлендер перед строем зачитал приказ о расстреле Циклаури и других.

После этого командир роты немец лейтенант Фогель, а затем лично Оберлендер допрашивали меня, был ли я связан с группой Циклаури. Я ответил отрицательно.

В августе 1942 года наша рота была переброшена на Кавказ. Нас высадили в Армавире[1749], затем перевезли в Нальчик.

В Нальчике меня с должности командира отделения назначили командиром взвода.

В районе Нальчика мы проводили карательные операции против партизан. Особенно мне запомнились бои с партизанами в районе местечка Хасания[1750] и Голубого озера[1751]. В бою против партизан у Лескенского фанерного завода были взяты в плен два человека. Солдат нашей роты балкарец Алиев опознал их как работников прокуратуры, сообщил об этом командиру роты, и они были расстреляны.

Общее руководство операциями против партизан осуществлял Оберлендер. Это я знаю хорошо, так как был командиром взвода.

В связи с отступлением немецких войск с Северного Кавказа подразделения «Бергманн» были направлены в Крым.

Оберлендер пробыл там непродолжительное время и вскоре куда-то уехал.

Вопрос: Кого вы знаете из бывших участников подразделений «Бергманна»?

Ответ: Из бывших участников «Бергманна» помню Бештакова Касыма, командовавшего кавалерийским эскадроном, Тлемахова, служившего старшиной эскадрона, Цуганова – рядового эскадрона, Нагоева Харуна.

Хочу дополнить, что когда я был в Германии, то слышал, что бывший командир дикой дивизии «Султанов» Клыч Гирей[1752] намечался на пост губернатора Адыгейской области, а полковник Ологай – на пост военного министра.

Показания с моих слов записаны правильно и мною лично прочитаны[1753]. Пшихожев.

Допросил: Г. Джанджгава.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 229–231. Машинопись. Копия.

1.2.10. Протокол допроса свидетеля Ш. И. Шавгулидзе, г. Тбилиси, 15 января 1960 г

Я, районный следователь прокуратуры р[айо]на им[ени] Орджоникидзе Джанджгава, в прокуратуре в качестве свидетеля с соблюдением ст. 19–23 допросил:

Шавгулидзе Шота Ираклиевича, 1915 года рожд[ения], уроженца г[орода] Кутаиси, грузина, беспартийного, окончившего Тбилисский государственный университет в 1938 году, исторический факультет, в настоящее время работает в школе-интернате воспитателем, несудимого, проживающего в г[ороде] Кутаиси, ул[ица] Сталина, шестой тупик, № 2, который по сему дал следующее показание.

В переводчике не нуждаюсь. Русским языком владею, показания буду давать на русском языке.

Подпись – Ш. Шавгулидзе.

27 сентября 1941 года я попал в плен и был помещен в лагерь близ города Полтавы. Положение военнопленных в лагере было ужасное. Люди опухали от голода, подвергались избиениям. На моих глазах расстреляли несколько человек, еще нескольких живых, обессилевших военнопленных бросили в канаву и залили водой. Все было сделано для того, чтобы довести нас до животного состояния.

В этот период появились в лагере два немца, один из которых свободно говорил по-русски, второй с акцентом.

Первый представился как фон Кученбах, другого он называл Оберлендером.

Выяснив, что я грузин, Оберлендер предложил мне и другим грузинам пойти работать в поле. Он сказал, что мы будем получать за это двойную норму питания. Работать хотели все, но были отобраны только физически здоровые. По окончании полевых работ нас погрузили в вагоны и увезли в Нойгаммер. Там выдали французскую военную форму и объявили, что мы будем служить в немецкой армии.

Оберлендер сказал, что нежелающие могут отказаться и их перевезут в лагерь. В то же время немецкие солдаты распространяли слухи, что те, кто откажется, не останутся в живых. После этого началась обработка нашего сознания. В казармы для чтения немец приходил немец, которого называли доктором Дюром.

Он постоянно внушал нам, что немцы – высшая раса, будут господствовать над миром, что в Грузии установят немецкий порядок и мы должны его обеспечить.

В лекциях прививалась ненависть к коммунистам и русским.

Нам часто говорили, что в случае перехода на сторону советских войск мы будем уничтожены.

Под новый год мы приняли присягу. Текст присяги на немецком языке перед строем прочел Оберлендер. После церемонии Оберлендер обратился к батальону с речью, в которой указал задачи батальона «Бергманн». Он призвал нас обеспечить «новый порядок» на Кавказе и обещал за верную службу назначения на должности и награды.

На нас также возлагалась ликвидация партизанского движения при занятии территории Кавказа. Это подтверждалось и характером занятий, которые с нами проводились в горно-лесистой местности. Нас учили действовать против мелких групп противника.

Самого Оберлендера могу характеризовать как двуличного человека. Оберлендер постоянно подчеркивал, что он культурный человек, ученый, а в то же время все его действия говорили за то, что он садист.

Оберлендер неоднократно повторял, что советских людей перевоспитать в немецком духе можно только кнутом.

Я был очевидцем, когда в присутствии Оберлендера жестоко избили трех грузин только за то, что их посчитали за евреев. Меня только за то, что я осмелился разговаривать с немкой, продававшей пиво, Оберлендер дважды ударил по лицу.

Двуличие Оберлендера проявилось и в расправе над группой Циклаури, участников которой для этой цели он заманил в Берлин под видом экскурсии.

Я также был арестован по делу патриотической группы Циклаури и в то время, когда содержался в камере, в присутствии Оберлендера был жестоко избит двумя сопровождавшими его солдатами.

Показания мною лично прочитаны, записаны с моих слов правильно[1754]. Подпись – Шавгулидзе.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 244–245. Машинопись. Копия.

Часть 2

Протоколы допросов свидетелей, посвященные преступлениям нацистов и украинских националистов в г. Львове в 1941 г

2.1. Протокол допроса В. М. Панькива, г. Львов, 14 январь 1960 г. (перевод с украинского)

Старший следователь прокуратуры Львовской области юрист 1-го класса Антошко Р. Е. с соблюдением требований ст. 160–165 УПК УССР допросил в качестве свидетеля нижепоименованного:

Панькив Владимира Михайловича, 1896 года рождения, уроженца Каменко-Бугска[1755] Львовской области, украинца, с высшим образованием (окончил высшую торговую школу в Вене[1756] в 1922 году), пенсионера, проживающего в г[ороде] Львове по ул[ице] Харьковской № 16/1.

Будучи предупрежден об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 89 УК УССР, свидетель показал:

В гор[оде] Львове проживаю с 1923 года. В 1941 году работал старшим научным сотрудником во Львовском этнографическом музее Академии наук СССР. Война застала меня в командировке, находился тогда в Тернопольской области в гор[оде] Залещиках[1757]. Во Львов я возвратился на третий или четвертый день после его оккупации фашистами. Мои родственники, когда я возвратился, рассказали мне, что вместе с немецкой армией во Львов пришел украинский легион, члены которого одеты в немецкую форму. Мои знакомые рассказали мне, что в этом легионе есть много жителей гор[ода] Львова – националистов, которые в 1939 году бежали от большевиков. Среди тех, кто в 1939 году бежал в оккупированную немцами Польшу, находились ярые националисты, а также те, которые поддались их агитации. Зная, что часть этого легиона находится в доме 8 средней школы по улице Подвальной, я пошел туда с целью встретить кого-либо из знакомых и поговорить. Еще до этого я узнал, что во главе этого легиона находится известный националист Роман Шухевич.

Придя на площадку перед школой, я там среди этих легионеров никого из хорошо знакомых мне людей не встретил и поэтому подошел прямо к группе легионеров и начал с ними разговаривать. Разговаривая с ними, я выяснил, что за этих полтора года, которые прошли с 1939 года, эти бывшие жители гор[ода] Львова, являясь членами этого легиона, совсем потеряли все свое украинское и являются по существу фашистскими прихвостнями.

Во время этого разговора из дома школы вышел какой-то офицер, которого все разговаривающие со мной начали приветствовать фашистскими приветствиями.

На мой вопрос эти разговаривающие со мной легионеры объяснили мне, что этот офицер является великим другом украинского народа, что он является посредником между легионом и вермахтом, по существу говоря, что-то подобное на политического комиссара легиона. Тогда же они назвали мне фамилию этого офицера – Оберлендер. Упомянутый легион ходил по городу и распевал националистические украинские песни, в которых среди других были слова: «смерть жидам и большевикам, ризаты будемо полякив».

Через некоторое время, когда арестовали моего шурина – доцента политехнического института Пиасецкого[1758], я пошел к своему знакомому Чучкевичу [1759], чтобы он помог мне освободить шурина. Чучкевич – это националист-бандеровец, который в 1939 году бежал в Польшу к немцам. Он был членом специальной тайной службы бандеровской организации и работал одновременно в гестапо. Чечкевич[1760] начал передо мной хвастаться своей деятельностью, которую он проводил в оккупированном Львове вместе с немцами. Особенно он хвастался своим участием в расправах над поляками. Он сказал мне, что у них еще до начала нападения на Советский Союз в Кракове были составлены конкретные списки лиц, подлежащих уничтожению. Он говорил мне, что сам лично принимал участие в расстреле польских ученых, профессоров, врачей на Вулецкой горе. Чучкевич мне сказал, что их другом и руководителем является Оберлендер, который лично руководил акцией уничтожения польских ученых в начале июля 1941 г[ода].

В моей просьбе об освобождении моего шурина из тюрьмы Чучкевич ничего мне не помог, и шурин мой Пиасецкий был расстрелян.

Являясь членом специальной тайной группы бандеровской организации, Чучкевич возвратился во Львов вместе с немецкими войсками в составе украинского легиона, который, как стало мне известно из разговора тогда во дворе 8-й средней школы, назывался батальон «Нахтигаль» – «Соловей». Со слов Чучкевича, он исполнял свои специальные обязанности, про которые рассказывал мне в разговоре с ним, еще тогда, когда находился в составе упомянутого батальона «Нахтигаль».

Протокол мной прочитан, дополнений не имею, записано с моих слов верно (Панькив).

Допросил: ст[арший] следователь Львовской областной прокуратуры (Антошко).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 14–16. Машинопись. Копия.

2.2. Протокол допроса свидетеля Г. З. Сокольницкого, г. Львов, 14 января 1960 г

Старший следователь прокуратуры Львовской области юрист 1-го класса Антошко Р. Е. с соблюдением требований ст. 160–165 УПК УССР допросил в качестве свидетеля нижепоименованного:

Сокольницкий Габриэль Зенонович, 1877 г[ода] рождения, уроженец бывшей Варшавской губернии, поляк, профессор Львовского политехнического института, зав[едующий] кафедрой электрических станций, проживающий в Брюховичах Львовской области по ул[ице] Стасова, 1.

Будучи предупрежден об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 89 УК УССР, свидетель показал:

О событиях, происходивших в городе Львове в первые дни захвата его гитлеровцами, мне известно следующее.

Я считаю, что одновременное без каких-либо причин и поводов уничтожение во Львове большой группы известных ученых было преднамеренной и заранее подготовленной акцией фашистов. Первой жертвой стал профессор Политехнического института доктор Казимир Бартель, бывший премьер-министр Польши. Он был арестован в своем рабочем кабинете в здании института, куда он пришел, только что оправившись после болезни и тяжелой операции. Через несколько дней его жена Мария Бартель пришла в тюрьму узнать о его судьбе и там ей сообщили, что он умер. Об этом злодействии я узнал от сотрудников института, когда появился здесь на шестой день после прихода гитлеровцев, а до этого я находился в своем доме в Брюховичах, в десяти километрах подо Львовом. Только этим обстоятельством могу объяснить тот факт, что я лично не разделил участи своих коллег.

В ночь с 3 на 4 июля 1941 года были арестованы в своих квартирах известные ученые профессора: Антон Ломницкий и Владимир Стожек – математики, Каспар Вайгель – геодезист, Станислав Пилат – технолог, Роман Виткевич и Казимир Ветулани[1761] – механики, Владимир Круновский[1762] – электрик. Они находились непродолжительное время в бурсе Абрагамовича, которая расположена на Вулецкой горе. Об этом страшном злодеянии потом узнало все население города. О некоторых подробностях этого преступления мне рассказывал знакомый профессор медицинского института Гроэр[1763] – единственный человек, оставшийся в живых из числа арестованных профессоров. Это объяснялось, по-видимому, тем, что его жена была американкой и он сам был близок к американским кругам. По словам Гроэра, арестованные были выведены из бурсы Абрагамовича на Вулецкую гору и там расстреляны. Насколько помнится, Гроэр, кажется, говорил мне, что в числе солдат немецкой охраны в бурсе Абрагамочива были люди, говорившие между собой на украинском языке.

Показания мною прочитаны, записано с моих слов правильно. подпись Допросил: ст[арший] следователь прокуратуры Львовской области. подпись

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 17–18. Машинопись. Копия.

2.3. Протокол допроса свидетеля В. Т. Гемборовича, г. Львов, 15 января 1960 г

Старший следователь прокуратуры Львовской области юрист 1-го класса Антошко Р. Е. с соблюдением требований ст. 160–165 УПК УССР допросил в качестве свидетеля нижепоименованного:

Гемборович Вячеслав Теофилович, 1893 г[ода] рождения, уроженец города Ярослава[1764] под Саном в Польше, поляк, с высшим образованием (окончил Львовский университет в 1920 году), работающ[ий] научным сотрудником Львовского этнографического музея Академии наук УССР, проживающий во Львове по ул[ице] Добролюбова, 9/4.

Будучи предупрежден об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 89 УК УССР, свидетель показал:

В один из первых дней июля 1941 года, уже после того, как немецкие войска вступили во Львов, жители города содрогались от ужасного известия об аресте нескольких десятков наиболее выдающихся деятелей науки. Повторялись имена всемирно известных людей, произведения которых были переведены на другие языки, в том числе и на немецкий, исследования которых высоко ценились за границей, которые спасли жизнь тысячи больных, которые воспитали многочисленных специалистов – своих наследников. Сначала все думали, что, судя по привычным для немцев методам, дело шло о заложниках, хотя для этого не было никаких объективных причин, да и персональный состав арестованных не давал повода к таким выводам. Среди арестованных были известные профессора медицинского института: Ренцкий и Соловей[1765], 80-летние старики, жены профессоров Грека[1766], Островского, Руффа[1767], профессор Новицкий с сыном, ректор Лоншан[1768] с тремя сыновьями[1769], из которых один только что закончил среднюю школу, а другие были еще слишком молоды, чтобы занять какое-либо общественное положение. Все эти вопросы мучали угнетенных людей, ожидавших какого-то официального сообщения, которое разъяснило бы загадку. Однако такого сообщения не последовало. Всплывали новые подробности, которые указывали, что здесь не было никакого недоразумения. Стало известно, что эта акция была заблаговременно подготовлена. Не подлежало сомнению, что «5-й колонной» еще до начала войны с Польшей был составлен подробный список будущих жертв из числа польской интеллигенции, а план этот осуществлялся без учета изменившейся обстановки.

Например, на квартиру профессора-окулиста Беднарского[1770] ворвались с намерением его арестовать, в то время как Беднарский умер несколько месяцев тому назад. Тогда вместо него был захвачен его ученик – доцент Гржензельский[1771], который проживал на другой улице. Разыскивали директора института им. Оголинских – профессора Бернадского, но он также умер еще в сентябре 1939 года, тогда взяли его заместителя – Вислоцкого. Среди жертв был ряд студентов медиков, которые после ареста бесследно пропали. Среди захваченных профессоров были известные хирурги: Островский, Руф, Гилярович, Домбржанецкий, профессора Политехнического института: Пилат, Ломжицкий, Вайгель, Круковский, Виткевич, Стожек, некоторые из них так же, как арестованный профессор университета Рузевич, были выдающимися представителями математической науки, известной под наименованием «Львовской математической школы». Загадкой оставалась причина ареста популярного писателя, переводчика и знатока французской литературы – профессора Бой-Желенского. Эта загадка была разъяснена, когда выяснилось, что все они были расстреляны фашистскими захватчиками и их пособниками. Единственной виной этих погибших людей была их национальность, глубокие знания и добросовестное служение науке.

Ночами в городе на пустых и темных улицах раздавались выстрелы и стоны неизвестных жертв, а рано утром, идя на работу, доводилось обходить свежие лужи человеческой крови. Начались массовые облавы на людей, которые затем шли на расстрел или в концлагерь, где их ожидала смерть еще страшнее. Проводилась охота на молодых людей, которые увозились в Германию на принудительные работы. А тех, которые сопротивлялись или уходили в подполье, расстреливали на площадях и улицах города среди белого дня. Были закрыты средние школы, библиотеки, театры, музеи. Такова была обстановка во Львове в эти дни.

Протокол мною прочитан, записано с моих слов правильно. подпись

Допросил: ст[арший] следователь прокуратуры Львовской области. подпись

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 19–21. Машинопись. Копия.

2.4. Протокол допроса свидетеля Ю. А. Шкрумеляк, г. Львов, 15 января 1960 г. (перевод с украинского языка)

Старший следователь прокуратуры Львовской области юрист 1-го класса Антошко Р. Е. с соблюдением требований ст. 160–165 УПК УССР допросил в качестве свидетеля нижепоименованного:

Шкрумеляк Юрия Андреевича, 1895 года рождения, уроженца с. Панчин Станиславской области, украинца, члена Союза писателей Украины, с высшим образованием (окончил в 1924 году Львовский университет, филологический факультет и в 1926 году такой же факультет университета в Праге), проживающего в городе Львове по улице Винниковской, № 9.

Будучи предупрежден об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 89 УК УССР, свидетель показал:

В 1941 году я проживал в своем доме в селе Лисеничах под Львовом. В первые дни оккупации я лично видел из окон своего дома, а также и тогда, когда выходил на улицу по воду, как немцы вместе с украинскими полицейскими везли в грузовых автомашинах людей в сторону песочной горы, которая находится напротив Дрожжевого завода. Там, на этой песочной горе они расстреливали этих людей. Однажды я был свидетелем того, как группа людей, которых везли на расстрел, сделала попытку бежать, но немцы и украинские полицейские ловили их и расстреливали. Такие случаи повторялись часто, но убежать удавалось только одиночкам.

Расстрелы людей продолжались и дальше, весь период оккупации гор[ода] Львова.

В 1943 г[оду] немцы начали сжигать трупы своих жертв, зарытых на песочной горе[1772]. Сжигание трупов длилось около двух месяцев. Одновременно с захватом немцами Львова жители города начали говорить о том, что вместе с немецкими войсками во Львов пришел украинский батальон и что руководителем этого батальона является известный украинский националист Роман Шухевич.

Протокол мною прочитан, записано с моих слов верно. Шкрумеляк.

Допросил: ст[арший] следователь прокуратуры Львовской области. Антошко.

Перевел с украинского Беспальчук.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 27–28. Машинопись. Копия.

2.5.1. Протокол допроса свидетеля Я. Т. Савка, г. Львов, 18 января 1960 г

Старший следователь прокуратуры Львовской области юрист 1-го класса Антошко Р. Е. с соблюдением требований ст. 160–165 УПК УССР допросил в качестве свидетеля нижепоименованного:

Савка Ярослав Теодорович, 1907 г[ода] рождения, уроженец города Львова, украинец, окончил в 1922 г[оду] три класса гимназии, по специальности фотокорреспондент, судим по ст. 58-3 и 58–10 УК РСФСР, проживающий в селе Новый Роздол Николаевского района Львовской области.

Об ответственности по ст. 89 УК УССР за дачу заведомо ложных показаний свидетель предупрежден (Савка).

С 1939 года до начала войны я работал фотокорреспондентом газеты «Вильна Украина» и проживал в городе Львове по улице Сикстуской (ныне ул[ица] Жовтневой). В первый день оккупации, помню, тогда было воскресенье, я вышел в город и пошел в церковь Юра на богослужение. Там, во дворе церкви, я увидел примерно 50, а может быть и больше, немецких солдат, с которыми беседовали люди. Когда я приблизился к ним, то услышал, что все они говорят на украинском языке. Из разговоров с ними я узнал, что это часть украинского националистического легиона, который пришел во Львов вместе с немецкой армией. Припоминается мне, что у этих легионеров были или на погонах, или на груди сине-желтые ленточки. Потом я узнал, что эта часть легиона разместилась в здании школы по улице Подвальной.

На второй день оккупации я вышел на улицу Коперника и увидел, как немцы и украинские легионеры вели колонну людей в направлении тюрьмы по улице Лонциа (ныне ул[ица] Сталина). Я видел, как конвоировавшие немцы и легионеры – украинцы избивали этих людей прикладами, издевались над ними. У ворот тюрьмы особенно много было украинских легионеров. Не помню уже, или в этот же день, или на следующий я видел повешенного незнакомого мне мужчину на балконе дома около Оперного театра. Проходя мимо площади Стрилецкой (ныне площадь Данила Галицкого), я видел, как немцы оцепили площадь и привезли туда грузовой автомашиной людей для расстрела.

Машина была открыта, в ней находилось около 15 человек. Немцы специально сгоняли людей, проходивших по улицам, чтобы они смотрели на сам акт расстрела, но я в это время отошел в сторону на улицу Краковскую. Потом я узнал, что всех привезенных туда арестованных немцы на глазах у всех расстреляли.

С началом оккупации во Львове происходили ужасающие события. По городу проходили систематические облавы – охота за людьми. Арестованных расстреливали, вешали, угоняли в концлагерь или на работу в Германию.

Протокол записан с моих слов правильно и мною прочитан. Савка.

Допросил: старший следователь прокуратуры Львовской области Антошко.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 36–37. Машинопись. Копия.

2.5.2. Протокол дополнительного допроса свидетеля Я. Т. Савка, [г. Львов], 18 января 1960 г

Старший следователь прокуратуры Львовской области юрист 1-го класса Антошко Р. Е., дополнительно допросил как свидетеля, выполняя ст. 160–165 УПК УССР, Савка Ярослава Теодоровича.

Об ответственности за отказ дать показания и за дачу ложных показаний по ст. 87, 89 УК УССР предупрежден.

По этому вопросу показываю:

Дополнительно сообщаю следующее: когда я в первый день оккупации города Львова пришел во двор церкви Юра, о чем я показывал уже, среди украинских легионеров я увидел в форме немецкого офицера известного мне украинского националиста Романа Шухевича, который, как мне разъяснили, являлся командиром этого легиона. На следующий день я был свидетелем, как эта часть легиона из церкви Юра строевым порядком, что явилось своеобразным парадом, перебралась в здание школы по ул[ице] Подвальной.

Встретивший меня перед этим националист Боднарович, издававший в период оккупации газету «Украшьск! городсю в1сй», который знал меня как фотокорреспондента, предлагал мне сфотографировать украинский легион во время марша через Львов, но я отказался. Через некоторое время я открыл по улице Сикстуцкой частную фотографию, куда ко мне часто заходили немецкие офицеры и солдаты, которые давали мне фотопленки для проявления. После проявления этих фотопленок я видел, что на них засняты картины расстрелов, экзекуций жертв фашистского террора. С этих негативов я делал фотокарточки, и когда их получали эти офицеры и солдаты, они выражали удовлетворение.

Показания мною прочитаны, записаны с моих слов правильно: Савка. Допросил: ст[арший] следователь прокуратуры Львовской области Антошко.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 54–55. Машинопись. Копия.

2.6. Протокол допроса Р. С. Курендаша, г. Львов, 19 января 1960 г

Ст[арший] следователь прокуратуры Львовской области Габестро допросил в качестве свидетеля:

Курендаш Ростислав Стефанович, 1920 года рождения, уроженец с[ела] Гринява Жабьевского р[айо]на Станиславской области, из крестьян, с высшим техническим образованием (окончил Львовский политехнический институт в 1947 г[оду], в 1953 г[оду] получил ученую степень кандидата технических наук, в 1954 г[оду] присвоено звание доцента кафедры деталей машин и грузоподъемных машин). Женат, двое детей, работает в настоящее время деканом вечернего факультета Львовского политехнического института и доцентом кафедры деталей машин, проживает: Львов, ул[ица] Черниговская, дом № 34, кв[артира] 6.

Об уголовной ответственности за ложные показания по ст. 89 УК УССР свидетель предупрежден (Курендаш).

Гр[аждани]н Курендаш Р. С. показал:

Я родился в с[еле] Гринява Станиславской области в семье крестьянина-бедняка. Семья была у нас небольшая. Отец – Курендаш Стефан Юрьевич, мать – Анна Петровна, я, сестры Мария и Ирина.

После освобождения Западной Украины[1773] я в 1940 году окончил в г[ороде] Коломые[1774] среднюю школу-десятилетку и осенью 1940 г[ода] поступил во Львовский политехнический институт на энергомашиностроительный факультет.

В 1941 году я окончил первый курс института.

Когда началась война, я не успел эвакуироваться вместе с институтом, так как практически это было очень трудно. Я с этой целью был на станции Подзамчо, но уехать не смог.

Когда во Львове воевали немецкие войска, я первое время проживал у товарища еврейской национальности Марселя Лойхтера по ул[ице] Сталина, номера дома не помню. Семья его переселилась из Польши, уточняю, что сам Марсель был переселенцем из Польши. Жил он во Львове без родных у своего родственника-адвоката, фамилию которого я не знаю.

Прожил я у них несколько дней, а затем ушел. Марселю я оставил свой студенческий билет. Впоследствии я встречал Марселя в городе, и он говорил мне, что проживает по моему документу и пока все благополучно.

От Лойхтера я вернулся в наше общежитие по ул[ице] Епетой (новое название). При общежитии до войны была столовая, в которой работала на кухне знакомая мне девушка-полька по имени Мария, фамилию ее я не помню. Она из Жешова[1775]. После освобождения Польши от оккупантов она вернулась в Польшу. В июле 1941 г[ода] Мария проживала в подвале общежития с подругами. Там же в подвале приютили и меня.

Когда я поселился в подвале общежития, часть здания была занята немецкой воинской частью. Я точно не знаю, какого рода войск была эта воинская часть, но, по-моему, зенитно-артиллерийская, называли их «Люфтваффе»[1776]. Надо отметить, что в этом здании воинские части сменялись – одни убывали, другие прибывали.

С первых дней июля 1941 года мне приходилось наблюдать издевательства оккупантов над жителями г[орода] Львова. Около общежития, в котором я проживал, еще и сейчас имеется водонапорная колонка с ручным насосом. Возле этой колонки однажды днем в начале июля 1941 года я проходил по коридору общежития и из окна увидел возле колонки толпу солдат и граждан. В середине толпы к ручному насосу колонки были привязаны два человека. Один был привязан правой, другой левой рукой. Лица этих людей были выпачканы в черный цвет сажей или сапожным кремом. Этих людей солдаты заставляли беспрерывно качать насос. Вода без какой-либо необходимости стекала в канализацию. Когда один из качающих воду сваливался от усталости, солдаты срывали с себя пояса и били поясами его до тех пор, пока он не поднимался и не начинал качать насос. При этом толпа, особенно солдаты, хохотали. Эта сцена изображала негров-рабов. Для этого и лица мужчин немцы выпачкали в черный цвет.

Я должен сказать, что этой забавой занимались солдаты из той части, что была расположена в нашем общежитии, так как они носили пилотки, а те, что были у колонки, были в фуражках с козырьками. Были ли это солдаты батальона «Нахтигаль», я утверждать не могу, т. к. в это время я еще не слышал о таком батальоне, а по форме я их отличить не могу. Все солдаты тогда были в зеленой форме. Только позднее, в период оккупации Львова, я слышал от людей, что в первые дни оккупации во Львове действовал батальон «Нахтигаль». Тогда же, в июле 1941 г[ода] мне лично приходилось видеть из окна, как немецкие солдаты во дворе нашего общежития жгли костры из книг и винтовками разбивали статуи, среди которых были статуи фигур Ленина и Сталина. Это было к концу дня. Разбивали статуи немцы не сами, а заставляли это делать граждан-львовян, которым дали винтовки (незаряженные, я полагаю) и прикладами винтовок заставляли согнанных во двор граждан разбивать статуи. Когда солдаты видели, что кто-либо из граждан не проявляет прыти (слабо или неудачно наносит удары по статуям), они вырывали у этих лиц винтовки и этими же винтовками избивали граждан, приговаривая: «вот так нужно бить». Это мне было хорошо видно и понятно. Я хорошо знаю немецкий язык, но там было все ясно и без знания языка, настолько красноречивой была жестикуляция немцев, избивающих людей, которые плохо расправлялись, по мнению немцев, со статуями.

Примерно в середине июля 1941 г[ода] я слышал от кого-то из поляков, но от кого, я сейчас не помню, что немцами арестованы и расстреляны профессор Ломницкий, профессор Бартель (бывший премьер-министр Польши), профессор Виткевич, профессор Круковский – заместитель директора института. Я этих профессоров знал лично, слушал их лекции, и поэтому мне так запомнились сведения об их уничтожении, сообщенные мне одним из поляков.

Немцы уничтожили их без всякой вины, просто за то, что это были видные представители польской интеллигенции.

Во Львове немцы совершали массовые казни, причем нередко публичные. Специально сгоняли людей и на их глазах расстреливали заложников – ни в чем не повинных людей.

Такие публичные расправы немцы проводили в районе Краковской улицы.

Все рассказанное выше мною касается жителей Львова независимо от их национальности. Жителей же города еврейской национальности немцы уничтожали методически. Их систематически сгоняли большими партиями на Яновское кладбище, в специальный лагерь, где расстреливали. Еще один лагерь был в районе улицы Ленина, в конце улицы.

В городе часто был слышен запах горелого мяса. Всем нам было известно, что запах этот от сжигания трупов. Я слышал от людей, что немцы сжигают трупы в штабелях, обливая горючей смесью.

Зимой 1943–1944 гг. немцы согнали в один из этих лагерей, по-моему, в тот, что был в конце ул[ицы] Ленина, интернированных итальянских солдат и офицеров и там их уничтожили. Я это слышал от многих горожан.

В конце ул[ицы] Ленина проживала сестра моей жены и ее тетка, которые рассказывали, что немцы возили под конвоем итальянцев в лагерь, а оттуда машины возвращались пустыми. В лагере в то время были слышны залпы. Сестра жены (а женился я в 1943 г[оду]) Зидорчак Ольга Михайловна выехала в Польшу в 1946–1947 гг., живет там в местности Цетлицы, г[ород] Еленя-Тура[1777]. Тетка умерла в 1956 году.

Как я уже говорил, мне в период оккупации было известно от знакомых, но от кого, я сейчас не помню, что во Львове действовала воинская часть «Нахтигаль».

Что представляла собой эта воинская часть, я не знаю, но когда говорили об этой воинской части, с ее именем увязывали все расправы над жителями Львова как еврейской, так и польской, украинской и других национальностей.

Протокол прочитан и записан правильно. Курендаш.

Допросил: Габестро.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 46–50. Машинопись. Копия.

2.7. Протокол допроса М. И. Рудницкого, г. Львов, 21 января 1960 г

Старший следователь прокуратуры Львовской области юрист 1-го класса Антошко Р. Е. с соблюдением требований ст. 160–165 УПК УССР допросил в качестве свидетеля ниженазванного:

Рудницкий Михаил Иванович, 1889 года рождения, профессор Львовского государственного универститета по кафедре филологии, член союза писателей СССР с 1940 года, проживающий в гор[оде] Львове по ул[ице] Устияновича, 6/9.

Будучи предупрежден об уголовной ответственности по ст. 89 УК УССР за дачу заведомо ложных показаний, свидетель показал следующее.

В городе Львове я проживаю постоянно с некоторым перерывом с 1907 года. Я находился здесь и первые 10 дней оккупации города гитлеровцами, а затем, опасаясь преследования, уехал в деревню.

Будучи в городе, я выходил на улицу нечасто, однако имел возможность встречаться со знакомыми. За несколько дней до начала войны обращало на себя внимание происходившее в городе оживление антисоветских элементов из 5-й колонны, на улицах раздавалась стрельба, были случаи убийств. В эти дни забрасывались на советскую территорию диверсионно-террористические группы бандеровцев, некоторые из которых были одеты в форму советских солдат. Эти группы с целью вызвать возмущение и смятение среди местного населения совершали убийства и грабежи. С первых дней оккупации города прежде всего подверглось массовому преследованию и уничтожению еврейское население. Затем была проведена страшная по своему замыслу акция уничтожения польских ученых. Присутствуя в городе Львове на судебном процессе по делу изменников Родины, членов семьи Барвинских, я слышал из показаний Александра Барвинского, врача, о том, что списки польской интеллигенции, намечаемой для уничтожения, были составлены гитлеровцами заранее, еще до начала войны. Мне лично известно по поводу уничтожения польских ученых следующее: я долгие годы знал профессора Бой-Желенского, который жил на квартире профессора Грека. Я давал ему уроки украинского языка и для этой цели приходил к нему домой ежедневно по утрам. В один из первых дней июля 1941 года, как обычно придя на квартиру профессора Грека, я узнал от домашних об аресте его и профессора Бой-Желенского. Мне также было лично известно об аресте профессора Ломницкого от членов его семьи. Позднее стало известно, что арестованные польские ученые и профессора содержались в здании бурсы Абрагамовича, а затем были расстреляны на Вулецкой горе. В эти дни прямо на улицах города производились аресты прохожих, молодых женщин хватали и вывозили куда-то на автомашинах.

В то время обыкновенному человеку было трудно различить, какие именно формирования оккупантов действовали в городе, поскольку они были разбиты на отдельные группы, были одеты в различную форму, а некоторые были в штатской одежде. Однако от некоторых знакомых мне украинских националистов (профессора университета Полянского[1778], ставшего при гитлеровцах бургомистром города), деятеля кооперации Зиновия Поленского, пришедшего вместе с гитлеровцами, и других, сбросивших с себя маску с приходом фашистов и не стеснявшихся в высказываниях, я узнал, что в городе действует украинский отряд под командованием известного оуновца Шухевича. Этот отряд не представлял собой воинское подразделение, а был предназначен для карательных целей. Позже стало известно, что этот отряд вместе с гитлеровцами участвовал в совершении многочисленных злодеяний в городе Львове и в том числе в уничтожении польских ученых.

Протокол мне прочитан, записано с моих слов правильно. Рудницкий.

Старший следователь прокуратуры Львовской областиАнтошко.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 51–53. Машинопись. Копия.

2.8. Протокол допроса свидетеля Э. И. Зайделя, г. Львов, 21 января 1960 г

Старший следователь прокуратуры Львовской области юрист II класса Габестро В. И. допросил свидетеля:

Зайдель Эдмунд Иосифович, 1922 года рождения, уроженец с. Хмелевичи Рубковского района Львовской области, женат, дочь 12 лет, из служащих, с высшим образованием (в 1959 г[оду] окончил Львовский политехнический институт), работает мастером строительной площадки в строительном управлении № 17 треста Львовского совнархоза, по национальности еврей, проживает по ул[ице] Бой-Желенского, № 18, кв[артира] 6 в гор[оде] Львове.

Об уголовной ответственности за ложные показания по ст. 89 УК УССР предупрежден (Зайдель).

В 1941 году, к началу войны с Германией, я работал на базе буфетов кино и театров разнорабочим.

Через неделю после начала войны Львов оккупировали немецкие войска. С первых же дней оккупации во Львове начались массовые грабежи и убийства.

Меня, брата и отца 4 июля 1941 года арестовали немцы и украинцы (все они были в немецкой военной форме), нас направили на улицу Гербуртов № 12 (нынешнее название ул[ицы] Глинки). Там находился какой-то карательный батальон, названия которого я не знаю. В этот же день я видел, как один немец бил одного из арестованных палкой. Когда тот терял сознание, немец приказывал нам отливать его водой и продолжал избивать палкой.

Тогда же, 4 июля 1941 года, нас погнали на работу на очистку квартир убитых поляков. Работали мы на ул[ице] Гербуртов, 3 или 5, в особняке. Когда мы вошли, в квартире было все перекидано.

Руководящий нами немец, унтерштурмфюрер[1779] батальона приказал нам собрать и сжечь все грамоты и дипломы, отложить в сторону все ценные вещи, убрать квартиру и подготовить ее к вселению. Кого собрались поселять, мы не знали. Собирая и сжигая дипломы и грамоты, я видел, что документы это профессора Бартеля. Дипломов, грамот, дарственных адресов было очень много. Все именные, адресованные профессору и польскому премьеру Бартелю. Кроме того, было много книг, сувениров с дарственными надписями от студентов и ученых.

Тогда же, в первые дни оккупации, мне приходилось видеть, как немцы и украинцы в немецкой форме грабили магазины, скот в селах и др.

Проработав три дня в команде на ул[ице] Глинки, я сбежал, т. к. немцы там избивали всех нас без всякой вины. Помню такой случай: когда мы убирали в домике Бартеля, подъехал немец в открытой машине, взял меня и еще одного юношу и повез нас на рынок возле здания Горсовета. В то время только появилась клубника и была очень дорогой. Немец приказал погрузить на машину всю клубнику и черешню, что была на рынке у одной крестьянки; она стала плакать и требовать деньги. Немец сказал ей, что деньги заплатит, пусть едет с нами. Женщина не поехала, а послала своего сына, лет 19–20. Когда мы доехали до трампарка, немец ударил юношу по зубам и тот вылетел из машины, а мы с фруктами поехали дальше. На другой день немцы возили нас в села Женена-Русска и Женена-Польска (сейчас Рясна-Русская), где по их приказу мы прямо с пастбища погрузили на машину коров и телят. Коровы разбегались, тогда один из немцев позвал находящихся в поле крестьян, чтобы ловили коров и телят. Когда крестьяне не хотели идти, немец дал очередь из автомата в их сторону, а когда они подошли, избил их. У немцев были так называемые (неразборчиво) – кожаные плетеные трости, которые служили специально для избиения людей. Так была нагружена машина коров и телят; потом заехали в село, где позабирали у крестьян кур, цыплят, сметану и увезли в город.

В те же дни мы возили на машинах по распоряжению немцев награбленное имущество, мебель и другие вещи. Все это свозилось на ул[ицу] Гербуртов в дома, освобожденные после ареста польских профессоров Бартеля и других.

О профессоре Бартеле мне пришлось слышать еще в 1943 г[оду]. У меня был приятель Величкер Леон. В 1945 или 1946 г[оду] он выехал в Польшу. В 1943 году он был во Львове и работал в бригаде смерти. Эта бригада была создана немцами для сокрытия совершенных убийств. Я встречал его в июле 1944 года, и он мне рассказывал, что в 1943 г[оду] по заданию немцев их бригада разрывала могилы убитых немцами в 1941 году, свозила трупы под Винники к Лесиницкому лесу и там сжигали трупы и на специальных машинах перемалывали кости сожженных трупов. Величкер участвовал в извлечении трупов из могилы на горе Вулька на улице Вулецкой (ныне Суворова). Когда эти трупы были доставлены в лагерь к Лесиницкому лесу, Величкер и его товарищ Качанос нашли в карманах трупов документы на имя нескольких профессоров, в том числе профессора Бартеля, профессора Островского – бывшего президента гор[ода] Львова, профессора Комарницкого, профессора Стожека, профессора Руффа и др. Всего до 38 трупов.

Величкер рассказал мне, что он и несколько его товарищей бежали из бригады смерти, а все остальные были расстреляны немцами. Величкер об этом написал в своей книге-дневнике «Бригада смерти», изданной в Польше. Величкер подарил мне эту книгу. Я получил ее года три-четыре тому назад.

После моего побега из команды на улице Гербуртов я был пойман и водворен в лагерь на улице Пушкинской. Меня поймали немцы Ляйбингер – унтершарфюрер[1780], Кайль – ро[т]тенфюрер[1781], Кантнер – обершарфюрер[1782]. Они отвезли меня в «Вонбоцирн СС унд полицай» – жилой квартал эсэсовцев и полицейских. Там был лагерь, начальником которого был штурмфюрер[1783]Фихтнер. В том же районе, в конце ул[ицы] Пушкина жил бригад[е]фюрер СС унд полицай дистрикт Галиция Кацман[1784] – руководитель полиции и СС в Галиции.

В этом лагере на моих глазах Ляйбингер в присутствии многих интернированных (там было 112 человек) и на глазах Кацмана, Фихтнера и других немецких начальников застрелил г[осподи]на Кастнера и Густава Рубина. Застрелил он их просто в порядке устрашения других, заявив всем нам, что если кто вздумает не подчиняться приказам, также будет расстрелян.

Примерно через неделю мы работали на улице Задлужанской (сейчас, по-моему, Федьковича) по ремонту дома. У дома был сад. Один из наших, Зингер Изя влез на дерево сорвать яблоко. Находящийся с нами Ляйбингер застрелил его прямо на дереве и там же в саду приказал нам зарыть его.

У Кацмана был адъютант Кантнер, у него была приятельница немка Кляфт. В ее присутствии Кантнер проявлял свой садизм. Однажды он перед нами разорвал пополам живую кошку руками. В другой раз он подвесил за руки и за ноги на строительные козлы двух стариков – Ротенштейна и Бирмбаха и заявил нам, что если мы окажем им помощь, то подвесят и нас. Старики провисели до самого утра, причем страшно мучились, кричали, а подружка Кантнера смотрела на это с улыбочкой.

Из этого лагеря нас в 1942 г[оду] перевели в лагерь по улице Яновской за кладбищем. Продолжали же мы работать в жилом районе СС. В лагере ежедневно на моих глазах расстреливали людей. Однажды привезли большую партию заключенных женщин и детей. В дороге многие женщины-матери умерли в вагонах от духоты и истощения. Когда их выгрузили, осталось несколько детей, у которых матери умерли, а у тех, что были живые, немцы отняли детей и свели в отдельную группу. Если кто из женщин не давал своего ребенка, таких начинали избивать до потери сознания, а затем отвозили их детей в общую группу. Начальник Яновского концлагеря Вильгаус[1785] лично подошел к группе детей, их было человек 20 в возрасте до 2 лет, и расстрелял их всех из автомата. Дети были убиты не все, некоторые ранены. Вильгаус приказал нам побросать детей в ямы за уборной. Это пришлось делать и мне. В яму побросали и мертвых, и живых детей, и они уже там умирали. Из ямы долго еще были слышны стоны раненых детишек. Потом меня увели на другую работу.

Когда я работал в огороде Кацмана на ул[ице] Чвартанов, угол Пушкинской, Кацман позвал меня и других заключенных и в порядке милости объявил нам, что мы во Львове будем дольше всех евреев жить, т. к. за то, что мы работаем на СС и полицейских, они нас расстреляют последними.

В 1943 году 15 марта меня и еще 5 человек – Адама, Гроскона, Полищука, Зомера и девушку по имени Бианка везли на расстрел. Расстрелять нас решили за то, что один из нашей команды, Друтовский убил немца, ротенфюрера Кайля и сбежал на немецкой легковой машине. Кайля он убил в тот момент, когда Кайль пытался застрелить его из пистолета.

После этого немцы решили расстрелять всю нашу команду из 12 человек. Когда нас везли в машине, мы по договоренности возле ул[ицы] Подвальной, где пожарная команда, выпрыгнули из машины и разбежались. Немцы (было четыре конвоира) открыли из машины стрельбу, но я сумел убежать в сторону высокого замка. Позднее я узнал, что при нашем побеге убили Адама, Бианку и одну прохожую женщину-польку.

После похорон Кайля немцы в лагере расстреляли 112 человек – всю нашу бригаду, что работала в жилом квартале СС.

Позднее я скрывался в гетто[1786]. Выходил я по ночам через ограду. Однажды меня на улице поймали полицейские. Они меня просто как еврея (не зная, что я бежал) отправили на площадку возле лагеря, откуда евреев возили на уничтожение. Там нас раздели догола и погрузили в вагоны. Из вагона я выпрыгнул на ходу поезда возле Брюховичей, у крестьян раздобыл одежонку и вернулся в город, где скрывался в подземных каналах, а позднее меня спрятала у себя украинка Бабок Мария. У нее я скрывался до прихода советских войск.

Вопрос: Знаете ли вы г[осподи]на Масляка Э. В.?

Ответ: Гражданина Масляка Э. В. я знаю как работника библиотеки. Знаю его как очень порядочного человека. В период оккупации Львова он оказывал большую помощь пострадавшим от оккупантов и, насколько я помню, прятал у себя кого-то из скрывающихся от немцев лиц. Об этом мне было известно со слов одного из бывших заключенных. Говорили мне об этом и другие лица, в т. ч. Вайе Александр и Боген Роберт – оба выехали в Польшу год или два назад.

Протокол прочитан, записан верно: Зайдель.

Допросил: ст[арший] следователь прокуратуры Львовской области, юрист II класса Габестро.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 56–61. Машинопись. Копия.

2.9. Протокол допроса свидетеля Г. И. Шкурпело-Вайзер, г. Львов, 21 января 1960 г

Ст[арший] следователь прокуратуры Львовской области Габестро В. И. допросил в качестве свидетеля:

Шкурпело-Вайзер Галину Ивановну, 1906 года рождения, урож[денную] с[ела] Вербивка Гадячского района Полтавской области, украинку, замужем, из служащих, с высшим образованием (в 1939 году окончила Днепропетровский торгово-экономический институт), не работает, проживает: Львов, ул[ица] Ивана-Франка, 104, кв[артира] 7.

Об уголовной ответственности за ложные показания по ст. 89 УК УССР предупреждена (Шкурпело-Вайзер).

В 1941 г[оду] я проживала во Львове и работала в Горпромторге ст[аршим] товароведом. Когда началась война, я попыталась эвакуироваться, доехала до г[орода] Золочева и вынуждена была вернуться.

Во Львове через неделю после начала войны уже были немцы. Примерно 29 и 30 июня я видела на улицах Львова объявления за подписью Степана Бандеры[1787] и Стецива[1788], где они объявляли об изгнании, как они писали, «жидовской коммуны и переходе власти в руки украинских националистов».

Числа 2-го примерно июля я увидела на улице, как немцы и украинские националисты конвоировали по улице большую колонну гражданского населения, причем страшно избивали их прикладами.

В колонне большинство были евреи, но были и украинцы и другие лица нееврейской национальности. Было много женщин и детей.

Какие воинские части были во Львове в первые дни оккупации, мне известно не было, но я видела, что были немцы и украинцы в немецкой форме, которые разговаривали на украинском языке. Кроме того, были организованы отряды местной полиции, которые сначала ходили в штатском с желто-голубой повязкой на рукаве (отличительный знак националистов). Потом появились войска в форме, отличной от немецкой. Их называли УГА (Украинская Галицкая армия).

В первые же дни здесь в основном действовала воинская часть из немцев и украинцев – все в немецкой форме. Они творили во Львове страшные бесчинства, занимались грабежами квартир. Если кто-либо возражал – их убивали на месте и калечили палками.

Я продолжала работать в промторге. Питалась я у одного учителя музыки – поляка Липинского Марьяна Михайловича. У них я слыхала, что в ночь на 4 июля 1941 года были в массовом порядке уничтожены крупные представители польской интеллигенции, в т. ч. профессор Бартель, писатель Бой-Желенский и многие другие, всего 36–38 человек.

Липинский выехал в Польшу в 1946 году.

Убийства жителей Львова в массовом порядке продолжались весь период оккупации. На день смерти Петлюры[1789] немцы и националисты уничтожили более 25 000 человек евреев и других заключенных лагерей, и так продолжалось все время[1790]. Периодически людей уничтожали десятками тысяч.

Названия воинской части «Нахтигаль» я в начале оккупации не знала, фамилию Оберлендера я не слышала. Только после окончания войны я узнала, что в первые дни оккупации во Львове хозяйничали «нахтигальцы».

Уточняю, что в форме УГА были в основном пожилые люди, эмигранты, члены бывшей петлюровской армии. Они руководили «нахтигальцами» и были организаторами во Львове воинских частей СС из украинских националистов.

Об их деятельности может рассказать адвокат Криницкий, ранее работающий в Одессе[1791]. Он был во Львове в период оккупации референтом жилищного отдела (начальником отделения), а его непосредственный начальник д[окто]р Рыбак – бывший петлюровец, был членом УГА. Они носили отличительные знаки – белый кружок и в середине белый крестик.

Протокол прочитан, записан правильно: Шкурпело-Вайзер Г. И. Допросил: Габестро.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 62–64. Машинопись. Копия.

2.10. Протокол допроса свидетеля Е. В. Масляка, г. Львов. 21 января 1960 г

Ст[арший] следователь прокуратуры Львовской области Габестро допросил в качестве свидетеля:

Масляк Емельян Владимирович, 1893 года рождения, уроженец гор[ода] Ясло[1792] Краковского воеводства, Польша, украинец, женат, из служащих, с высшим образованием (в 1917 году закончил Венский университет, юридический факультет. В том же году закончил Львовскую академию художеств), работает в настоящее время членом Союза советских художников, ответственным секретарем секции графики, проживает в г[ороде] Львове, ул[ица] Куйбышева, 8, кв[артира] 3.

Об уголовной ответственности за ложные показания по ст. 89 УК УССР предупрежден (Масляк).

До 1940 года я работал художником. С 1940 года стал заведующим библиотекой Шевченковского района г[орода] Львова. После оккупации города меня через две недели примерно сняли с этой должности и на мое место назначили националиста д[окто]ра Брика. Брик не особенно разбирался в литературных вопросах и поэтому просил меня заходить в библиотеку помогать ему в работе. Я согласился, т. к. кроме основной работы я, как художник, интересовался изданиями с редкими иллюстрациями.

Впоследствии я, пользуясь этой работой, оказывал посильную помощь лицам, преследуемым фашистскими и украинскими националистами.

В первые дни оккупации во Львове бесчинствовали немцы и организованные немцами банды. Во второй-третий день оккупации я на ул[ице] Богдана Хмельницкого видел бегущих по улице в одиночку и мелкими группами окровавленных людей. Я спрашивал у некоторых появлявшихся навстречу людей, что случилось, и мне пояснили, что на улице Богдана Хмельницкого по квартирам ходят организованные немцами банды и избивают евреев железными прутами и ломами. При этом многим из них уже переламывали кости. Кто-то из пострадавших пояснил мне, что вместе с этими бандитами ходят и немцы. Тогда я, зная хорошо немецкий язык, обратился к немецкому унтер-офицеру на улице и, показывая на идущих по улице окровавленных людей, спросил, что это происходит. Немец ответил мне, что они здесь ни при чем. Это судит народ. Я сказал немцу, что наш край и до этих пор без народа не был, но таких издевательств над людьми не было. Немец ничего мне не ответил, и я отошел.

С членом одной такой банды, переходящей из дома в дом, я заговорил. Он ответил мне, и я убедился, что он и все его сподвижники были поляками. На мой вопрос этот поляк ответил, что они «делают порядок». Позднее мне приходилось говорить и с украинцами – участниками таких погромов, и я знаю, что все их действия направлялись немцами с первых дней оккупации Львова. Более того, мне достоверно известно, что после организации местной полиции (до этого тоже, но не так широко) немцы на площади Смолки (ныне пл[ощадь] Победы) выдавали оружие группам украинцев и разрешали им совершать погромы в польских селах и квартирах. В то же время вооружались группы поляков, которые направлялись на грабежи и погромы в украинских селах.

Очевидцы рассказывали мне о страшных последствиях таких разбойничьих нападений. Убивались целые семьи – старики, малые дети, не говоря уже о взрослых мужчинах и женщинах.

В первые дни оккупации мы все, жители Львова, были как бы пришиблены происходящими событиями. Сознание отказывалось воспринимать то, что невольно приходилось видеть. На моих глазах человек в немецкой военной форме застрелил юношу, точнее, мальчика лет тринадцати-четырнадцати, который прятался в канализации и вылез из люка на ул[ице] Б[огдана] Хмельницкого, очевидно, для того, чтобы подышать свежим воздухом. Это увидел немецкий военный, подошел к мальчику и, ничего не говоря, выстрелил ему в грудь из пистолета. Мальчик был тяжело ранен, но еще жив, тогда второй солдат выстрелил ему в голову. Уточняю, эти лица были не в военной форме, а в форме полиции. Первый полицейский в грудь мальчику выстрелил дважды, но мальчик был жив, тогда второй сказал первому на украинском языке «не вмиешь стриляти, то ся не бери» и сам застрелил мальчика выстрелом в голову. Я подошел к полицейским и сказал первому, что в этом убийстве он проявил не много доблести и геройства. Он был смущен то ли своим поступком, то ли тем, что неудачно стрелял, и ничего мне не ответил. Второй раз на моих глазах такие лица в форме полиции застрелили юношу еврея на улице Клепаровской, приказав идти вперед и выстрелив ему в спину. Это было уже не в первые дни оккупации, однако от людей – очевидцев я знаю, что такие убийства проводились с самых первых дней прихода немцев, а погромы, производимые с участием немецких военных, я сам наблюдал в первые дни оккупации.

Позднее мне приходилось видеть такое, что и сейчас трудно верить в то, что такое было.

Зимой 1941 года в 26° мороз я видел, как на подводе по улице везли голых ребятишек возраста 1–2 лет. Я тогда их увидел, сначала подумал, что везут из какого-то магазина гуттаперчевых кукол, а когда они подъехали ближе, я увидел, что это голые детишки, настолько окоченевшие, что никто из них даже не плакал и не кричал. Их завезли в здание школы на улице Алембежев (теперь там, по-моему, школа № 11).

Я пошел за подводой. Ребят сгрузили в большой дом школы, где ни разу не топилось и температура была такая же, как на улице. Немцы привели в школу молодую еврейскую девушку и сказали ей, что она будет следить за этими детьми.

В здании школы не было ни дров, ни угля, ни тряпья какого-нибудь, а дети все были голые на морозе, хоть и в помещении. Я из библиотеки привез в эту школу воз угля, разной бумаги и какого мог достать тряпья. Комнату натопили, и детишек кое-как обогрели. Недели две они (те, что остались живы) там находились (всего их привезли человек тридцать), а потом началась очередная акция, немцы подъехали с машиной и прямо из окна второго этажа побросали их в кузов автомашины. Я как раз был в здании школы и все это наблюдал лично.

Все это не могло не возмущать каждого уважающего себя человека. Я лично оказывал помощь лицам, скрывающимся от немцев, прятал их, поддерживал провизией и т. д. Скольким я оказал такую помощь, я не считал и не знаю, но когда я был в Польше в 1959 году, мне польские товарищи говорили, что в польской прессе обо мне много писали и указывали, что я оказал содействие в побеге от немцев из Львова 108 человекам.

Я не могу говорить о точном количестве, но могу назвать имена многих лиц, которым оказал такое содействие.

Протокол прочитан, записан верно: Масляк.

Допросил: Габестро.

Копия верна:

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 65–68. Машинопись. Копия.

2.11. Протокол допроса свидетеля писателя В. П. Беляева[1793], [г. Львов], 26 января 1960 г

Старший следователь прокуратуры Московской области юрист I класса Маркво допросил с соблюдением требований ст. 164 УПК РСФСР в качестве свидетеля:

Беляева Владимира Павловича, 1907 года рождения, уроженца г[орода] Каменец-Подольска, писателя, проживающего в гор[оде] Львове, ул[ица] Энгельса, дом 35, кв[артира] 3.

Об ответственности по 1-й части ст. 92 УК РСФСР за отказ от дачи показаний и по ст. 95 УК РСФСР за дачу заведомо ложных показаний предупрежден (Владимир Беляев).

Текст показаний напечатан на пишущей машинке и служит продолжением настоящего протокола (Владимир Беляев).

Впервые я приехал во Львов 1 августа 1944 г[ода] в качестве корреспондента советского информбюро и Всесоюзного радио. Работая в советском информбюро в годы войны, я одновременно являлся корреспондентом Всеславянского комитета[1794]. Когда я отправился во Львов, руководители Всеславянского комитета в СССР просили меня заинтересоваться всей суммой вопросов, связанных с отношением фашизма к славянским народам. Заведующий отделом печати Всеславянского комитета Сергей Николаевич Пилипчук, который одновременно работал в Антифашистском комитете советских ученых[1795], поставил передо мной ряд вопросов, связанных с деятельностью ученых, научных учреждений Львова, и просил давать информацию и по этим вопросам.

Когда я прибыл во Львов, руководители Львовской области поручили мне как литератору помочь в работе Чрезвычайной комиссии, которая начала тогда расследовать гитлеровские зверства в Львовской области. Я воспринял это как ответственное поручение и первые несколько месяцев главным образом занимался расследованием гитлеровских злодеяний.

В результате этой работы появился сборник «Зверства немцев на Львовщине», выпущенный издательством «Вильна Украина» в 1945 г[ода] во Львове.

Каждому из товарищей, который в той или иной степени принимал участие в работе Чрезвычайной комиссии, приходилось вести в какой-то степени самостоятельный участок следственной работы по выяснению тех или других обстоятельств фашистских злодеяний.

Меня интересовала прежде всего с точки зрения ее общественного звучания трагедия львовской профессуры. Сначала мы столкнулись лишь с глухими разговорами, но это вначале. Вся история уничтожения львовской профессуры была окружена тайной, но потом появились свидетели один за другим, и, в частности, первыми людьми, которые разъяснили эту трагедию, были родные, оставшиеся в живых, – вдовы и дети львовских профессоров, уничтоженных в ночь с 3 на 4 июля 1941 г[ода].

Это был 1944 г[од], август месяц, человеческая память к этому времени еще не ослабла, только три года нас отделяли от этого одного из самых страшных злодеяний. Почему оно так сильно запечатлелось в памяти населения и всех тех, кто мог рассказать что-либо о нем? Потому что, когда немцы уничтожали сотни и тысячи безвестных людей, им удавалось очень долго эти преступления держать в тайне. Но что представлял собой Львов до освобождения Красной Армией? Это был тихий воеводский город Польши, в котором цвет интеллигенции представляли ученые. Ученых знали не только в Польше, но и далеко за ее пределами. Тысячи жителей города прибегали к услугам особенно той части интеллигенции, которая посвятила себя медицине. И поэтому вся эта трагедия вырисовывалась очень рельефно.

Первым, кто мне рассказал о расстреле львовской профессуры в лощине под Вулецкой горой, был Леон Величкер. Это один из последних заключенных Яновского лагеря смерти и львовского гетто, которого немцы потому, что он был молод и физически здоров, привлекли к страшной работе по уничтожению трупов, расстрелянных ими жертв. Величкер привел меня в эту лощину, точно ее показал, внизу еще были видны следы перерытой земли, отделявшейся своим покровом от основной слежавшейся земли, и сказал, что их в октябре 1943 г[ода] привезли вместе со всей бригадой «1005» на это место. Вся эта история рассказана им в его книжке «Бригада 1005». Эта книжка издана в 1946 г[оду] в г[ороде] Лодзи[1796]. Кроме того, у меня есть его письменное подтверждение его рассказа.

Когда он мне рассказал эту страшную историю, я, откровенно говоря, вначале отнесся к ней очень сдержанно потому, что тогда носились тысячи самых разнообразных рассказов. Я тогда стал разыскивать людей, которые могли бы подтвердить все это, и нашел сына профессора Цешинского, расстрелянного в ту ночь тогда еще молодого медика, Томаша Цешинского, который сейчас является доктором медицины и проживает в г[ороде] Вроцлаве. У меня есть его собственноручное письменное свидетельство о том, как немцы увозили на расстрел его отца в ту самую ночь.

Жена расстрелянного в ту ночь профессора Антона Ломницкого, Мария Ломницкая рассказала, что она видела из окна своего дома по улице Котляревского сцены расстрела.

Кроме того, я слышал другие рассказы жителей домов по улице Котляревского, окна которых выходили на Вулецкую гору и которые также наблюдали этот расстрел, происходивший на рассвете.

Услышав все эти рассказы и в какой-то степени все еще подвергая их сомнению, я попросил моего знакомого фотокорреспондента Ратау[1797]Владимира Лукьяновича Мельника, проживающего и сейчас во Львове, подняться со мной на высокие этажи домов по улице Котляревского и оттуда сфотографировать эту лощину, которую мне указывал Величкер как место экзекуции. Помню, я даже расставлял там белые флажки. Фотоснимки подтвердили, что люди, разбуженные выстрелами на рассвете 4 июля или проведшие всю ночь в состоянии страшного нервного напряжения и тревоги, как жена профессора Ломницкого, могли наблюдать экзекуцию.

Величкер мне рассказал, что, когда трупы привезенных в Лисиничский лес, где находилась тогда бригада «1005», стали укладывать в штабеля для того, чтобы сжигать, из одежды одного трупа выпала золотая автоматическая ручка фирмы Ватерман с надписью на кольце «доктору Витольду Новицкому».

Сразу же после этого рассказа я поехал в клинику патологической анатомии Львовского медицинского института, которой руководил тогда ближайший помощник расстрелянного Витольда Новицкого доктор Зигмунд Альберт, работающий сейчас во Вроцлаве. Он меня познакомил с лаборанткой клиники, и на мой вопрос, какая ручка была у профессора Новицкого, она ответила: «Я это очень хорошо помню, потому что, когда праздновали день рождения профессора, мы сделали складчину, я купила ему ручку Ватермана и у гравера заказала эту надпись».

Это было еще одно объективное свидетельство.

Был ряд других фактов, полностью подтверждающих рассказы очевидцев.

Кроме того, я имел возможность встретиться с профессором Франтишеком Гройером (ныне руководитель института охраны матери и ребенка в Варшаве, член-корреспондент Польской академии наук), который в то время жил и работал во Львове. Он единственный оставшийся в живых из тех профессоров, кто провел страшную ночь в бурсе Абрагамовичей. Он не только устно рассказал мне об обстоятельствах этого чудовищного злодеяния, но и передал мне копию своего письменного рассказа, который был впоследствии опубликован в акте Чрезвычайной следственной комиссии.

В результате всех этих изысканий и свидетельств многих людей я пришел к твердому убеждению о совершении в ночь с 3 на 4 июля 1941 г[ода] во Львове фашистскими захватчиками страшного злодеяния и расправы над цветом польской интеллигенции.

Что касается других многочисленных злодеяний, совершенных в эти дни оккупантами, то они подробно констатированы в документах Чрезвычайной следственной комиссии и описаны в изданных мною книгах «Под чужими знаменами» и «Свет во мраке».

Но одно дело – установить самый факт преступления, а другое – его исполнителей. Кому нужно было, в чьих интересах было выдать в руки гитлеровцев и уничтожить выдающуюся группу польской интеллигенции преимущественно польской национальности?

После долгого изучения материалов и особенно составленных накануне гитлеровского вторжения в СССР инструкций ОУН «Борьба и деятельность ОУН в дни войны» я пришел к твердому выводу, что наводчиками и исполнителями этого чудовищного преступления были украинские националисты, бежавшие в сентябре 1939 г[ода] от Красной Армии на территорию, занятую германскими войсками, в Криницу, а затем в Краков, находившиеся под началом своих вожаков Андрея Мельника[1798] и Степана Бандеры. В этих инструкциях прямо давалось указание всей сети ОУН составлять черные списки на выдающихся представителей польской интеллигенции, а также украинцев, которые попытались бы «проводить свою собственную политику».

То, что эти черные списки были заранее составлены украинскими националистами и согласованы с находившимися в окружении Ганса Франка[1799] такими «специалистами» по славянскому востоку, как Теодор Оберлендер, Ганс Кох[1800], Альфред Бизанц[1801], Ганс Иоахим Байер, подтверждают следующие обстоятельства:

Когда каратели начали захватывать профессоров Львова в ночь с 3 на 4 июля 1941 г[ода], они пытались арестовать и тех из них, кто был мертвым, в частности, директора библиотеки Академии наук доктора Людвига Вернадского, доктора-окулиста Адама Вернадского, профессора дерматологии Романа Лещинского. Эти люди умерли естественной смертью в период с осени 1939 г[ода] по день вторжения 22 июня 1941 г[ода]. Националистическая агентура, составлявшая черные списки вдали от Львова, под опекой гитлеровского командования, об этом не знала.

Любопытно, что после того, когда это преступление было совершено, в националистических газетах и, в частности, в газете «Украинские висти» от 16 июля 1941 г[ода] было напечатано интервью с сотрудником комендатуры г[орода] Львова доцентом доктором Гансом Иоахимом Вайером о положении во Львове. Ганс Вайер – это ближайший коллега Теодора Оберлендера. Для того чтобы задним числом как-то мотивировать уничтожение польской интеллигенции во Львове, хотя и не признаваясь в этом публично, Вайер заявил, что «часть польской интеллигенции под руководством бывшего премьер-министра Вартеля доброжелательно настроена к советской власти». Это означало, что, играя на старых украинско-польских противоречиях, гитлеровцы пытались использовать украинских националистов для ликвидации неугодной им части польской интеллигенции.

Характерно и то обстоятельство, что украинские националисты, сформированные в батальон «Нахтигаль», заняли именно бурсу Абрагамовичей во Львове, знакомую им еще издавна, а не какое-либо здание в городе.

Дело в том, что бурса Абрагамовичей находится как раз напротив тогдашних домов студентов, в которых помещались, начиная свое обучение во Львовском политехническом институте, многие вожаки украинских националистов, в частности, Роман Шухевич, один из помощников политического руководителя Теодора Оберлендера по батальону «Нахтигаль», который и расположил часть «нахтигальцев» в домах студентов.

Помимо уничтожения неугодной оккупантам польской интеллигенции, о чем можно прочитать во всех гитлеровских документах, преследовалась вторая цель – вызвать враждебную реакцию поляков к украинцам, разожженную националистами, поддерживать все время накал национальной взаимной ненависти. На этом строилась политика оккупантов.

Когда все обстоятельства злодейского убийства профессуры стали ясны, мной был составлен сборник «Судьба ученых одного города». В его составлении приняло участие большинство оставшихся в живых львовских научных работников, которые отлично знали убитых и многие обстоятельства этого злодеяния, совершенного в первые дни войны. Этот сборник вместе с предисловием, обращенным к ученым всего мира, подписанным многими украинскими и польскими учеными Львова, призывал мировое научное и общественное мнение покарать преступников. Сборник «Судьба ученых одного города» был переведен в Антифашистском комитете советских ученых в Москве на многие иностранные языки и еще в 1945 г[оду] разослан во многие научные общества мира.

Фотокопию этого обращения я прилагаю.

Многочисленные свидетели, с которыми мне довелось беседовать, рассказывают, что как только батальон «Нахтигаль» ворвался по утру 30 июня 1941 г[ода] на улицы Львова, началась целая серия карательных акций, в первую очередь они были направлены против еврейского населения. Мне рассказывали, как евреям прибивали гвоздями ко лбам и груди жестяные звезды Давида и приказывали в таком виде ходить по городу. Украинские националисты предприняли акцию «телефонной книжки». Из телефонной книжки, выпущенной в советском Львове, выбирались наугад еврейские фамилии, националисты ездили по адресам, указанным в книжке, и расправлялись с адресатами.

Захватывая Львов и используя для этого националистические формирования, набранные из отпетых изменников украинского народа, гитлеровцы хотели создать видимость народного восстания, видимость энтузиазма населения и таким путем замаскировать свои захватнические цели. Кроме того, на каком-то этапе они поверили заверениям украинских националистов в том, что стоит только им нарушить советскую границу, как миллионные массы украинского народа выйдут с распростертыми объятиями им навстречу. Они уверовали в то, что в советском тылу ОУН создана широко разветвленная «пятая колонна».

Действительность жестоко опровергла эти упования. Никакой речи о народных восстаниях не было. Уже начинали действовать партизанские отряды, и поэтому эксперимент с батальоном «Нахтигаль» не удался. Наоборот, когда «нахтигальцы» попытались создать свое «правительство» Украины, их перебросили на другую территорию, в частности, в Белоруссию для подавления партизанского движения.

Теперь совершенно ясно, что первые дни оккупации Львова были днями самого жестокого кровавого террора. В эти дни погибло не только много советских патриотов, приверженцев советского строя, но и много людей, на первый взгляд, может быть, аполитичных, таких, например, как группа злодейски умерщвленных польских профессоров.

Теперь нет никакого сомнения и в том, что эти страшные злодеяния были запланированы и подготовлены гитлеровцами вместе с украинскими националистами еще до нападения на Советский Союз и приведены в исполнение фашистскими захватчиками с помощью созданного ими украинского националистического батальона «Нахтигаль», во главе которого находились закоренелый фашист Теодор Оберлендер и отпетый бандит Роман Шухевич.

Показания мною прочитаны, записаны с моих слов правильно: Владимир Беляев.

Старший следователь Маркво.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 74–81. Машинопись. Копия.

2.12. Копия протокола допроса свидетеля Гроэра Франца Викентьевича, [г. Львов], 18 сентября 1944 г.[1802]

Гроэр Ф. В., 1887 года рождения, уроженец г. Бельска, поляк, беспартийный, с высшим образованием, не судимый. Адрес: Львов, Романовича, 8 кв[артира] 3/4.

В соответствии со ст. 89 УК следователь меня предупредил об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу ложного показания. Проф[ессор] Гроэр.

Вечером 3 июля 1941 года зашел к нам на квартиру один из наших соседей, живущих в том же доме, по ул[ице] Романовича, № 8, попить чай. Уходя домой, он не захлопнул входной двери, и она оставалась незахлопнутой, что мне было неизвестно. После его ухода я засел писать письма моим родственникам и знакомым, так как на следующий день была возможность сообщения с Варшавой и Краковом.

Около 11—11И ночи, когда моя дочка уже ложилась спать, а моя жена еще занималась хозяйственными делами, вдруг раздались тяжелые шаги на лестнице и сейчас же громкое стучание в дверь. Я вышел в переднюю открыть дверь, но не успел уже этого сделать, как в переднюю вошло уже человек 4–5, с поднятыми револьверами, сопровождаемые дворником, все в мундирах гестапо, между ними был один офицер и 3–4 унтер-офицера. Войдя, они сразу ослепили меня электрическими фонарями, направленными в мои глаза. Офицер грубо и громко скомандовал: «руки вверх», угрожая мне револьвером. Когда я моментально поднял руки вверх и на вопрос, я ли проф[ессор] Гроэр, дал утвердительный ответ, офицер начал кричать и ругаться, угрожая убить меня тут же на месте за то, что я скрывал кого-то в моей квартире, кого-то, кто сейчас же ушел, не захлопнув двери. Я старался разъяснить, что никого у меня не было, кроме соседа, который 2–3 часа тому назад пил у меня чай. Офицер приказал тогда меня обыскать, что было сделано двумя унтер-офицерами. Ничего, кроме портфеля с деньгами, найдено не было. Тогда мне приказали опустить руки, и вместе со мной целый патруль вошел в единственную освещенную комнату, в столовую, где офицер сел за стол и начал просматривать написанные мною письма.

Начался разговор. Сначала грубо и громко. На вопрос, что я делал при советской власти, я отвечал: «Спасал детей». Обратившись с вопросами к моей жене, он сейчас же разгадал, что она англичанка и начал говорить с ней по-английски, хорошо владея этим языком. Он стал сразу гораздо вежливее и уже спокойным, потом начал расспрашивать мою дочку, что она делала и кем служила «большевикам» (она была медсестрой в мед[ицинском] институте). После этих допросов начался обыск. Видно было, что этот обыск делается для формы. На моем письменном столе были найдены мои документы, между прочим мой докторский диплом Бреславльского университета. Оказалось тогда, что я окончил университет в Германии, а затем был ассистентом и доцентом в Вене до 1919 года. Это объяснило этому офицеру, почему я так совершенно владею немецким языком. Мою жену спрашивали про ее драгоценности. Она показала все, что у нее было, но это по своей скромности не удовлетворило их. Вообще они не были довольны обстановкой моей квартиры и говорили: «У нас профессора живут не так скромно, а у жен профессоров можно найти и бриллианты, и жемчуг». Продолжение обыска не обнаружило, однако, ничего более интересного, как 300–400 граммов трубочного табака, который они и захватили. В конце концов они из 6 комнат обыскали только три и даже не разбудили моей старухи матери, которая уже спала в отдельной комнате. Забрали, кроме табака, визитные карточки моих посетителей, которые сохранились на особой тарелке-подносе в передней и собирались на протяжении каких-либо 20 лет, мою папку, а в папке фотоаппарат и несколько фотокарточек. Тогда офицер обратился к моей жене и дочери и сказал: «К сожалению, я все-таки должен просить профессора проследовать со мной». Ко мне: «Пошли, профессор». Я попрощался с рыдающими женщинами и вышел с ними на улицу.

Тут в полной темноте стояла уже грузовая автомашина, около которой торопились солдаты гестапо. Было 2 или 3 человека штатских. Было темно, но меня посадили в автомашину вместе с профессором Яном Греком, терапевтом, директором терапевтической клиники мединститута, который жил в доме № 7 по ул[ице] Романовича, напротив моей квартиры, и профессором] Фаддеем Бой-Желенским, который жил в той же квартире. Было около 12½—1 часа ночи. Нас повезли. Сначала было трудно ориентироваться, куда нас везут, так как грузовик был сверху прикрытый, кажется, брезентом. Но казалось мне, нас повезли по ул[ице] Зыбликевича, Пелитской и Кадетской. Наконец-то машина остановилась во дворе какого-то дома у подъезда. Я только на следующий день узнал, что это было здание воспитательного дома для учеников, так как наз[ывалось] «Бурса Абрагамовича».

Нас разгрузили и повели в коридор по невысокой лестнице, в котором уже стояло человек около 15–20 под стеной с опущенными головами. Нам, грубо и толкая нас прикладами винтовок, приказали стать вместе со стоящими в ряд. Коридор и двор были переполнены вооруженными солдатами гестапо. Я видел среди них тоже 2 или 3 лица в штатском, которые мне показались агентами и переводчиками, так как они говорили на украинском и польском языках. Вскоре, когда мы уже там стояли, привезли новую партию пленных. Среди них я узнал знаменитого хирурга, профессора Фаддея Островского. Но трудно было рассматривать лица пленников, так как все имели опущенные головы, было довольно темно, а если кто-нибудь из пленных подвинулся или хотя бы немножко поднял голову, сейчас же получал удар прикладом винтовки в голову и град грубейших слов. Число новых пленников все увеличивалось. Слышно было все новые подъезды грузовиков с пленными.

В конце концов число их увеличилось до нескольких 36–37—40 человек. Пока мы так стояли, слышно было постоянное движение частей гестапо по коридору, по лестницам. Раскрывались и захлопывались двери. Кто-то сходил вниз, в подвал и т. д. Как только какой-либо солдат гестапо проходил мимо нас, он обычно мимоходом дергал нас крепко за волосы или бил прикладом винтовки по голове. Одновременно слышно было в подвале того коридора, в котором мы стояли, крики каких-то пленных, ругань солдат и от времени до времени – выстрелы. Караулящие нас солдаты гестапо при каждом таком выстреле, вероятно, чтобы «ободрить» нас, подсказывали: «Одним меньше».

Вскоре начали громко называть фамилии пленников. Я услыхал между прочими фамилиями проф[ессора] Островского. Вызываемых куда-то вели, как казалось мне, на допрос. Наконец я услыхал мою фамилию. Я выступил из ряда пленных, сделал поворот лицом к коридору, к которому я до сих пор был обращен спиной, и меня повели в комнатку, имеющую вид канцелярии. Она была хорошо освещена. За столом сидит тот офицер, который меня арестовал, а возле него стоял очень высокий и крепко сложенный другой офицер гестапо, со зверским, напухшим лицом, как мне показалось, не совсем трезвый, но имеющий вид «начальника». Тот сейчас же подскочил ко мне, начал угрожать мне кулаком под носом и орать неистовым голосом: «Ты собака проклятая – ты немец и изменил своему отечеству, служил большевикам вместо того, чтобы перебраться с комиссией в Германию. Я тебя за это и убью тут же на месте». Я отвечал сразу очень спокойно, но затем, видя, что меня не слушают, громко крича, что я совсем не немец, а поляк, несмотря на то что я кончил немецкий университет, был доцентом в Вене и говорю по-немецки как немец. Затем мне показали захваченные у меня на квартире визитные карточки иностранных консулов во Львове, особенно английских консулов, спрашивая, что это значит. Я старался разъяснить, что все заграничные консулы по общепринятому обычаю делали визиты видным профессорам. «А каково твое отношение к Англии и Америке?» – вскрикнул, все еще крича сердито «начальник». Я отвечал: «Очень простые, моя жена англичанка, и у меня много родных в Англии, которых я посещал ежегодно вместе с женой и детьми. Я там и не раз был приглашен читать лекции. Что же касается США, то я по приглашению был профессором университета Иллинойс в Чикаго[1803], у меня множество друзей в Америке и меня там очень хорошо знают».

С того момента отношение «начальника» ко мне как бы сразу переменилось. Он стал вежливее и начал говорить мне не «ты», а «герр профессор». Мне еще показали найденную где-то у меня фотокарточку академика профессора] Парнаса, спрашивая – «кто это?» Но не дожидаясь ответа, оба офицера перешептались между собой и «начальник», спросив еще, сколько у меня детей, сказал: «Я увижу, что можно будет сделать для вас, профессор. Я поговорю с моим начальником». Тут он быстро и вышел из комнаты, оставляя меня с тем офицером, который меня арестовал. Тот сказал мне: «У него нет никакого начальника – он сам начальник, все от него зависит». Вдруг вошел опять тот же «начальник» и сказал мне: «Идите в коридор и подождите, может, мне удастся что-нибудь сделать».

Он меня вывел в коридор, в котором уже стояли, но не лицом к стене, проф[ессор] Роман Ренцкий, старик терапевт и проф[ессор] Соловей, старик 80 лет, акушер-гинеколог. Я так и простоял в этом коридоре минут около 20–30. Наконец явился опять «начальник», который сказал мне: «Вы свободны, идите во двор, расхаживайте там, не делая впечатления пленного, домой пойдете после 6 часов утра».

Я так и сошел на двор, оставляя Ренцкого и Соловья в коридоре и, закурив папиросу, начал с руками в карманах расхаживать по двору. Двор караулили солдаты гестапо с винтовками. Начинало светлеть. Вдруг я увидел 3 молодых офицеров гестапо, которые быстрым шагом направлялись к зданию, из которого я вышел во двор. Увидев меня, один из них подскочил ко мне и, ударив меня кулаком в голову, крикнул: «Как ты смел расхаживать здесь с руками в карманах?» Я ответил: «Мне приказано не делать впечатления пленного». Так они и меня оставили в покое.

Я расхаживал дальше по двору и курил одну папиросу за другой. Стало почти совсем ясно, когда из здания вывели человек 5–6, всех женщин. Оказалось, что это была прислуга профессоров Островского и Грека, арестована вместе с профессорами, их женами и их гостями в их квартирах. Они, также как и я, были освобождены и малой группой стояли свободно на дворе, дожидаясь 6 часов. Я с ними не разговаривал, но они разговаривали с часовыми.

Короткое время спустя из здания вывели группу профессоров, человек 10–15 под конвоем. Четверо из них несли окровавленный труп молодого человека. Как я после узнал от прислуги профессоров Островского и Грека, труп этот был трупом молодого Руффа, сына известного хирурга д[окто]ра Руффа, который жил вместе с женой и сыном на квартире профессора] Островского. Семью Руффов забрали вместе с ксендзом Комарницким и другими гостями с квартиры Островского. Молодой Руфф был убит во время допроса, когда случился у него эпилептический припадок. 3 из 4 профессоров, которые несли труп молодого Руффа, были узнаны мною вне всякого сомнения, это были: проф[ессор] Витольд Новицкий, зав[едующий] кафедрой патологической академии Государственного] мединститута, проф[ессор] Круковский, проф[ессор] Политехнического института, проф[ессор] Пилят, знаменитый специалист по нефти и еще кто-то четвертый, кажется, математик, проф[ессор] Стожек. Целую эту группу вывели через двор за то здание, в котором мы все сперва стояли, из которого их вывели, как казалось, по направлению к так называемой «Кадетской горе».

Когда они уже исчезли из вида, я увидел, как солдаты гестапо принуждают жену проф[ессора] Островского, Ядвигу Островскую и жену доктора Руффа, мать убитого молодого человека, смывать кровь с лестницы, по которой несли труп ее сына. Прошло опять минут 20–30. Вдруг из того же направления, в котором отвели профессоров вместе с трупом молодого Руффа, я услыхал залп нескольких винтовок. Не помню, было ли 2–3 залпа или только один. Был уже ясный день. Прошло опять некоторое время, и из здания опять вывели группу профессоров, опять-таки человек 15–20, которых поставили под стеной здания, лицом к стене. Среди них я узнал проф[ессора] Мончевского[1804] – акушера-гинеколога. Вместе с этой группой вышел и тот «начальник», который меня допрашивал, и сказал часовым: «А эти пойдут в тюрьму». Я получил впечатление, что эти слова были сказаны больше для моего сведения. Подойдя затем к группе прислуги профессоров, он спросил: «Все здесь прислуга?» Одна из женщин сказала: «Нет, я учительница». «Учительница», – крикнул «начальник», – «Тогда марш под стену», и он присоединил ее к стоящим под стеной профессорам. Теперь он начал расхаживать по двору и охрипшим голосом напевать какие-то песенки. Взяв у одного из часовых винтовку, он старался стрелять ворон, которые в большом количестве летали над нами. Так как было близко уже к 6 часам, то он отпустил сначала прислугу профессоров, а потом и меня. Когда я уходил, последняя группа профессоров еще стояла под стеной.

Тем же утром, когда уже из дому я отправился в клинику, я возле дома, в котором жил профессор Островский (Романовича, 5), встретил одного из тех унтер-офицеров, которые у меня делали обыск. Он шел в квартиру проф[ессора] Островского, которую солдаты гестапо грабили с самого утра. Я тогда еще не вполне давал себе отчет в том, что мои коллеги были уже убиты. Он остановил меня и сказал, смеясь: «Вы имели невероятное счастье, но вас всех ужасно обмарали».

Когда я пришел к себе в клинику, я узнал, что кроме тех профессоров мединститута, которых я сам заметил ночью, значит, Грека, Ренцкого, Соловья, Островского, Новицкого и Мончевского, в ту же ночь были арестованы: проф[ессор] Прогульский Станислав [1805], педиатр и мой 1 ассистент с сыном Андреем, проф[ессор] Цешинский Антон, мирового звания стоматолог, проф[ессор] Добржанецкий, хирург, проф[ессор] Серадзский, по судебной медицине и проф[ессор] Гржендзетский – офтальмолог. Кроме того, я узнал, что проф[ессора] Новицкого забрали вместе с сыном Юрием, молодым врачом. Дальнейшие сведения показали, что арестовали по спискам 1939 года, так как той же ночью заходили арестовывать таких профессоров, как проф[ессор] Лещинский – дерматолог, проф[ессор] Беднарский, офтальмолог, которые умерли между 1939 и 1941 гг. В этих случаях требовали от жен этих умерших профессоров свидетельства о смерти. Стало также ясно, что был назначен контингент для арестовывания профессоров, так как ко многим профессорам даже не заходили.

Несколько дней после этих происшествий ко мне на квартиру зашли два унтер-офицера гестапо из тех, которые производили у меня обыск и арестовали меня. Когда я напугался, видя их, они сказали, что пришли в гости, и спросили, не могу ли я «продать» им фотоаппарат или ковер. Я должен был удовлетворить их. При этой способности я узнал их фамилии: Гакс и Келлер. Они на протяжении 2–3 месяцев заходили несколько раз ко мне с подобными требованиями. Однажды я осмелился спросить Келера, что случилось с остальными профессорами. Он только махнул рукой и сказал: «Их всех расстреляли в ту же ночь».

После этих событий меня оставили в сравнительном покое до 17 ноября 1941 года. Тогда мне приказали убраться с моей квартиры по ул[ице] Романовича, № 8, в течение 20 минут. Я пошел защищаться к начальнику врачебной палаты д[окто]ру Лонгейзе, впрочем, одному из самых невероятных воров, разбойников и гитлеровских мерзавцев, с которыми я имел несчастье соприкоснуться. Он тогда прямо сказал мне: «Если бы вы почувствовали себя немцем, как это должно быть, то вас бы оставили в покое». Я тогда без слов выбрался с моей квартиры.

Как я ни старался разузнать фамилии тех офицеров, которые меня арестовали и допрашивали, я их никак узнать не мог.

Меня еще раз арестовали 11 ноября 1942 года вместе с другими профессорами и другими лицами польской интеллигенции. Но тогда дело было другое: нас взяли тогда «заложниками» на случай польского восстания в день 11 ноября и, посадили на короткое время в тюрьму и затем выпустили.

Проф[ессор] Гроэр.

Допросил: пом[ощник] прокурора Красноармейского р[айо]на г[орода] Львова (Соловьев).

Справка: подлинник протокола допроса находится в следственном деле за 1944 год «О зверствах немецко-фашистских оккупантов в г. Львове», хранящемся в ЦГАОР СССР, фонд 7021, опись 67, дело № 75, л. д. 110–114.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 155–163. Машинопись. Копия.

2.13. Протокол допроса М. В. Виткевич, г. Львов, 15 сентября 1944 г

Я, ст[арший] пом[ощник] прокурора Львовской области Станик, допросил в качестве свидетеля:

Виткевич Марию Викторовну, 1895 года рождения, урож[денную] г[орода] Львова, из служащих, жену профессора Виткевича, ассистента при кафедре, с высшим образованием (университет), кандидата наук, беспартийную, со слов не судимую. Проживает по ул[ице] Набеляка, 53, кв[артира] 1.

Об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 89 УК УССР предупреждена (Виткевич).

Ввиду того, что я русского языка не знаю, желаю дать показания на польском языке.

Муж мой Виткевич Роман Янович был профессором измерения машин. Родился он в 1886 году в Станиславе[1806]. Муж мой имел целый ряд научных трудов, был человеком ученого мира и не принадлежал ни к какой партии.

3. VII.41 года в 10:30 вечера пришло к нам 5 гестаповцев, и потому, что очень долго к нам стучали, сделали обыск поверхностный, нет ли кого у нас из людей. Забрали паспорт и портмоне. Приказали мужу одеться и увели его. Одновременно с мужем арестовали слесаря из политехникума Войтыну Иосифа, которого на следующий день утром освободили.

От Войтыны я узнала, что его и моего мужа завезли в общежитие Абрагамовича. Войтына рассказывал мне, что в Абрагамовича ехал вместе не с мужем, а с профессором] Ломницким. Таким путем знаю, что мой муж и профессор] Ломницкий были в общежитии Абрагамовича. Войтына говорил мне, что его держали там целую ночь в положении обращения к стенке (носом к стене), а утром приказали ему смыть кровь с земли и освободили. Войтына сейчас мобилизован.

4. VII.44[1807] года я слышала утром выстрелы на холмах Вулецких, выстрелы эти были периодические.

В эту ночь были арестованы из политехнического проф. Ломницкий, профессор] Стожек с двумя сыновьями, Пилят, Вайгель с сыном. Кроме того, профессор] Лионшан[1808] с двумя сыновьями, профессора] Островский, Ренцкий, Мончевский, Гжендзельский, Гамерский[1809].

Усилия узнать о судьбе моего мужа были без успехов. В общежитии Абрагамовича сказали мне, что никого нет и никого не было, отправили меня, чтобы узнавать в гестапо, а оттуда в полевой суд.

Протокол записан с моих слов, в чем и расписываюсь (Виткевич).

Допросил: ст[арший] пом[ощник] прокурора Львовской области (Станик).

Справка: подлинник протокола допроса находится в следственном деле за 1944 год «О зверствах немецко-фашистских оккупантов в г. Львове», хранящемся в ЦГАОР СССР, фонд 7021, опись 67, дело № 75, л. д. 76.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 164–165. Машинопись. Копия.

2.14. Протокол допроса свидетеля М. М. Ломницкой, г. Львов, 15 сентября 1944 г

Ст[арший] помощник прокурора Львовской области Станик по поручению Чрезвычайной комиссии допросил в качестве свидетеля: Ломницка Мария Мечиславовна.

Ввиду того, что я русского языка не понимаю, желаю дать показания на польском языке.

Муж мой Ломницкий Антон Марианович был профессором, доктором философии, специальность – математика. Муж мой был беспартийным, родился 17/I-1881 года во Львове, имеет целый ряд научных трудов.

3/VII-1941 года пришло к нам 5 человек из СС на квартиру по ул[ице] Набеляка, 536, кв[артира] 11, один из них кричал «руки вверх» и произвели обыск. Было это в 11:15 вечера. Обыск был поверхностный, ничего не забрали, за исключением портмоне с деньгами, которые один из них положил к себе в карман. После вопроса на немецком языке, кто является профессором] Ломницким, забрали его с собой, а мне приказали идти спать. Моему мужу не разрешили ничего взять с собой, пошел он даже без пальто и без шляпы. Потом посадили его в автомашину и уехали в неизвестном мне направлении.

Насколько мне известно, профессоров, арестованных вместе с моим мужем, держали в общежитии Абрагамовича. Там тоже был проф[ессор] Гроер, позже освобожден, который сейчас живет в гор[оде] Львове по неизвестному мне адресу.

В эту же ночь арестовали немцы 38 человек, среди которых некоторые профессора вместе с женами.

Были арестованы: проф[ессор] Стожек – математик, с двумя сыновьями, проф[ессор] Круковский, проф[ессор] Виткевич, проф[ессор] Пилят, проф[ессор] Вайгель – это профессора политехникума; кроме того, проф[ессор] Лионшан, проф[ессор] Островский, проф[ессор] Руфф, проф[ессор] Гжендзельский, проф[ессор] Цешинский и другие.

В эту же ночь, т. е. 4/VII в 4 часа утра с постели меня подняли услышанные мной выстрелы. Ввиду того что из окна моей квартиры вид на Вулецкие холмы заслонял дом, я вышла на лестницу и видела, как расстреливали людей на Вулецких холмах.

Я видела, как на Вулецких холмах вели под охраной по четыре-пять человек со стороны общежития Абрагамовича, потом слышала выстрелы и видела, как расстрелянные люди падали на землю. Так была я возмущена и перепугана, что количество расстрелянных не помню. Было это три или четыре раза. На холмах Вулецких стреляли постоянно. Среди расстрелянных я видела много женщин и, кажется, что духовного ксендза. С этого расстояния я лиц узнать не могла и кого расстреляли, я не знаю.

Все усилия, чтобы узнать о судьбе моего мужа, были безрезультатны. Я осталась с дочерью 12 лет.

Протокол записан с моих слов, в чем и собственноручно расписываюсь.

Допросил: ст[арший] пом[ощник] прокурора Львовской области (Станик).

Справка: подлинник протокола допроса находится в следственном деле за 1944 год «О зверствах немецко-фашистских оккупантов в г. Львове», хранящемся в ЦГАОР СССР, фонд 7021, опись 67, дело № 75, л. д. 82.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 166–167. Машинопись. Копия.

2.15. Протокол допроса свидетеля Р. А. Цешинской, г. Львов, 18 сентября 1944 г

1944 года 18 сентября я, пом[ощник] прокурора Красноармейского района г[орода] Львова Соловьев А. Д., по поручению Чрезвычайной комиссии по расследованию злодеяний, совершенных немцами во время оккупации гор[ода] Львова, допросил в качестве свидетеля гр[аждан]ку Цешинскую Розу Алексеевну, 1885 года рождения, уроженку гор[орода] Львова, окончившую классную гимназию, не судимую, беспартийную, в настоящее время не работает, проживает г[ород] Львов, ул[ица] Богуславского, 9 кв[артира] 4.

За дачу ложного показания предупреждена по ст. 89 УК УССР (Цешинская).

В 2 часа 30 минут 4 июля 1941 года, когда мы еще все спали, к нам в квартиру вошли два немца в форме со знаком «СС» с револьверами в руках и грубо приказали моему мужу – Цешинскому Антону Томашевичу, работавшему до войны 1941 г[ода] профессором стоматологии в медицинском институте – взять документы и следовать за ними. В квартире в это время были я, мой муж и сын, Цешинский Томаш, которому приказали: «С места не сходить, иначе застрелим отца». После того как вывели моего мужа из квартиры, я вышла во двор и видела, как его посадили в автомашину, которая стояла около нашего дома. В эту же машину сели двое немцев, и машина поехала. В другой машине я видела лицо профессора по нефти из политехники Пилята, он был также забран в эту ночь, жил на другом этаже нашего дома.

Куда увезли моего мужа, я не знаю. На все мои просьбы и обращения в гестапо я удовлетворительных ответов не получила.

Записано с моих слов и мне прочитано (Цешинская).

Допросил: пом[ощник] прокурора Красноармейского района г[орода] Львова (Соловьев).

Справка: подлинник протокола допроса находится в следственном деле за 1944 год «О зверствах немецко-фашистских оккупантов в г. Львове», хранящемся в ЦГАОР СССР, фонд 7021, опись 67, дело № 75, л. д. 119.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 168–169. Машинопись. Копия.

2.16. Выписка из протокола допроса свидетеля М. С. Корна, г. Львов, 13 сентября 1944 г

1944 года, сентября месяца, 13 дня пом[ощник] прокурора гор[ода] Львова Корниль Г. Л. допрашивал нижепоименованного в качестве свидетеля:

Корн Моисей Самойлович, 1892 года рождения, уроженец г[орода] Львов, рабочий-возчик, беспартийный, неграмотный, адрес: г[ород] Львов, Паненская ул[ица], 12.

В соответствии со ст. 89 УК УССР следователь меня предупредил об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу ложных показаний. (Корн).

До вступления немецких захватчиков я работал возчиком и грузчиком. Меня взяли в лагерь из подвала вместе с женой в 1941 году в августе месяце.

Нас всех взяли в Яновский лагерь, где один из офицеров Ракита узнал во мне одного из уланов 1914 года. Ракита в лагере имел чин унтерштурмфюрера. Ракита меня назначил комендантом конюшни лагеря. В помощники он мне дал помощником моего брата Корн Северн[1810] Самойловича.

Вопрос: Скажите, Корн, что вы знаете о судьбе 36 профессоров?

Ответ: Когда я уже был в «команде смерти», куда я попал летом 1943 года, во время праздника «юн кипер», в 12 часов ночи при прожекторах мы выкопали 36 трупов, которые были закопаны на ул[ице] Вулька, на левой стороне. Все трупы были хорошо одеты. При вытаскивании крюками трупов из ямы у одного из трупов из кармана пиджака выпал документ. Человек, который со мной рядом работал, поднял этот документ и прочитал: «Бартель». Это были документы профессора Бартеля. Во время сожжения этих трупов, которое мы производили на Лишенице, в лесу, при сожжении прочитали еще один документ – профессора Островского.

К сказанному больше ничего добавить не могу, с моих слов записано правильно и мне прочитано (Корн).

Допросил: Корниль.

Справка: подлинник протокола допроса находится в следственном деле за 1944 год «О зверствах немецко-фашистских оккупантов в г. Львове», хранящемся в ЦГАОР СССР, фонд 7021, опись 67, дело № 75, л. д. 51–56, том 1.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 187–188. Машинопись. Копия.

2.17. Выписка из протокола допроса свидетеля В. В. Прядкина, г. Львов, 25 сентября 1944 г

1944 года, сентября месяца, 25 дня, гор[од] Львов, пом[ощник] прокурора Красноармейского района гор[ода] Львова Соловьев по поручению Чрезвычайной комиссии по расследованию зверств немецких оккупантов в гор[оде] Львове допросил в качестве свидетеля:

Прядкина Владимира Владимировича, 1911 года рождения, уроженца гор[ода] Харькова, работающего директором симфонического оркестра Львовской областной филармонии, с высшим образованием, окончившего Харьковскую консерваторию, из служащих, не судимого, беспартийного, проживающего: г[ород] Львов, ул[ица] Якова Стреля, дом 5, кв[артира] 4. Во время немецкой оккупации находился в г[ороде] Львове, жил по тому же адресу, работал музыкантом в театре по ул[ице] Легионов.

Об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 89 УК УССР предупрежден (Прядкин).

До начала Отечественной войны я работал музыкантом оперного оркестра. С приходом немецких оккупантов я остался в гор[оде] Львове, где проживал все время оккупации. Проходя по ул[ице] Легионов в июле месяце 1941 года, около ресторана «Бристоль» я встретил концертмейстера-скрипача оперного оркестра Штрикса: он был весь окровавленный, копал яму для убитой лошади. После этого я больше его не видел, но знаю, что он находился в гетто со своим сыном и женой. Впоследствии был в лагере на Яновской руководителем духового оркестра, который состоял из заключенных в этот лагерь евреев-музыкантов, и в марте 1944 года убит за Львовом, на песках.

Записано с моих слов правильно и мне прочитано (Прядкин).

Допросил (Соловьев).

Справка: подлинник протокола допроса находится в след. деле за 1944 г. «О зверствах немецко-фашистских оккупантов в г. Львове», хранящемся в ЦГАОР СССР, фонд 7021, опись 67, дело № 76, л. д. 17 об., т. 2.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 214–215. Машинопись. Копия.

Часть 3

Протоколы допросов свидетелей, посвященные преступлениям немцев и украинских националистов в с. Михайловка Хмельницкой области и с. Юзвин Винницкой области

3.1. Протокол допроса свидетеля П. П. Колбасюка о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. [Село Михайловка], 19 октября 1959 г

19 октября 1959 г[ода] помощник прокурора Прокуратуры Хмельницкой области советник юстиции Зарубин допросил в качестве свидетеля с соблюдением ст. 160–165 УПК УССР:

Колбасюка Петра Пахомовича, 1904 года рождения, уроженца с[ела] Михайловки Ружичнянского района Хмельницкой области, украинца, беспартийного, малограмотного, рядового колхозника, проживающего: с[ело] Михайловка Ружичнянского района.

Об ответственности по ст. 87 УК УССР за отказ от дачи показаний и по ст. 89 УК УССР за дачу заведомо ложных показаний предупрежден (Колбасюк).

Вопрос: Что вам известно о чинимых зверствах со стороны немецко-фашистских захватчиков?

Ответ: Я уроженец с[ела] Михайловки Ружичнянского района Хмельницкой области УССР и весь период проживаю в указанном селе.

В период временной оккупации с[ела] Михайловки я проживал здесь и являлся очевидцем чинимых зверств над местными жителями еврейской национальности со стороны карательного отряда немецких оккупантов.

Село Михайловка было оккупировано в первых числах июля 1941 года. Примерно 5-8-го числа июля 1941 года, когда немецкие войска прошли вперед, в село явились каратели, как они себя называли, «националисты-бендеровцы[1811]». Всего примерно карателей было 300–400 человек, все были одеты в немецкую форму и с нашивками «трезуб».

Вооружены каратели были винтовками, пулеметами и другим оружием. Карательный отряд находился в селе 3–4 дня, и все это время занимались грабежами местного населения еврейской национальности и чинили над ними зверства.

Со слов местных жителей мне известно, что каратели убили несколько граждан еврейской национальности, а гражданина Пармуса Янкеля догнали убегающего на кладбище и там же убили его.

Из села Михайловки карательный отряд выехал по направлению села Баламутовки, и со слов граждан мне известно, что и в этом селе они чинили зверства над местными гражданами.

Возглавляли карательный отряд офицеры, немцы в форме немецкой, но фамилии их не знаю.

Всего было убито этим отрядом примерно 20 человек. Ценные награбленные вещи каратели увезли с собой.

Припоминаю, что среди убитых находился Гройсман Хиль, работал в торговой организации.

Записано с моих слов верно, мне зачитано, в чем и расписываюсь (Колбасюк).

Пом[ощник] облпрокурора (Зарубин).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 113–114. Машинопись. Копия.

3.2. Протокол допроса свидетеля И. И. Кулко о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. [Село Михайловка], 19 октября 1959 г

19 октября 1959 года помощник прокурора Прокуратуры Хмельницкой области советник юстиции Зарубин допросил в качестве свидетеля с соблюдением ст. 161–165 УПК УССР:

Кулко Иван Иванович, 1910 года рождения, уроженец с[ела] Иваньковцы Ружичнянского района Хмельницкой области, украинец, беспартийный, с образованием 7 классов, работает киномехаником в с[еле] Михайловка Ружичнянского района, проживает в с[еле] Михайловка.

Об ответственности по ст. 87 УК УССР за отказ от дачи показаний и по ст. 89 УК УССР за дачу заведомо ложных показаний предупрежден (Кулко).

Вопрос: Где вы проживали в период временной оккупации немецко-фашистскими захватчиками с[ела] Михайловки и чем занимались?

Ответ: В период временной оккупации с[ела] Михайловки Ружичнянского района Хмельницкой области УССР я проживал в этом селе и работал на почте.

Вопрос: Что вам известно о чинимых зверствах оккупантами?

Ответ: В первых числах июля 1941 года с[ело] Михайловка было оккупировано немецко-фашистскими захватчиками. Примерно 6–8 июля 1941 года в село Михайловка прибыл карательный отряд «бендеровцев». В отряде насчитывалось примерно 300, возможно, и больше человек. Все они были вооружены винтовками, гранатами и пулеметами. Форма у каждого участника отряда была немецкая, а на рукаве была нашита у некоторых повязка желто-голубого цвета, а на рукаве националистический знак «трезуб».

Все участники карательного отряда грабили только местных жителей еврейской национальности. Награбленную часть, менее ценную, раздавали населению, а более ценную увезли с собой.

Карательный отряд учинил погром еврейского населения. Над жителями еврейской национальности учиняли зверства. Женщин, детей, стариков избивали и несколько человек расстреляли. Фамилии расстрелянных всех мне неизвестны, но знаю, что они убили Гарбера Бориса, работал парикмахером, Гройсмана, имя не знаю, работал продавцом буфета райпотребсоюза и других лиц.

Чинимого погрома еврейского населения очевидцами были многие жители с[ела] Михайловки, и очевидцем являлся я.

Каратели в моем присутствии в доме одного местного жителя еврейской национальности награбленные вещи сложили в мешок, и один участник зверств схватил новорожденного ребенка, который родился буквально несколько минут тому назад, и вместе с вещами втолкнул его в набитый мешок разными вещами, и мать после родов сбросили с кровати на пол и из-под нее забрали постельные принадлежности, и только на требование присутствующих местных жителей ребенка вытащили из мешка и передали гражданам.

Карателями был задержан письмоносец – служащий почты Хаскиль Черчи, по национальности еврей, и учинили над ним зверства. Избивали его до крови и заставили умыться калом коровы, и в таком состоянии водили по селу. Гр[аждани]на Хаскиль увезли с собой, и дальнейшая его судьба неизвестна.

Вопрос: Кто являлся руководителем этого карательного отряда?

Ответ: Руководил карательным отрядом, как видно, немец, фамилию его не знаю. Все участники были одеты в немецкую форму с указанными мною выше нашивками.

Кроме упомянутых мною убитых карателями лиц они убили гр[аждани]-на Хиля, имя его не помню, по национальности еврей, работал сторожем пекарни, и Драхлера, имя его также не помню, он работал бондарем.

Карательный отряд находился в селе три дня, и весь период чинили зверства над местным населением еврейской национальности.

Записано с моих слов верно, мне зачитано, в чем и расписываюсь (Кулко).

Допросил: пом[ощник] облпрокурора (Зарубин).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 115–117. Машинопись. Копия.

3.3. Протокол допроса свидетеля А. К. Кобзевой о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. [Село Михайловка], 20 октября 1959 г

20 октября 1959 г[ода] помощник прокурора Прокуратуры Хмельницкой области советник юстиции Зарубин допросил в качестве свидетеля с соблюдением ст. 161–165 УПК УССР:

Кобзева Анастасия Корниловна, 1904 года рождения, уроженка с[ела] Михайловка Ружичнянского района, украинка, беспартийная, грамотная, член колхоза, проживает в с[еле] Михайловка.

Об ответственности по ст. 87 УК УССР за отказ от дачи показаний и по ст. 89 УК УССР за дачу заведомо ложных показаний предупреждена (Кобзева).

Свидетель показала:

В период временной оккупации немецко-фашистскими захватчиками с[ела] Михайловки я проживала в указанном селе.

Село Михайловка было оккупировано в первых числах июля 1941 года, и примерно 6–8 июля 1941 года, после того как немецкие войска прошли вперед по направлению Хмельницкого[1812], в село вступил карательный отряд, как они себя именовали, «бендеровцами».

Все участники карательного отряда были вооруженные, в форме немецкой, но по национальности украинцы. Кто ими руководил, не знаю. Всего участников карательного отряда было свыше двадцати человек. Это тех, которых я видела.

Каратели грабили еврейское население. Когда я зашла в дом гр[аждани] на Гройсмана, имя его не знаю, он работал в финотделе бухгалтером, жена сообщила мне, что его расстреляли каратели. Гройсмана я видела до этого за два дня, и он просил достать ему буханку хлеба.

В доме Гройсмана все было разбито, квартира была ограблена, как мне жена Гройсмана сообщила, разграблена карателями.

Я лично видела, как участники карательного отряда ходили из дома в дом и грабили квартиры. Менее ценные вещи раздавали местным жителям, а ценные вещи забирали с собой. Грабили они только семьи еврейской национальности.

Я не видела, когда каратели убивали местных евреев.

Записано верно, мне зачитано, в чем и расписываюсь (Кобзева).

Пом[ощник] облпрокурора, советник юстиции (Зарубин).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 120–121. Машинопись. Копия.

3.4. Протокол допроса свидетеля А. С. Савчука о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. [Село Михайловка], 19 декабря 1959 г

19 декабря 1959 г[ода] помощник прокурора Хмельницкой области советник юстиции Зарубин допросил в качестве свидетеля с соблюдением ст. 161–165 УК УССР:

Савчука Арсентия Степановича, 1899 года рождения, уроженца с[ела] Михайловка, украинца, беспартийного, бригадира колхоза «Завет Ильича», несудимого. Проживает: с[ело] Михайловка Хмельницкой области.

Об ответственности по ст. 89 УК УССР за дачу заведомо ложных показаний и ст. 87 УК УССР за отказ от дачи показаний предупрежден (Савчук).

Свидетель показал:

В период временной оккупации немецко-фашистскими захватчиками Михайловского района Хмельницкой области я, как местный житель, проживал в с[еле] Михайловка и работал в колхозе.

В 1941 года летом, потом в июле или начале августа в с[ело] Михайловка пришли немецкие войска, и примерно через 5–6 дней после их продвижения вперед в с[ело] Михайловка прибыл карательный отряд, который состоял преимущественно из украинцев. Отрядом командовал немецкий офицер, фамилию его я не знаю.

Участники карательного отряда были одеты в немецкую форму и вооружены винтовками, пулеметами и другим оружием.

Карательный отряд в с[еле] Михайловка находился примерно неделю и все дни занимался зверством и грабежами еврейского населения.

Я являюсь очевидцем, когда участники карательного отряда грабили еврейское население, забирали вещи, ценности. Они расстреливали местных жителей еврейской национальности. Так, ими расстреляны: Лернер Борис, который работал в потребкооперации, Димерман Сруль, который также работал в потребкооперации, Грайсман Борис – бухгалтер райфинотдела, Бройсман Хаим – продавец буфета, Шацман Сруль, где работал, не знаю, Харнус Хаим – работал в колхозе, Розентуль Хаим – продавец буфета и другие.

Трупы указанных советских граждан еврейской национальности и большинство из них лично видел, однако очевидцем их расстрелов не являлся.

Наименование карательного отряда я не знаю, но со слов жителей села – кого, сейчас не помню – знаю, что командовал этим отрядом немец, фамилия его также мне неизвестна.

Записано с моих слов верно. Мне зачитано, в чем и расписываюсь (Савчук).

Пом[ощник] облпрокурора (Зарубин).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 138–139. Машинопись. Копия.

3.5. Протокол допроса свидетеля М. Я. Осадчука о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. [Село Михайловка], 19 декабря 1959 г

19 декабря 1959 года помощник прокурора Хмельницкой области советник юстиции Зарубин допросил в качестве свидетеля с соблюдением ст. 161–165 УК УССР:

Осадчука Максима Яковлевича, 1893 года рождения, уроженца с[ела] Михайловка Хмельницкой области, украинца, беспартийного, колхозника. Проживает в с[еле] Михайловка Михайловского р[айо]на Хмельницкой области.

Об ответственности по ст. 87 УК УССР за отказ от дачи показаний и ст. 89 УК УССР за дачу заведомо ложных показаний предупрежден (Осадчук).

Свидетель показал:

В период оккупации немецко-фашистскими захватчиками с[ела] Михайловка, тогда Михайловского района Хмельницкой области, в начале 1941 года я проживал как местный житель в с[еле] Михайловка.

В июле или начале августа 1941 года в село явились немецкие войска, и после их продвижения вперед, примерно через несколько дней, прибыл карательный отряд под командованием немецкого офицера, фамилию которого я не знаю.

Карательный отряд примерно в 20–30, а возможно, и больше человек состоял из украинцев и был вооружен автоматами, гранатами, пулеметами и другим оружием. Все участники были одеты в немецкую форму.

Карательный отряд грабил местное население еврейской национальности и расстреливал их. Я лично видел, когда примерно 15 человек арестовали и повезли на еврейское кладбище, где их всех расстреляли. Очевидцем расстрела я не являлся. Расстреляны следующие лица: Берштейн Моисей, Гройсман Хаим, Шауман Сруль, Розентуль Хаим и другие.

Карательный отряд находился в с[еле] Михайловка несколько дней.

Записано с моих слов верно. Мне зачитано, в чем и расписываюсь (Осадчук).

Пом[ощник] облпрокурора (Зарубин).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 140–141. Машинопись. Копия.

3.6. Протокол допроса свидетеля П. К. Саковского о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. [Село Михайловка], 19 декабря 1959 г

1959 г[ода], декабря, 19 дня, с[ело] Михайловка Хмельницкой области.

Помощник прокурора Хмельницкой области советник юстиции Зарубин допросил в качестве свидетеля:

Саковский Петр Казимирович, 1898 года рождения, уроженец и житель с[ела] Михайловка Ружичнянского р[айо]на Хмельницкой области, украинец, б[ес]п[артийный], малограмотный, член колхоза.

По ст. 89 УК УССР об ответственности за дачу заведомо ложных показаний предупрежден.

Вопрос: Что вам известно о чинимых зверствах немецко-фашистскими захватчиками в с[еле] Михайловка в 1941 году?

Ответ: В период временной оккупации немецко-фашистскими захватчиками с[ела] Михайловка я проживал в селе.

Примерно в июле – начале августа 1941 г[ода] в село прибыли немецкие оккупанты. Через несколько дней после их продвижения вперед в село явились каратели. Это были по национальности украинцы, одетые в немецкую форму, вооруженные винтовками, пулеметами и другим оружием. Отряд состоял из 20–30, а возможно, и больше человек, и командовал им немецкий офицер, фамилию которого я не знаю.

Участники отряда грабили местное население еврейской национальности и расстреливали их. Я лично являлся очевидцем, когда забирали местных граждан-евреев и впоследствии их расстреляли. За селом я видел расстрелянного Крайзмера Вильно, который работал в потребкооперации. При расстреле я не присутствовал.

Расстреляны были: Лернер Борис, Бернштейн Моисей, Шауман Сруль и другие.

Каратели в селе находились несколько дней. Фамилию командира я не помню.

Записано с моих слов верно. Мне зачитано, в чем и расписываюсь (Саковский).

Пом[ощник] облпрокурора (Зарубин).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 142–143. Машинопись. Копия.

3.7. Протокол допроса свидетеля М. С. Степаненко о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка, июль 1941 г. Село Михайловка, 19 декабря 1959 г

Помощник прокурора Хмельницкой области советник юстиции Зарубин допросил в качестве свидетеля:

Степаненко Мария Семеновна, 1912 года рождения, уроженка с[ела] Куриновка, житель с[ела] Михайловка Ружичнянского р[айо] на Хмельницкой области, украинка, грамотная, член колхоза.

По ст. 89 УК УССР об ответственности за дачу заведомо ложных показаний предупреждена.

Вопрос: Что вам известно о чинимых зверствах немецко-фашистскими захватчиками в 1941 году?

Ответ: В 1941 году я проживала в с[еле] Михайловка и лично являлась свидетелем зверств, чинимых карательным отрядом оккупантов.

Примерно в июле – начале августа 1941 года в село прибыл карательный немецкий отряд, который состоял из украинцев. Все они были вооружены оружием, и командовал ими немец. Как фамилия командира карательного отряда, я не знаю и его не видела.

По соседству с нами проживала семья Димермана Сруля и Дудь – это имя, а фамилию я не знаю. Каратели явились в дом Димермана Сруля днем и убили Димермана Сруля и находящегося у него гражданина по имени Дудь, тоже по национальности еврея. Я лично при расстреле не присутствовала, но слыхала выстрелы и видела, когда убитых выносили из квартиры Димермана.

О других зверствах мне ничего не известно.

Карательный отряд находился в селе несколько дней.

Записано с моих слов верно, мне зачитано, в чем и расписываюсь (Степаненко).

Пом[ощник] облпрокурора (Зарубин).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 144–145. Машинопись. Копия.

3.8. Протокол допроса свидетеля Н. А. Крайзман о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. [Село Михайловка], 19 октября 1959 г

19 октября 1959 года помощник прокурора Прокуратуры Хмельницкой области советник юстиции Зарубин допросил в качестве свидетеля с соблюдением ст. 161–165 УК УССР:

Крайзман Несю Абрамовну, 1893 года рождения, уроженку гор[ода] Измаила[1813], еврейку, беспартийную, домохозяйку, не судимую. Проживает: с[ело] Михайловка Ружичнянского р[айо]на.

Об ответственности по ст. 87 УК УССР за отказ от дачи показаний и по ст. 89 УК УССР за дачу заведомо ложных показаний предупреждена (Крайзман).

Вопрос: Где вы проживали в июле 1941 года и что вам известно о зверствах, чинимых немецко-фашистскими захватчиками над советскими гражданами еврейской национальности?

Ответ: В июле 1941 года я с мужем проживала в с[еле] Михайловка. Мой муж Крайзман Волько Давидович тогда работал в колхозе.

В первых числах июля 1941 года село Михайловка было оккупировано немцами, и когда немецкие войска пошли вперед, в село прибыл карательный отряд бендеровцев, все они были одеты в немецкую форму и вооружены.

Каратели в каждом доме еврейской семьи, в том числе и в моем доме, предупредили, что всем евреям будет смерть, так и произошло. Этот отряд стал грабить и убивать местное население еврейской национальности. Во избежание смерти мы – я, муж и дети – ушли из с[ела] Михайловка по направлению Могилев-Подольск[1814], и по дороге моего мужа полицейские арестовали и, как мне потом стало известно, в м[естечке] Ярмоленцах – расстреляли. Я не видела, как каратели расстреливали местных жителей, но мне все подробно рассказали жители с[ела] Михайловка после его освобождения советскими войсками.

Убили в первый день прибытия карательного отряда в село Михайловку 29 человек, и потом немцы увели из Михайловки всех жителей еврейской национальности и расстреляли. Всего до Отечественной войны проживали в с[еле] Михайловка 300 примерно семей еврейской национальности, и все эти семьи, за исключением отдельных, были увезены немцами и расстреляны. В село Михайловка почти никто не возвратился.

Все имущество этих семей, дома и личные вещи разграблены и уничтожены.

Я очевидцем зверств не являлась, однако знаю все со слов местных граждан.

Записано с моих слов верно, мне зачитано, в чем и расписываюсь (Крайцман).

Допросил: пом[ощник]облпрокурора, советник юстиции (Зарубин).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 146–147. Машинопись. Копия.

3.9. Протокол допроса свидетеля П. М. Савчука о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. [Село Михайловка], 19 октября 1959 г

19 октября 1959 г[ода] помощник прокурора Прокуратуры Хмельницкой области советник юстиции Зарубин допросил в качестве свидетеля с соблюдением ст. 161–165 УК УССР:

Савчука Петра Михайловича, 1907 года рождения, уроженца с [ела] Михайловка Ружичнянского р[айо]на Хмельницкой обл[асти], украинца, беспартийного, малограмотного, сторожа колхоза, не судимого. Проживает: с[ело] Михайловка Ружичнянского р[айо]на.

Об ответственности по ст. 87 УК УССР за отказ от дачи показаний и по ст. 89 УК УССР за дачу заведомо ложных показаний предупрежден (Савчук).

Вопрос: Что вам известно о зверствах со стороны немецко-фашистскими оккупантов в 1941 году?

Ответ: В период немецкой оккупации немецко-фашистскими захватчиками я проживал в селе Михайловка.

Село Михайловка было оккупировано в первых числах июля 1941 года, и когда немецкие войска продвинулись вперед, в село прибыл карательный отряд в несколько сот человек. Все были одеты в немецкую форму с нашивками «трезуб». Вооружены они были винтовками, пулеметами и другим оружием и именовали себя «бендеровцами».

Карательный отряд сразу приступил к грабежу еврейского населения. Я лично видел, когда каратели избивали стариков, женщин. Грабили имущество, часть награбленного раздавали местному населению, а часть увезли с собой.

Я лично видел убитых карателями граждан Гройсмана Хиля, Лернера, имя не помню. Димермана Сруля, Берштейна Моисея, комсомольца, также убили Перельмута, Гройсмана и еще одного гражданина, вспомнил его фамилию – Гальперин. Все они работали бухгалтерами. Всего примерно было убито 20 человек, которые похоронены в братской могиле.

Руководил карательным отрядом немец в офицерской форме, фамилию его не знаю.

Всего карательный отряд находился в селе Михайловка три дня, и после погрома еврейского населения выехал по направлению гор[од] Хмельницкий.

Я припоминаю и такой факт со стороны карателей, чему я явился лично очевидцем: был задержан гр[аждани]н Димерман Сруль, он работал в торговой системе. Возраст его примерно 30–35 лет. Один из карателей заставил его лазить на коленях и рвать траву. Димерман впоследствии был расстрелян этими же карателями.

Записано с моих слов верно, мне зачитано, расписываюсь (Савчук).

Записал: пом[ощник] обл[астного] прокурора, советник юстиции (Зарубин).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 148–149. Машинопись. Копия.

3.10. Выписка из протокола допроса свидетеля Г. Ф. Николаенко о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Некрасово в июле 1941 г. Село Некрасово, 20 октября 1959 г

Помощник прокурора Винницкой обл[асти] мл[адший] советник юстиции Тесля допросил свидетеля:

Николаенко Гавриила Филипповича, 1895 г[ода] рождения, уроженца и жителя с[ела] Некрасово[1815] Винницкого р[айо]на Винницкой обл[асти], украинца, б[ес]п[артийного], грамотного, колхозника, работает сторожем фермы колхоза, несудимого.

Об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 89 УК УССР предупрежден (Николаенко).

Вопрос: Что вам известно об издевательствах немецко-фашистских захватчиков над коммунистом, председателем сельсовета с[ела] Майдан Юзвинский[1816] Козяром Алексеем в 1941 году?

Ответ: С приходом фашистских войск в с[ело] Некрасово в июле 1941 г[ода] галичане, которые были тогда в составе части, захватившей все наше село, назначили меня комендантом села. В этой должности я был 7–8 дней, а потом меня сняли, избили сильно за то, что я освободил Козяра Алексея из-под стражи, и больше я в этой должности и вообще у немцев не работал, не пособничал им.

Через несколько дней после прихода фашистов был арестован ими Козяр и посажен в помещение, где сейчас буфет. Мне поручено было ночью охранять его. Жена Козяра – ныне Шайловская Елена – просила меня освободить ее мужа, и сам Козяр просил об этом. Я решился на это и отпустил его. Наутро за это меня избили галичане-солдаты. Они били меня плетками, прикладами винтовок по всему телу. После этого я пять дней лежал в постели, болел в связи с избиением меня.

Козяра галичане все-таки поймали на второй или третий день после того, как я его отпустил. Его судьба мне неизвестна.

При допросе Козяра я не присутствовал. О чем его спрашивали, я не знаю, и он мне не рассказывал об этом. Следов побоев на нем я не видел, криков его я не слышал.

Записано верно и мне прочитано (Николаенко).

Пом[ощник]прокурора области (Тесля).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 118–119. Машинопись. Копия.

3.11. Протокол допроса свидетеля Г. С. Дзюбанюка о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Некрасово в июле 1941 г. Село Некрасово, 20 октября 1959 г

Пом[ощник] прокурора Винницкой обл[асти] мл[адший] советник юстиции Тесля допросил свидетеля:

Дзюбанюк Григория Степановича, 1902 г[ода] рождения, уроженца и жителя с[ела] Некрасово Винницкого района Винницкой области, украинца, б[ес]п[артийный], образование – 6 классов, колхозника, работает ст[аршим] конюхом, служил в Советской Армии в 1944-45 гг., награжден медалью «За победу над Германией в Великую Отечественную войну 1941-45 гг.», несудимый.

Об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 89 УК УССР предупрежден (Дзюбанюк).

По существу заданных мне вопросов отвечаю: я в начале Отечественной войны угонял от захватчиков колхозный скот в тыл страны, но немцы перерезали нам путь, и я возвратился домой, когда в селе уже 4–5 дней были и немецкие солдаты, и украинские националисты. Одеты они были в немецкие шинели с той лишь разницей, что националисты носили трезубы и имели желтые нашивки на воротниках. Все эти захватчики были расквартированы в помещении клуба и в палатках. Их было до трехсот человек. Находились они в селе примерно две недели, а потом выехали. Один из националистов-солдат мне говорил, что их командиром является немец-лейтенант. Фамилию его я не запомнил.

Эти солдаты занимались в селе грабежами граждан, магазинов, складов, издевались над еврейским населением, преследовали коммунистов. Я был очевидцем таких фактов: около помещения клуба в первые дни оккупации я видел, как солдаты в немецких шинелях били прикладами винтовок и резиновыми дубинками коммунистов Козяра Алексея и Максименко (имя не помню, первый был председателем, а второй – секретарем сельсовета с[ела] Майдан-Юзвинский, в 6 километрах от с[ела] Некрасово).

Избивая этих лиц, солдаты тем самым заставляли их нести железный ушат на шесть-семь ведер воды. У Козяра был паралич левой половины туловища, и ему было тяжело нести это ушат, а с водой, когда он весил примерно 90 кг, – еще труднее. Солдаты сопровождали этих коммунистов, когда они шли за водой и обратно, и понукали их, наносили удары. Лица у этих арестованных были с кровоподтеками, опухшие, шли они с трудом.

Я также видел, как в первые дни оккупации примерно пять солдат вели по селу односельчанина Клигера Аврума Ароновича. Руки у него были связаны за спиной. Лицо опухшее и побитое. Его подгоняли прикладами винтовок, погнали в кладовую общины. Оттуда доносился его крик. Был он там минут 20. Я живу неподалеку от кладовой колхоза (в то время это была кладовая общины).

Услышав крики, я ближе подошел к кладовой и наблюдал, как националисты повели Клигера к его дому. Он показал, где у него спрятано золото в погребе. Я видел, как Клигер вышел из погреба, а за ним солдаты вынесли кастрюлю с золотом и понесли ее к начальству в клуб. Я стоял на площади и все это видел. Тут же Клигера, Козяра и Максименко посадили на автомашину и увезли из села. Больше я их не видел. Жители села говорили, что они расстреляны, но никто не говорил, что видел их трупы.

Записано верно и мне прочитано (Дзюбанюк).

Пом[ощник]прокурора (Тесля).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 122–123. Машинопись. Копия.

3.12. Протокол допроса свидетеля В. Г. Светового о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Некрасово в июле 1941 г. Село Некрасово, 20 октября 1959 г

Помощник прокурора Винницкой области мл[адший] советник юстиции Тесля допросил в качестве свидетеля:

Светового Владимира Григорьевича, 1924 г[ода] рождения, уроженца и жителя с[ела] Некрасово Винницкого района Винницкой области, украинца, б[ес]п[артийного], образование – среднее, работает учителем 7-летней школы в с[еле] Некрасово, семейного, имеет 3 детей, служил в Советской Армии с марта 1944 г[ода] по ноябрь 1944 г[ода], награжден орденом Красной Звезды и медалями «За отвагу», «За победу над Германией в Великую Отечественную войну 1941—45 гг.», несудимого.

Об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 89 УК УССР предупрежден (Световой).

Вопрос: Покажите, известны ли вам факты зверства со стороны немецко-фашистских захватчиков в б[ывшем] с[еле] Юзвин, ныне Некрасово, в 1941 году?

Ответ: 19 июля 1941 г[ода] с[ело] Некрасово захватили фашистские войска. Среди них были немцы и украинцы. Все они были одеты в немецкие шинели. У украинцев на погонах были желто-голубые полоски. Как называлось это соединение, я сказать не могу. Но их было несколько сот – две, три. Главными среди этих военных были немцы.

Это соединение было в нашем селе несколько дней, но сколько именно, точно сказать не могу – неделю или две недели. Кто был во главе этого соединения, то есть командовал им, я не знаю.

Поведение немцев и их помощников-украинцев граничило со зверством. Они грабили местное население. Советских военнопленных и евреев вообще не считали за людей. Заставляли их работать на тяжелых работах, когда конвоировали на работу, толкали, избивали, погоняли как скот.

Я был очевидцем, как гнали на работу, избивая одного военнопленного (фамилии его не знаю, он не с нашего села). Он был ранен в руку, и рана не заживала у него, в ней завелись мелкие червячки. Я это видел лично, так как военнопленные, в числе которых был и раненый, забирали сено у моего соседа, грузили сено и отправляли. Немцы охраняли военнопленных во время работы, избивали их прикладами, толкали их, торопили.

Я также был очевидцем, как по улице села мимо моего дома трое немецких солдат вели по направлению к кладовой с[ельско]-х[озяйственной] общины б[ывшего] заготовителя сельпо нашего села Клигера Аврума Ароновича. Это было в первой половине дня. Руки у Клигера были связаны проволокой назад, лицо у него было опухшее, окровавленное, с кровоподтеками. Шел он с трудом, но немцы наносили ему удары прикладами по всему телу, подгоняли. Это было ужасное зрелище, которое трудно передать словами.

Что немцы сделали с Клигером впоследствии, я не знаю, в селе говорили, что он расстрелян ими.

Хочу уточнить, что из кладовой общины, куда завели Клигера, доносились нечеловеческие крики (я живу от кладовой примерно в 50–60 метрах).

Из членов семьи Клигера (у него были брат и сестра) никого не осталось в живых.

В нашем селе было 40–50 семей евреев. Всех их согнали в гетто, заставляли работать на фашистскую армию, а в 1942 г[оду] начали проводить массовые расстрелы. Из членов этих семей спаслось всего 7–8 чел[овек], остальные в разное время уничтожены фашистами. В 1941 г[оду] массовых расстрелов евреев в с[еле] Юзвин не было.

Записано верно и мною прочитано (Световой).

Пом[ощник] прокурора обл[асти] (Тесля).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 124–125. Машинопись. Копия.

3.13. Протокол допроса свидетеля А. Л. Световой о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Некрасово в июле 1941 г. Село Некрасово, 20 октября 1959 г., с. Некрасово

Пом[ощник] прокурора Винницкой обл[асти] мл[адший] советник юстиции Тесля допросил свидетеля:

Световую Акулину Леонтьевну, 1908 г[ода] рождения, уроженку и жительницу с[ела] Некрасово Винницкого р[айо]на Винницкой области, украинку, б[ес]п[артийную], неграмотную, колхозницу, в колхозе не работает по болезни (II гр[уппа] инвалидности), имеет одного сына, первый муж погиб на фронте в 1941 г[оду], вышла замуж в 1953 г[оду], несудимая.

Об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 89 УК УССР предупреждена.

Вопрос: Покажите, известны ли вам факты издевательства над советскими гражданами со стороны немецких захватчиков в с[еле] Некрасово в 1941 г[оду]?

Ответ: Я проживаю почти рядом с хозяйством колхоза, на территории которого расположена и кладовая. В первые дни после оккупации села полицаи, а с ними были и украинцы-фашисты, их называли «западниками», я была очевидцем такого факта: находясь около своего двора, я днем увидела, что два солдата в немецких шинелях ведут по улице мимо моего дома односельчанина Клигера Аврума Ароновича – еврея по национальности. Руки он держал за спиной. Лицо у него было опухшее, в кровоподтеках, ноги он волочил, а солдаты толкали его прикладами автоматов. Они завели его в кладовую общины, которая находится рядом с моим двором. Я зашла в свой сарай и через щели своего сарая видела, что двери кладовой были открыты. Солдаты завели в кладовую Клигера, положили его на землю лицом вниз, замотав ему перед этим мешком голову. Один солдат сел на шею Аврума, а другой резиновым шлангом бил его по пяткам. Аврум кричал, стонал, вырывался, замолкал и опять издавал какие-то звуки. Это была жуткая картина. Солдаты говорили на украинском языке, требуя от Аврума золота. Когда он уже не мог кричать, они подняли его, развязали голову, провели по двору, предварительно дав попить, и вторично завели в сарай и повторили ту же самую пытку. Я одна видела эту страшную картину, так как братова Световая Христина, которую я звала посмотреть на это зрелище, отказалась, сославшись на то, что она не выдержит этого (она умерла в 1950 г[оду]). После вторичного избиения Клигера повели, скорее поволочили по улице в помещение, где сейчас клуб. Больше я не видела Клигера. В селе односельчане говорили, что он расстрелян фашистами.

В то же время, в первые дни после оккупации села я видела, как украинцы-фашисты в немецких шинелях вели коммуниста, председателя сельсовета с[ела] Майдана Юзвинского Козяра Алексея. У него до войны была частично парализована одна рука. Солдаты дали ему ведро и заставляли нести воду от хозяйства до помещения, где он сидел (теперь это клуб). Козяру было трудно в одной руке нести ведро. Кроме того, он был опухший, изможденный, плохо ходил, а два солдата ударяли его прикладами по спине и подгоняли, чтобы скорее нес воду.

В селе говорили, что Козяра увезли в гестапо в г[ород] Винницу[1817] и там расстреляли.

Записано верно и мною прочитано.

Пом[ощник] прокурора Винницкой обл[асти] (Тесля).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 129–130. Машинопись. Копия.

3.14. Протокол допроса свидетеля К. Н. Герасименко о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Некрасово в июле 1941 г. Село Некрасово, 20 октября 1959 г

Пом[ощник] прокурора Винницкой обла[сти] мл[адший] советник юстиции Тесля допросил свидетеля:

Герасименко Касьяна Никифоровича, 1889 г[ода] рождения, уроженца и жителя с[ела] Некрасово Винницкого р[айо]на Винницкой области, украинца, б[ес]п[артийного], грамотного, колхозника, женатого, имеет 5 детей, работающего сторожем в дет[ских] яслях, несудимого.

Об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 89 УК УССР предупрежден (Герасименко).

По существу заданных мне вопросов поясняю: в июле 1941 г[ода] оккупировали наше село немецко-фашистские захватчики, среди которых были и украинцы. Все они были одеты в немецкие шинели, но на погонах у украинцев были желтые полоски. Армейские передовые части прошли через село, а за ними пришел через день-два отряд из немцев и украинцев. В том отряде было больше 20 чел[овек].

Кто был во главе отряда и какое это было воинское соединение (а также кто был во главе его), я не знаю. Этот отряд устанавливал в селе фашистские порядки. Размещался этот отряд в клубе.

Как немцы, так и украинцы-солдаты занимались грабежами, издевались над еврейским населением.

Я лично был очевидцем, как трое солдат в немецких шинелях через несколько дней после захвата нашего села днем вели по улице еврея Клигера (он до Отечественной войны был заготовителем сельпо). Имени его не помню. У Клигера на лице были кровоподтеки, шел он медленно, с трудом передвигая ноги. Солдаты толкали его прикладами и подгоняли, чтобы скорее шел.

Вели его в направлении от клуба, где он сидел в заключении, к его дому. От односельчан я слышал, что его водили по селу дня три. Добивались фашисты от него денег. В селе говорили, что Клигер расстрелян. Никто его больше не видел после этого ареста.

Ушли солдаты этого отряда из села через одну-две недели.

Записано верно и мне прочитано (Герасименко).

Пом[ощник] прокурора Винницкой обл[асти] (Тесля).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 131–132. Машинопись. Копия.

3.15. Протокол допроса свидетеля Е. К. Шайдовской о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Некрасово в июле 1941 г. Село Некрасово, 20 октября 1959 г

Пом[ощник] прокурора Винницкой обл[асти] мл[адший] советник юстиции Тесля допросил свидетеля:

Шайдовскую Елену Кирилловну, 1914 г[ода] рождения, уроженку и жительницу с[ела] Некрасово Винницкого р[айо]на Винницкой обл[асти], украинку, б[ес]п[артийную], неграмотную, колхозницу, имеет одну дочь, работает в колхозе на разных работах, несудимую.

Об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 89 УК УССР предупреждена.

По существу заданных мне вопросов отвечаю: до отечественной войны я была замужем за Козяром Алексеем Бенедиктовичем. Козяр был членом КПСС с 1933 г[ода] и работал председателем сельсовета в с[еле] Майдан-Юзвинский. Оккупанты заняли территорию Винницкого района в июле месяце 1941 г[ода], и я с мужем и дочерью 4 лет перепрятывались у моего отца в с[еле] Некрасово, в 6 км от с[ела] Майдан-Юзвинский.

По истечении примерно одной недели после захвата села немцами вечером в квартиру к моему отцу Яворскому Кириллу Федоровичу (умер в 1955 г[оду]) ворвалось трое солдат в немецких шинелях, один из которых говорил по-украински. Они скомандовали «руки вверх!» и арестовали моего мужа. Один из этих солдат с размаху ударил мужа кулаком в лицо в комнате. Я хотела следовать за мужем, но немец не пустил меня, замахивался автоматом. Тогда за мужем пошел мой отец, он видел, как его по дороге били прикладами эти три солдата-фашиста, нанося удары по голове, по спине и где попало. Водворили его в помещение, где сейчас буфет (а раньше там жил какой-то гражданин еврейской национальности). Мой отец не отставал от Козяра, а немец разозлился, ударил отца прикладом в грудь и намеревался его избить, но от неправильного обращения с оружием у него получился выстрел, которым был ранен один из солдат (это тот же, что избивал, или другой, я не знаю). Все тогда стали бегать вокруг раненого, а муж мой пошел домой с моим отцом. Но тут же вслед за мужем пришел в дом моего отца полицейский Явный Поликарп (арестован после войны и умер в заключении). Явный оставался в квартире всю ночь и утром сдал моего мужа немецким фашистам. О том, что солдаты по пути к месту заключения мужа избивали его, ударили моего отца и пытались избить его, мне известно со слов моего отца.

Содержался мой муж Козяр в заключении в помещении клуба. Под вечер я с дочерью 4 лет понесла ему покушать. Солдаты вывели его во двор по естественным надобностям. Я пыталась подойти к нему, но немцы не пустили меня. Тогда я послала к мужу дочь с узелочком, в котором была пища. Солдат-немец ногой ударил мою дочь так, что она упала и заплакала, и не допустил ее к отцу.

Лицо у мужа было опухшее, измученное, шел он неуверенной, предельно усталой походкой, и я поняла, что его там били, в заключении.

Уточняю, что когда мой муж возвратился домой в тот вечер, когда получился выстрел у немцев, уже тогда все лицо было у него опухшим и выражало страдания. Он говорил мне, что его били немцы, и их приспешники-украинцы везде.

На третий день мужа отвезли в Винницу, в гестапо, и больше я его не видела. Считаю, что его расстреляли.

В 1945 г[оду] я вышла замуж за Шайдовского, с которым проживаю и сейчас.

После ареста мужа я боялась, что и меня арестуют, и пряталась. Вскоре после расправы над мужем немецкие солдаты, не застав меня дома, привели в сельуправу мою мать Елизавету Моисеевну Яворскую (умерла в 1951 г[оду]) и моих сестер Ольгу и Марфу и избили их там резиновым шлангом за то, что они не сказали, где я. Среди избивавших были, как мне рассказывали мать и сестры, и немцы, и западные украинцы-солдаты. Лишь после избиения солдаты отпустили моих родных домой.

Все годы оккупации я жила под страхом ареста и расправы, перепрятывалась от оккупантов.

Записано верно и мне прочитано.

Пом[ощник] прокурора Винницк[ой] обл[асти] (Тесля).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 133–135. Машинопись. Копия.

3.16. Протокол допроса свидетеля А. И. Бевзы о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Некрасово в июле 1941 г. Село Некрасово, 20 октября 1959 г

Пом[ощник] прокурора Винницкой области младший советник юстиции Тесля допросил свидетеля:

Бевзы Артема Ивановича, 1898 г[ода] рождения, уроженца и жителя с[ела] Некрасово Винницкого р[айо]на Винницкой обл[асти], украинца, малограмотного, б[ес]п[артийного], колхозника, работает на разных работах в колхозе, несудимого.

Об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 89 УК УССР предупрежден (Бевза).

По существу заданных мне вопросов поясняю: до Отечественной войны я работал рабочим по найму на одном из воинских складов в г[ороде] Виннице. После того как вся продукция склада была отправлена, я возвратился домой в с[ело] Юзвин, ныне Некрасово. На второй день – это было в июле 1941 г[ода], числа не помню – вошли в село немецкие солдаты – пехота и кавалерия, часть из них ушла дальше, а часть осталась. Вслед за ними примерно через день-два пришли в село одетые в немецкие шинели украинцы-западники, которых в селе называли бандеровцами. У них на погонах были желтые полоски. Вместе с немцами они стали устанавливать в селе свои фашистские порядки, назначали полицейских, старост, проводили собрания как новая власть. Я также был назначен, как тогда говорили, десятником и работал на этой должности два месяца.

Эти бандеровцы и немцы были в селе примерно две-три недели, а потом куда-то ушли. Какое это было соединение, я не могу сказать. Сколько их было, также не знаю, но очень много. Они жили и по квартирам, и в школе. Имели свою санитарную часть. Фамилии командира этого соединения я не знаю, в каком он был звании, мне неизвестно.

У бандеровцев в селе был свой комендант, но старшими в селе были немцы.

Мне близко не приходилось наблюдать жизнь бандеровцев и немцев и их дела. Я старался подальше быть от них.

Я был очевидцем таких фактов: во время пребывания в селе этого отделения я видел, как бандеровские солдаты вели по улице арестованного Клигера Аврума Ароновича. Он содержался под арестом в клубе. Где сейчас Клигер Аврум, мне неизвестно, что с ним сделали немцы и бандеровцы, я не знаю. Никто из односельчан не видел его после тех дней, как он был под арестом.

Я также был очевидцем, как бандеровцы арестовали и вели в клуб б[ывшего] председателя сельсовета с[ела] Майдан-Юзвинский Козяра Алексея. Он также находился под арестом в клубе несколько дней, и что с ним сделали фашисты, я не знаю, но его в селе нет, жена его считает погибшим. Должен заметить, что в с[еле] Некрасово Козяр перепрятывался с женой. Я давал поручительство перед бандеровским комендантом за него, но он на второй день ушел в с[ело] Майдан-Юзвинский, там был арестован, и я видел, как его вели и водворили в клуб. Козяр был коммунистом, и я считаю, что его арестовали как коммуниста. Фамилии коменданта бандеровцев я не знаю.

Больше мне ничего об арестах и других расправах немцев и бандеровцев в 1941 г[оду] неизвестно.

Записано верно и мне прочитано (Бевза).

Пом[ощник] прокурора обл[асти](Тесля).

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 136–137. Машинопись. Копия.

Часть 4

Протоколы допросов бывших военнослужащих батальона «Бергманн»

4.1. Протокол допроса свидетеля А. Л. Мухашаврия, г. Тбилиси, 12 января 1960 г

Я, народный следователь прокуратуры р[айо]на им[ени] Орджоникидзе Джанджгава, допросил в качестве свидетеля с соблюдением ст. 19–23 Временных правил производства предварительного следствия по уголовным делам Грузинской ССР:

Мухашаврия Акакия Лаврентьевича[1818], 1916 г[ода] р[ождения], уроженца с[ела] Дзимити Махарадзевского района Грузин[ской] ССР, по национальности грузина, беспартийного, с высшим образованием – в 1936 г[оду] окончил Тбилисский сельскохозяйственный институт, младшего научного сотрудника Института защиты растений, ранее не судимого, проживающего в г[ороде] Тбилиси, ул[ица] Гурджаанская, № 14,

который по сему дал следующее показание.

Русским языком владею свободно и показания хочу дать на русском языке (А. Мухашаврия).

Из газет я узнал, что в Федеративной Республике Германия на посту министра по делам перемещенных лиц находится Оберлендер. Я возмутился, прочитав это сообщение, так как знаю Оберлендера как откровенного фашиста, человека жестокого, отправившего на смерть многих людей. Оберлендера я постоянно видел на протяжении пяти месяцев и 22 дней, в связи с этим счел необходимым сообщить все, что мне известно о нем.

28 сентября 1941 г[ода], будучи ранен, я был пленен и оказался в Полтавском лагере для военнопленных. Условия содержания в лагере были крайне тяжелые: нас почти не кормили. Приблизительно через месяц в лагере появились 2 человека, говорившие по-русски, а один из них говорил также и по-грузински. Они предлагали военнопленным пойти на полевые работы, при этом преимущественно обращались к лицам кавказских национальностей.

Для нас работа в поле означала возможность чуть-чуть питаться. Я согласился. После работы в поле нас погрузили в вагоны и отправили в Германию. Прибыли мы на станцию Нойгаммер. Нас встретили со взводом охраны те двое, которые набирали на полевые работы из лагеря. Расположили в 15–18 км от Нойгаммера в местечке Штранс. Нас повели в баню, выдали французскую военную форму и впервые за это время дали две буханки хлеба, что для нас было очень важно.

На следующий день всех собрали в столовой. Выступил немецкий офицер, который в свое время выбирал в лагере военнопленных для работы в поле. Речь офицера переводил человек, сопровождавший его тогда. В это время мы узнали, что немецким офицером является обер-лейтенант Оберлендер, а его спутником – зондерфюрер Кученбах. Позднее мне стало известно, что Кученбах до Октябрьской революции проживал в Грузии и был владельцем какого-то предприятия.

Обер-лейтенант Оберлендер объявил нам, что отныне все мы становимся солдатами немецкой армии и должны бороться против Советской власти. Причем в выступлении было подчеркнуто, что нежелающим вступить в немецкую армию угрожает голодная смерть. Выслуживаясь перед фашистскими правителями, Оберлендер заставлял умирающих от голода людей за кусок хлеба идти против своих же братьев. Те, кто пытался выразить протест против формирования воинского подразделения из военнопленных, куда-то исчезали. Из военнопленных кавказских национальностей был сформирован батальон «Бергманн» под командованием Оберлендера. Я был зачислен в первую роту, состоявшую из грузин. Ротой командовал немец лейтенант Брандт.

Через несколько месяцев наш батальон перевели в местечко, находившееся недалеко от границы Австрии, где в условиях горной местности продолжали обучать военному делу. В батальон прибыло пополнение.

В составе первой роты находился капитан Советской Армии Семен Александрович Циклаури. Под его руководством в декабре 1941 года создана подпольная патриотическая группа, ставившая своей задачей после прибытия на фронт изолировать командование батальона и перейти на сторону советских войск. В группу входили военнопленные Цуцкиридзе Жора, Габуния Михаил, Тедеев, Арабули, инженер Ниникашвили Георгий, Шавгулидзе, Джанелидзе, Джаши, я и другие.

В конце мая 1942 г[ода] Оберлендер объявил, что бывшие советские офицеры поедут на экскурсию в Берлин. В числе уехавших были Циклаури, Цуцкиридзе и другие, входившие в патриотическую группу.

В ночь после отъезда этих людей я вместе с тремя другими военнопленными – Барбакадзе, Бахтадзе и Джмухадзе – были разбужены унтер-офицером.

Нас посадили в закрытую машину, затем пересадили в поезд, и в три часа дня мы прибыли в Берлин. На перроне были Оберлендер и Брандт. Оберлендер что-то сказал Брандту, тот подошел и приказал надеть на нас наручники.

Через несколько часов я оказался в одиночной камере тюрьмы. Через 20–30 дней меня вызвали на допрос, который вел немецкий следователь с участием переводчика-эмигранта Чантурии. Меня расспрашивали о деятельности Циклаури и участников патриотической группы. Я ответил, что Циклаури являлся одним из командиров в батальоне. Я подчинялся ему, и что больше мне о нем ничего не известно. Вскоре меня отвезли в Баддорф, там я несколько дней находился под арестом, а затем был направлен в штрафной лагерь. В лагере кроме меня содержалось человек пятьдесят из батальона «Бергманн». Часть лиц из этого лагеря была куда-то вывезена. Я в это время тяжело болел. Когда некоторые из них возвратились в лагерь, я узнал, что состоялся суд над патриотической группой Циклаури. На этом процессе в качестве обвинителя выступил Оберлендер, потребовавший расстрела участников группы. Суд удовлетворил требование Оберлендера.

Таким образом, военнопленные, которые активно пытались возразить против использования их в войне с Советским Союзом, по инициативе и настоянию Оберлендера были расстреляны.

Вопрос: Почему вы не уехали с группой советских военнопленных офицеров, направлявшихся в мае 1942 г[ода] на так называемую экскурсию в Берлин?

Ответ: На «экскурсию» направлялись только военнопленные офицеры. Я же был рядовым.

Вопрос: Кого из участников батальона «Бергманн» встречали в последнее время?

Ответ: Я встречал Шавгулидзе. Насколько мне известно, на территории Грузии проживают человек 6—10 из тех, кто был в батальоне «Бергманн», но я их лично не встречал.

Показания мною лично прочитаны, с моих слов записаны правильно (А. Мухашаврия).

Допросил: Г. Джанджгава.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 265–267. Машинопись. Копия.

4.2. Протокол допроса свидетеля И. Г. Алимбарашвили, г. Тбилиси, 13 января 1960 г

Я, народный следователь прокуратуры района им[ени] Орджоникидзе Джанджгава, допросил в прокуратуре в качестве свидетеля с соблюдением ст. 19–23 Временных правил:

Алимбарашвили Ираклия Георгиевича, 1919 года рождения, уроженца гор[ода] Тбилиси[1819], грузина, беспартийного, образование среднее, работающего в Главном управлении городского транспорта мастером, военнопленного, проживающего в гор[оде] Тбилиси, ул[ица] Бараташвили, № 19,

(подпись Алимбарашвили)

который по сему дал сл[едующее] показание.

Русским языком я владею свободно, в переводчике не нуждаюсь, показания хочу дать на русском языке (подпись Алимбарашвили).

В январе 1942 года я попал в плен и был помещен в тюрьму на Холодной горе в гор[оде] Харькове. Вскоре там появились грузинские, армянские и другие эмигранты, которые стали выявлять военнопленных народностей Кавказа.

Тех, кого отобрали эмигранты, направили на медицинскую комиссию, где особое внимание обращалось на обнаружение среди нас евреев.

Нас, грузин, через несколько дней погрузили в эшелон и привезли в город Штранс[1820]. Меня направили в первую грузинскую роту батальона, который назывался, как я впоследствии узнал, «Бергманн». Военнопленные первой роты были одеты во французскую военную форму. Среди них я встретил бывшего сослуживца по дивизии врача Шарашенидзе Вано, который сообщил, что батальон входит в состав немецкой армии.

Переводчик первой роты эмигрант Виктор Хомерики убедил меня сообщить командиру роты немецкому лейтенанту Брандту о том, что я офицер Советской Армии и был членом партии. Брандт назначил меня командиром отделения, и вскоре мне дали звание аспиранта. Через некоторое время батальон прибыл в Баварию, в город Миттенвальд. Здесь в условиях горной местности мы проходили военную подготовку, обучались приемам диверсии и способам ведения уличных боев.

Я хорошо танцевал, поэтому был включен в танцевальную группу, развлекавшую немецких офицеров батальона и приближенных к ним эмигрантов. В связи с этим я чаще других находился в их среде.

От эмигрантов и немецких офицеров я узнал, что командир нашего батальона Оберлендер прибыл с Украины, где им из украинцев был создан батальон «Нахтигаль», который использовался против партизан.

Я слышал также, что Оберлендер расстрелял большое число украинцев из числа интеллигенции.

В связи с такими разговорами многие из грузинских эмигрантов не хотели вступать в батальон «Бергманн», так как боялись, что впоследствии их уничтожат.

Говорили, что Оберлендер в первую очередь уничтожает культурных людей нации.

Оберлендер был суровым, скрытным человеком, никто не видел его смеющимся. Слово Оберлендера было законом. Даже немецкие офицеры старше его в чине не смели ему противоречить.

По рассказам немецких офицеров, Оберлендер имел доступ в высшие круги правительства и командования немецкой армии.

Мы лично убедились в его силе и авторитете, когда Оберлендер устроил для нас посещение имперской канцелярии в Берлине. Он показал нам личный кабинет Гитлера, зал, в котором проходили заседания правительства, и другие помещения. Больше того, Оберлендер указал места, которые занимали высшие правительственные чиновники во время заседаний. Он свободно ориентировался в расположении различных помещений. Встречающиеся в кабинетах служащие имперской канцелярии относились к Оберлендеру почтительно.

Военнопленный Габлиани[1821], наиболее приближенное лицо к Оберлендеру, в беседе со мной говорил, что Оберлендер является одной из кандидатур на пост гитлеровского наместника в Грузии.

Помимо батальона «Бергманн», в немецкой армии действовали грузинский, армянский, азербайджанский, узбекский, таджикский, кубанока-зацкий, крымско-татарский легионы. Оберлендер пользовался большими правами, чем командиры национальных легионов, и имел на них большое влияние.

О том, что Оберлендер был влиятельным человеком в гитлеровской Германии, свидетельствует, на мой взгляд, то обстоятельство, что в период нахождения штаба батальона «Бергманн» в Пятигорске он летал куда-то на специальном самолете. Как говорили Габлиани и немецкие офицеры, Оберлендер летал в Потсдам.

Оберлендер довольно часто выступал перед батальоном с изложением его задач. Для того чтобы обработать наше сознание, он пригласил немецкого пропагандиста, именуемого доктором Дюром, который регулярно читал лекции.

Большая роль в подготовке батальона к выполнению поставленных гитлеровцами задач отводилась эмигрантам и приближенному к Оберлендеру военнопленному Габлиани.

После сформирования батальона «Бергманн» военнопленные, входившие в его состав, приняли присягу.

Присяга, насколько я помню, гласила:

«Я направляю два пальца к господу богу и клянусь быть преданным немецкому народу, немецкому командованию и фюреру Гитлеру. По первому же зову буду бороться до окончательного разгрома Советской страны. Если я не сделаю этого, то пусть покарает меня всевышний».

Немецкие офицеры говорили, что непосредственное участие в составлении текста присяги принимал Оберлендер. Во время церемонии он зачитывал присягу, а мы все повторяли вслух.

Оберлендер в выступлениях указывал, что батальон при вступлении немецких войск на Кавказ должен будет охранять тылы и коммуникации фашистской армии, проводить операции против партизан и нести полицейские функции. Участникам батальона Оберлендер обещал за верную службу назначение на должности и награды.

В батальоне имелось специальное подразделение – так называемое «С-цуг», целями которого являлось проведение диверсионных и разведывательных операций в тылу советских войск. Лица, входившие в это подразделение, находились на особом положении: были лучше обмундированы и лучше питались.

Предполагая захват территории Кавказа, эмигранты создавали свои правительства Грузии. Одно из них должен был возглавить Габлиани, другое – табачный фабрикант из Польши Микеладзе.

Эмигранты спорили и даже дрались между собой из-за поста в будущем правительстве Грузии.

Когда батальон находился еще в Миттенвальде, приехало около 50 человек грузинских эмигрантов. Их распределили по ротам. Они же стали делить нас по диалектам, натравливали одних против других. Немцам это нравилось.

Когда стало известно, что батальон должен отправиться на фронт, эмигранты испугались и отказались от участия в боях. Их свели в одну роту.

Национальная рознь и фашистская расовая теория проповедовались в лекциях доктора Дюра. Особенно призывали ненавидеть евреев. Больше того, первое время пребывания в батальоне «Бергманн» при каждом посещении бани немецкие унтер-офицеры подвергали всех осмотру с целью обнаружения среди нас евреев.

В лекциях Дюра всегда подчеркивалось превосходство немецкой расы над всеми другими народностями и национальностями. Указывалось, что немцы установят мировое господство. Эту же мысль подчеркивал в своих выступлениях и в отношении к нам Оберлендер.

Дюр внушал, что единственная возможность для нас сохранить жизнь – это верно служить немцам; если не будем служить немцам, мы умрем голодной смертью, а если перейдем на сторону советских войск, они нас немедленно уничтожат.

Оберлендер лично повинен в уничтожении многих сотен советских граждан. Так, по его инициативе была расстреляна группа военнопленных во главе с капитаном Циклаури только за то, что лица, входившие в эту группу, не хотели воевать против Советского Союза.

Когда батальон «Бергманн» прибыл на Кавказ, Оберлендер неоднократно заявлял, что он хочет нас, грузин, сохранить в живых, больше того, отобрал наиболее рослых и красивых для предполагавшегося парада в Тбилиси и приготовил для отобранных специальное обмундирование. В то же время, желая выслужиться перед гитлеровскими правителями, он направил 4-ю грузинскую роту на штурм Эльбруса, чтобы водрузить на вершине его фашистский флаг. Почти вся рота была уничтожена советскими войсками.

При отступлении немецких войск с Кавказа подразделения «Бергманна» прикрывали их отход. В боях погибло много грузин.

После разгрома на Кавказе подразделение «Бергманн» было переброшено в Крым и получило пополнение. Советские партизаны, действовавшие в Крыму, часто присылали нам записки с призывом переходить на их сторону.

Оберлендер, чтобы устрашить нас, решил пойти на провокацию. Его штабом было сфабриковано подложное письмо и подброшено в девятую роту. Затем это письмо «обнаружили» немецкие офицеры. В наказание личный состав роты несколько дней морили голодом, роту расформировали и, как стало известно позднее, многих расстреляли.

Из Крыма первый грузинский батальон, входивший в состав «Бергманна», был переброшен в Грецию. Я в это время был уже лейтенантом немецкой армии, взял отпуск, выехал в Берлин, оттуда на юг Франции, где перешел на сторону французских партизан.

Вопрос: В чем выражалось влияние Оберлендера на командиров национальных регионов?

Ответ: Оберлендер пользовался среди них большим авторитетом. Когда в грузинском легионе возникал конфликт между грузинами и немцами, его разрешал Оберлендер.

Вопрос: Кто из военнопленных был ближе всего к Габлиани?

Ответ: Чаще всего я видел рядом с Габлиани военнопленного Тариэла Кутателадзе.

Хочу дополнить, что когда я узнал о назначении Оберлендера на пост министра по делам перемещенных лиц ФРГ, я был возмущен: как можно на такую должность фашиста?

У меня не укладывается в сознании, как может активный проводник идей гитлеризма Оберлендер занимать в ФРГ ответственный пост и выполнять, по существу, ту же работу, которую он выполнял при гитлеровском режиме.

Хочу уточнить, что в плен я попал в декабре 1941 года, а не в 1942 году.

Кроме того, считаю необходимым упомянуть и такой эпизод из деятельности батальона «Бергманн» в Крыму: в марте – апреле 1944 года при наступлении советских войск на Перекопском перешейке немецкие части отступали, а для их прикрытия были брошены подразделения «Бергманна», в том числе кавалерийский эскадрон под командованием Михаила Дадиани. Эти подразделения, не имея специального вооружения, вынуждены были отражать атаки советских танков.

Показания мною лично прочитаны, с моих слов записаны правильно.

Подпись Алимбарашвили.

Допросил: Джангжгава.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 220–224. Машинопись.

4.3. Протокол допроса свидетеля Л. И. Начкебии, г. Тбилиси, 14 января 1960 г. (перевод с грузинского)

Я, народный следователь Орджоникидзевской районной прокуратуры Джанджгава, допросил в качестве свидетеля с соблюдением ст. 19 и 23 Временных правил производства предварительного расследования по уголовным делам Грузинской ССР:

Начкебия Лаврения Исидоровича, 1910 г[ода] рождения, уроженца села Ахути Чхороцкуского района Грузинской ССР, грузина, беспартийного, со средним образованием, временно не работающего, к моменту, к которому относится показание, являлся военнопленным, несудимого, проживающего в гор[оде] Цхакая[1822]по Кутаисской улице, № 46, паспорт XI-ОФ № 559014, выданный Цхакаевским райотделением милиции Грузинской ССР.

Об ответственности за отказ от дачи показаний по ч. 1 ст. 93 УК ГССР и за дачу заведомо ложных показаний по ст. 95 УК ГССР предупрежден.

Подпись: Л. Начкебия.

Начкебия Л. И. дал следующие показания.

Вопрос: На каком языке желаете дать показания?

Ответ: Я русским языком хорошо не владею и поэтому показания буду давать на грузинском языке.

В декабре м[еся]це 1941 года я оказался в Полтавском лагере для военнопленных, где были невыносимые условия для существования людей. Можно было купить жизнь человека за один килограмм хлеба. В декабре м[еся]це в лагере среди военнопленных распространился слух о том, что из Германии прибыли люди для оказания помощи грузинам. Действительно, через некоторое время в лагере появились какие-то немцы. Один из них собрал нас (как после узнал, его фамилия Кученбах) и обратился к военнопленным следующими словами: нам нужна рабочая сила, и вы будете рабочими. Был составлен список военнопленных, и скоро нас вывели на работу в поле, где под снегом собирали картофель и разные сельскохозяйственные продукты. На поле работали приблизительно 15 дней, после чего нас неожиданно поместили в поезд вместе с убранными нами продуктами и привезли в Штранс, в Германию. Там нас разместили в военных казармах, которые охраняли немецкие солдаты. В Штрансе водили в баню и выдали французское военное обмундирование. Через 2–3 дня нас распределили по ротам. Я попал в первую роту. Командиром роты был Брандт. Брандт обратился к нам с речью, которую переводил эмигрант Хомерики. Речь Брандта была пронизана следующими мыслями: кто хочет остаться живым, должен служить в немецкой армии, в противном случае его ожидает смерть.

Нас стали обучать военному делу. Примерно через полтора месяца узнали, что мы будем служить в батальоне под названием «Бергманн».

В батальоне с нами, т. е. с военнопленными, проводили занятия по тактической и политической подготовке. На политзанятиях внедряли мысль о том, что немецкая нация – это высшая нация, которая завоюет весь мир, и мы должны служить этой нации.

Через некоторое время нас перевели в Миттенвальд, где мы приняли присягу. Текст присяги за давностью времени не припоминаю, но он был примерно такого содержания: быть преданным Гитлеру, а в случае нарушения присяги нас ожидала смерть.

Перед принятием присяги Оберлендер выступил с речью, в которой он отмечал, что сам Гитлер знает о создании батальона «Бергманн», и он, т. е. Оберлендер, направлен им для командования батальоном. Оберлендер при этом обещал, что наша заслуга не останется неоцененной.

После принятия присяги нас обмундировали в немецкую военную форму, дали оружие без боеприпасов. В Миттенвальде в горных условиях нас продолжали обучать по военному делу, и мы числились на службе в немецких вооруженных силах.

В тот период быв[ший] советский офицер Циклаури среди военнопленных проводил политическую агитацию, цель которой сводилась к тому, что в случае отправления нас на фронт изолировать командование батальона и перейти на сторону Советской Армии.

В мае месяце Брандт объявил в роте о предстоящей поездке офицеров в Берлин на экскурсию. Примерно отправили 12 человек, в том числе Циклаури, Шавгулидзе, Джанелидзе и других, фамилии которых сейчас не могу вспомнить. В связи с тем, что я не был офицером, меня оставили в роте.

В ту же ночь, когда мы спали, разбудили Мухашаврия, но не знаю, куда его отправили. На второй день командир роты Брандт выстроил роту и объявил, что те, которые были отправлены в Берлин, оказались предателями, они пытались обмануть нас, но наша разведка об этом узнала.

Через 15–20 дней Брандт объявил нам о судьбе лиц, отправленных в Берлин, в частности то, что двенадцать человек расстреляны по приговору суда, а Мухашаврия водворен в концлагерь.

После этого случая в роте увеличили командный состав. В тот период батальоном командовал Оберлендер.

В августе месяце роту из Миттенвальда передислоцировали по направлению Моздока. Я тоже туда был переведен. В течение трех месяцев рота стояла в обороне, в боях не участвовала, так как предполагалось использовать роту в качестве полицейских сил после захвата Грузии немцами.

Из Моздока мы отступили в Крым. Командиром батальона «Бергманн» был Оберлендер. Вскоре после этого командиром батальона назначили вместо Оберлендера Брандта. В Крыму продолжали обучение по военному делу и, кроме того, часть роты использовалась по борьбе с партизанами.

Назначение батальона заключалось в том, чтобы вести борьбу против Советской Армии, а затем нас должны были использовать в Грузии в качестве полицейских. Со слов Брандта я узнал, что в батальоне готовили людей для осуществления диверсии на территории Советского Союза.

Вопрос: Знали ли вы Гиви Габлиани?

Ответ: Я хорошо знал Гиви Габлиани, он являлся правой рукой Оберлендера, но на какую должность его предполагалось назначить после оккупации Грузии немцами, это мне неизвестно.

Показание записано с моих слов правильно, читал, в чем и расписываюсь. Подпись – Л. Начкебия.

Допросил: Г. Джанджгава.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 225–228. Машинопись. Копия.

4.4. Протокол допроса свидетеля А. Г. Осипашвили, г. Тбилиси, 15 января 1960 г

Я, народный следователь прокуратуры р[айо]на им[ени] Орджоникидзе Джанджгава, в прокуратуре допросил в качестве свидетеля с соблюдением ст. 19–23 Временных правил:

Осипашвили Александра Георгиевича, 1919 года рождения, уроженца г[орода] Тбилиси, грузина, беспартийного, со средним образованием, работающего в шестой стоматологической поликлинике фельдшером, несудимого, проживающего в г[ороде] Тбилиси, ул[ица] Шаумяна, № 119, кв[артира] 28, который по сему дал сл[едующее] показание.

Русским языком владею свободно и в переводчике не нуждаюсь.

В 1941 году я попал в плен под Полтавой[1823] и был помещен в лагерь для военнопленных. Условия содержания в лагере были очень тяжелые. Люди умирали с голоду и от болезней.

Вскоре в лагере появились фон Кученбах и Оберлендер. Нас, грузин, отобрали на полевые работы, а по окончании их вывезли в Германию в гор[од] Нойгаммер, где переодели во французскую форму.

Через некоторое время нас разбили по взводам и ротам, затем построили и объявили, что отныне мы – солдаты германской армии и входим в состав кавказского батальона под названием «Бергманн».

Выступил Оберлендер. Из его речи я понял, что целью батальона является оказание всемерной помощи фашистам в наведении угодного им порядка после оккупации Кавказа, назначение некоторых участников батальона на руководящие должности, выполнение полицейских функций.

Батальон был переброшен в Миттенвальд, где в условиях горной местности проводились занятия в соответствии с задачами, стоящими перед нами.

В апреле 1942 года меня и Табидзе под предлогом перевода в другую часть вывезли в район Берлина и посадили в тюрьму. Там меня пытали, добиваясь, чтобы я рассказал о деятельности патриотической группы Циклаури. Я отвечал, что ничего не знаю, так как я являюсь рядовым. То же самое я повторил в суде. Затем я был направлен в концлагерь, где пробыл до конца войны.

Хочу дополнить, что был случай, когда меня несколько раз ударил прикладом немецкий унтер-офицер. Я пожаловался Кученбаху. При этом разговоре присутствовал Оберлендер, который усмехнулся и сказал, что так и должно быть, так как немцы – высшая раса.

Показания с моих слов записаны правильно и мною лично прочитаны.

Подпись – Осипашвили.

Допросил: Г. Джанджгава.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 242–243. Машинопись. Копия.

4.5. Протокол допроса свидетеля Т. А. Кутателадзе, г. Тбилиси, 18 января 1960 г

Народный следователь прокуратуры района им[ени] Орджоникидзе Джанджгава в прокуратуре в качестве свидетеля допросил:

Кутателадзе Тариела Аполлоновича, 1921 г[ода] р[ождения], урож[енца] г[орода] Тбилиси, грузина, беспартийного, студента архитектурного факультета Тбилисской академии художеств, проживающего по ул[ице] Герцена, переулок № 5, паспорт выдан Интинским МВД Коми АССР, IV-ПУ № 732999.

Об ответственности за ложные показания предупрежден.

Русским яз[ыком] владею свободно и в переводчике не нуждаюсь. Показания желаю дать на русском языке.

Из лагеря для военнопленных в Лукенвальде[1824] был переведен в кавказский батальон «Бергманн». Батальон находился в Миттенвальде и в условиях горной местности занимался боевой подготовкой. Командиром батальона «Бергманн» был Оберлендер.

Меня определили в так называемый «С-цуг». В «С-цуге», помимо общей военной подготовки, проводились занятия по подрывному делу и форсированию водных преград.

«С-цуг» был переброшен на Северный Кавказ за месяц до отправки всего батальона. Чем «С-цуг» занимался, я не знаю, так как по ходатайству Габлиани был оставлен при нем.

В составе батальона «Бергманн» я был на Северном Кавказе и в Крыму. В Крыму «бергманновцы» охраняли различные объекты и, в частности, железную дорогу от Симферополя до Джанкоя.

Кроме того, кавалерийский эскадрон под командованием эмигранта Дадиани участвовал в боях с частями Советской Армии в районе Сиваша.

Когда батальон «Бергманн» находился в Крыму, я был направлен в Симеиз в специальную диверсионно-разведывательную школу. Начальником этой школы был немец Крамер. В школе нас готовили для проведения диверсионных и разведывательных операций в тылу советских войск. В этой же школе я видел фельдфебеля, который раньше командовал подразделением «С-цуг» в батальоне «Бергманн».

Из Симеиза я сбежал, был арестован и помещен в тюрьму, где содержался 40 дней, а затем по ходатайству Габлиани был освобожден. В батальоне «Бергманн» я больше не был и до конца войны служил рассыльным в штабе Габлиани.

Кроме военнопленных в штабе батальона были белоэмигранты, в том числе и грузинские. Они вели среди нас агитацию с тем, что необходимо помогать немцам в их борьбе против СССР, так как только после победы Германии в Грузии может быть установлена такая же свобода, какая была при меньшевиках.

ВОПРОС: В чем заключалась роль Габлиани в батальоне «Бергманн»?

ОТВЕТ: Мне трудно исчерпывающе ответить на этот вопрос, так как Габлиани не делился со мною своими планами. Я знаю только, что Габлиани был очень близок к Оберлендеру.

Габлиани был ярым врагом Советской власти. Он вербовал военнопленных и эмигрантов в грузинские национальные подразделения. Впоследствии Габлиани стал начальником специального штаба по координированию действий грузинских подразделений, входивших в состав германской армии. Этот штаб находился в Берлине.

Хочу еще дополнить, что в то время, когда я прибыл в батальон «Бергманн», мне рассказывали лица, служившие в батальоне, об уничтожении патриотической группы бывшего офицера Советской Армии Циклаури. Как мне говорили, Циклаури и участники его группы собирались после прибытия батальона «Бергманн» на фронт перейти на сторону советских войск. Циклаури и участники группы были арестованы, и многих из них по настоянию Оберлендера расстреляли.

Показания мною лично прочитаны, записаны с моих слов правильно. Кутателадзе.

Допросил: Джанджгава.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 246–247. Машинопись. Копия.

4.6. Протокол допроса свидетеля С. Ф. Гогиташвили, г. Тбилиси, 19 января 1960 г

Народный следователь прокуратуры района им[ени] Орджоникидзе Джанджгава в прокуратуре в качестве свидетеля допросил:

Гогиташвили Самсон Федорович, 1911 г[ода] р[ождения], уроженец с[ела] Сагареджо Груз[инской] ССР, национальность – грузин, беспартийный, с 4-классным образованием, работает в Тбилисской грузовой АТК старшим рабочим, проживающий по Чугуретскому второму переулку № 5, паспорт № Ш-ТЯ 504964 выдан Прелькинским райоотделом милиции Магаданской области.

Об ответственности за ложные показания предупрежден.

В 1941 году под Полтавой попал в плен. Из лагеря военнопленных был доставлен в Германию в город Штранс. Там нас вначале одели во французскую военную форму.

Бал организован батальон «Бергманн». Я попал в первую грузинскую роту этого батальона. Командиром роты был немец Брандт, фамилию же командира батальона, немецкого офицера, я не помню, но я видел, что около него часто находился военнопленный Габлиани.

Наряду с военной подготовкой нам постоянно читались лекции, в которых говорилось, что немцы высшая нация, что они обязательно победят большевиков, что Грузия будет подчиняться только немецкому командованию. Об этом же нам постоянно говорили и грузинские эмигранты. Эмигранты распределялись по взводам. Переводчиком командира роты был эмигрант Хомерики.

В то время, когда мы были в Германии, среди военнопленных немцами была раскрыта группа под руководством капитана Циклаури, которая не хотела воевать против Советского Союза.

Участников группы арестовали, увезли в Берлин, часть из них расстреляли, а часть отправили в концлагеря.

Когда моя рота находилась на Северном Кавказе, мы стояли в обороне. Участвовала ли рота в боях, я не знаю, так как заболел и был отправлен в тыл.

В Крыму рота стояла в 30 километрах от Симферополя и охраняла железнодорожные объекты.

Из Крыма я бежал в Одессу, за это был арестован немцами и в батальон «Бергманн» больше не возвращался.

Показания с моих слов записаны правильно и мною лично прочитаны. Гогиташвили.

Допросил: Г. Джанджгава.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 260–261. Машинопись. Копия.

4.7. Протокол допроса свидетеля А. С. Хабейшвили, г. Тбилиси, 20 января 1960 г

Я, народный следователь прокуратуры р[айо]на им[ени] Орджоникидзе Джанджгава, допросил в качестве свидетеля с соблюдением ст. 19–23 Временных правил:

Хабейшвили Арчила Севастьевича, 1921 г[ода] рождения, урож[енца] г[орода] Тбилиси, по национальности грузина, беспартийного, с 6-классным образованием, работающего водителем в Тбилисском промышленном комбинате, несудимого, проживающего в г[ороде] Тбилиси, ул[ица] Мясникова, № 102, который по сему дал следующее показание.

Русским языком владею, в переводчике не нуждаюсь, показания хочу дать на русском языке. Хабейшвили.

В 1942 году я попал в плен, содержался в лагере военнопленных в городе Пятигорске. Условия в лагере были такие, что люди ходили полуживые. Если бы не поддерживали местные жители, то умерли бы с голоду.

В этот период в лагере появились эмигранты из народностей Кавказа. Из грузинских эмигрантов были Дадиани Михаил, Дадиани Арчил[1825] и Маглакелидзе [1826]. Они уговаривали нас вступить в немецкую армию, обещали хорошо кормить, а также говорили, что, когда освободим Грузию от Советской власти, будем жить, как захотим. Часть, в которую нас определили, называлась «Бергманн». В ней были грузинские, азербайджанские, армянские, чечено-ингушские подразделения. Примерно до середины 1943 года «Бергманном» командовал Оберлендер. Впервые я его увидел в Пятигорске, когда бергманновцы принимали присягу. Оберлендер говорил перед строем, что должны воевать так же хорошо, как и раньше, нам должны помочь японцы, скоро победим и на Кавказе встретимся со своими семьями.

В «Бергманне» я работал на вещевом складе. От лиц, приезжавших за обмундированием, я узнал, что подразделения «Бергманна» участвовали в оборонительных боях. Чеченцы и ингуши рассказывали, что в каком-то месте партизаны взорвали мост. В отместку партизанам они сожгли деревню, а каждого третьего или четвертого жителя расстреляли.

При отступлении немецкой армии с Кавказа «Бергманн» был переброшен в Крым и находился там около шести месяцев. Приезжавшие в склад рассказывали, что в районах Ялты[1827] и Симферополя[1828] действовали против партизан и имели потери. В Крыму я видел Оберлендера один раз. Потом он был куда-то переведен, а «Бергманном» стал командовать Брандт.

В Греции и Югославии бергманновцы до конца войны участвовали в боях против партизан.

Большой вес в «Бергманне» имели эмигранты, в особенности такие как Дадиани Михаил, Хомерики и Чантурия. Приближенным к Оберлендеру был и бывший советский офицер Габлиани. Они уговаривали нас служить немцам, внушали ненависть к советской власти. Дадиани Михаил впоследствии получил звание капитана немецкой армии.

Вопрос: Кто конкретно вам говорил о сожжении чеченцами и ингушами деревни и расстреле ее жителей?

Ответ: Когда на склад приезжали бергманновцы, всегда возникали разговоры о деятельности подразделений и кто убит. Во время одного из посещений склада чеченцами кто-то из них рассказывал о сожжении деревни и расстреле жителей. Кто конкретно говорил об этом, я не могу помнить, так как прошло много лет.

Показания мною лично прочитаны. С моих слов записано правильно. Хабейшвили.

Допросил: Г. Джанджгава.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 249–250. Машинопись. Копия.

4.8. Протокол допроса свидетеля В. К. Николиешвили, г. Тбилиси, 21 января 1960 г

Я, народный следователь прокуратуры района им[ени] Орджоникидзе Джанджгава, допросил в прокуратуре в качестве свидетеля с соблюдением ст. 19–23 Временных правил:

Николиешвили Василия Кондратьевича, 1916 года рождения, урож[енца] с[ела] Кведа-Вани Ванского района Грузинской ССР, грузина, беспартийного, со средним образованием, колхозника с[ела] Кведа-Вани, военнопленного, несудимого, проживающего в с[еле] Кведа-Вани Ванского района Грузинской ССР, паспорт VIII-ЗК, № 725703, выданный Усть-Кутским РОМ Иркутской обл[асти],

подпись Николиешвили, который по сему дал сл[едующее] показание.

Русским языком владею, в переводчике не нуждаюсь, показания хочу дать на русском языке (подпись Николиешвили).

В плен попал в 1942 году в районе Полтавы. В лагере военнопленных никакой медицинской помощи не было, кормили очень плохо. Воду нам давали не каждый день, иногда просто пускали ее на территорию лагеря по канаве, и мы вынуждены были пить.

Ежедневно из лагеря вывозили трупы военнопленных.

Приблизительно через месяц в лагере появился человек в немецкой форме, который хорошо говорил по-русски. Позднее мы узнали, что это был Оберлендер. Он сказал, что нас, военнопленных из народностей Кавказа, отправят в Германию, чтобы дать отдохнуть, а после вступления немецких войск на Кавказ мы должны помочь немцам.

В Германии мы располагались близ Нойгаммера. Из военнопленных создали батальон «Бергманн», командиром которого стал Оберлендер. Нас разбили на роты по национальному признаку. Начались занятия по боевой подготовке. Ежедневно с нами проводили беседы или читали лекции. Иногда перед батальоном выступал Оберлендер.

Оберлендер говорил, что, когда немцы освободят Грузию от большевиков и уничтожат советскую власть, мы, как местные люди, должны будем устанавливать новые порядки.

Как говорил Оберлендер, мы должны слушаться немцев, иначе из нас сделают мыло.

В беседах и лекциях, которые читал немецкий пропагандист доктор Дюр, нам постоянно восхваляли немецкий «новый порядок», внушали ненависть к советской власти, неприязнь к другим национальностям Кавказа и запугивали тем, что наши семьи уже высланы советской властью из Грузии, а в случае перехода кого-нибудь из нас на сторону Советской Армии мы будем сразу же уничтожены.

О том, что нам некуда деться и что мы должны помогать немцам в установлении «нового порядка» на Кавказе, все время твердили эмигранты.

С тем чтобы посеять недоверие к другим нациям, в лекциях нам говорили, что армяне братья евреев, а армянам говорили, что грузины братья евреев.

Немцы жестоко обращались с нами, подвергали унизительным наказаниям. Меня только за то, что я улыбнулся в строю, в присутствии Оберлендера заставляли ложиться и вставать.

Оберлендер был очень жесток. Его боялись даже немецкие офицеры. Так, командир нашей роты, высокий здоровый немец Брандт, трясся при появлении Оберлендера.

Об Оберлендере говорили, что он был влиятельным человеком в фашистской Германии.

Жестокость Оберлендера проявилась в уничтожении группы Циклаури, участники которой не хотели воевать против советских войск.

Объявляя о расстреле этой группы, Оберлендер сказал, что так будет с каждым военнопленным, который откажется бороться против Советского Союза.

Показания с моих слов записаны правильно и мною лично прочитаны.

Подпись Николиешвили.

Допросил: Г. Джанджгава.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 392. Л. 262–264. Машинопись. Копия.

Часть 5

Письма трудящихся в редакцию газеты «Правда» в связи с «делом Оберлендера»

5.1. Письма-отклики на публикации статей о «деле Оберлендера»

5.1.1. Письмо майора В. И. Сергеева в газету «Правда», г. Кронштадт, апрель 1960 г

Уважаемый товарищ редактор!

Извините меня за беспокойство, которое я доставляю Вам своим письмом. Но я не мог молчать, уж слишком нехороший осадок оставила во мне статья, напечатанная в 97 номере «Правды» за 6 апреля с. г. «Кровавые злодеяния Оберлендера», чтобы не написать, не выяснить непонятные мне и не полностью освещенные вопросы.

Я лично одобряю ту большую работу, которую проделала Чрезвычайная государственная комиссия по расследованию тягчайших преступлений Оберлендера против мира и человечества.

Мне совершенно ясны политические мотивы вопроса Оберлендера, и я их оставляю в стороне. Но Оберлендер, этот матерый нацист, не один вершил злодеяния, не один расстреливал невинных советских людей, а выполняя его волю (да, вероятно, больше по своей инициативе), с ним вместе орудовали и те, кто изображен на снимке в конце статьи – А. Хаммершмидт и Ш. Окропиридзе.

Трудно сказать на чьих руках больше крови моих соотечественников, погибших в период Великой Отечественной войны, или на внешних врагах, вроде Оберлендера, или на предателях Окропиридзе – Хаммершмидте.

Одно ясно, что большая вина за совершенные преступления лежит на предателях своего народа.

А эти предатели не поневоле, а по убеждению. Вина Оберлендера перед нашим народом, я лично так считаю, офицера, выполнявшего всего-навсего свою присягу, ничто по сравнению с тем, что совершили Окропиридзе и Хаммершмидт, которые оставили свой народ в самую тяжелую пору, более того, не жалея своей жизни боролись против своей Родины.

И после всего этого, на пресс-конференции Окропиридзе заявил: «За преступления, совершенные против моего народа вместе с Оберлендером и под его началом, я понес заслуженное наказание».

Как следует понимать эти слова? 10 лет заключения за столь чудовищные преступления, которые не прощаются врагам, а не только изменникам! Он не считает себя больше в долгу перед своим народом?

А что за свидетель А. Хаммершмидт, показания которого приводятся в статье? Под стать первому.

Чтобы служить в ставке генерала Клейста с первых дней войны, нужно было быть преданным, своим человеком в их кругу, заслуженным перед «Великой Германией», т. е. шпионом еще до начала войны. Он сполна оправдал доверие нацистов, не жалел жизни на полях борьбы против Советской Армии, своего народа. Вплоть до 1956 года он находился в кругу наших врагов. Я не могу понять, почему этот человек остался без наказания? Почему?

Люди, совершившие массу преступлений, находятся среди нас, едят и пьют вместе со всеми честными людьми. Больше того, судя по их внешнему виду, живут они в полном достатке.

Почему? Чем они заслужили такое внимание своего народа, над которым глумились целый ряд лет? Где они живут, что делают, чем занимаются?

Много немецких головорезов, а заодно с ними и изменников нашего народа, закончили свои дни на перекладине сразу после окончания войны, но эти здравствуют.

Зачем, с какой целью разрешен въезд в нашу страну этому извечному врагу Хаммершмидту в 1956 году? Какую ценность представляет он для нашего отечества, против которого он боролся не на живот, а на смерть[1829]?

И наконец, я совершенно не понимаю, для чего помещен снимок этих палачей нашего народа, один выхоленный вид которых вызывает оскорбление, гадкое чувство и лишний раз заставляет вспоминать страшные муки несчастных погибших от рук этих и подобных им изменников[1830].

Прошу ответить по адресу: гор[од] Кронштадт, в[оинская] часть 99080

Майор /подпись/ Сергеев

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 397. Л. 40–41.

Машинопись. Подлинник. Автограф.

5.1.2. Письмо в редакцию «Правды» от Н. С. Кузнецова. Москва, 6 апреля 1960 г

Дорогая редакция!

Не могу равнодушно смотреть на эти «исхудавшие морды» и обращаюсь к Вам, редакция, с вопросами, на которые Вы мне ответьте, я Вас любезно прошу.

1. Какие наказания отбывали эти физиономии.

2. Кем работают эти фигуры в настоящее время.

3. Какие посты занимают и какие дела им доверяют.

С искренним уважением к Вам сотрудник И[нститута] х[имической] ф[изики] АН СССР Кузнецов Н. С.

6/IV 1960 года.

Москва, 133. Воробьевское шоссе, дом 2. Институт химической физики АН СССР, сотруднику Кузнецову Николаю Степановичу.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 397. Л. 28. Рукопись. Подлинник.

5.1.3. Письмо А. И. Лапаиной в редакцию газеты «Правда», Витебск, 11 апреля 1960 г

В газете «Правда» от 7 апреля 1960 г[ода] я прочла сообщение, что 5 апреля чрезвычайной государственной комиссией по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков говорится, что в последнее время в иностранной и советской печати опубликовали материалы о преступлениях и чудовищных злодеяниях министра правительства федеративной республики[1831] Германии Теодора Оберлендера, совершенных в годы второй мировой войны. Этот мнимым министр прославил себя в рядах карателей, и это неслучайно, в нацистской Германии он слыл как «ведущий эксперт “Третьей империи” по восточным вопросам». И когда представился случай, профессор Оберлендер сменил цивильный фрак на военный мундир. Основная цель Германии на Востоке, писал сей доктор фашистских наук, это «борьба, которая должна вестись поколениями с единственной целью – истребление» карь[1832], вот такова была программа карательного батальона, названного соловья-разбойника.

Прочитав о злодеяниях и мучениях в годы фашистской оккупации, я присоединяю свой голос гнева и ненависти ко всем тем, кто способствует в огораживании Оберлендера, подобных ему лиц.

Я одна из тех жертв, которые в годы фашистской оккупации перегонялись с конвоем и собаками из одного гестапо в другой, неся тяжелые пытки, побои и издевательства в завершении всех зверских мучений. С разбитой окровавленной головой и с выбитой челюстью зубов я была вывезена в 1943 г[оду] в лагерь смерти Освенцим, затем вывезена в Майданек и обратно в Освенцим.

Всего находилась в лагерях с 1943 г[ода] по 1945. Я имею пожизненное клеймо, т. е. номер 65372 – знак лагеря смерти.

Благодаря нашей героической и родной Красной Армии я была освобождена вместе с другими узниками из-под ига кровавого фашизма в 1945 г[оду].

От имени тех, кто погиб от рук фашистов, и тех, кто ими покалечен, кому укоротили здоровье и жизнь, оставшихся в живых я требую, чтобы палач Оберлендер перед судом народа дал ответ за нанесенные злодеяния и мучения ни в чем неповинных людей – тружеников, матерей, отцов, детей. Этого требуя я, этого требуют все, кому дорог мир и ненавистен террор.

Пенсионерка, член КПСС Лапаина Анна Ивановна.

БССР, г[ород] Витебск, ул[ица] Димитрова 15, кв[артира] 13. 11.IV.60.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 397. Л. 69-69об. Рукопись. Подлинник.

5.1.4 Письмо И. И. Гарагуля в редакцию газеты «Правда». Тихорецк, апрель 1960 г

1 апреля[1833] 1960 г[ода]. Г[ород] Тихорецк.

Уважаемая редакция! Я читатель Вашей газеты на протяжении многих лет. Наша пресса ярко и правдиво освещает вопросы внутренней жизни нашего народа, его достижения и уверенное движение к заветной цели – коммунизму. В печати хорошо излагается проводимая внешняя и внутренняя политика, которая завоевала уважение всех честных людей мира. Мы, читатели, не должны иметь неясных вопросов после каждого номера газеты. Должен Вам сообщить, что и я никогда не имел неясности после того, как был прочитан мной очередной номер газеты. Но вот это случилось. Мне не ясно кое-что из материалов, публикуемых сейчас в «Правде» о кровавых злодеяниях Оберлендера. Материалы об этом убийце я и прежде читал.

Я, как читатель и как человек, не могу его, Оберлендера, назвать человеком. Он этого не достоин, и думаю, все о нем такого мнения.

Но есть еще его сообщники, если их можно сейчас так называть, которые живут в нашем обществе и пользуются благами тех, кто кровью завоевал эти блага, а они только помогали Оберлендеру разрушать то, за что наш народ отдавал жизни.

Мне непонятно, чем сейчас занимаются свидетели, участвовавшие на пресс-конференции для советских и иностранных журналистов 5/IV-1960 г., а именно А. Хаммершмидт.

1) Чем объясняется его служба в ставке Клейста?

2) Принимал ли он, находясь в ставке Клейста, меры, способствующие облегчению в борьбе с фашизмом.

3) Почему он вернулся в СССР только в 1956 г[оду] и его ли это Родина?

(Из печати мне известна его краткая биография).

II.

Ш. Окропиридзе. Он, согласно печати, помогал Оберлендеру, а теперь все же нашел место в нашем коллективе, из которого они с Оберлендером вырвали много жизней. Неужели эти свидетели в течение 24 лет (1917–1941 гг.) не могли понять нашей политики? Неужели они так быстро теперь все поняли, как остались живы после войны 1941–1945 гг.?

Я извиняюсь, может быть это грубо, но мне кажется, что эти люди и сейчас устроены не плохо, как видно по их внешнему виду на снимках, напечатанных в № 97 (15221) от 6 апреля 1960 г[ода].

Те, кто пострадал от Оберлендера при содействии этих свидетелей, не могут на них смотреть положительно.

Мне кажется, что такие люди в любую тяжелую минуту снова нас подведут. Кто был уверен в нашем правом деле – тот умирал героем, а этим личная жизнь, очевидно, дороже десятков тысяч невинных людей.

Может быть, я что не понимаю, прошу разъяснить. Как частица нашего сильного народа, стою за самое суровое наказание Оберлендера.

Сорняк не должен расти среди полезной культуры.

Офицер запаса.

Гаргуля Иван Иосифович.

Краснодарский край, г[ород] Тихорецк, Юго-восточный бульвар, № 1.

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 397. Л. 35-36об. Рукопись. Подлинник.

5.2. Письмо подполковника Рябинина о преступлениях батальона «Нахтигаль» в г. Луцке, Харьков, 10 апреля 1960 г

В редакцию газеты «Правда»

Уважаемые товарищи!

7 апреля 1960 года «Правда» опубликовала статью товарищей Вл. Кузнецова и Ал. Богма «Львов обвиняет», в которой описываются трагические события периода немецко-фашистской оккупации. Но батальон «Нахтигаль» не только уничтожал советских граждан в гор[оде] Львове. Подобные зверства были совершены этим батальоном в гор[оде] Луцке[1834] Волынской области. 29–30 июня подразделение «Нахтигаль» прибыло в гор[од] Луцк и остановилось в помещении Госбанка. Каратели носили ту же форму гитлеровских войск, но с желто-голубыми полосками на погонах и трезубцем националистов на мундирах.

В течение 10–12 дней командой «Нахтигаль» в гор[оде] Луцке было повешено и расстреляно много советских граждан. Среди них были казнены советский гражданин Соло, Зворыкина и многие другие. Муж Зворыкиной и ее дочь Лиля живут в гор[оде] Львове (адрес я не знаю). «Нахтигаль» в Луцке проводил «операцию» следующим образом: в помещение Госбанка были вызваны сотни граждан – более 2 тысяч. Им объявили, что направляются они на 2—3-дневную работу. Из Луцка их увезли в неизвестном направлении, и больше о них никто ничего не знает. После 10–12 дней команда «Нахтигаль» из г[орода] Луцка ушла.

В 1942 году, в июле – августе месяце в г[ороде] Луцке появилось вновь подразделение гитлеровцев, прибывшее из Львова, которое вместе с немецко-украинской националистической полицией уничтожило еврейское население и часть пленных советских солдат, содержавшихся в тюрьме. Всего убито было более 25 000 человек. Трупы казненных сброшены в торфяные канавы за городом Луцком.

Я пишу вам для того, чтобы к львовскому преступлению, совершенному Оберлендером, приобщили[1835] преступления, совершенные «Нахтигалем» в г[ороде] Луцке.

Несколько лет назад в силу служебных обязанностей я занимался периодом пребывания немецко-фашистских войск в гор[оде] Луцке, поэтому мне стало кое-что известно. Материалов о преступлениях гитлеровцев много в соответствующих архивах, в госучреждениях г[орода] Луцка и г[орода] Ровно[1836], а также в областных государственных архивах этих городов. Я знакомился с ними в 1947—48 годах.

Из свидетелей этих страшных злодеяний в г[ороде] Луцке я могу назвать кроме Зворыкина его вторую жену Зворыкину Нину Васильевну, выехавшую из Луцка во Львов.

Терниль Тимофей, б[ывший] националист, но на следствии он вел себя положительно.

Если Вы имеете возможность, поручите товарищам Кузнецову и Богма поинтересоваться этим делом, извлечь материалы из архивов о преступлениях Оберлендера.

Я думаю, что народам надо помнить всегда о преступлениях гитлеровских бандитов и украинских буржуазных националистов, чтобы быть бдительными в борьбе за сохранение мира.

Пенсионер, подполковник И. Рябинин

Г[ород] Харьков, 38

переулок Автострадный, д[ом] 8/41, кв[артира] 9.

10 апреля 1960 г[ода]

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 397. Л. 22–26.

Рукопись. Подлинник. Автограф.

5.3. Письмо бывшего военнопленного П. Ф. Куропатова об отступлении из г. Львова в июне 1941 г., попадании в плен, пребывании в лагере военнопленных в г. Замостье и побеге из него, г. Томск, 12 апреля 1960 г

В редакцию газеты «Правда», г[ород] Москва

от главного бухгалтера Томской ГРЭС-2

члена КПСС с 1951 г[ода] Куропатова Петра Федоровича, рождения 1921 года, участника Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., в настоящее время проживающего: г[ород] Томск[1837], проспект имени Кирова, д[ом] 37, кв[артира] 22.

Дорогая редакция, я прочитал в газете «Правда» за 7 апреля 1960 г[ода] № 98 (15222) статью «Львов обвиняет», которая обвиняет бывшего палача, озверевшего льва, гауптштурмфюрера войск СС Теодора Оберлендера, в настоящее время вновь забравшегося в свое звериное львовское кресло, став Министром Федеративной] Р[еспублики] Г[ермания], и готовится снова к делам земным, под Боннским благословением хочет[1838] возродить разбой, кровавый террор, убийства невинных людей.

Когда я прочел эту статью «Львов обвиняет», мое сердце кровью обливалось, и увидел карикатуру этого боннского пса, сидящего в львином кресле, и кругом его виселицы, которые ждут его, мне вспомнилось, не тот ли Оберлендер, которого в этой харе звериной я видел, и он мне запечатлелся на всю жизнь. Как это происходило, я хочу читателям «Правды» рассказать.

В октябре 1940 года Куздеевским райвоенкоматом Кемеровской области я был призван в то время в Р[абоче-]К[рестьянскую] К[расную] А[рмию] и направлен для прохождения воинской службы в г[ород] Шепетовку[1839] У[краинской] С[оветской] Социалистической] Р[еспублики], 687-й стрелковый полк. Командир полка был по первости полковник (фамилию забыл), после вначале 1941 г[ода] к нам был прислан командиром полка майор (фамилию забыл), по национальности грузин (это я хорошо помню). Начальником штаба был капитан Гервалов[1840]. Я был рядовым красноармейцем первого года службы. В начале июня 1941 года наш полк был направлен в укрепрайон в Львовскую область неподалеку[1841] реки Буг, где наш полк мирно расположился и мирно все себя чувствовали.

В субботу 21 июня 1941 г[ода] в честь моего двадцатилетия (именин), т. е. моего дня[1842] рождения 22 июня, мне командование полка разрешило выдать увольнительную на воскресенье, где я с радостью и торжеством хотел по-солдатски скромно отметить свое двадцатилетие.

Но случилось иначе: свои именины мне пришлось отметить на поле кровавых битв с фашистскими палачами, псами звериными гитлеровскими «Оберлендерами». Наш полк не готовился к войне, и мы не знали о нападении этих палачей гитлеровских «Оберлендеров». В 4 часа утра 22 июня 1941 г[ода] мы почти с голыми руками, не у всех даже были винтовки, держали укрепрайон до вечера, а потом тучей идущие на нас танки, артиллерия, самолеты и психические атаки пошли на нас, до зубов вооруженные автоматами и гранатами палачи-оберлендеры. Нам пришлось отойти по направлению г[орода] Львова километров 25. Заняли оборону, подкрепления не было, и числа 28–29 июня мы отошли в г[ород] Львов, во Львове заняли оборону, где мы продержались 2–3 дня и обратно отошли, а фашистские палачи оберлендеры все больше и больше стервенели и в неравных боях нас вытеснили из г[орода] Львова.

Что же я видел и слышал во Львове, когда мы стояли в обороне? Оказывается, что, находясь в г[ороде] Львове, наши войска уже от некоторых гражданских лиц выносили слухи среди красноармейцев, хватит украинским и русским коммунистам находиться на Украине, мы их всех повешаем, к нам идут на помощь немцы»[1843].

Накануне дня, когда мы чувствовали себя неравными силами с фашистами и должны были оставить Львов, но фашистов еще во Львове не было, как я сейчас хорошо помню, наш взвод держал оборону в районе ж[елезно]-д[орожной] станции г[орода] Львова, по нашей обороне были пулеметные обстрелы с зеленого купола церкви, расположенной на возвышенности недалеко от ж[елезно]д[орожной] станции. Нам по первости не было понятно, кто обстреливает. Потом мы выяснили, что это местные предатели, провокаторы, шпионы и диверсанты. Мы их уничтожали, но, оказывается, нам не удалось всех уничтожить их. И, как мне стало понятно в настоящий период, это уже были подкуплены и засланы фашистскими трио оберлендерами украинские националисты, палачи, отщепенцы, наемники, которые, как стало мне известно из статьи «Львов обвиняет», подло защищая свои оберлендеровские шкуры, предательски вместе с палачом Оберлендером уничтожали честных, мирных, ни в чем не повинных людей ради своей шкурной карьеры и наживы. После того как я прочел эту статью «Львов обвиняет», я не мог успокоиться и гневно осуждаю этих подлых оберлендеров. Потому что у меня была такая же судьба, как и у львовских мирных граждан, но только я остался жив. Как это вышло?

После варварского занятия гор[ода] Львова наш полк и я с ним планомерно отходили на восток. В конце августа 1941 г[ода] наш полк оказался в окружении фашистами в районе около города Кировограда У[краинской] С[оветской] Социалистической] Р[еспублики]. Из окружения полку выйти не пришлось, подкрепления мы не получили. Командование 687-го стрелкового полка дало приказ выходить из окружения кто как может, по одному, двум, трем, не более человекам. Мы разбрелись группами по лесным сельским районам Кировоградской области и стремились перейти линию фронта, но нам не удалось. Уже наступал октябрь месяц 1941 г[ода]. Я спаровался с красноармейцем по имени Николай, фамилию не знаю. Оборванные, истощенные от голода и уже холода, мы решили обращаться к мирным жителям в селах за помощью питанием и в одежде, нам по силе возможности жители помогали. Кругом были фашисты, нам не хотелось попадать в их руки, потому что мы уже знали, как они издеваются над красноармейцами и мирными жителями. Оружие у нас было, но боеприпасов не было. Партизан в то время было мало на Украине, и нам не удалось организоваться. Мы с Николаем решили добираться до железнодорожной станции Казятень[1844] с целью, возможно, заняться подпольной работой, и как станция Казятень является узловой станцией, здесь можно идущие на фронт составы с военной техникой и фашистскими войсками пускать под откос. Числа 4–5 октября 1941 г[ода] мы проникли в Казятень, но через два дня нас выдал фашистам один из местных предателей. Благодаря тому что у нас не было при себе оружия и комсомольских билетов (мы их запрятали в лесу), фашисты нас здорово избили, пытали, что мы партизаны, но почему-то оставили живыми. Закрыли в сарай, на второй день погнали на вокзал, там стоял уже состав с нашими военнопленными, и нас загнали в вагон, где было набито людей как сельдей в бочке. Везли нас дней пять на запад, ничего не говорили, пить и кушать ни грамма не давали, на остановках нигде не выпускали, даже по естественным надобностям, – все делалось в вагоне. В вагонах было душно, воздух спертый, дышать нечем, люди стали умирать, и даже мертвых не выносили из вагонов, везли до конца. Вдруг мы узнаем, что нас привезли в Польшу, в г[ород] Замость[1845]. В пути мой товарищ Николай не вынес мучений, в вагоне и умер. Я остался едва живым. Из вагона нас выгоняли фашисты (с изображением черепа на лбу) хуже всякого скота, это невозможно описать, били плетьми, на конце которых свинцовая нагайка, кричали: «Рус – коммунист – капут» и т. д. Построили вдоль вагонов едва живых, всего примерно было около двух тысяч человек, осталось в живых примерно 1500 – остальные умерли в вагонах. Строем погнали нас, как овечье стадо, через город Замость, специально по центральной улице. Мирные жители выглядывали из-за углов улиц и переулков и окон, а фашистские изверги специально громко кричали «Русь – капут, коммунист – капут. Сын Сталина сдался немцам, Сталину капут, Москау наш». На ходу некоторые товарищи не выносили, падали, их фашисты пристреливали. Мирные жители пытались бросить в толпу нас кусок хлеба, но их немцы избивали, потом куда-то уводили. Мне удалось на ходу уловить кусок хлеба грамм двести, я поделился с рядом идущим товарищем, поели, нам стало легче. Пригнали нас почти на окраину г[орода] Замость. Фашисты объявили, что будем мыться в бане, разбили по партиям человек по сто и плетями погнали в баню. Это оказалась не баня, а выдуманная мера издевательства. Прогоняли через струи холодной воды и заставляли обратно одеваться. Правда, здесь хотя на ходу за 5 суток выпили воды. «Вымывши» в бане, погнали дальше за город. Подогнали, смотрим – большая территория под открытым небом обнесена в пять рядов колючей проволокой, а по углам вышки, на них, как хищные беркуты, стоят фашисты с пулеметами, направленными в сторону лагеря. Начался фашистский «рай». Сразу же загнали в лагерь почти по колено в грязь. В этом лагере уже были пленные, примерно около 5 тысяч человек. Причем почти ежедневно пригоняли около 1500 человек, и в этом лагере собралось около 10–12 тысяч человек. Начали фашисты вести пропаганду среди военнопленных. Как я помню, прибыла в лагерь комиссия, которая именовала себя от фюрера Гитлера. Стали призывать «кто выдаст коммунистов, комсомольцев или евреев, тому будет выдаваться дополнительный паек». А паек такой: один раз в сутки пол-литра в консервной банке недоваренного проса или гнилой мерзлой капусты, картофельных очисток. Военнопленные держались твердо, друг друга не выдавали. Тогда фашисты стали засылать в лагерь предателей и отщепенцев из эмигрантов под маркой военнопленных; мы сразу поняли, что это не наши товарищи. Они призывали всех давать подписку, что добровольно сдались в плен, потому что коммунизм – это ад, что при жизни в СССР мы были голодны, а работали по 18 часов в сутки. Если фашисты подозревали, что они обнаружили коммуниста, комсомольца или еврея, то на них надевали красные беретки, писали на груди и спине – кого они нашли. Давали этим людям гармошку в руки и заставляли играть и плясать. Кто не выполнял их требования, избивали плетями, а потом живыми закапывали здесь же, в лагере.

Истощенные, изнуренные, в холоде, заедали вши, наступила эпидемия дизентерии, люди ежедневно стали умирать по 200–300 человек. Как «снопы», заставляли фашисты местных жителей вывозить из лагеря трупы на быках, запряженных в телегу с лестницей. Нас заставляли грузить. Но чем дальше, мы держались друг друга крепче. Фашисты это поняли и стали применять в лагерях душегубки, ловили первого попавшегося, сажали в душегубку и увозили из лагеря, и эти люди погибали.

Наступил окончательно невыносимый голод и холод, наступил ноябрь 1941 г[ода], нас продолжали держать в лагере под открытым небом. Люди стали есть друг друга. Я тоже уже держал в руках человеческое мясо, но есть не стал, мне его принес мой друг Жорка. И ему не посоветовал я есть это, иначе наступила бы сразу смерть. Я решил признаться другу Жорке, что нам нужно как можно быстрее бежать из лагеря, но сил почти совершенно не было. Фашисты обнаруживали людей, которые ели человеческое мясо, устроили в лагере виселицы и вешали их, и не только их, а того, кого им вздумается. Мы окончательно договорились с другом Жоркой бежать из лагеря во что бы то ни стало, шли на смерть. В ночь на 7 ноября 1941 г[ода] мы прорыли внизу под проволокой проход и ушли из лагеря. Перед нашим уходом из лагеря в нем оставалось в живых не более 4 тысяч человек, остальные были замучены и погибли.

После побега из лагеря нам посчастливилось. Неподалеку от лагеря был хутор, и мы попросились в один из домиков к старикам. Нас эти милые, старые, честные люди приютили, поддержали в питании, одежде; прожили мы у них четыре дня. С новыми силами мы стали пробираться на восток, была задача перейти фронт.

Мне вспоминается: не тот ли приспособившийся боннский министр Оберлендер приезжал к нам в лагерь, расхаживал среди нас и вел пропаганду со своей свитой против коммунизма? Он очень похож, что нарисован в карикатуре в газете «Правда» от 7.IV.1960 и кругом которого ожидают петли, висящие на виселицах. Именно этого просят те люди, тысячи которых погибли в лагерях г[орода] Замость. Оставшись случайно в живых, я требую от их имени, как свидетель и от себя лично, немедленного предания мировому суду бывшего палача Оберлендера, он должен обязательно быть повешен на этих виселицах. Этого требуют погибшие в лагерях в г[ороде] Замость, их дети, жены и родственники, чтобы не пришлось им погибнуть от этого заклятого палача Оберлендера и подобных ему, которые снова готовят в Бонне[1846] на кровопролитие миллионы честных людей мира.

Пробирались мы с Жоркой по Западной Украине глухими местами через села и леса, шли своими ногами. Прибыли мы в Житомирскую область, г[ород] Корыстышев[1847] уже в конце декабря 1941 г[ода]. Нам местные жители посоветовали, что чем дальше на восток, будет нам труднее, потому что фашистские войска могут снова нас поймать и уничтожить. Причем одежда и обувь на нас была холодная и изорванная. На Украине в то время зима была суровая.

По советам местных жителей нам можно было найти партизан и присоединиться к ним. Так мы и сделали. Мы направились в глухие районы Житомирской области: с[ело] Андрушевку, с[ело] Бровки, с[ело] Попеленя, с[ело] Червонне, с[ело] Гордынеевка и другие. В зимнее время с 1941 г[ода] по 1942 г[од] ходили по этим селам и при поддержке местных честных жителей занимались подпольной работой против фашистов, где в листовках призывали местных жителей объединяться в партизаны, не помогать фашистам ни работой, ни продовольствием. Проводить подпольную работу было очень трудно. Если фашисты узнают, что занимаешься подпольной работой с партизанами, или партизаны проделают операцию, нападение на фашистов, пустят под откос поезд с фашистами, то в этом месте фашисты уничтожали всех жителей и сжигали населенные пункты.

Летом в мае 1942 года меня, подозреваемого в подпольной работе с партизанами, фашисты с украинской полицией арестовали в селе Андрушевка и посадили в тюрьму, всячески издеваясь, избивали, не давали пить и есть дней 6–7. Я стоял на одном, ни в чем не признавался. Благодаря местным жителям, подпольным товарищам и командиру нашего отряда тов[арищу] Мхеда, которые достали документы на меня, что якобы я местный житель, и меня фашисты выпустили. Подпольную работу с партизанами я продолжал вести. В конце июля 1942 г[ода] меня снова арестовали и направили в концлагерь г[орода] Бердичева[1848]. Опять здесь устроили мне пытки, издевательства, но я держал себя твердо и не признался ни в чем. Опять-таки благодаря местным жителям и партизанам мне достали другой документ, что я якобы местный житель с[ела] Андрушевки, и меня из концлагеря Бердичева освободили. Обратно по возвращении к партизанам я продолжал вести подпольную работу.

В 1943 году в октябре месяце мы соединились по приказу с нашими войсками в с[еле] Андрушевке. После проверки и отдыха в декабре 1943 г[ода] я был зачислен обратно в армию и отправлен на фронт. В 1946 г[оду] демобилизовался.

Я хочу читателям еще рассказать, что я видел, когда я был вместе с партизанами в с[елах] Андрушевке, Попельня, Бровки и друг[ие], как фашисты издевались над мирными жителями. В 1942 г[оду] в с[еле] Андрушевке в день какого-то религиозного праздника в августе м[еся]це люди собрались в церковь молиться богу. Озверелые фашисты и полицаи окружили церковь, проникли в церковь, избили плетьми молящихся, священника и отправили на поля работать.

В с[еле] Андрушевка в начале мая 1942 г[ода] фашисты собрали всех евреев и которых выдали предатели коммунистов и комсомольцев и начали с ними кровавую расправу.

Некоторых живых закапывали в уборные ямы, маленьких детей брали за ноги, били головами и бросали в ямы, остальных подогнали к опушке леса, заставили вырыть ямы и расстреляли. После чего земля шевелилась от людей, закопанных еще живыми. Некоторым отрезали языки и выкалывали глаза. Очень трудно описать все подробности, что творили эти фашисты, люди, потерявшие все человеческие достоинства. Оберлендеры должны быть разоблачены и сурово наказаны самыми высшими мерами через повешение, чтобы никогда больше люди не проливали свою кровь от этих извергов. Этого требуют все миролюбивые люди нашего многонационального мира. Этого требую я, как перенесший страдания от рук фашистских извергов.

Все мы, люди земного шара, должны присоединиться к нашему дорогому мировому борцу за мир – Никите Сергеевичу Хрущеву[1849].

Прошу редакцию газеты «Правда» рассказать в газете читателям ужасы, пережитые мною, и что я видел во второй мировой войне[1850], как добивались фашисты «свободы» для простых людей.

Куропатов

12 апреля 1960 г[ода]

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 397. Л. 59–67. Машинопись. Подлинник. Автограф.

Примечания

1

Бахтурина А. Ю. «Лучше пусть немцы разорятся, чем будут шпионить»: немцы-колонисты и российское общество в годы «германской» войны // Новый исторический вестник. 2013. № 35. С. 6—32; Гольдин С. Русское командование и евреи во время Первой мировой войны: причины формирования негативного стереотипа // Мировой кризис 1914–1920 годов и судьба восточноевропейского еврейства. М., 2005. С. 36–37; Иоффе Г. З. Выселение евреев из прифронтовой полосы в 1915 году // Вопросы истории. 2001. № 9. С. 88; Лор Э. Русский национализм и Российская империя. Кампания против «вражеских подданных» в годы Первой мировой войны. М., 2012. С. 17–20, 427–444; Нелипович С. Г. Генерал от инфантерии Н. Н. Янушкевич: «Немецкую пакость уволить и без нежностей…» // Военноисторический журнал. 1997. № 1. С. 42–53; Его же. Роль военного руководства России в «немецком вопросе» в годы Первой мировой войны (1914–1917) // Российские немцы. Проблемы истории, языка и современного положения. Материалы Международной научной конференции. Анапа, 20–25 сентября 1995 г. М., 1996. С. 262–283; Его же. Депортационная политика России в 1914–1918 гг. // Первая мировая война и участие в ней России. М., 1994. Т. 1. С. 51; Полян П. Не по своей воле… История и география принудительных миграций в СССР. М., 2001. С. 27–28; Холквист П. Вычислить, изъять и истребить: Статистика и политика населения в последние годы царской империи и в Советской России // Государство наций: Империя и национальное строительство в эпоху Ленина и Сталина. М., 2011. С. 139–179; Его же. Российская катастрофа (1914–1921) в европейском контексте. Тотальная мобилизация и «политика населения» // Rossia. 1998. Vol. XXI. No. 11/12. C. 26–54; Хаген М. фон. Национальный вопрос в России XX века // Куда идет Россия…? Международный симпозиум 17–19 янв. 1997 / Под общ. ред. Т. И. Заславской. М., 1997. С. 83.

2

Полян П. Указ. соч. С. 30.

3

Crowe David M. War Crimes and Genocide in History, and the Evolution of Responsive International Law. New York, 2014.

4

Гольдин С. Русская армия и евреи. 1914–1917. М., 2018. С. 70, 85–88.

5

Крючков И. В. Естественная мадьяризация в Венгрии в XIX – начале ХХ в. в контексте проблемы межкультурного диалога // European researcher. 2011. № 9 (12). С. 1267.

6

Российский государственный военно-исторический архив (далее – РГВИА). Ф. 2005. Оп. 1. Д. 13. Л. 34 об. Донесение начальника Львовского уезда – военному генерал-губернатору Галиции, 7.09.1914; Там же. Л. 7. Переписка дипломатической канцелярии при Ставке с военным командованием, сентябрь – ноябрь, 1914 г.; Там же. 13–14 об., 15, 28, 40; Ляхов М. Н. По Галиции, три года назад. Казань, 1917.

7

См. подробно: Асташов А. Б. Русская армия и реквизиции в 1915 году: борьба за ресурсы // Военно-исторический журнал. 2017. № 10. С. 47–55.

8

Рибер А. Дж. Устойчивые факторы российской внешней политики: попытка интерпретации // Американская русистика: вехи историографии последних лет. Советский период. Антология. Самара, 2001. С. 108–115.

9

Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. Бумаги А. Н. Яхонтова: (записи заседаний и переписка). СПб., 1999. С. 9.

10

Асташов А. Б. Военные власти и рабочие казенных оборонных заводов в 1914–1917 гг.: опыт социального партнерства // Великая российская революция, 1917: сто лет изучения. Материалы Международной научной конференции. М., 2017. С. 496–502.

11

Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ). Ф. 215. Оп. 1. Д. 213. Л. 1, 2, 3, 6; Д. 699. Л. 269 об.; Д. 611. Л. 32, 34, 96, 137, 138; Д. 167. Л. 23–24 об., 28. Донесения Варшавскому генерал-губернатору, 1914–1915 гг.; РГВИА. Ф. 2068. Оп. 1. Д. 301. Л. 328. Переписка командования Юго-Западного фронта, 1915 г.

12

ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 524. Л. 3–4 об. Донесения Варшавскому генерал-губернатору, 1914–1915 гг.; РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1869. Л. 36–37. Начальник штаба главковерха – товарищу министра МВД, 22.3.1915.

13

Подробно о повседневности в отношениях армии и населения на фронте см.: Асташов А. Б. Русская армия и население в Первой мировой войне: фронтовая повседневность и событийность // Вестник РГГУ. Серия «История. Филология. Культурология. Востоковедение». 2018. № 6 (39). С. 84–105.

14

См. подробно: Асташов А. Б. Переселенческая политика военных властей России во время «великого отступления» 1915 г. // Россия и современный мир. 2018. № 1 (98). С. 63–78; Его же. Приказы и приказания в практике взаимодействия военных и гражданских властей в годы Первой мировой войны в ходе массовых выселений в 1915 г. // Вспомогательные исторические дисциплины в современном научном знании: Материалы XXVIII Междунар. науч. конф. Москва, 14–16 апреля 2016. М., 2016. С. 113–115.

15

О законности реквизиций в Восточной Пруссии см.: РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 25. Л. 34–36. Переписка начальника гражданской канцелярии Ставки с начальником штаба главковерха, 22.11.1914.

16

См. многочисленные материалы о «мошенничестве» на фронте зимой – весной 1915 г. РГВИА. Ф. 2049. Оп. 1. Д. 456. Л. 1-1об, 4–8, 28–29, 46–60, 95–99, 141–148, 160–164, 174–177, 183, 191, 198, 227–228, 240–240 об., 258–259, 267, 272–273.

17

Там же. Д. 455. Л. 10–15. Переписка главного начальника снабжения с начальником штаба Северо-Западного фронта.

18

Там же. Д. 456. Л. 23–23 об., 39–40; 54–57, 127–126 об., 155; Иоффе Г. З. Указ. соч. С. 91–92.

19

Асташов А. Б. Переселенческая политика военных властей России во время «великого отступления» 1915 г. // Россия и современный мир. 2018. № 1 (98). С. 63–78.

20

РГВИА. Ф. 2049. Оп. 1. Д. 435. Л. 37. М. В. Алексеев – командующим фронтами, 2.12.1915.

21

Золотарев А. М. Военно-географический очерк окраин России и пути в соседние территории: Курс военных и юнкерских училищ. СПб., 1903. С. 13–69; Макшеев Ф. А. Военное хозяйство. Курс Интендантской академии. Часть третья. Снабжения в военное время. Пг., 1915. С. 58–59, 232–233, 395, 404.

22

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 9-14, 288, 2344–2349, 2354–2355, 2358. Материалы по военной статистике территорий будущего театра военных действий.

23

ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 524. Л. 211–212.

24

См. подробно о выселении немцев-колонистов из Польского края: Асташов А. Б. Русская армия и немецкие колонисты в Польше в 1915 г. // Россия и Германия в годы Первой мировой войны: между безопасностью и гуманностью. М., 2019. С. 205–246.

25

См. подробно о выселении евреев: Асташов А. Б. Переселенческая политика военных властей России во время «великого отступления» 1915 г. // Россия и современный мир. 2018. № 1 (98). С. 63–78.

26

Асташов А. Б. Русская армия и реквизиции в 1915 году: борьба за ресурсы // Военноисторический журнал. 2017. № 10. С. 47–55.

27

Российский государственный исторический архив. Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1858. Л. 1—156. Дело о выселении из Лифляндской губернии мужчин от 17 до 45 лет.

28

Ферстер С. Тотальная война. Концептуальные размышления к историческому анализу структур эпохи 1861–1945 гг. // Опыт мировых войн в истории России: сб. ст. [Ред. колл.: И. В. Нарский и др.]. Челябинск, 2007. С. 12–27.

29

Кумальков А. Д. Война, или В плену насилия. СПб., 2019. С. 115.

30

Калдор М. Новые и старые войны. М., 2016. С. 75.

31

Ферстер С. Указ. соч. С. 25.

32

См.: Watson A. «Unheard-of Brutality»: Russian Atrocities against Civilians in East Prussia, 1914–1915 // The Journal of Modern History. 2014. Vol. 86. № 4. P. 789–795.

33

См.: Дементьев И. О. «Исключения из общего правила»: смена вех в дискуссиях западных историков о характере русской оккупации Восточной Пруссии в годы Первой мировой войны // Калининградские архивы: материалы и исследования: сб. ст. / Отв. ред. В. Н. Маслов. Вып. 11. Калининград, 2014. С. 75–88.

34

Там же. С. 78; Geiss I. Das Deutsche Reich und der Erste Weltkrieg. Munchen, 1978.

35

См.: Jahn P. «Zarendreck, Barbarendreck – Peitscht sie weg!» // August 1914: Ein Volk zieht in den Krieg. Berlin, 1989. S. 148.

36

См.: Watson A. Op. cit. P. 812.

37

Панченко А. А. Восточная Пруссия в геополитических проектах Российской империи в начале Первой мировой войны // Великая и забытая: материалы международной научнопрактической конференции / Ред. – сост. К. А. Пахалюк. Калининград: Гусев, 2013. С. 68–72.

38

Зубачевский В. А. Политика России в Центрально-Восточной Европе накануне и в годы Первой мировой войны // Новая и новейшая история. 2014. № 3. С. 3—12.

39

См.: Бахтурина А. Ю. Окраины Российской империи: государственное управление и национальная политика в годы Первой мировой войны (1914–1917 гг.). М., 2004; Holquist P. The Role of Personality in the First (1914–1915) Russian Occupation of Galicia and Bukovina // Anti-Jewish Violence: Rethinking the Pogrom in European History / Ed. by J. Dekel-Chen, D. Gaunt, N. Meir, I. Bartal. Bloomington, 2010. P. 52–73; Соколов Л. Львов под русской властью. 19141915. СПб, 2019.

40

См. напр.: Кретинин Г. В. Август четырнадцатого // Очерки истории Восточной Пруссии. Калининград, 2002. С. 346–368; Багратионовск: художественный альбом / Сост. А. А. Панченко [и др.]. Калининград, 2003. С. 26; Чебуркин Н. Инстербургский парад // Балтийский альманах. 2002. № 3. С. 22; Иванов А. М. Гумбиннен – Гусев (историко-краеведческий очерк). Калининград, 2003; Новиков А. С. «Инцидент в Абшвангене» и политика русских военных властей в Восточной Пруссии // ХХ век и Россия: общество, реформы, революции. 2017. № 5. С. 52–58.

41

Нелипович С. Г. Население оккупированных территорий рассматривалось как резерв противника // Военно-исторический журнал. 2002. № 2. С. 60–69.

42

Конвенция о законах и обычаях сухопутной войны, 1907 г. URL: http://docs.cntd.ru/document/901753259 (дата обращения: 23.11.2020).

43

Куманьков А. Д. Война в XXI веке. М., 2020. С. 56.

44

См. напр.: Мюнклер Г. Осколки войны. Эволюция насилия в XX и XXI веках. М., 2018. С. 16–33, 57–64; ЛукьяновМ. Н. Германофилия, германофобия и патриотизм: метаморфозы российских консерваторов, июль 1914 г. – февраль 1917 г. // Культуры патриотизма в период Первой мировой войны: ст. ст. / Под ред. К. А. Тарасова, сост. и предисл. Б. И. Колоницкого. СПб., 2020. С. 66–68.

45

См. напр.: Кретинин Г. В. Указ. соч. С. 352; См.: Ян П. «Русского – пулей, француза – в пузо!» «Родина». 2002. № 10. С. 39; Сенявская Е. С. Противники России в войнах XX века. М., 2006. С. 63.

46

См. напр.: Сенявская Е. С. Указ. соч. С. 62–66; Филиппова Т., Баратов П. «Враги России». Образы и риторики вражды в русской журнальной сатире Первой мировой войны. М., 2014. С. 164–166; Сергеев Е. Ю. Имперский патриотизм и кампания борьбы с «немецким засильем» в России в 1914–1917 гг. // Культуры патриотизма в период Первой мировой войны: сб. ст. / Под ред. К. А. Тарасова, сост. и предисл. Б. И. Колоницкого. СПб., 2020. С. 42–43.

47

См.: Ямпольская А. Эмманюэль Левинас. Философия и биография. Киев, 2011. С. 97.

48

Манн М. Темная сторона демократии. Объяснение этнических чисток. М., 2016. С. 143–155.

49

См.: Асташов А. Б. Русский фронт в 1914 – начале 1917 года: военный опыт и современность. М., 2014. Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Война, породившая революцию. М., 2015. С. 21–106; Аксенов В. Б. Слухи, образы, эмоции. Массовые настроения россиян в годы войны и революции (1914–1918). М., 2020. С. 26–82; Ferguson N. The pity of War. 1914–1918. London, 1999. P. 174–211; Война и общество в XX веке. Кн. 1. Война и общество накануне и в период Первой мировой войны / Отв. ред. С. В. Листиков. М., 2008. С. 120–139.

50

Watson A. Ibid. P. 816; Leiserowitz R. Population displacement in East Prussia during the First World War // Europe on Move: Refugees in the Era of the Great War / Ed. by P. Gartell, L. Zhvanko. Manchester, 2017. P. 27.

51

См.: Watson A. Ibid. P. 813; Ланник Л. В. Германская военная элита периода Великой войны и революции и «русский след» в ее развитии. Саратов, 2012. С. 339–378.

52

Leiserowitz R. Op. cit. P. 24.

53

Ланник Л. В. Указ. соч. С. 382.

54

Leiserowitz R. Op. cit. P. 26.

55

Сергеевский Б. Н. Пережитое, 1914. Белград, 1933. С. 42.

56

Гасбах А. Август четырнадцатого: (Трагедия 2-й рус. армии под Сольдау) // Часовой. 1974. № 578. С. 4.

57

Бахурин Ю. А. О первых братаниях с противником в годы Первой мировой войны // Вопросы истории. 2010. № 12. С. 167–168.

58

Великий князь Гавриил Константинович. В мраморном дворце. М., 2001. С. 224.

59

Верховский А. И. На трудном перевале. М., 1959. С. 32.

60

Успенский А. А. Восточная Пруссия – Литва. 1914–1915 гг. Каунас, 1932. С. 25.

61

Литтауэр В. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920. М., 2006. С. 149.

62

Розеншильд фон Паулин А. Н. Дневник: Воспоминания о кампании 1914–1915 годов. М., 2014. С. 57.

63

Торнер Г. Отель переживает мировую войну // Надровия. Черняховск, 2003. № 3. С. 30.

64

Успенский А. А. Указ. соч. С. 62.

65

Сергеевский Б. Н. Указ. соч. С. 148.

66

Российский государственный военно-исторический архив (далее – РГВИА). Ф. 12651. Оп. 2. Д. 355. Л. 82.

67

Восточно-Прусская операция: сборник документов. М., 1939. С. 252.

68

РГВИА. Ф. 2020. Оп. 1. Д. 143. Л. 3, 5, 18.

69

Там же. Л. 23.

70

Восточно-Прусская операция. С. 281.

71

РГВИА. Ф. 2020. Оп. 1. Д. 143. Л. 1–2.

72

Курлов П. Г. Гибель императорской России. М., 2002. C. 241.

73

РГВИА. Ф. 2020. Оп. 1. Д. 143. Л. 11.

74

Там же. Л. 18.

75

Кассина Т., Сечкин Д. Инстербург, август четырнадцатого // Надровия. Черняховск. 2003. № 3. С. 18.

76

Хаген О. Русские в Инстербурге // Надровия. 2003. № 3. С. 10.

77

См.: Кассина Т, Сечкин Д. Указ. соч. С. 16.

78

Кретинин Г. В. Указ. соч. С. 358.

79

См.: Кассина Т, Сечкин Д. Указ. соч. С. 15.

80

Аккерман П. Месяц в штабе армии // Голос минувшего. 1917. № 9—10. С. 317.

81

Невзоров А. Начало первой Великой войны 1914 года // Военная быль. 1966. № 79. С. 5.

82

Хаген О. Указ. соч. С. 10.

83

Звегинцов В. Н. Кавалергарды в Великую и Гражданскую войну. 1914–1920 год. Таллин, 1936. С. 73.

84

Романов М. П. Воспоминания великой княжны. М., 2007. С. 175.

85

См.: Торнер Г. Отель переживает мировую войну // Надровия. Черняховск, 2003. № 3. С. 23.

86

Рубец И. Ф. Конные атаки Российской Императорской Кавалерии в Первую мировую войну // Военная быль. Париж, 1964. № 68. С. 16.

87

Звегинцов В. Н. Указ. соч. С. 60.

88

Восточно-Прусская операция: сборник документов. С. 222.

89

Там же. С. 354

90

Шпылева А. Осень четырнадцатого // Вестник. Советск, 1995. 12 янв. С. 3.

91

Watson A. Op. cit. P. 809.

92

Аккерман П. А. Месяц в штабе армии. С. 330–331.

93

Нелипович С. Г. Два похода: борьба за Восточную Пруссию в августе – октябре 1914 года. М., 2020. С. 61.

94

Головин Н. Н. Из истории кампании 1914 года на русском фронте. Прага, 1926. С. 269; Фукс В. Краткий очерк операции Наревской армии генерала Самсонова в Восточной Пруссии в Августе 1914 г. // Военный сборник. Белград, 1923. Вып. 4. С. 137.

95

Восточно-Прусская операция: сборник документов. С. 559–560.

96

Торнер Г. Указ. соч. С. 34.

97

Гурко В. И. Война и революция в России. М., 2007. С. 48.

98

Желондковский В. Е. Воспоминания полк. Желондковского об участии в действиях XV корпуса во время операции армии ген. Самсонова // Военный сборник. Белград, 1925. № 7. С. 272.

99

Розеншильд-Паулин А. Н. Из дневника и записок. ген. – лейт. Розеншильд-Паулин (1914–1916 гг.) // Военно-исторический вестник. 1956. № 8. С. 13.

100

Слюсаренко В. А. На Мировой войне, в Добровольческой армии и эмиграции: Воспоминания. 1914–1921. М., 2016. С. 60.

101

Хаген О. Указ. соч. С. 12.

102

Восточно-прусская операция: сборник документов. С. 219.

103

Кретинин Г. В. Указ. соч. С. 358.

104

Восточно-Прусская операция: сборник документов. С. 516

105

Watson A. Op. cit. P. 809.

106

Кенть В. Русские войска в Хайнрихсвальде в 1914 году // Славские новости. 1995. 17 окт. С. 3.

107

Watson A. Op. cit. P. 799.

108

По подсчетам А. Уотсона, это составляет 0,086 % от населения, оказавшегося на занятых русскими территориях. В то время как на оккупированных территориях Бельгии и Франции немецкая армия убила 6 427 человек, т. е. 0,078 % от общей численности попавших под оккупацию. Правда, если брать только Бельгию, то доля жертв вырастает до 0,13 %. См.: Ibid. P. 803–804.

109

Ibid. P. 798–804.

110

Литтауэр В. Указ. соч. С. 152.

111

Звегинцов В. Н. Указ. соч. С. 67.

112

Иногда называется цифра в 61 человека.

113

Debnen M., Raschdorff W. Heldenfriedhoefe in Ostpreufien. Koenigsberg, 1939. S. 26; Восточно-Прусская операция: сб. документов. С. 227; Звегинцов В. Н. Указ. соч. С. 67; Новиков А. С. Указ. соч.

114

Восточно-Прусская операция: сборник документов. С. 260.

115

Головин Н. Н. Указ. соч. С. 195.

116

См. Гущин Ф. А. Жертвы стальных гроз. Пленные и погибшие генералы российской императорской армии. 1914–1917. М., 2020. С. 177–178.

117

РГВИА. Ф. 2020. Оп. 1. Д. 143. Л. 42–43.

118

РГВИА. Ф. 2020. Оп. 1. Д. 143. Л. 77–92.

119

Там же. Д. 136. Л. 1.

120

Engelstein L. «A Belgium of Our Own»: The Sack of Russian Kalisz, August 1914 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2009. Vol. 10. № 3. P. 441–473.

121

Ларионов Я. М. Записки участника мировой войны. 26-я пехотная дивизия в операциях 1-й и 2-й русской армий на Восточно-Прусском и Польском театрах в начале войны: (Сост. по дневнику и полевым документам). Харбин, 1936. С. 9.

122

Kossert A. Ostreufien: Geschichte und Mythos. Muenchen, 2005. S. 204.

123

См. напр.: Бахурин Ю. А. Фронт и тыл Великой войны. М., 2009. С. 688, 714; Голдин С. Русская армия и евреи. 1914–1917. М., 2018.

124

Watson A. Op. cit. P. 794.

125

Как пишет А. Уотсон, согласно данным немецких властей, общее количество депортированных составило 13 005 человек, историк Ф. Гаузе насчитал 13 566 человек. См.: Ibid. P. 794, 795.

126

Майор Диккерт, генерал Гроссман. Бои в Восточной Пруссии: обширный документальных репортаж о военных событиях, происходивших в Восточной Пруссии. Калининград, 1999. С. 13.

127

Watson A. Op. cit. P. 816; Leiserowitz R. Op. cit. P. 27.

128

Watson A. Op. cit. P. 800.

129

Нелипович С. Г. Население оккупированных территорий рассматривалось как резерв противника. С. 63.

130

Аккерман П. А. Месяц в штабе армии. С. 316.

131

РГВИА. Ф. 3508. Оп. 1. Д. 5. Л. 64.

132

Восточно-Прусская операция: сборник документов. С. 79.

133

Великий князь Гавриил Константинович. Указ. соч. С. 224.

134

Восточно-Прусская операция: сборник документов. С. 220.

135

Оськин М. В. Крах «плана Шлиффена» 1914 г. М., 2019. С. 138.

136

Романов М. П. Указ. соч. С. 173.

137

На август 2020 г. выставляется в качестве экспоната в местном краеведческом музее.

138

РГВИА. Ф. 16180. Оп. 1. Д. 59. Л. 26.

139

Там же. Л. 72–73.

140

РГВИА. Ф. 16180. Оп. 1. Д. 149. Л. 21 об-22.

141

Там же. Д. 59. Л. 62.

142

Там же. Д. 104. Л. 9.

143

Восточно-Прусская операция: сборник документов. С. 260

144

Френкель З. Г. Записки о жизненном пути // Вопросы истории. 2007. № 1. С. 80.

145

РГВИА. Ф. 2020. Оп. 1. Д. 143. Л. 7, 8.

146

Восточно-Прусская операция: сборник документов. С. 346.

147

Аккерман П. А. Месяц в штабе армии. С. 347.

148

Watson A. Op. cit. P. 812.

149

РГВИА. Ф. 2020. Оп. 1. Д. 136. Л. 1.

150

Аккерман П. А. В штабе дивизии // Голос минувшего. 1917. № 11–12. С. 305.

151

Kossert A. Op. cit. S. 202–204.

152

Leiserowitz R. Op. cit. P. 35; Watson A. Op. cit. P. 787.

153

РГВИА. Ф. 2144. Оп. 2. Д. 1. Л. 179.

154

РГВИА. Ф. 2185. Оп. 1. Д. 253. Л. 112 об.

155

РГВИА. Ф. 2020. Оп. 1. Д. 136. Л. 37, 40, 51, 70.

156

Успенский А. А. Указ. соч. С. 65.

157

Бендерский А. Бородачи-уносы // Ширвиндт: Лейб-Драгуны дома и на войне. Вып. 2. Париж, 1929. С. 117–118.

158

Сергеевский Б. Н. Указ. соч. С. 130.

159

Попов К. С. Воспоминания кавказского гренадера, 1914–1920. Белград, 1925. С. 40, 41.

160

Бендерский А. Мираж // Ширвиндт: Лейб-Драгуны дома и на войне. Вып. 2. Париж, 1929. С. 49.

161

Сергеевский Б. Н. Указ. соч. С. 166.

162

Попов К. С. Указ. соч. С. 41.

163

Шлянта П. «Братья-славяне» или «азиатские орды»? Польское население и российская оккупация Галиции в 1914–1915 годах // Большая война России: Социальный порядок, публичная коммуникация и насилие на рубеже царской и советских эпох. Сб. статей / Ред.: К. Бруиш, Н. Катцер. М., 2014. С. 21–40.

164

См.: Сергеев Е. Ю. Указ. соч. С. 45–51; Лор Э. Русский националист и Российская империя. Кампания против «вражеских подданных» в годы Первой мировой войны. М., 2012.

165

В качестве примера приведем обергруппенфюрера СС Э. фон дем Бах-Зелевского, который в годы Второй мировой руководил карательными экспедициями. Во время процесса по денацификации в 1951 г. он, стремясь всячески оправдать себя, апеллировал к душевной ране, полученной в возрасте 15 лет. По его словам, летом 1914 г. в Бяле на его глазах казаки сожгли родной дом, а мать якобы «стояла на коленях перед казаками и молила о жизни своих детей». Проверить достоверность этих воспоминаний не представляется возможным. См.: Жуков Д. А., Ковтун И. И. «Мужчина, пахнущий могилою» // Дневник карателя. Эрих фон дем Бах-Зелевский. М., 2021. С. 9.

166

Ратьковский И. С. Хроника красного террора ВЧК. Карающий меч революции. М., 2017. С. 44.

167

Центральный Государственный архив Историко-политических документов Санкт-Петербурга (далее – ЦГА ИПД СПб). Ф. Р.-4000. Оп. 5–1. Д. 1800. Роменец В. В. Воспоминания и переписка с Институтом истории партии бывшего председателя Военной секции Центрофлота и Главного комиссара Черноморского флота о революционной работе среди моряков Черноморского флота в 1917 году, об участии моряков Кронштадта в Октябрьском вооруженном восстании, о борьбе против Каледина в 1917–1918 гг., о подавлении контрреволюционного мятежа татар в январе 1918 года, о встречах с В. И. Лениным в июне 1917 года и в январе 1918 года, копии документов и фотокарточка. 24.11.1919—01.1957 (62 л.).

168

ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5–1. Д. 1800. Л. 40.

169

Там же. Л. 2.

170

Российский государственный архив военно-морского флота (далее – РГАВМФ). Ф. Р.-562. Оп. 5. Д. 196. Роменец Василий Власьевич (год рождения 1889; год поступления на службу 1910).

171

ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5–1. Д. 1800. Л. 2.

172

Соколов Д. Без срока давности. Большевистский террор в Крыму в 1917–1921 гг. / Предисл. В. Ж. Цветкова. М., 2015. С. 28.

173

ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5–1. Д. 1800. Л. 2.

174

Там же.

175

Там же. Л. 24, 60.

176

Там же. Л. 11.

177

Там же. Л. 40–41.

178

ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5–1. Д. 1800. Л. 2.

179

Там же. Л. 4.

180

Там же. Л. 6.

181

Там же. Л. 6.

182

Там же. Л. 7.

183

Там же. Л. 8.

184

Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. Из истории Гражданской войны в Крыму. Симферополь, 2008. С. 243.

185

ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5–1. Д. 1800. Л. 8.

186

Чирва И. В суровую пору Гражданской войны // Ленин нам путь озарил. Симферополь, 1971. С. 42. Текст этой телеграммы присутствует и в мемуарах Роменца: ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5–1. Д. 1800. Л. 9.

187

ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5–1. Д. 1800. Л. 10–11.

188

Правильно: лейтенант эскадренного броненосца «Ростислава» Ф. Ф. Карказ.

189

Там же. Л. 9-10.

190

Там же. Л. 10.

191

Бунегин М. Ф. Революция и гражданская война в Крыму (1917–1920). Симферополь, 1927. С. 107.

192

Соколов Д. Указ. соч. С. 31–32.

193

Булдаков В. Красная смута: природа и последствия революционного насилия. М., 2010. С. 260.

194

Соколов Д. Указ. соч. С. 37.

195

По данным местных советских газет в эту ночь в Севастополе было убито не менее 250 человек. См.: Бунегин М.Ф. Революция и гражданская война в Крыму (1917–1920). Симферополь, 1927. С. 126.

196

ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5–1. Д. 1800. Л. 37.

197

Быкова Т. Б. Красный террор в Крыму // Политический террор и терроризм на Украине ХІХ—ХХ вв.: исторические наброски = Політичний терор ітероризм в УкраїніХІХ—ХХ ст.: Історичні нариси / Отв. ред. В. А. Смолий; НАН України; Інститут історії України. Киев, 2002. С. 193.

198

Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Указ. соч. С. 294, 322.

199

Пученков А. С. Богданов Н. Н. Крымское краевое правительство (1919) // Новейшая история России. 2018. Т. 8. № 2. С. 534–557.

200

ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5–1. Д. 1800. Л. 37.

201

Там же. Л. 38.

202

Там же. Л. 39.

203

ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5–1. Д. 1800. Л. 38.

204

Там же. Л. 40.

205

Там же.

206

ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5–2. Д. 3893. Добровольский. Воспоминание о деятельности комиссара В. В. Роменца в Новороссийске в 1918 году.

207

Воронович Н. В. Меж двух огней // Архив русской революции. В 22 т. Т. 7–8. М, 1991. Т. 7. C. 97; Виллиам Г. Побежденные // Архив русской революции. В 22 т. Т. 7–8. М., 1991. Т. 7. С. 208–209; Елизаров М. Черноморские моряки на Северном Кавказе в 1918 г. // Морской сборник. 2010. 1963. № 3. С. 67.

208

Ипполитов Г. Деникин. М., 2008. С. 355.

209

Суханова Н. И. Гражданская война 1917–1920 гг. на Северном Кавказе: социально-политический аспект. Диссертация на соискание учен. степ д. ист.н. Ставрополь, 2004. С. 166.

210

Зайцев А. А. Кубанская область и Черноморская губерния в период Гражданской войны (1918–1920 гг.) // Очерки истории Кубани с древнейших времен по 1920 г. Краснодар, 1996. С. 529: ГАРФ. Ф. 100. Оп. 3. Д. 288. Д. 20.

211

ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5–1. Д. 1800. Л. 40.

212

Там же. Л. 40–41.

213

Там же. Л. 41–42.

214

Там же. Л. 42.

215

ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5–1. Д. 1811. Петров М. А. Воспоминания о революционных событиях в 1917 году и подпольной работе в Крыму в 1918–1920 гг., автобиография и анкета участника гражданской войны и Октябрьской революции (53 л.).

216

Памятник борцам пролетарской революции, погибшим в 1917–1921 гг. / Сост. Л. Лежава, Г. Русаков. М.; Пг., 1924. Т. 2. К-Р. С. 12.

217

Капитан Адам Людвигович Новицкий.

218

ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5. Д. 1811. Л. 8–9.

219

Там же. Л. 10.

220

Правильно полковник Выгран Александр Николаевич (1881–1918), возглавлял подпольную группу офицеров в Евпатории численностью около 150 человек.

221

Там же. Л. 12.

222

Мельгунов С. П. Красный террор в России 1918–1923 гг. Чекистский Олимп. М., 2006. С. 143.

223

Чикин А. М. Указ. соч. С. 83.

224

Сельвинский И. Собрание сочинений в 6 т. Т. 6. М., 1974. С. 80–81.

225

Там же. С. 87–88.

226

Сапожков А. Л. Крым в 1917–1920 гг. По воспоминаниям отрока из семьи последних крымских помещиков // Крымский архив. 2001. № 7. С. 200–231.

227

Памятник борцам пролетарской революции, погибшим в 1917–1921 гг…. С. 21.

228

Соколов Д. Без срока давности. Большевистский террор в Крыму в 1917–1921 гг. / Пред-исл. д.ист.н. В. Ж. Цветкова. М., 2015. С. 47.

229

Королев В. И. Таврическая губерния в революциях 1917 года: Политические партии и власть. Симферополь: Таврия, 1993. С. 56.

230

ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5. Д. 1811. Л. 20.

231

Там же. Л. 22.

232

Там же.

233

Памятник борцам пролетарской революции, погибшим в 1917–1921 гг. / Сост.: Л. Лежава и Г. Русаков. 2-е изд., испр. и доп. М.; Пг., Т. 1. А-И. С. 153.

234

Памятник борцам пролетарской революции, погибшим в 1917–1921 гг. / Сост.: Л. Лежава и Г. Русаков. М.; Пг., 1924. Т. 2. К-Р. С. 20.

235

Жлоба Д. П. (1887–1938), командир 1-го конного корпуса.

236

Большой Токмак.

237

Указанная группа была лишь частью захваченных в плен красноармейцев. В белых источниках упоминается, что в результате разгрома 20 июня войск Д. П. Жлобы было захвачено 2 тыс. человек // Сполох. 1920. 22 июня.

238

ЦГА ИПД СПб. Ф. Р.-4000. Оп. 5. Д. 1811. Л. 40.

239

Там же. Л. 43.

240

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. М., 1933. Т. 4. С. 260.

241

Шкуро А. Записки белого партизана // Трагедия казачества / Сост. В. Третьякова. М., 1996. Т. 1. С. 145.

242

Деникин А. И. Очерки русской смуты. М.: Айрис-пресс, 2006. Кн. 3. Т. 4–5. С. 131.

243

Сухов С. А. Партизанские рейды // Гражданская война на Дальнем Востоке (1918–1922). Воспоминания ветеранов. М., 1973. С. 138; Петров И. М. Красные финны. Воспоминания. Петрозаводск, 1973. С. 95–96; Путна В. К. Восточный фронт (штрихи). М., 1959. С. 37–38; Гурьев С. С. Против врага // Героическая оборона Петрограда в 1919 году (воспоминания участников). Ленинград, 1959. С. 112; Штейфон Б. А. Кризис добровольчества // Белое дело. М., 1996. Т. 7. С. 271.

244

Косогов И. Ростов стал красным // Как мы освобождали Ростов / Под ред. П. Я. Ивангородского. Ростов-на-Дону, 1935. С. 98.

245

Штейфон Б. А. Указ. соч. С. 318.

246

Ильюхов Н. К. Из воспоминаний командира полка // Гражданская война на Дальнем Востоке (1918–1922). Воспоминания ветеранов. М., 1973. С. 170–171.

247

Поздняков Е. И. Царицын за нами // Товарищ комиссар / Сост. Г. А. Толокольников. М., 1963. С. 50–51.

248

Штейфон Б. А. Указ. соч. С. 309–312.

249

Мейбом Ф. Ф. Гибель 13-й сибирской стрелковой дивизии в боях под городом Челябинском в 1919 году // Восточный фронт адмирала Колчака / Сост. С. В. Волков. М., 2004. С. 378–379.

250

Ефимов А. Ижевцы и воткинцы // Великий Сибирский Ледяной поход / Под ред. С. В. Волкова. М., 2004. С. 349.

251

Калинин И. М. Под знаменем Врангеля // Белое дело. М., 2003. Т. 12. С. 208–209.

252

Буденный С. М. Пройденный путь. М., 1965. Т. 2. С. 210; Штейфон Б. А. Бредовский поход // Белое дело. М., 2003. Т. 10. С. 80.

253

Калинин И. М. Указ. соч. С. 124–125, 221; Гершельман А. В рядах Северо-Западной армии // Белая борьба на Северо-Западе России / Под ред. С. В. Волкова. М., 2003. С. 406; Шуберт К. К. Русский отряд парусных судов на Каспийском море // Флот в Белой борьбе / Сост. С.В. Волков. М., 2002. С. 368.

254

Валентинов А. А. Крымская эпопея // Деникин – Юденич – Врангель / Сост. С. А. Алексеев. М., Л., 1927. С. 368–373.

255

Евлампиев П. С. Ничто не остановило // Говорят чапаевцы: документы, воспоминания, материалы / Ред. – сост. М. А. Жохов [и др.]. Уфа, 1971. С. 59.

256

Мейбом Ф. Ф. Указ. соч. С. 392; Разиньков М. Е. Донской фронтир: советская власть и казачество в 1918 – первой половине 1919 г. (по материалам Воронежской губернии) // Казачество в конце XIX – начале XXI в.: расказачивание и социокультурные трансформации: материалы Всероссийской научной конференции (г. Ростов-на-Дону, 27–28 июня 2019 г.) / Гл. ред. акад. Г. Г. Матишов. Ростов-на-Дону, 2019. С. 53.

257

Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны. 1918–1922 гг.: Сб. документов / Отв. ред. Л. Б. Милякова. М., 2007. С. 141.

258

Затонский В. П. Водоворот (из прошлого) // Этапы большого пути: воспоминания о Гражданской войне / Ред. В. Д. Поликарпов. М., 1962. С. 177.

259

Федин А. Х. В годы бурь и натиска // В боях за Царицын: сб. воспоминаний / Под ред. М. Я. Клейнмана. Сталинград, 1959. С. 261; Моряки в борьбе за власть Советов на Украине (ноябрь 1917–1920 гг.): сб. документов / Отв. ред. Н. И. Супруненко. Киев, 1963. С. 419; Блюхер В. К. Статьи и речи. М., 1963. С. 88–90, 197–198, 202–204; Буденный С. М. Пройденный путь. М., 1965. Т. 2. С. 155–156; Его же. Пройденный путь. М., 1973. Т. 3. С. 135–137; Филипп Миронов (Тихий Дон в 1917–1921 гг.). Документы и материалы / Под ред. В. Данилова, Т. Шанина. М., 1997. С. 460–461; Партизанское движение в Западной Сибири в 1918–1919 гг. Партизанская армия Мамонтова и Громова. Сб. док. / Под ред. К. Селезнева. Новосибирск, 1936. С. 62, 196–207; Голубинцев А. В. Русская Вандея // Белое дело. М., 2004. Т. 9. С. 169–170; Старк Ю. К. Отчет о деятельности Сибирской флотилии 1921–1922 годов // Флот в Белой борьбе / Сост. С. В. Волков. М., 2002. С. 495; Масянов Л. Л. Уральское казачье войско в борьбе с большевиками // Восточный фронт адмирала Колчака / Сост. С. В. Волков. М., 2004. С. 552–553; Каппель и каппелевцы / Под науч. ред. В. Ж. Цветкова. М., 2003. С. 601–602; Айронсайд Э. У. Архангельск. 1918–1919 // Заброшенные в небытие. Интервенция на Русском Севере (1918–1919) глазами ее участников / Сост. В. И. Голдин. Архангельск, 1997. С. 342; Сахаров К. Белая Сибирь // Восточный фронт адмирала Колчака / Сост. С. В. Волков. М., 2004. С. 168.

260

Эйхе Г. Х. На главном направлении // Разгром Колчака: сб. воспоминаний / Под ред. Л. М. Спирина. М., 1969. С. 167.

261

Петров И. М. Указ. соч. С. 70.

262

Абинякин Р. М. Увольнение бывших офицеров из РККА в 1921–1934 гг. // Вопросы истории. 2012. № 2. С. 91–103.

263

Городовиков О. И. Воспоминания. Элиста, 1969. С. 65–66; Дыбенко П. Е. В наступлении // В боях за Царицын: сб. воспоминаний / Под ред. М. Я. Клейнмана. Сталинград, 1959. С. 359; Калинин И. М. Указ. соч. С. 125.

264

Филипп Миронов (Тихий Дон в 1917–1921 гг.). Документы и материалы / Под ред. В. Данилова, Т. Шанина. М., 1997. С. 400–401.

265

Моряки в борьбе за власть Советов на Украине (ноябрь 1917–1920 гг.): сб. документов / Отв. ред. Н. И. Супруненко. Киев, 1963. С. 176, 465–466.

266

Гершельман А. Указ. соч. С. 365.

267

Деникин А. И. Очерки русской смуты. М., 2006. Кн. 2. Т. 2–3. С. 578.

268

Котомкин Д. Отправка на Северо-Западный фронт // Белая борьба на Северо-Западе России / Под ред. С. В. Волкова. М., 2003. С. 530.

269

Мамонтов С. Походы и кони. Париж, 1981. С. 430, 432–433.

270

Елисеев Ф. И. С хоперцами // Дневники казачьих офицеров / Сост. П. Н. Стрелянов (Калабухов). М., 2004. С. 300.

271

Примаков В. М. «Червонцы» // Этапы большого пути: воспоминания о Гражданской войне / Ред. В. Д. Поликарпов. М., 1962. С. 219.

272

Штейфон Б. А. Кризис добровольчества… С. 307.

273

Гоппер К. Начало и конец Колчака // Гражданская война в России: катастрофа Белого движения в Сибири / Сост. А. Смирнов. М., СПб., 2005. С. 158–159.

274

Голиков Ф. И. Красные орлы (из дневников 1918–1920 гг.). М., 1959. С. 101–103; Поздняков Е. И. Юность комиссара. М., 1962. С. 187; Примаков В. М. Указ. соч. С. 218; Балмасов С. С. Красный террор на востоке России в 1918–1922 гг. М., 2006. С. 199.

275

Штейфон Б. А. Кризис добровольчества… С. 348–349.

276

Плаудис П. Я. На фронтах Гражданской войны // Латышские стрелки в борьбе за Советскую власть в 1917–1920 годах: воспоминания и документы / Отв. ред. Я. П. Карстынь. Рига, 1962. С. 406.

277

Филипп Миронов (Тихий Дон в 1917–1921 гг.). С. 149.

278

Масянов Л. Гибель Уральского казачьего войска // Великий Сибирский Ледяной поход / Под ред. С. В. Волкова. М., 2004. С. 562.

279

Кузьмин Н. Н. Борьба за Север // Этапы большого пути: воспоминания о гражданской войне / Ред. В. Д. Поликарпов. М., 1962. С. 314–315; Как мы освобождали Ростов / Под ред. П. Я. Ивангородского. Ростов-на-Дону, 1935. С. 162; Гарашин Р Красные гусары. Мемуары. М., 1970. С. 116, 161–162.

280

Штейфон Б. А. Кризис добровольчества… С. 317–318.

281

Голиков Ф. И. Указ. соч. С. 81, 83; Филипп Миронов (Тихий Дон в 1917–1921 гг.). Документы и материалы. С. 150; Елисеев Ф. И. Указ. соч. С. 239.

282

Голиков Ф. И. Указ. соч. С. 103.

283

Поздняков Е. И. Указ. соч. С. 184–191.

284

Каликин. Судьба одного из офицеров // Каппель и каппелевцы / Под науч. ред. В. Ж. Цветкова. М., 2003. С. 282–283.

285

Добровольский С. Борьба за возрождение России в Северной области // Архив русской революции. М., 1991. Т. 3. С. 54.

286

Балмасов С. С. Указ. соч. С. 222–223.

287

Гарашин Р. Указ. соч. С. 96; Сухов С. А. Указ. соч. С. 138.

288

Плаудис П. Я. Указ соч. С. 418.

289

Вырыпаев В. О. Каппелевцы // Восточный фронт адмирала Колчака / Сост. С. В. Волков. М., 2004. С. 359.

290

Лебединский Д. Е. Штыки повернулись // Незабываемое: воспоминания / Сост. М. П. Ефремов, А. И. Смирнова [и др.]. М., 1961. С. 119–134.

291

Разиньков М. Е. Преподаватели Воронежского лесного института и революционные потрясения первой четверти ХХ века // Экологические и биологические основы повышения продуктивности и устойчивости природных и искусственно возобновленных лесных экосистем. Материалы международной научно-практической конференции, посвященной 100-летию высшего лесного образования в г. Воронеже и ЦЧР России / Под ред. С. С. Морковиной. Воронеж, 2018. Т. 1. С. 27–30.

292

Гершельман А. Указ. соч. С. 358.

293

Поздняков Е. И. Указ. соч. С. 191.

294

Штейфон Б. А. Кризис добровольчества… С. 307.

295

Корниловский полк в боях под Армавиром и Ставрополем // Второй Кубанский поход и освобождение Северного Кавказа / Сост. С. В. Волков. М., 2002. С. 494.

296

Филипп Миронов (Тихий Дон в 1917–1921 гг.). Документы и материалы. С. 77.

297

Телегин С. М. Курсанты в боях // Героическая оборона Петрограда в 1919 году (воспоминания участников). Ленинград, 1959. С. 140; Кривошеин С. М. Сквозь бури (воспоминания). М., 1959. С. 154–155.

298

Мухоперец И. М. Годы грозовые: воспоминания бывшего командира Морозовско-Донецкой дивизии. М., 1958. С. 76–78; Толмачев И. П. В степях донских. М., 1959. С. 119–120.

299

Из воспоминаний генерал-майора К. И. Гоппера о ярославском восстании 1918 года // Ярославское восстание. Июль 1918. М., 1998. С. 96.

300

Документы обвиняют: Сборник документов о чудовищных зверствах германских властей на временно захваченных ими советских территориях. Б.м., 1943 г. Вып. 1.

301

Смиловицкий Л. Л. Советские евреи пишут в Красную Армию, 1941–1945. Опыт формирования коллекции военных писем в Центре диаспоры при Тель-Авивском университете) // Русский архив. 2014. № 4. С. 236–252.

302

Архив военных писем Центра диаспоры Тель-Авивского университета (далее – Архив военных писем). Коллекция Л. Смиловицкого. Письмо Г. Я. (Зорика) Эпштейна своему отцу Якову Абрамовичу Эпштейну, 13 марта 1942 г.

303

Там же. Письмо Г. Я. (Зорика) Эпштейна своей матери Нине Яковлевне Эпштейн (Должанской), находившейся в эвакуации в Киргизии, 21 августа 1942 г.

304

Там же. Письмо Г. Я. (Зорика) Эпштейна Нине Яковлевне Эпштейн (Должанской), 19 августа 1943 г.

305

Там же. Коллекция Л. Смиловицкого. Письмо Г. Я. (Зорика) Эпштейна своему отцу Якову Абрамовичу Эпштейну, 13 марта 1942 г.

306

Число нашивок указывало на количество ранений и их степень. К лёгким ранениям (красного цвета) относились ранения мягких тканей без повреждения внутренних органов, костей, суставов, нервных стволов и крупных кровеносных сосудов, ожоги I и II степени; к тяжелым (желтые) – повреждение костей, суставов, внутренних органов и крупных кровеносных сосудов, ожоги и обморожения III и IV степени.

307

Там же. Письмо Г. Я. (Зорика) Эпштейна Нине Яковлевне Эпштейн (Должанской), 17 октября 1943 г.

308

Архив военных писем. Дневник М. А. Печерского. Дневник был предоставлен архиву Центра диаспоры Диамаром Печерским, сыном М. А. Печерского, в августе 2013 г.

309

Симонов К. М. Разные дни войны. Дневник писателя. М., 1982.

310

Архив военных писем. Дневник М. А. Печерского. С. 93, 94, 100.

311

Архив военных писем. Письмо Реувена Шифмана Ноте Чечику в Крым, 2 августа 1941 г. Перевод с идиш Б. Быховского.

312

Трефной – недозволенный, грязный, некошерный, нечистый.

313

Смиловицкий Л. Евреи в Турове. История местечка Мозырского Полесья. Иерусалим, 2008. С. 636.

314

Архив военных писем. Письмо Геннадия Яковлевича Грабовского в Магнитогорск, 24 ноября 1941 г.

315

Ефремов – город в Тульской области РСФСР, был освобожден от немецкой оккупации 13 декабря 1941 г., в ходе Елецкой операции Юго-Западного фронта.

316

Архив военных писем. Письмо Исаака Кагана Григорию Грайзеру в г. Пензу, 7 января 1942 г.

317

Там же. Письмо Исаака Кагана Григорию Грайзеру в г. Пензу, 12 апреля 1942 г.

318

Ноты народного комиссара иностранных дел СССР В. М. Молотова «О повсеместных грабежах, разорении населения и чудовищных зверствах германских властей на захваченных ими советских территориях» 6 января 1942 г. и «О повсеместных грабежах, о чудовищных злодеяниях, зверствах и насилиях немецко-фашистских захватчиков в оккупированных советских районах и об ответственности германского правительства и командования за эти преступления» 27 апреля 1942 г.

319

Имеется в виду нота В. М. Молотова от 6 января 1942 г. «О повсеместных грабежах, разорении населения и чудовищных зверствах германских властей на захваченных ими советских территориях» (опубликована: Правда. 1942. 7 янв.).

320

Архив военных писем. Письмо Сергея Михайловича Крюкова Дине Михайловне Гулько-Крюковой в поселок Январцево Приурального района, Западно-Казахская область, 14 февраля 1942 г.

321

Речь идет о ноте В. М. Молотова от 27 апреля 1942 г. «О чудовищных злодеяниях, зверствах и насилиях немецко-фашистских захватчиков в оккупированных советских районах и об ответственности германского правительства и командования за эти преступления».

322

Архив военных писем. Письмо Менаше Берковича Ваила Бэле Шлемовне Вайл-Новак в г. Бугуруслан Чкаловской обл., 28 апреля 1942 г.

323

Там же. Дневник ученицы 6–8 класса Лии Ратнер. Урал, село Осинцево Кишертского района Молотовской (ныне Пермской) области. Запись от 30 ноября 1942 г.

324

Там же. Письмо Исаака Рафаиловича Кагана в г. Пензу, 25 декабря 1942 г.

325

Там же. Письмо Якова Моисеевича Скульского Эмме Брохман, 18 мая 1942 г.

326

Там же. Письмо Якова Моисеевича Скульского Эмме Брохман, 25 июля 1944 г.

327

Архив военных писем. Письмо Якова Моисеевича Скульского Эмме Брохман, 6 июля 1944 г.

328

Дубина К. Злодеяния немцев в Киеве. М., 1945. С. 47.

329

Архив военных писем. Письмо Ш.В. Лапидуса Р. Д. Баркач, 8 августа 1944 г.

330

Там же. Письмо Самуила Львовича Каца Лазарю Львовичу Кацу, 1 августа 1944 г.

331

Там же.

332

Дубина К. Указ. соч. С. 47.

333

Архив военных писем. Письмо Шеваха Вульвовича Лапидуса, 1 февраля 1945 г.

334

Архив военных писем. Письмо Михаила (Минделя) Ратинского своей семье, 13 января 1942 г.

335

Там же. В. Рывкина из Челябинска 1 июля 1942 г. в г. Кунгур Молотовской (ныне Пермской) обл.

336

Там же. Письмо Давида Райхмана своей матери в эвакуацию в г. Бухаре, 2 ноября 1944 г.

337

Там же. Письмо полковника Хаима Мордуховича Шкляра своей жене Раисе Исааковне Пастернак, 1943 г. Без точной даты.

338

Музей истории и культуры евреев Беларуси (Минск). Папка «Холокост», Волковыск. Письмо Давида Гама, 4 января 1944 г.

339

Архив военных писем. Письмо Михаила Абрамовича своей семье, 6 августа 1944 г.

340

Речица была освобождена 18 ноября 1943 г.

341

Архив военных писем. Письмо Юрия Исаевича Марголина Гене Абрамовне Спевак в г. Речицу Гомельской обл., 23 августа 1944 г.

342

Там же. Письмо Юрия Хацкелевича Пинского Г. И. Пинской в г. Копейск Челябинской обл., 3 февраля 1944 г.

343

Там же. Письмо С. М. Канцедикаса Элишеве Канцедикас в г. Куйбышев, 30 марта 1944 г.

344

Архив военных писем. Письмо А. А. Радзивановича Анне Радзиванович, 1943 г. без точной даты.

345

Архив музея истории и культуры евреев Беларуси. Письмо Григория Исааковича Пугача, 8 ноября 1943 г.

346

Смиловицкий Л. Евреи в Турове: история местечка Мозырского Полесья. Иерусалим, 2008. С. 656.

347

Алексей Черный погиб в партизанском отряде соединения С. А. Ковпака.

348

Свидетелями выступили его земляки из Турова, служившие в 215-й запасном стрелковом полку.

349

Архив Управления КГБ Гомельской области. Д. 9238. Л. 226.

350

Письма были переданы в архив Центра диаспоры Валентиной Беловой (Зильберман), 13 февраля 2013 г.

351

100 еврейских местечек Украины. Вып. 2. Подолия. СПб., 2000.

352

Архив военных писем. Письмо Марии Михайловны Вагановой Давиду Шлемовичу Пинхасику, 14 августа, 1944 г.

353

Там же. Письмо Леонида Савиковского Иосифу Савиковскому, 13 августа 1944 г.

354

Эренбург И. «Они отомстят за все» // Правда. 1944. 2 апр. С. 3

355

Письмо Ефима Израилевича Розиноера 15 сентября 1944 г. Опубликовано: Знамя. 1988. № 6. С. 208–209.

356

Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации. Ф. 33. Оп. 686196. Д. 2081. Л. 144.

357

Белорусский государственный архив-музей литературы и искусства (далее – БГАМЛИ). Письмо М. Широковой-Клейн из г. Ташкента А. Кучеру в г. Москву 23 марта 1942 г. Ф. 446. Оп. 1. Д. 232. Л. 12–13.

358

Архив военных писем. Письмо Меера Цыпина к его племяннику Моизу (Марку) Цыпину в Ленинград, 22 января 1944 г.

359

Цыпин В. Евреи в Мстиславле. Иерусалим, 2006. С. 154–157.

360

Архив военных писем. Письмо Якова Ароновича Гузмана, 25 ноября 1943 г.

361

Там же. Письмо Александра Хаимовича Зингермана из г. Горького – Доне Хаимовне (Доре Михайловне) Самойлович на рудник Кок-Янгак Джалалабадской обл. Киргизская ССР, 12 марта 1944 г.

362

Книга Скорби Украины. Донецкая область. Т. 2 / Под ред. И. О. Герасимова. Донецк, 2001. С. 701–702.

363

Архив военных писем. Письмо лейтенанта М. Миркина своим родителям Лазарю и Саре Миркиным в Черею из г. Куйбышева, 29 июня 1944 г.

364

Миркин М. От Череи до Чикаго. Иерусалим, 2013. С. 7.

365

Архив военных писем. Запрос Гельфанда о судьбе Литвина Янкеля Цаловича, Баданина Герусия Зиселевича, Свислочский сельсовет, 14 сентября 1944 г.

366

Trials of War Criminals before the Nuerenberg Military Tribunals under Control Council Law. № 10, Nuerenberg, October 1946 – April 1949 (Green Series). Washington, 1951. Vol. 10. P. 1259.

367

Личный архив Григория Рейхмана (Ашдод). Письмо Григория Жоги Розалии Кричевской, 17 апреля 1944 г.

368

Из личного архива Биньямина Зельцера в Ашдоде. Письмо соседки (фамилия не сохранилась) из г. Керчи в г. Алма-Ата, 3 марта 1942 г.

369

Архив музея истории и культуры евреев Беларуси в Минске. Папка «Холокост». Борисовский район, д. Лисино. Письмо И. Ф. Селицкого, 27 июля 1944 г.

370

Ури Гиршевич Финкель (1896–1957) – еврейский литературный критик, переводчик и литературовед, в годы войны печатался в газ. «Эйникайт».

371

Архив военных писем. Письмо Александра Ганусевича Ури Финкелю, 30 августа 1944 г.

372

Купин, село в Городокском районе Хмельницкой области, Украина. По переписи 1897 г. 96,5 % (1351 человек) – евреи. На 1926 г. – 1089 евреев. В августе 1942 г. более 300 евреев были расстреляны и погребены на еврейском кладбище.

373

Там же. Письмо Сони Нисенгольц из м. Городок, Каменец-Подольский р-н, УССР, Эстер Розенвасер из д. Алмачи, Можгинский р-на Удмуртская АССР, 17 апреля 1945 г.

374

В годы оккупации в Одессе по разным оценкам погибло от 60 до 80 тыс. евреев. См.: Черкасов А. А. Оккупация Одессы. Год 1941. Очерки. Одесса, 2007. С. 88, 129.

375

Архив военных писем. Письмо Михаила и Екатерины Токаренко из г. Одессы Риве Мостинской на станцию Или Туркестанской ж.-д., лесозавод Турксиба Алма-Атинской области, 1944 г. Без точной даты.

376

Kruglov A., Feferman K. Bloody Snow. The Mass Slaughter of Odessa Jews in Berezovka Uezd in the First Half of 1942 // Yad Vashem Studies. 2019. Vol. 47. № 2. P. 14–44.

377

Архив военных писем. Письмо Ф. Я. Тарло из поселка Акбулак Чкаловской (Оренбургской) области Эдди Пивенштейн в г. Анжерка Кемеровской обл., 19 июля 1944 г.

378

Круглов А. Катастрофа украинского еврейства 1941–1944 гг. Харьков, 2001. C. 68.

379

Архив музея истории и культуры евреев Беларуси в Минске. Папка «Холокост». Борисовский район, д. Лисино. Письмо И. Ф. Селицкого, 27 июля 1944 г.

380

Анатолий Васильевич Богатырёв (1913–2003) – белорусский советский композитор и педагог, в годы войны эвакуирован в Свердловск, работал проректором консерватории, написал кантаты «Ленинградцы» (1942) и «Белорусским партизанам» (1943), в августе 1944 г. возвратился в Минск.

381

БГАМЛИ. Ф. 190. Оп. 2. Д. 273. Письма Н. Е. Богатыревой А. В. Богатыреву из г. Витебска в г. Москву, 12 и 24 июля 1944 г.

382

Архив военных писем. Письмо Марии Вагановой Давиду Пинхасику, 25 августа 1944 г.

383

Архив военных писем. Письмо Песи Йохельсонен с. Дебесы Удмуртской АССР Овадию Натановичу Йохельсону, 10 октября 1944 г.

384

Там же. Письмо Элеоноры Тубеншляк из г. Галле (Германия) Л. Смиловицкому, 13 февраля 2013 г.

385

Село Новоукраинка Бильмакского района Запорожской обл. (Украина).

386

Там же. Письмо Элеоноры Тубеншляк Л. Смиловицкому, 3 февраля 2013 г.

387

Там же. Письмо Давида Райхмана своей матери в эвакуацию в г. Бухару, 2 ноября 1944 г.

388

Авром (Абрам Герцевич) Суцкевер (1913–2010) – идишистский поэт, участник подполья в Вильнюсском гетто, в сентябре 1943 г. с отрядом участников добрался до Нарочанских лесов в Белоруссии, в 1946 г. выступал свидетелем на Нюрнбергском процессе.

389

Слова «евреи», «гетто», «геноцид» в письме не упоминаются.

390

Архив военных писем. Письмо Д. З. Шкляринского Элишеве Канцедикас, 14 сентября 1944 г.

391

Клоога – концентрационный лагерь недалеко от посёлка Клоога, в 38 км от Таллинна. В 1943–1944 гг. в лагерь были доставлены несколько сотен евреев из гетто Каунаса, Вильнюса и концлагеря Саласпилс в Латвии, которых впоследствии использовали на торфоразработках, строительстве и производстве. Здесь также содержались военнопленные, угнанные советские граждане, эстонские политические заключенные. Когда 19 сентября 1944 г. части Красной Армии неожиданно прорвались почти к самому лагерю, немецкое командование приказало расстрелять всех 2 тыс. узников. Узников погнали на ж-д станцию Клоога, куда накануне привезли дрова. Узникам было приказано взять по одному полену и нести к месту расстрела, где потом из трупов разожгли костры. Немцы покинули лагерь в ночь на 20 сентября 1944 г.

392

Там же. Письмо Элишевы Канцедикас Соломону Канцедикасу, 6 декабря 1944 г.

393

Архив военных писем. Письмо соседки (фамилия не сохранилась) Доры Моисеевны Пекер из г. Керчи, 3 марта 1942 г.

394

Там же. Письмо Ф. Я. Тарло Эдди Пивенштейн, 19 июля 1944 г.

395

Архив музея истории и культуры евреев Беларуси. Письмо Марлены Константиновны Мисник из г. Горького, 1944 г. Без точной даты.

396

Архив военных писем. Письмо Григория Исааковича Пугача, 8 ноября 1943 г.

397

Архив военных писем. Запрос Гельфанда о судьбе Литвина Янкеля Цаловича, Баданина Герусия Зиселевича, Свислочский сельсовет, 14 сентября 1944 г.

398

Там же. Письмо Юрия Хацкелевича Пинского из г. Киева Г. И. Пинской в г. Копейск Челябинской обл., 19 июля 1944 г.

399

Сообщение ЧГК СССР «О разрушениях и зверствах, совершенных немецко-фашистскими захватчиками в городе Киеве» // Красная звезда. 1944. 29 февр. С. 2.

400

Центральный государственный архив общественных объединений Украины. Ф. 166. Оп. 3. Д. 372. Л. 22.

401

Архив военных писем. Письма Хаима Мордуховича Шкляра Раисе Исааковне Пастернак 1943 г. и 1944 г. Без точной даты.

402

Архив военных писем. Письмо Шеваха Львовича Лапидуса, 17 августа 1944 г.

403

Там же. Письмо Моисея Гинзбурга родителям в г. Баку, 2 февраля 1945 г.

404

Там же. Письмо Моисея Гинзбурга родителям в г. Баку, 7 марта 1945 г.

405

Там же. Письмо Моисея Гинзбурга, 5 февраля 1945 г.

406

До 8 мая 1945 г., т. е. до официальной капитуляции остатков немецких оккупационных войск в так называемом Курляндском котле. См.: Крысин М., Литвинов М. Латышские «лесные братья» и немецкие спецслужбы 1941–1956. М., 2016. С. 217–275; Hunt V. Blood in the Forest: The End of the Second World War in the Courland Pocket. Warwick, 2017. P. 210–221.

407

В российской и западной историографии Второй мировой войны нет общепринятой оценки численности гражданского населения, находившегося в 1941–1945 гг. на оккупированных нацистами территориях СССР. По мнению автора, в данной статье достаточно указания приводимых в различных источниках оценок, колеблющихся между 70 и 80 млн человек. См., напр.: Ермолов И. Три года без Сталина. Оккупация: советские граждане между нацистами и большевиками, 1941–1944. М., 2010. С. 7; Семиряга М. Коллаборационизм. Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М., 2000. С. 203–204; Соколов Б. Оккупация. Правда и мифы. М., 2002. С. 1.

408

Автор знаком с принятым в современной российской историографии Второй мировой войны делением явления взаимодействия населения оккупированных территорий с немецкими оккупационными властями на «коллаборационизм» (осознанное предательство) и «сотрудничество» (вынужденные и неизбежные в условиях оккупации контакты и связи с оккупантами). См., напр.: Кудряшов С. Предатели, «освободители» или жертвы режима? Советский коллаборационизм (1941–1942) // Свободная мысль. 1993. № 14. С. 91; Семиряга М. Коллаборационизм… С. 5–9. По мнению автора, в рамках настоящей статьи, не ставящей своей целью выяснение природы взаимодействия оккупантов и оккупируемых, обе указанные поведенческие стратегии могут для простоты изложения быть обозначены обобщенным термином «коллаборационизм».

409

Крысин М., Литвинов М. Указ. соч. С. 132–183; Лисенко О., Нестеренко В. Окупацiйний режим на Украiни у 1941–943 рр.: адмiнiстративний аспект // Архiви окупацii 1941–944. Киiв, 2006. С. 768; Синицын Ф. Национальная политика Германии на оккупированной территории СССР в начальный период Великой Отечественной войны // Вопросы истории. 2015. № 6. С. 47–7; Чуев С. Проклятые солдаты. М., 2004. С. 343–45, 386–91, 408–09, 441; Hoffman J., Klink E., Mьller R.-D., Ueberschдr G. Der Angriff auf die Sowjetunion // Das deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Band 4. Stuttgart, 1983. S. 1057–1058.

410

Абовян Е., Дзюбан В. Использование потенциала оккупированной территории Брянского региона в борьбе между советским и германским руководством в 1941–1943 гг. // Вестник КГУ им. Н. А. Некрасова. 2018. № 2. С. 34–35; Варфоломеева М. Коллаборационизм в годы Великой Отечественной войны (на примере территории современной Белгородской области в 1941–1943 гг.) // Научные Ведомости. 2011. № 19 (114). С. 202–208; Каваленя А., Саракавк I. Беларусь напяр.даднi i ўгады Другой сусветнай i Вялiкай Айчыннай войн: дапаможнiк; пад р.д. А. А. Каваленi. Мiнск, 2008. С. 100–02; Ковалев Б. Нацистская оккупация и коллаборационизм в России 1941–944. М., 2004. С. 42, 86, 100–01..

411

Дерейко I. Украiнськi допомiжнi воєнiзованi формування нiмецькоi армі i поліцii в генеральнiй окрузi Киiв у 1941–943 рр. // Архiви окупацii 1941–944. Киiв, 2006. С. 796–04; Заболотна Т. Структура цивiльних органiв окупацiйноi влади в Києвi // Там же. С. 770–773; Каваленя А., Саракавш I. Указ. соч. С. 78–79, 102–108; Ковалев Б. Указ. соч. С. 36–55, 87—136; Помогаев В. Коллаборационизм в СССР в годы Второй мировой войны // Вестник Томского государственного университета. 2001. № 4 (24). С. 32–38; Романько О. Советский легион Гитлера. Граждане СССР в рядах вермахта и СС. М., 2006. С. 117–548; Синицын Ф. «Восточные формирования» гитлеровской армии в период коренного перелома в Великой Отечественной войне (ноябрь 1942 г. – конец 1943 г.) // Военно-исторический журнал. 2015. № 1. С. 13–17; Чуев С. Указ. соч. С. 61–189, 273–377, 395–398, 408–432, 438–543; Boog H., Forster J., Hoffman J., KlinkE., Muller R.-D. Op. cit. P. 1058–1070; Dean M. Collaboration in the Holocaust. Crimes of the Local Police in Belorussia and Ukraine, 1941-44. London, 2000. P. 60–61.

412

Дробязко С. Советские граждане в рядах вермахта. К вопросу о численности // Великая Отечественная война в оценках молодых. М., 1997. С. 131–133; Журавлев Е. Гражданский коллаборационизм в годы немецко-фашистской оккупации (1941–1943 гг.): На материалах Юга России // Вестник Челябинского государственного университета. 2009. № 16 (154). История. Вып. 32. С. 67; Ковалев Б. Указ. соч. С. 86; Романько О. Указ. соч. С. 116–117; Судьба военнопленных и депортированных граждан СССР. Материалы комиссии по реабилитации жертв политических репрессий // Новая и новейшая история. 1996. № 2. С. 95.

413

Хасс Г. Германская оккупационная политика в Ленинградской области (1941–1944 гг.) // Новая и новейшая история. 2003. № 6. С. 119.

414

Ковалев Б. Указ. соч. С. 59–84; Кулинок С. Немецкие разведывательно-диверсионные школы и курсы на территории РСФСР в годы Великой Отечественной войны (по материалам Национального Архива Республики Беларусь) // Ученые Записки Новгородского государственного университета им. Ярослава Мудрого. 2018. № 4 (16). URL: https://www.novsu.ru/ univer/press/eNotes1/i.1086055/?id=1471152 (дата обращения: 15.08.2020); Крысин М., Литвинов М. Указ. соч. С. 186–187; Чуев С. Указ. соч. С. 190–250; Шнеер А. Профессия смерть. Учебный лагерь СС «Травники». Преступления и возмездие. М., 2019. С. 357–361.

415

В обсуждаемом контексте не принимаются в расчет спорадические контакты и договоренности тактического характера между различными польскими подпольными и партизанскими формированиями и представителями германских оккупационных властей в последний год Второй мировой войны. См., напр.: Wieczorkiewicz P Historia polityczna Polski 1935–1945. Warszawa, 2005. P. 393–394.

416

См. на примере латышского национального сопротивления, часть видных участников которого сперва сотрудничала с немцами, а с лета 1943 г. добивалась восстановления независимости Латвии под опекой западных держав: Колодежный В., Репников А., Симиндей В. Из «шведского досье» советской разведки об активности латышских и эстонских националистов (1944–1945 гг.) // Журнал российских и восточноеврепейских исторических исследований. 2019. № 2 (17). С. 241–254; Крысин М., Литвинов М. Указ. соч. С. 228–234; Neiburgs U. Draudu un cenbu loka. Latvijaspretosanas kustiba un Rietumu sabiedrotie (1941–1945). Riga, 2017. P. 96–115, 157–217, 249–285.

417

См., напр., краткий обзор деятельности партизанской разведки без упоминания ее работы против коллаборационистов в воспоминаниях бывшего начальника Белорусского штаба партизанского движения Петра Калинина: Калинин П. Партизанская республика. 3-е изд. Минск, 1976. С. 259–262.

418

Некоторым исключением является монография о разведке Белорусского штаба партизанского движения, изданная в 1980 г. и покрывающая достаточно короткий временной период – с сентября 1943 г. по июль 1944 г. Однако и в ней вопросу сбора развединформации «об антисоветских и националистических организациях и воинских формированиях, созданных фашистами», было отведено всего три коротких абзаца – менее одной страницы – почти в самом конце более чем стостраничного текста. См.: Киселев В. Партизанская разведка. Сентябрь 1943 – июль 1944. Минск, 1980. С. 111. См. подробный обзор советских и зарубежных публикаций о советской партизанской разведке, увидевших свет до 1991 г.: Falkov Y. Forest Spies. The Intelligence Activity of the Soviet Partisans 1941–1945 (иврит). Jerusalem, 2017. P. 3–5.

419

Шанцева Е. Историография проблемы коллаборационизма в СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. // Вестник Томского государственного университета. 2010. № 6 (20). С. 284–288. См. также о болезненной реакции председателя КГБ Андропова на обсуждение темы коллаборационизма в СССР: Нордман Э. Не стреляйте в партизан… Минск, 2007. С. 64; и цитату из статьи за подписью заместителя Андропова генерал-полковника Семена Цвигуна, согласно которой «при проведении операций за линией фронта чекисты постоянно ощущали помощь и поддержку подавляющего большинства советских граждан»: Цвигун С. Советские чекисты в годы Великой Отечественной войны // Труды Высшей Школы КГБ. 1971. № 2. С. 13.

420

Кринко Е. Великая Отечественная война: Проблемы формирования источниковой базы // Русский Архив. 2015. № 8 (2). С. 77.

421

Так, например, польский историк Богдан Мусиал, автор объемного труда о белорусских партизанах, посвятил несколько глав своей книги борьбе партизан с коллаборантами, но в этом контексте вообще не упомянул партизанскую разведку. См.: Musiat B. Sowjetische Partisanen 1941–1944. Mythos und Wirklichkeit. Paderborn, Munchen, Wien, Zurich, 2009. См. также изданный в России военно-исторический очерк о партизанском движении под общей редакцией проф. Золотарева, посвятивший четыре страницы описанию деятельности партизанской разведки, но не коснувшийся ее работы по коллаборационистам: Партизанское движение. По опыту Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. / Под ред. В.А. Золотарева. М., 2001. С. 210–214. А также: Попов А. 15 встреч с генералом КГБ Бельченко. М., 2002; Его же. НКВД и партизанское движение. Факты и документы. М., 2003; Пятницкий В. За линией советско-германского фронта // Новая и новейшая история. 2005. № 6. С. 16–37; Фрейдзон М. Репортаж из-за линии фронта. Партизанская война в Ленинградском партизанском регионе (1941–1944 гг.). СПб., 2010; Глава «Подпольно-партизанский второй фронт» (Пiдпiльно-партизанський «другий фронт») в книге: Коваль М. Украïна в Другiй Свитовiй i Великiй Витчизнянiй вiйнах (1939–1945 рр.). 12 том. Киïв, 1999. С. 256–272; Глава «Cоветские партизаны в Латвии» (Padomju partizāni Latvij ā) в книге: Bleiere D., Butulis I., Feldmanis I., Stranga A., Zunda A. Latvij a Otrajā Pasaules Karā. Rīga, 2008. P. 328–333.

422

Ковалев Б. Указ. соч. С. 94–95, 100, 108.

423

PSRS kaujinieki Latvija. II dala. Dokumenti un materiali. Sast. Heinrihs Strods. Riga, 2007. P. 10.

424

Motyka G. Ukrainska partyzanka 1942–1960. Dzialalnosc Organizacji Ukrainskich Nacjonalistow i Ukrainskiej Powstanczej Armii. Warszawa, 2015. P. 241. См. также другие примеры публикаций, вкратце затронувших тему разведработы советских партизан против коллаборационистов: Гогун А. Сталинские коммандос. Украинские партизанские формирования 1941–1944. М., 2012. С. 243–244, 250–252; Доморад К. Разведка и контрразведка в партизанском движении в Белоруссии 1941–1944 гг. Минск, 1995. С. 107; Стародубцев А. Дважды невидимый фронт. Ленинградские чекисты в тылу врага. М., 2010. С. 277; Falkov Y. Between the Nazi Hammer and the Soviet Anvil: the untold story of the Red guerrillas in the Baltic Region, 1941–1945 // Unknown Conflicts of the Second World War. Forgotten Fronts / ed. by C. Murray. London, New York, 2019. P. 112; Grenkevich L. The Soviet Partisan Movement 1941–1944. London: Frank Cass, 1999. P. 276–277; Hill A. The War Behind the Eastern Front. The Soviet Partisan Movement in North-West Russia 1941-44. London, 2005. P. 62–63.

425

Барановский В. Справочная книжка по тактике. 2-е изд. М., 1928. С. 147–148.

426

Тинченко Я. Голгофа русского офицерства в СССР 1930–1931 гг. М., 2000. С. 256, 453.

427

Российский государственный архив социально-политической истории (далее – РГАСПИ). Ф. 69. Оп. 1. Д. 480. Л. 156–158.

428

Национальный Архив Республики Беларусь (далее – НАРБ). Ф. 4п. Оп. 33а. Д. 40. Л. 1-54.

429

Архив Яд Вашем (далее – АЯВ). Ф. M-37/569. Л. 32.

430

«Підсумкова доповідь про бойову й агентурно-оперативну роботу 4-го управління НКДБ УРСР в 1941–1945 рр.». Галузевий державний архiв Службі безпеки України (ГДА СБУ). Спр. 86751 // З архівів ВУЧК–ГПУ–НКВД–КГБ. 1995. № 1/2. С. 15–27.

431

АЯВ. Ф. M-37/149. Л. 3-97.

432

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов / Ред. колл. Н. Патрушев [и др.]. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 32–38.

433

Там же. Док. 799. С. 104–105.

434

См.: Государственный архив Брянской области (далее – ГАБО) Ф. 1650. Оп. 1. Д. 68. Л. 70. Цит. по: Аксенова Н. Разведывательная работа в брянских партизанских отрядах в 1941–1943 годах // Виртуальный музей Великой Отечественной войны на Брянщине. URL: http://libryansk.ru/razvedyvatelnaya-rabota-v-bryanskih-partizanskih-otryadah-v-19411943-godah.11737/#6 (дата обращения: 15.08.2020).

435

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 744. Л. 1-11.

436

Нордман Э. Указ. соч. С. 63.

437

Центральный государственный архив общественных объединений Украины (далее – ЦДАГОУ). Ф. 57. Оп. 4. Спр. 93. Арк. 16–17.

438

См. о выходе Судмалиса в оккупированную Белоруссию, а затем в советский тыл: Дризул А. Борьба латышского народа в годы Великой Отечественной войны. Рига, 1970. С. 403–404; Bleiere D., Butulis I., Feldmanis I., Stranga A., Zunda A. Op. cit. P. 325–326; Vestermanis M. Vestules nakamibai. Latvijas partizanu kustibas un komunistiskas pagndes cinitaju pirmsnaves atvadas. Riga, 1965. P. 23–26.

439

Так И. Судмалис именовал созданную еще в независимой Латвии латышскую фашистскую организацию «Перконкрустс». См. о ней: Крысин М., Литвинов М. Указ. соч. С. 53–57, 100–107.

440

Указанный отчет Судмалиса, будучи разослан по его написании всем заинтересованным советским инстанциям, сохранился в архиве Литовского штаба партизанского движения. См.: Литовский Особый Архив (далее – LYA). F. 1. Ap. 1. B. 26. L. 6–8.

441

См.: Партизанское движение… С. 56–58.

442

LYA F. 1. Ap. 1. B. 18. L. 255-255ap.

443

См., напр.: Там же. L. 215–222.

444

Там же. L. 255-255ap.

445

См. примеры: АЯВ. Ф. M-40/RCM-35. Л. 35–36; Там же. Ф. M-40/RCM-36, Л. 60, 68; Там же. Ф. M-40/RCM-41. Л. 169.

446

Указания К. Ворошилова и П. Пономаренко начальникам территориальных штабов и представителям ЦШПД на фронтах о способах разложения антисоветских отрядов и частей, формируемых немцами на оккупированной территории, 6 ноября 1942. См.: Партизанское движение в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: Документы и материалы // Русский Архив: Великая Отечественная. Т. 20 (9). М., 1999. С. 165–166.

447

См. примеры подобных сообщений, направленных в ЦШПД Украинским ШПД с сентября 1942 г. по февраль 1943 г.: АЯВ. Ф. M-37/418. Л. 44; Там же. Л. 46–47; Там же. Ф. M-37/420. Л. 59.

448

См. пример справочного материала по украинским националистам, направленного разведотделом Украинского ШПД украинскому коммунистическому руководству в январе 1943 г.: АЯВ. Ф. M-37/14-19. Л. 20–37.

449

См., напр., справку Украинского ШПД неизвестному адресату об административном устройстве и деятельности рейхскомиссариата Украина, датированную 12.1.43: Там же. Ф. M-37/12. Л. 1-16.

450

См. о трудностях развертывания партизанского движения в Молдавии: Гогун А. Указ. соч. С. 460; Statiev A. Was Smuglianka a Lunatic or a Siguranta’s Agent-Provocateur? Peculiarities of the Soviet Partisan Struggle in the Western Borderlands // The Journal of Strategic Studies. 2008. Vol. 31. № 5. P. 743–770.

451

Принятая в советской документации аббревиатура Литовского штаба партизанского движения – ЛШПД – аналогична таковой Латвийского и Ленинградского партизанских штабов. Во избежание путаницы в тексте данной статьи используются полные названия всех трех штабов.

452

См. примеры подобных разведдонесений Литовского ШПД, переданных различным советским инстанциям, включая Сталина: LYA. F. 1. Ap. 1. B. 19. L. 59; Там же. L. 212; Там же. L. 242; Там же. B. 23. L. 16–17; Там же. L. 34–36.

453

См., напр., сообщение первому секретарю ЦК КП (б) Латвии Яну Калнберзину от 23.4.43: РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 465. Л. 2–7.

454

Создано в январе 1942 г. См.: Органы государственной безопасности СССР… С. 40–42.

455

См., напр.: Латвийский Государственный Архив (далее – LVA). F. 302. Apr. 5. L. 59. Lp. 1-17.

456

См., напр.: Зборнiк лiстовак усенароднай партызанскай барацьбы у Беларусi ўгады Вялiкай Айчыннай вайны (1941–944 гг.) / Под ред. Ц. Гарбунова, Ф. Новиковой, И. Кожар. Минск, 1952. С. 466–68.

457

См., напр., подписанный И. В. Сталиным приказ «Об улучшении разведывательной работы партизанских отрядов» от 19.4.43: Киселев В. Указ. соч. С. 12–13; а также датированное серединой июня 1943 г. требование первого секретаря ЦК КП (б) У Хрущева от подчиненных ему украинских партизан усилить разведывательную и разложенческую работу в рядах украинских националистов: АЯВ. Ф. 37/573. Л. 9.

458

С апреля 1943 г. УШПД подчинялся не ЦШПД Пономаренко, а Сталину как главе Ставки ВГК и Хрущеву как первому секретарю ЦК КП (б) У. См.: Гогун А. Указ. соч. С. 32.

459

См. наиболее полное описание строения партизанского разведаппарата: Falkov Y. Forest Spies… P. 82–92.

460

См. уникальное описание финансового аспекта деятельности партизанского разведаппарата: Falkov Y. Forest Spies… P. 170–173.

461

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 22. Спр. 75. Арк. 44–47. Очевидно, упоминание Смоленска в качестве постоянного местопребывания командного состава РОА вызвано тем фактом, что этот город формально считался центром деятельности так называемого Русского национального комитета, созданного «командующим» РОА генералом-предателем Андреем Власовым и его немецкими покровителями. См.: Презентация сборника документов «Генерал Власов: история предательства» // Государственный архив Российской Федерации. 2015. 1 июля. URL: http://statearchive.ru/606 (дата обращения: 15.08.2020).

462

ЦДАГОУ. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 62. Арк. 1–7.

463

АЯВ. Ф. 37/14-19. Л. 12–19.

464

ЦДАГОУ. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 275. Арк. 30.

465

Киселев В. Указ. соч. С. 111.

466

АЯВ. Ф. 41/101-111. Л. 1–2.

467

См., напр.: Селеменев В., Шимолин В. Охота на палача. Минск, 2007. С. 55–70. См. также датированный 5 февраля 1944 г. отчет самого Казанцева о его неудачной попытке ликвидировать Кубе: НАРБ. Ф. 4п. Оп. 33а. Д. 609. Л. 2–6.

468

См. о Рыгоре Мурашко, его деятельности в коллаборационистской «Беларусской газете» и дальнейшей судьбе: Жук А. Рыгор Мурашка // Наследие Слуцкого края. Сайт увлеченных историей Случчины. 2013. 4 дек. URL: http://nasledie-sluck.by/ru/people/Literators/3955/ (дата обращения: 15.08.2020).

469

НАРБ. Ф. 4п. Оп. 33а. Д. 611. Л. 1—61. См. также другие донесения Мурашко: Там же. Д. 612. Л. 1-13.

470

Там же. Ф. 1450. Оп. 1. Д. 12. Л. 26.

471

Национальная Библиотека Республики Беларусь (далее – НББ). Коллекция военных публикаций. Единицы хранения 096/16035 и 096/16127; См. также: Зборнiк лiстовак… С. 231–233, 430–431.

472

НАРБ. Ф. 1450. Оп. 3. Д. 113. Л. 34.

473

НАРБ. Ф. 1450. Оп. 1. Д. 15. Л. 62–63.

474

НАРБ. Ф. 1450. Оп. 2. Д. 5. Л. 48–50.

475

НАРБ. Ф. 1450. Оп. 1. Д. 886. Л. 80.

476

Там же. Л. 80 об.

477

См., напр.: Там же. Оп. 2. Д. 5. Л. 43–47; Там же. Л. 51–52.

478

См., напр.: LYA. F. 1. Ap. 1. B. 22. L. 50.

479

Там же. B. 26. L. 85.

480

LYA. F. 1. Ap. 1. B. 22. L. 122.

481

Там же. L. 127.

482

См., напр.: Там же. B. 23. L. 64.

483

Там же. B. 2. L. 15–28.

484

LVA. F. 302. Apr. 1. L. 29. Lp. 99.

485

Там же. Apr. 2. L. 33. Lp. 10.

486

Там же. Lp. 88–89.

487

LVA. F. 302. Apr. 2. L. 68. Lp. 50.

488

Эстонский Государственный Архив (далее – ERAF) F. 4. N. 1 S. 59. L. 58; Там же. L. 64.

489

См. о географии, характерных чертах и эффективности советской партизанской деятельности в Прибалтике: Falkov Y. Between the Nazi Hammer and the Soviet Anvil… P. 96—119.

490

ERAF. F. 4. N. 1. S. 80. L. 42.

491

См., напр.: Там же. S. 60. L. 8—10; Там же. S. 12–13.

492

LYA. F. 1. Ap. 1. B. 28. L. 96.

493

Там же. B. 24. L. 31; B. 28. L. 119.

494

См., напр.: LYA. F. 1. Ap. 1. B. 20. L. 24–46; B. 24. L. 8-11; 29–31; ERAF, F. 4. N. 1. S. 49, S. 51, S. 59, S. 62.

495

Там же. B. 28. L. 104.

496

Последним расформированным 1 января 1945 г. советским партизанским штабом был УШПД. См.: Гогун А. Указ. соч. С. 37.

497

LVA. F. 302. Apr. 2. L. 33. Lp. 69–70.

498

См., напр.: Там же. Apr. 1. L. 67. Lp. 81; Там же. Apr. 2. L. 13. Lp. 116.

499

См., напр.: ERAF. F. 4. N. 1. S. 59. L. 88; Там же. L. 90; Там же. L. 93; Там же. L. 124.

500

LYA. F. 1. Ap. 1. B. 89. L. 1-63.

501

Гогун А. Указ. соч. С. 156; Коваль М. Указ. соч. С. 272.

502

App A. J. Ravishing the Women of Conquered Europe. San Antonio, 1946; Бивор Э. Падение Берлина. 1945. М., 2004; Heineman E. The Hour of Women. Memories of Germany’s Crisis Years and West German Identity // American Historical Review 1996. Vol. 101 (2). P. 354–395; Гофман И. Сталинская война на уничтожение (1941–1945 годы). Планирование, осуществление, документы. М., 2006; Naimark N. The Russians in Germany: A History of the Soviet Zone of Occupation, 1945–1949. Harvard, 1997; Район К. Последняя битва. Штурм Берлина глазами очевидцев. М., 2003.

503

Бивор Э. Указ. соч. С. 528.

504

Напр., Гебхардт М. Когда пришли солдаты. Изнасилование немецких женщин в конце Второй мировой войны. М., 2018.

505

Реброва И. В. «Женская» повседневность в проблемном поле истории Великой Отечественной войны // Женщина в российском обществе. 2008. № 2 (47). С. 25–33; Никонова О. Женщины, война и «фигуры умолчания» // Неприкосновенный запас. 2005. № 40–41 (2–3). С. 282–289.

506

Кринко Е. Ф., Тажидинова И. Г., Хлынина Т. П. Частная жизнь советского человека в условиях военного времени: пространство, границы и механизмы реализации (1941–1945). Ростов-на-Дону, 2013. С. 26.

507

Beck B. Wehrmacht und sexuelle Gewalt: Sexualverbrechen vor deutschen Militargerichten, 1939–1945 (Krieg in der Geschichte. Band 18). Schoningh, 2004. S. 335.

508

MUhlhauser R. Eroberungen. Sexuelle Gewalttaten und intime Beziehungen deutscher Soldaten in der Sowjetunion 1941–1945. Hamburg, 2010.

509

Gerjejanssen Jo. W. Victims, heroes, survivors: sexual violence on the Eastern front during World War II (thesis Ph.D). Minnesota, 2014. URL: https://www.researchgate.net/publication/33995292_ Victims_heroes_survivors_sexual_violence_on_the_Eastern_Front_during_World_War_II (дата обращения: 18.10.2020).

510

Гавришко М. Зг’валтування у сховках: сексуальне насильство пiд час Голокосту в Українi // Голокост i сучаснiсть. 2019. № 17 (1). С. 10–0.

511

Дубина В. С. «Обыкновенная история» Второй мировой войны: дискурсы сексуального насилия над женщинами оккупированных территорий // Журнал исследований социальной политики. 2015. № 3. С. 437–450.

512

Сенявская А. С. Красная Армия в Европе в 1944–1945 гг.: интерпретация истории как политический инструмент в современном мире // Великая Отечественная – известная и неизвестная: историческая память и современность. М., 2015. С. 216–223.

513

Будницкий О. В. Сексуальные преступления вермахта. В программе: Не так // Эхо Москвы. 2010. 10 июля. URL: https://echo.msk.ru/programs/netak/693919-echo/ (дата обращения: 22.10.2020).

514

Дюков А. Р За что сражались советские люди. М., 2007.

515

Соколов Б. В. Оккупация. Правда и мифы. М., 2002. Гругман Р А. Женщина и война. От любви до насилия. М., 2018. Васильченко А. В. Сексуальный миф III Рейха. М., 2008.

516

Ковалев Б. Н. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг.: типы и формы. Великий Новгород, 2009.

517

Российский государственный архив социально-политической истории (далее – РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 11. Д. 490. Л. 5–7.

518

Российский государственный архив кинофотодокументов (далее – РГАКФД). № 6280. URL: http://victims.rusarchives.ru/fragment-kinokhroniki-iz-dokumentalnogo-fllma-kinodokumenty-o-zverstvakh-nemecko-fashistskikh (дата обращения: 18.10.2020).

519

РГАКФД. № 4783. URL: http://victims.rusarchives.ru/fragment-kinokhroniki-iz-soyuzkinozhurnal-no-23-o-razrusheniyakh-i-zlodeyaniyakh-nemecko-0 (дата обращения: 18.10.2020).

520

Сорокина М. Ю. «Свидетели Нюрнберга»: от анкеты к биографии // Право на имя: биографика XX века. Чтения памяти Вениамина Иофе: Избранное. 2003–2012. СПб., 2013. С. 312–330.

521

Показательно, что в исследовании В. Гертъяянсен, проведенном на материале интервью, отмечены те же особенности этого преступления на Восточном фронте, которые выявляются при работе с документами ЧГК. Фактически спустя десятилетия рассказы женщин, столкнувшихся с сексуальным насилием, подтверждают данные, собранные комиссиями содействия сразу после освобождения от оккупации.

522

Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ). Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 6. Л. 2–3.

523

Эта практика сохраняется до сих пор. При публикации документов в рамках проекта «Без срока давности» изнасилованные женщины обозначаются инициалами. Так же имена представлены в статье.

524

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 39. Д. 334. Л. 112–112 об.

525

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 8. Д. 26. Л. 21, 27–28.

526

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 31. Д. 1076. Л. 13.

527

Там же. Л. 2.

528

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 465. Л. 136–136 об.

529

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 31. Д. 1091. Л. 1 об.

530

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 31. Д. 1094. Л. 1.

531

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 30. Д. 161. Л. 7.

532

Там же. Д. 1745. Л. 4.

533

Там же. Л. 15–16.

534

Российский государственный архив новейшей истории. Ф. 3. Оп. 50. Д. 544.

535

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 324. Л. 21.

536

Fall Barbarossa. Dokumente zur Vorbereitung der faschistischen Wehrmacht auf die Aggression gegen die Sowjetunion (1940/41). Berlin, 1970. S. 318–319. Перевод с немецкого языка К. А. Филимоновой URL: http://victims.rusarchives.ru/direktiva-nachalnika-shtaba-verkhovnogo-glavnokomandovaniya-vermakhta-general-feldmarshala-v-0 (дата обращения: 18.10.2020).

537

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 72. Д. 2. Л. 52, 64–65.

538

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 96. Д. 85. Л. 268–268 об.

539

Там же. Д. 102. Л. 50.

540

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 17. Д. 4. Л. 18.

541

Там же. Д. 3. Л. 44.

542

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 22. Д. 1. Л. 14.

543

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 34. Д. 361. Л. 16.

544

Гарвардский проект: рассекреченные свидетельства о Великой Отечественной войне / Под ред. О. В. Будницкого, Л. Г. Новиковой. М., 2019. С. 60.

545

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 34. Д. 368. Л. 156 об. – 157.

546

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 31. Д. 1163. Л. 8.

547

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 29. Д. 978. Л. 141–141 об.

548

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 27. Д. 19. Л. 13.

549

Напр., ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 29. Оп. 22. Д. 1. Л. 14.

550

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 31. Д. 1066. Л. 35 об.

551

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 17. Д. 3. Л. 9.

552

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 17. Д. 14. Л. 19.

553

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 19. Д. 2. Л. 24.

554

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 465. Л. 135.

555

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 8. Д. 26. Л. 3 об.

556

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 39. Д. 332. Л. 18 об. – 19.

557

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 86. Д. 48. Л. 7.

558

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 72. Д. 2. Л. 59.

559

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 465. Л. 109–109 об.

560

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 29. Д. 978. Л. 53.

561

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 8. Д. 26. Л. 64 об. – 65.

562

Так на территории оккупированной Молдавской ССР местные жители называли органы гражданской администрации.

563

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 96. Д. 85. Л. 342.

564

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 92. Л. 59–59 об., 62–62 об.

565

Гарвардский проект: рассекреченные свидетельства о Великой Отечественной войне… С. 103.

566

Литвинов М. Ю., Седунов А. В. Шпионы и диверсанты. Борьба с прибалтийским шпионажем и националистическими бандформированиями на Северо-Западе России. Псков, 2005. С. 185–186.

567

Литвинов М. Ю., Седунов А. В. Указ. соч. С. 187.

568

Цит. по: Петров М. Н. Тайная война на Новгородской земле. Великий Новгород, 2005. С. 155.

569

Государственный архив Новгородской области (далее – ГАНО). Ф. Р-1793. Оп. 1. Д. 7. Л. 68.

570

Цит. по: Петров М. Н. Указ. соч. С. 278.

571

Крикунов П. Казаки. Между Гитлером и Сталиным. М., 2005. С. 327.

572

Архив Управления ФСБ РФ по Псковской области. Д. 100. Л. 83.

573

Архив Управления ФСБ РФ по Псковской области. Д. 100. Л. 84.

574

Архив Управления ФСБ РФ по Псковской области. Д. 100. Л. 26.

575

ГАНО. Ф. 173. Оп. 1. Д. 23. Л. 13.

576

Там же. Л. 230.

577

ГАНО. Ф. 173. Оп. 1. Д. 23. Л. 239.

578

Интервью с Ивановым Виктором Михайловичем. Интервью взято 12 сентября 2013 г.

579

Интервью с Яшиным Александром Петровичем. Интервью взято 14 октября 2013 г.

580

ГАНО. Ф. 173. Оп. 1. Д. 23. Л. 241.

581

ГАНО. Ф. 173. Оп. 1. Д. 23. Л. 258.

582

Там же. Л. 274.

583

Там же. Л. 289.

584

ГАНО. Ф. Р-1793. Оп. 1. Д. 24. Л. 36 об.

585

Там же. Д. 25. Л. 165.

586

Там же. Л. 178.

587

ГАНО. Ф. Р-1793. Оп. 1. Д. 25. Л. 168.

588

ГАНО. Ф. 627. Оп. 1. Д. 33.

589

Там же. Л. 6.

590

Там же.

591

Архив Управления ФСБ по Новгородской области (далее – АУФСБНО). Д. 1/7. Т. 1. Ч. 6. Л. 10–12.

592

ГАНО. Ф. 627. Оп. 1. Д. 33. Л. 111.

593

Там же. Л. 115.

594

Там же. Л. 120.

595

Клейн А. Дитя смерти. Сыктывкар, 1993. С. 211.

596

ГАНО. Ф. 627. Оп. 1. Д. 33. Л. 120.

597

Там же.

598

Клейн А. Указ. соч. С. 255.

599

«.И ничто не забыто». Документы и материалы о злодеяниях немецко-фашистских оккупантов на Новгородской земле (1941–1944) / Сост. Т. А. Данько [и др.]; ред. С. Ф. Витушкин. Новгород, 1996.

600

Петров М. Н. Тайная война на новгородской земле. Великий Новгород, 2005.

601

Ковалев Б. Н. Палачи Жестяной Горки // Асташкин Д. Ю., Ковалев Б. Н., Кулик С. В. Оккупация. Сопротивление. Возмездие. Нацистский режим на Новгородской земле / Под ред. Б. Н. Ковалева. Великий Новгород, 2016. С. 246–252; Его же. Палачи Жестяной Горки // Асташкин Д. Ю., Ковалев Б. Н., Кулик С. В. Нацистский режим на Северо-Западе России. Оккупация. Сопротивление. Возмездие / Под ред. Б. Н. Ковалева. СПб., 2018. С. 319–325; Его же. Палачи Жестяной Горки // Асташкин Д. Ю., Ковалев Б. Н., Кулик С. В. Забвению не подлежит: оккупация, сопротивление, возмездие / Под ред. Б. Н. Ковалева. М., 2019. С. 241–247; Его же. Прибалтийский след на Северо-Западе России 1941–1944 гг.: преступления военных и паламилитарных формирований: научный доклад. СПб., 2020.

602

Петров М. Н. Рассекреченные истории. Великий Новгород, 2013; Его же. Стражи государства. Великий Новгород, 2020.

603

Петров М. Н. Тайная война… С. 170.

604

Сборник материалов о немецких разрушениях и зверствах, деятельности разведывательных и контрразведывательных органов противника в районах Новгородской области, подвергавшихся оккупации / Управление НКГБ СССР по Ленинградской области. Ленинград, 1944. С. 4. URL: http://victims.rusarchives.ru/sbornik-materialov-o-nemeckikh-razrusheniyakh-i-zverstvakh-deyatelnosti-razvedyvatelnykh-i. (Дата обращения: 18.09.2020).

605

Петров М. Н. Тайная война. С. 182.

606

Петров М. Н. Тайная война… С. 223.

607

Кулик С. В. Нацистская карательная политика на оккупированной территории Северо-Запада России в годы Великой Отечественной войны // Новгородика-2006: материалы научной конференции. Великий Новгород, 2007. С. 217.

608

Петров М. Н. Тайная война. С. 278.

609

Ковалев Б. Н. Палачи Жестяной Горки / Асташкин Д. Ю., Ковалев Б. Н., Кулик С. В. Забвению не подлежит. С. 244.

610

Петров М. Н. Тайная война. С. 282.

611

Петров М. Н. Тайная война. С. 293.

612

Сергунин И. И. Давали клятву партизаны. Л., 1985. С. 286–287.

613

Петров М. Н. С. 155.

614

«.И ничто не забыто». С. 26.

615

Государственный архив новейшей истории Новгородской области (далее – ГАНИНО). Ф. 260. Оп. 1. Д. 69. Л. 23.

616

ГАНИНО. Ф. 260. Оп. 1. Д. 111. Л. 39 об.

617

ГАНИНО. Ф. 260. Оп. 1. Д. 69. Л. 23.

618

Петров М. Н. Тайная война. С. 157.

619

Там же. С. 141.

620

Правильно – Капустно.

621

Петров М. Н. Тайная война. С. 170.

622

Там же. С. 187.

623

Петров М. Н. Тайная война. С. 196.

624

Асташкин Д. Ю. Открытый судебный процесс над нацистскими военными преступниками в Новгороде (1947 год) // Новгородский исторический сборник. Вып. 14 (24). СПб., 2014. С. 372.

625

Ковалев Б. Н. Палачи Жестяной Горки… Великий Новгород, 2016. С. 245.

626

Буйч Симон Осипович.

627

Петров М. Н. Тайная война. С. 282.

628

Там же. С. 294.

629

Там же. С. 292.

630

Там же. С. 283.

631

Там же. С. 284.

632

Там же. С. 291–293.

633

Там же. С. 292.

634

Ковалев Б. Н. Палачи Жестяной Горки… Великий Новгород, 2016. С. 245.

635

Заседание Российского организационного комитета «Победа» // Президент России. 2019. 11 дек. URL: http://kremlin.ru/events/councils/62293/work (дата обращения: 03.09.2020).

636

Возбуждено уголовное дело о геноциде мирных граждан в 1942–1943 годах // Следственный комитет Российской Федерации. 2019. 14 мая. URL: https://sledcom.ru/news/item/1354255 (дата обращения: 03.09.2020).

637

В Новгородской области следователи приняли участие в захоронении останков более 500 мирных жителей, расстрелянных фашистами в годы войны // Следственный комитет Российской Федерации. 2020. 22 июня. URL: https://sledcom.ru/news/item/1475419 (дата обращения: 03.09.2020).

638

Под Новгородом захоронили останки более 500 мирных граждан, убитых карателями в годы войны // Поисковое движение России. 2020. 22 июня. URL: https://vk.com/@rfpoisk-pod-novgorodom-zahoronili-ostanki-bolee-500-mirnyh-grazhdan (дата обращения: 03.09.2020).

639

ГАНИНО. Ф. 184. Оп. 2. Д. 33. Л. 2–2 об., 4–5.

640

ГАНИНО. Ф. 184. Оп. 1. Д. 86. Л. 126.

641

ГАНИНО. Ф. 184. Оп. 2. Д. 426. Л. 2–3.

642

ГАНИНО. Ф. 184. Оп. 1. Д. 86. Л. 117, 133.

643

Петров М. Н. Тайная война. С. 155.

644

ГАНИНО. Ф. 184. Оп. 1. Д. 86. Л. 131.

645

Там же. Л. 107–108, 112, 115–117, 129–132, 176–177, 179.

646

Там же. Л. 177.

647

ГАНИНО. Ф. 184. Оп. 1. Д. 84. Л. 14 об.

648

Сборник материалов о немецких разрушениях и зверствах. С. 34. URL: http:// victims.rusarchives.ru/sbornik-materialov-o-nemeckikh-razrusheniyakh-i-zverstvakh-deyatelnosti-razvedyvatelnykh-i (дата обращения: 18.09.2020).

649

Петров М. Н. Тайная война. С. 292.

650

ГАНИНО. Ф. 260. Оп. 2. Д. 514.

651

Там же. Л. 6.

652

Там же. Л. 6 об.

653

Там же. Л. 7.

654

ГАНИНО. Ф. 260. Оп. 2. Д. 514. Л. 9.

655

Там же. Л. 9 об. – 10.

656

Там же. Л. 21.

657

Там же. Л. 18.

658

Государственный архив Новгородской области (далее – ГАНО). Ф. Р-1793. Оп. 1. Д. 23. Л. 230.

659

ГАНИНО. Ф. 260. Оп. 1. Д. 69. Л. 23.

660

ГАНО. Ф. Р-1793. Оп. 1. Д. 24. Л. 36.

661

ГАНИНО. Ф. 260. Оп. 3. Д. 645. Л. 8.

662

Там же. Л. 6 об.

663

Петров М. Н. Тайная война. С. 291.

664

«.И ничто не забыто». С. 59.

665

Сборник материалов о немецких разрушениях и зверствах. С. 34. URL: http:// victims.rusarchives.ru/sbornik-materialov-o-nemeckikh-razrusheniyakh-i-zverstvakh-deyatelnosti-razvedyvatelnykh-i (дата обращения: 18.09.2020).

666

Петров М. Н. Тайная война. С. 291.

667

Ковалев Б. Н. Палачи Жестяной Горки… Великий Новгород, 2016. С. 245.

668

Журавлев Е. И. Гражданский коллаборационизм в годы немецко-фашистской оккупации (1941–1943 годы): на материалах Юга России // Вестник Челябинского государственного университета. 2009. № 16 (154); Линец С. И. Северный Кавказ. Накануне и в период немецко-фашистской оккупации: состояние и особенности развития (июль 1942 – октябрь 1943 гг.). Ростов н/Д., 2003.

669

См. подробнее: Молодова И. Ю. Отечественная историография оккупационного режима, функционировавшего на захваченной нацистами территории РСФСР. URL: https:// cyberleninka.ru/article/n/otechestvennaya-istoriografiya-okkupatsionnogo-rezhimar (дата обращения: 23.08.2020).

670

Горцка Г. Истребительная война на Востоке. Введение // Истребительная война на Востоке. Преступления вермахта в СССР. 1941–1945. Доклады. М., 2005. С. 11.

671

Ковалев Б. «Новая русская администрация» на оккупированной нацистами территории России как декларация континуитета государственной власти // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2015 // URL: https://cyberleninka.ru/article/n/novaya-russkaya-administratsiya-na-okkupirovannoy-natsistami-territorii-rossii-kak-deklaratsiya-kontinuiteta-gosudarstvennoy-vlasti (дата обращения: 23.08.2020).

672

Даллин А. Захваченные территории СССР под контролем нацистов. Оккупационная политика Третьего рейха 1941–1945. М., 2019. С. 117.

673

Бондарев В. А. Селяне в годы Великой Отечественной войны: российское крестьянство в годы Великой Отечественной войны. Ростов н/Д., 2005. С. 164.

674

Книга Памяти. Фронтовики. О ветеранах Краснодарского края – участниках Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Краснодар, 2010. С. 333.

675

Краснодар в годы Великой Отечественной: сборник статей и документов / Сост. А. Г. Бурмагин, Ю. Г. Бузун. Краснодар, 2008. С. 112.

676

Кубань в Великой Отечественной. 1941–1945. Краснодар, 2000. С. 115, 116.

677

Кринко Е. Ф. Оккупационный режим на Кубани (1942–1943): автореф… канд. ист. наук. М., 1997. С. 19.

678

Куликова С. Г. Формы и методы осуществления нацистской оккупационной политики на территории РСФСР в 1941–1944 гг. // Вестник Московского университета МВД России. 2011. № 4. С. 245.

679

Судьба. О фашизме XX века надо помнить (О малолетних узниках гитлеровских концлагерей – жителях Кубани). Краснодар, 2005. С. 49–50.

680

См.: Гаража Н. А. Об использовании труда остарбайтеров Кубани в экономике Третьего рейха // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Гуманитарные науки. 2012. № 4 (24). С. 37.

681

Краснодар в годы Великой Отечественной… С. 114.

682

Судьба. О фашизме XX века. С. 56, 58.

683

См.: Кринко Е. Ф. Демографические последствия Великой Отечественной войны для Юга России // История и современное развитие Причерноморья в контексте формирования патриотизма и укрепления ценностей российской цивилизации. Материалы Международной конференции. Краснодар, 2018. С. 210.

684

См.: Гаража Н. А. Депортация в Третий рейх и принуждение к труду в воспоминаниях жителей г. Новороссийска // Там же. С. 232.

685

Мюллер Н. Вермахт и оккупация. М., 1974. С. 229.

686

Там же. С. 355.

687

Даллин А. Указ. соч. С. 42.

688

Кудряшов С. Война на уничтожение. Нацистский террор на оккупированных территориях // URL: https://historyrussia.org/sobytiya/vojna-na-unichtozhenie-natsistskij – terror-na-okkupirovannykh-territoriyakh.html (дата обращения: 17.08.2020).

689

Судьба. О фашизме XX века. С. 23.

690

Там же. С. 24.

691

См.: Судебный процесс по делу о зверствах немецко-фашистских захватчиков и их пособников на территории гор. Краснодара и Краснодарского края в период их временной оккупации // Известия Советов депутатов трудящихся СССР. 1943. № 165–168.

692

Государственный архив Краснодарского края (далее – ГАКК). Ф. Р-897. Оп. 1. Д. 31а. Л. 76–78.

693

Орфография и стилистика текста сохранены.

694

ГАКК. Ф. Р-897. Оп. 1. Д. 1. Т. 2. Л. 335–336 об.

695

ГАКК. Ф. Р-897. Оп. 1. Д. 2. Т. 2. Л. 276–277.

696

Там же. Л. 414.

697

Там же. Л. 414, 414 об.

698

ГАКК. Ф. Р-897. Оп. 1. Д. 2. Т. 2. Л. 255.

699

ГАКК. Ф. Р-897. Оп. 1. Д. 2. Т. 1. Л. 55–56.

700

Судьба. О фашизме XX века. С. 36–37.

701

ГАКК. Ф. Р-897. Оп. 1. Д. 2. Л. 420.

702

Там же. Д. 4. Л. 4.

703

Государственный архив Российской Федерации. Ф. Р-7021. Оп. 147. Д. 11. Л. 11, 27.

704

Судьба. О фашизме XX века. С. 59.

705

См.: Под немцами. Воспоминания, свидетельства, документы. СПб., 2011; Белай Г. Д. Из воспоминаний о войне // Феномен Локотской республики. Альтернатива советской власти? / Авт. – сост. Д. А. Жуков, И. И. Ковтун. М., 2012.

706

Государственный архив Брянской области (далее – ГАБО). Ф. 6. Оп. 7. Д. 8, 9, 10, 11, 12.

707

Центр документации новейшей истории Брянской области. Ф. 1650. Оп. 1. Д. 77.

708

Там же. Л. 79–89.

709

ГАБО. Ф. 2590. Оп. 1. Д. 1, 30.

710

ГАБО. Ф. 2608. Оп. 1. Д. 1-75.

711

ГАБО. Ф. 2590. Оп. 1. Д. 1–4.

712

ГАБО. Ф. 2384. Оп. 1. Д. 1–6.

713

ГАБО. Ф. 2593. Оп. 1. Д. 1–4.

714

ГАБО. Ф. 2521. Оп. 1. Д. 1–5.

715

Жуков Д. А., Ковтун И. И. Бургомистр и палач. М., 2017. С. 125.

716

Крашенинников В. В. История Севска и окрестных мест. Т. 1. Брянск, 2011. С. 478.

717

ГАБО. Ф. Р-2608. Оп. 1. Д. 17. Л. 51–52 об.

718

ГАБО. Ф. 2521. Оп. 1. Д. 1. Л. 37 об.

719

Там же. Л. 15 об.

720

ГАБО. Ф. 2521. Оп. 1. Д. 1. Л. 53.

721

Там же. Л. 58.

722

Там же. Л. 28 об.

723

Альтман И. А. Холокост и пресса на оккупированной территории СССР // Тень Холокоста. Материалы II международного симпозиума «Уроки Холокоста и Современная Россия». М., 1998. С. 38.

724

ГАБО. Ф. 2521. Оп. 1. Д. 1. Л. 53 об.

725

Дробязко С. И. Локотский автономный округ и Русская освободительная народная армия // Материалы по истории Русского освободительного движения. Сборник статей, документов и материалов. М., 1998. С. 172–174.

726

Цит. по: Жуков Д. А., Ковтун И. И. Указ. соч. С. 138.

727

Под немцами. Воспоминания, свидетельства, документы. Историко-документальный сборник. СПб., 2011. С. 502.

728

Вишневская Б. С., Смолякова Г. И. Долго пахнут порохом слова. Орел, 2009. С. 215.

729

Альтман И. А. Жертвы ненависти. М., 2002. С. 263.

730

Вишневская Б. С., Смолякова Г. И. Указ. соч. С. 215.

731

См. информацию в региональных СМИ о проведенных мероприятиях в Ейске 9 октября 2019 г.: Шкетова М. Не утихает эта боль // Приазовские степи. 2019. 10 окт.; Отчет о семинаре // Новости Ейска. 2019. 13 окт. URL: http://www.deleysk.ru/news/14168 (дата обращения: 24.12.2019); Об участии в XIV краевой научно-практической конференции в г. Краснодаре // Муниципальное образование Ейский район. 2019. 22 окт. URL: https://www. yeiskraion.ru/arh/news/22173/ (дата обращения: 24.12.2019). См. также отчет о демонстрации выставки «Помни о нас.» в г. Ейск на официальном сайте выставки: URL: https://nsvictims. ruгеография-демонстрации-выставки/ейск (дата обращения: 24.12.2019).

732

Дворников Л. В. От имени погибших: документальная повесть. Краснодар, 2016.

733

Gaswagen, или, по-русски, «душегубка», использовалась членами зондеркоманды 10А айнзацгруппы D на территории Краснодарского края с конца августа 1942 г. «Это были машины грузоподъемностью 7–8 тонн с двойными стенами и фальшивыми окнами, придававшими им вид автобуса, в задней стенке кузова имелась герметически закрывающаяся дверь. Внутри кузова была сделала решетка, под ней проходила выхлопная труба, по которой отработанный газ поступал из дизеля в кузов. При работе мотора, когда машина стояла на месте, смерть наступала через 7 минут, если машина находилась в движении – через 10 минут». (Судебный процесс по делу о зверствах немецко-фашистских захватчиков и их пособников на территории города Краснодара и Краснодарского края в период их временной оккупации / Под ред. И. И. Юдина. Краснодар, 1943. С. 21). См. также материалы обвинительного процесса 1946 года против водителя машины «душегубки» в г. Краснодар: Archive of the United States Holocaust Memorial Museum (USHMMA). RG-06.025. Reel 42. Otto Enoch: Central Archives of the Federal Security Services (FSB, former KGB) of the Russian Federation Records Relating to War Crime Trials in the Soviet Union, 1939–1992 (bulk dates 1945–1947). K-110815; Beer M. Die Entwicklung der Gaswagen beim Mord an den Juden // Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte. 1987. Heft 3. S. 403–413.

734

См. напр.: Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ). Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 3. Л. 20. Листовка «Немцы убили 214 детей»; История СССР (1938–1978): учеб. для 10 кл. 9-е изд / Под ред. М. П. Кима. М., 1980. С. 74.

735

Рукопись Л. В. Дворникова была закончена в 1963 г. и подана в Краснодарское отделение Союза писателей, однако в то время ее не опубликовали ни в альманахе «Кубань», ни в Краснодарском книжном издательстве. В 1981 г. автор передал рукопись в виде почти тысячи тетрадных страниц в фонды ЕИКМ. Она экспонировалась в разделе музея, посвященном оккупации Ейска, вместе с фотографиями самого автора и детей, погибших в «душегубке». Интерес к произведению Дворникова у сотрудников музея возник в 2012 г., тогда были впервые опубликованы отрывки из рукописи в одной из ейских газет. Сама рукопись была полностью опубликована в 2016 г.: Дворников Л. В. От имени погибших: документальная повесть. Краснодар, 2016. С. 349–351. См. также: Судьба 214 детей глазами очевидца // Деловой Ейск. 2012. № 36–40.

736

Телесюжет Александры Проскуряковой о книге Леонида Дворникова. Цикл телепрограмм «Свидетели Победы». Телекомпания «Кубань 24». Выпуск от 23 апреля 2015 г.; телесюжет Дениса Сопова о 214 детях детского дома Крайсо. Цикл телепрограмм «Это надо живым», посвященных 75-летию освобождения Кубани. Телекомпания «Кубань 24». Выпуск от 9 октября 2018 г. URL: https://www.youtube.com/watch?v=4asYIm7FCS8 (дата обращения: 24.12.2019).

737

К 10 сентября 1941 г. в Краснодарском крае по 59 районам было размещено 205 тысяч эвакуированных из разных областей Крыма, в том числе 6627 детей из детских домов. См.: Центр документации новейшей истории Краснодарского края (далее – ЦДНИКК). Ф. 1774-A. Оп. 2. Д. 271. Л. 4. Опубликовано: Кубань в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945: Рассекреченные документы. Хроника событий в 3 книгах / Сост. А. М. Беляев, И. Ю. Бондарь. Кн. 1. Хроника событий 1941–1942 гг. Краснодар, 2000. С. 56.

738

Целебные свойства долины Теберда использовались для лечения больных туберкулезом еще с конца XIX века. В 1930-х гг. на территории курорта Теберда были построены несколько санаториев, в том числе здравницы «Горное ущелье», «Джамагат», «Теберда», «Клухори». После начала войны на территории СССР сюда были эвакуированы санатории из Крыма («Пролетарий», «Красный партизан», «Пионер», «им. Крупской» – из г. Евпатория; «XIII лет РККА» – из г. Ялта) с детьми, больными костным туберкулезом, обслуживающим персоналом и имуществом. См.: Адамян Г. А. Курорт Теберда. Ставрополь, 1971. С. 41–49.

739

Мультановкий М. Крымские курорты // Большая медицинская энциклопедия / Под ред. Н. А. Семашко. Т. 15. М., 1930. С. 39–43.

740

См., напр.: Ахмадулина Х. М., Ахмадулин У. З. Основы здорового образа жизни и профилактика болезней: учебное пособие для студентов вузов. Уфа, 2017. С. 118–119.

741

Точного количества эвакуированных детей у нас нет. «Примерно сто воспитанников» указывают в своих послевоенных показаниях бывшие воспитанники, эвакуированные в Ейск и пережившие оккупацию, – Галина Гетманчук (Абрамова) и Леонид Дворников. См.: Der Bundesbeauftragte fur die Unterlagen des Staatssicherheitsdienstes der ehemaligen Deutschen Demokratischen Republik (далее – BStU). MfS HA IX-11. ZUV 43. Bd. 7a. Bl. 144 Протокол допроса Галины Гетманчук от 24 февраля 1970 г. по г. Краснодару; Там же. Bl. 150. Протокол допроса Леонида Дворникова от 10 марта 1970 г. по г. Краснодару.

742

Государственный архив Ростовской области (далее – ГАРО). Р-1490. Оп. 1. Д. 53. Л. 39 об. Протокол Президиума Ростовской областной детской комиссии по улучшению жизни детей № 19 от 26 июня 1934 г. об образовании детского дома для умственно отсталых детей в Ейске.

743

BStU. MfS HA IX-11. ZUV 43. Bd. 7a. Bl. 159. Протокол допроса Галины Кочубинской, учительницы из Ейского детского дома Крайсо, от 26 февраля 1970 г. по г. Краснодару. Кроме того, в более ранних показаниях Кочубинская указывает, что в Ейском детском доме накануне оккупации содержалось около 270 детей. См.: Staatsarchiv Munchen (далее – StA Munchen). Staatsanwaltschaft. 35308/32. 4 Bl. Протокол допроса Галины Кочубинской от 29 сентября 1964 г. по г. Краснодар.

744

Дорошенко А. A. Родина с именем Ейск: история города и района. Ейск, 2018. С. 176; Иванов А. Ф., Сидоренко М. Г. Ейск: Вчера и сегодня: Исторические очерки. Ейск, 2012. С. 89.

745

Формирование айнзацгруппы D отличается от создания айнзацгрупп A, B, C. В то время как первые три группы были созданы ранней весной 1941 г. первоначально как полицейские подразделения, чтобы помочь вермахту сражаться с главным врагом, «иудео-большевизмом», айнзацгруппа D сформировалась только в июне 1941 г., когда вовлечение Румынского королевства под власть Антонеску стало более ясным. Айнзацгруппу D возглавлял группенфюрер СС Отто Олендорф (SS-Gruppenfuhrer Otto Ohlendorf) (июнь 1941 – июль 1942), затем оберфюрер СС Вальтер Биркамп (SS-Oberfuhrer Walther Bierkamp) (июль 1942 – июль 1943). Зондеркоманда 10А под командованием штурмбаннфюрера СС Курта Кристмана (август 1942 – июль 1943) действовала в Краснодарском крае и Ростовской области. См.: Krausnick H. Die Einsatzgruppen vom Anschluss Osterreichs bis zum Feldzug gegen die Sowjetunion: Entwicklung und Verhaltnis zur Wehrmacht // Die Truppe des Weltanschauungskrieges: Die Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei und des SD 1938–1942 / Hg. von H. Krausnick, H.-H. Wilhelm. Stuttgart, 1981. S. 195–204; Klee E. Das Personenlexikon zum Dritten Reich: wer war was vor und nach 1945? Frankfurt am Main, 2003. S. 49, 72–73, 93, 248, 419; Angrick A. Besatzungspolitik und Massenmord. Die Einsatzgruppe D in der Sudlichen Sowjetunion 1941–1943. Hamburg, 2003; Idem. Die Einsatzgruppe D // Die Einsatzgruppen in der besetzten Sowjetunion 1941/42: die Tatigkeits– und Lageberichte des Chefs der Sicherheitspolizei und des SD / Hg. P. Klein, A. Angrick. Berlin, 1997. S. 88-110.

746

Более подробно об истории Холокоста на Северном Кавказе см: Войтенко Е. Холокост на Юге России в период Великой Отечественной войны (1941–1943 гг.). Дис…. канд. истор. наук. Ставрополь: Ставропольский государственный университет, 2005; Feferman K. The Holocaust in the Crimea and the North Caucasus. Jerusalem, 2016; Umansky A. L’extermination des Juifs dans le Caucase du Nord pendant la Seconde Guerre mondiale (1942–1943). These de Doctorat, Speciality Histoire Contemporaine, presentee a l’Ecole Doctorale en Sciences Humaines et Sociales (ED 586) de l’Universite de Picardie Jules. Verne, 2016; Альтман И. А. Жертвы ненависти: Холокост в СССР 1941–1945 гг. М., 2002. С. 272–286; Angrick A. Besatzungspolitik und Massenmord. S. 545–669; Arad Y. The Holocaust in the Soviet Union, The Comprehensive History of the Holocaust. Jerusalem, 2009. P. 286–297; Полян П. М. Между Аушвицем и Бабьим Яром. Размышления и исследования. М., 2010. С. 137–145.

747

МКУ «Архив». Ф. Р-79. Оп. 3. Д. 415. Л.10. Акт комиссии Ейского городского совета от 15 апреля 1943 г.

748

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 3. Л. 1. Письмо председателя крайисполкома П. Ф. Тюляева председателям гор(рай)исполкомов; МКУ «Архив». Ф. Р-79. Оп. 3. Д. 415. Л. 1. Письмо секретаря крайкома ВКП(б) П.И. Селезнева председателю горисполкома и секретарю РК ВКП(б) г. Ейска.

749

Материалы послевоенных судебных процессов над нацистскими преступниками и советскими коллаборационистами в России до сих пор не рассекречены в полной мере. Однако достаточное количество материалов советская сторона предоставила судопроизводству Западной и Восточной Германии. Протоколы допросов свидетелей и подозреваемых стали важными источниками обвинения бывших нацистов, членов айнзацгрупп. См.: StA Munchen. Staatsanwaltschaft. 35308/30. Bl. 1. Письмо исполняющего обязанности генерального прокурора СССР Михаила Малярова господину старшему прокурору при земельном суде г. Мюнхен I, 2 декабря 1964 г. См. также: StA Munchen. Staatsanwaltschaft. 21672/19. Bl. 451. Ubersetzung der Note Nr 22/3eo des Sowjetischen AuBenministeriums vom 31. Januar, 1973.

750

ГАКК. Ф. Р-897. Оп. 1. Д. 2. Т. 1. Л. 9. Заявление воспитанников Ейского детского дома Крайсо в ЧГК, 1943 г.

751

Фамилии нацистских преступников имеются только в русских документах военного времени, а именно в актах ЧГК. Они написаны на слух, и поэтому представляется затруднительным установить личности многих фигурантов по делу 214 детей из Ейска.

752

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 3. Л. 19. Акт ЧГК от 13 июля 1943 г. по г. Ейску. Также детям отвечали, что их увозят «в баню» или «грузить семечки». См.: ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 3. Л. 20. Листовка «Немцы убили 214 детей».

753

StA Munchen. Staatsanwaltschaft 35308/32. 4 Bl. Протокол допроса Леонида Дворникова от 26 сентября 1964 г. по г. Краснодару.

754

Ibid. 4 Bl. Протокол допроса Галины Кочубинской от 29 сентября 1964 г. по г. Краснодару.

755

BStU. MfS HA IX-11. ZUV 43. Bd. 7a. Bl. 163. Протокол допроса Галины Кочубинской от 26 февраля 1970 г. по г. Краснодару.

756

Там же. Bl. 154. Протокол допроса Леонида Дворникова от 10 марта 1970 г. по г. Краснодару.

757

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 3. Л. 19. Акт ЧГК от 13 июля 1943 г. по г. Ейск.

758

BStU. MfS HA IX-11. ZUV 43. Bd. 7a. Bl. 163. Протокол допроса Галины Кочубинской от 26 февраля 1970 г. по г. Краснодар.

759

История убийства пациентов психиатрических клиник на оккупированных территория СССР стала предметом научного осмысления историков в последние десятилетия. Наиболее изученными являются преступления нацистов на территории современной Беларуси. Благодаря нескольким поддержанным проектам, в том числе фондом «Память, ответственность и будущее», украинскому контексту также уделяется достаточное внимание исследователей. История убийств на территории России до сих пор является предметом нескольких локальных исследований. См.: Герлант У. «Эвтаназия» – преступление национал-социалистов // Вестник Ассоциации психиатров Украины. 2013. № 2. URL: https:// urokiistorii.ru/article/51937 (дата обращения: 5.04.2019); Gerlach Ch. Kalkulierte Morde: die deutsche Wirtschafts– und Vernichtungspolitik in Weifirussland 1941 bis 1944. Hamburg, 1999; От дегуманизации к убийству: Судьбы психиатрических больных в Беларуси (1941–1944): Выставка [сайт]. URL: http://n-europe.eu/table/4960; Ковалев Б. Н. Палачи и жертвы Колмовской больницы // Петербургский исторический журнал. 2016. № 3. URL: https://cyberleninka.ru/ article/n/palachi-i-zhertvy-kolmovskoy-bolnitsy (дата обращения: 15.01.2019); Diskriminiert – vernichtet – vergessen. Behinderte in der Sowjetunion, unter nationalsozialistischer Besatzung und im Ostblock 1917–1991 / Hg. A. Friedman, R. Hudenmann. Stuttgart, 2016; Penter T. Vergessene Opfer von Mord und Missbrauch: Behindertenmorde unter deutscher Besatzungsherrschaft in der Ukraine (1941–1943) und ihre juristische Aufarbeitung in der Sowjetunion // Journal of Modern European History. 2019. Vol. 17. No. 3. P. 353–376; «Помни о нас.»: Каталог выставки, посвященной памяти пациентов психиатрических клиник, детей-инвалидов и врачей-евреев, убитых в период нацистской оккупации Северного Кавказа / Под ред. И. В. Ребровой. Краснодар, 2019.

760

МКУ «Архив». Ф. Р-79. Оп. 1. Д. 8. Л. 16 об. Решение исполкома горсовета № 102 «О детском доме умственно отсталых». Протокол № 5 от 11–21 марта 1943 г. Цит. по: Сидоренко М. Г., Шананин С. П. 214 детей из Ейского детского дома Крайсо: память сильнее времени // «Помни о нас.»: Каталог выставки. С. 215.

761

Имеются в виду все детские дома, не только специализированные для лечения детей c инвалидностью. См.: Кубань в годы Великой Отечественной войны 1941–1945: Рассекреченные документы. С. 517.

762

ГАКК. Ф. Р-897. Оп. 1. Д. 9. Л. 9. Докладная записка военного прокурора СевероКавказского фронта полковника юстиции Агалакова секретарю Краснодарского краевого комитета ВКП(б) Селезневу от 2 июля 1943 г.

763

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 148. Д. 29. Л. 30, 30 об. Приговор военного трибунала Азовской военной флотилии Черноморского флота от 30 сентября 1943 г. Я благодарна Марине Сидоренко то, что обратила мое внимание на этот документ.

764

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 3. Л. 24. Акт ЧГК судебно-медицинского осмотра трупов от 15 апреля 1943 г., г. Ейск.

765

Там же. Л. 24.

766

Федоровский П. Палачи держат ответ // Ставропольская правда. 1961. 21 июля. № 171; Его же. Возмездие // Ставропольская правда. 1961. 29 июля. № 178.

767

МКУ «Архив». Ф. Р-79. Оп. 3. Д. 415. Л. 10. Акт комиссии Ейского городского совета от 15 апреля 1943 г.

768

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 3. Л. 20. Листовка «Немцы убили 214 детей».

769

Краснопольский Н. Ейские палачи // Ейская правда. 1943. 1 июня; ГАКК. Ф. Р-897. Оп. 1. Д. 2. Т. 1. Л. 17. Письмо воспитанников Ейского детского дома, оставшихся в живых от фашистских детоубийц, прочитанное на похоронах 214 замученных детей детского дома немецкими оккупантами; ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 3. Л. 4—29. Акты ЧГК по г. Ейск Краснодарского края; ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 3. Л. 20. Листовка «Немцы убили 214 детей».

770

МКУ «Архив». Ф. Р-600. Оп. 3. Д. 1. Л. 3–7. Списки воспитанников, умерщвленных немецкими палачами 9—10 октября 1942 г., г. Ейск.

771

Одна из главных задач агитатора «состоит в том, чтобы укреплять в каждом советском человеке чувство испепеляющей ненависти к немецким палачам, неустанно воспитывать стремление к победе над лютым врагом, страстную жажду мести немецким мерзавцам за все их злодеяния». Памятка агитатора. М., 1943. С. 29. См. также: Зверев С., Сторожев Н. Воспитание ненависти к врагу в советской воинской культуре 30—40-х гг. ХХ века // Вестник СПбГУКИ. 2014. № 3. С. 21–28.

772

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 3. Л. 20. Листовка «Немцы убили 214 детей».

773

Там же. Л. 10. Заявление в ЧГК воспитанников детского дома, 1943 г.; ГАКК. Ф. Р-897. Оп. 1. Д. 2. Т. 1. Л. 10.

774

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 3. Л. 4. Заявление служащей Ейского детского дома Нины Загоруля в ЧГК от 7 марта 1943 г. по г. Ейску.

775

Там же. Л. 10.

776

Факт нахождения детей в Ейском детском доме не отрицал наличия у них родителей. Дети, переболевшие костным туберкулезом, отправлялись на длительное лечение в крымские здравницы, тем самым поступая на баланс государства. Многие родители детей-симферопольцев, равно как и других детей, которых эвакуировали на Северный Кавказ в 1941 г., узнавали о судьбе своих детей гораздо позже. Например, Давид Фишер, 1929 г. рождения, был эвакуирован из Крыма с санаторием для лечения легочных заболеваний в Теберду, осенью 1942 г. вместе с группой старших детей он смог уйти через горы и добраться до Еревана, и только в 1943 г. ему удалось разыскать своего отца и встретиться с ним в 1945 г. Мадим Меникер, 1935 г. рождения, в начале войны проходил лечение костного туберкулеза в крымском санатории и был эвакуирован в Теберду; ему посчастливилось не быть убитым в числе 54 детей-евреев в период оккупации Теберды, а после освобождения региона его разыскал отец и забрал с собой в марте 1943 г. См.: Архив Яд-Вашем. О.33. File 3200. Воспоминания Давида Фишера; Bundesarchiv-Ausenstelle Ludwigsburg (BArch). B 162/27599. Bl. 1174–175. Aussage von Madim Meniker am 22.02.1980 in Wien.

777

История СССР (1938–1978): учеб. для 10 кл. 9-е изд / Под ред. М. П. Кима. М., 1980. С. 74.

778

В конце параграфа в «Документы» документы приводится рассказ «Трагедия деревни Красухи» о полном сожжении русской деревни близ Пскова. Однако повод жестокого обращения нацистов с местными жителями (месть за то, что недалеко от деревни в ноябре 1943 г. подорвалась на мине немецкая автомашина с немецким генералом, начальником штаба группы армий «Курляндия») тоже не называется.

779

«Расскажу вам о войне…» Вторая мировая и Великая Отечественная войны в учебниках и сознании школьников славянских стран / Под ред. Т. С. Гузенковой. М., 2012. С. 29.

780

См., напр.: Бельцев Н. В., Иванов А. Ф. Ейск и Ейский район в годы Великой Отечественной войны. Ейск, 2013. С. 75–77; Иванов А. Ф., Сидоренко М. Г. Указ. соч. С. 89–90.

781

В России опубликованы документы об убийстве 214 детей в Ейске в годы Великой Отечественной войны // РИА Новости. 2019. 7 окт. URL: https://ria.ru/20191007/1559498762. html (дата обращения: 20.11.2019); Закопанные или задушенные: новые детали казни 214 детей в годы войны // РИА Новости. 2019. 7 окт. URL: https://ria.ru/20191007/1559490596.html (дата обращения: 20.11.2019).

782

Симферопольская делегация посетила г. Ейск // Новость Симферопольского городского совета. 2019. 15 окт. URL: http://simgov.ru/press/govemment/3504/ (дата обращения: 25.12.2019).

783

Специальный репортаж Артема Артеменко, Елены Новиковой и др. для «Новости 24». Телекомпания «Крым 24». Выпуск от 8 октября 2019 г. URL: http://crimea24.tv/content/novosti-24-vypusk-2000-081019 (дата обращения: 25.12.2019); Сюжет Марии Николаевой о мероприятиях в Ейске 9 октября 2019 г. в новостной программе «Факты 24». Телеканал «Кубань 24». Выпуск от 10 октября 2019 г. URL: https://www.youtube.com/watch?v=ZYNey2h_sqk&list=PLh0eWlCoAdz4eMnJHjYdZvCVzomX4YfFA (дата обращения: 25.12.2019).

784

СК начал расследовать убийство 214 детей в Ейске нацистами // РИА Новости. 2019. 30 окт. URL: https://ria.ru/20191030/1560393095.html (дата обращения: 20.11.2019).

785

StA Munchen. Staatsanwaltschaft. 33416.

786

О создании и задачах ЧГК см.: Письмо академика Петра Капицы Вячеславу Молотову об «организации следственной комиссии» от 15 сентября 1941 г. // Родина. 2005. № 4. С. 43; Sorokina M. People and Procedures: Toward a History of the Investigation of Nazi Crimes in the USSR // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2005. Vol. 6. No. 4. P. 1–35; Umansky A. Geschichtsschreiber wider Willen? Einblick in den Quellen der «AuBerordentlichen Staatlichen Kommission» und der «Zentralen Stelle» // Bewusstes Erinnern und bewusstes Vergessen: Der juristische Umgang mit der Vergangenheit in den Landern Mittel– und Osteuropas / Hg. A. NuBberger, C. von Gall, Caroline. Tubingen, 2011. S. 347–374; Лебедева Н. С. Подготовка Нюрнбергского процесса. М., 1975. С. 26–31; Епифанов А. Е. Организация и деятельность Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию нацистских злодеяний. Диссер. канд. юрид. наук. М., 1996; Степаненко С. Г. Деятельность Чрезвычайной государственной комиссии СССР по выявлению военных преступлений фашистской Германии на территории Краснодарского края. Диссер. канд. истор. наук. Майкоп, 2010; Павлова Т. Ф. Документы Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков о Холокосте // Нюрнбергский процесс: уроки истории. Материалы международной научной конференции. Москва, 2021 ноября 2006 г. М., 2006. С. 61–71.

787

15 марта 1943 г. на первом заседании ЧГК ее членам Илье Трайнину, Валентине Гризодубовой и Алексею Толстому было поручено подготовить проект инструкции «Об учете фактов убийств мирных жителей, насилий оккупантов над беззащитными людьми, женщинами, детьми, стариками, а также фактов увода советских людей в немецкое рабство; и об учете ущерба, причиненного гражданами СССР». См.: ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 2. Л. 4–5. Протокол № 1 заседания ЧГК от 15 марта 1943 г.

788

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 116. Д. 7. Л. 18–19. Инструкция о порядке установления и расследования злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников.

789

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 3. Л. 19. Акт ЧГК от 13 июля 1943 г. по г. Ейску.

790

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 3. Л. 5. Заявление Владимира Сидоренко в ЧГК от 12 июля 1943 г., г. Ейск.

791

Там же.

792

«Митинг гнева» // Красный черноморец. 1943. 3 июля. Цит. по: ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 16. Д. 3. Л. 13.

793

Только на Краснодарском процессе в июле 1943 г. станет известен механизм работы «душегубки».

794

Бельцев Н. В., Иванов А. Ф. Указ. соч. С. 78.

795

Самсонов В. Заботиться о памятниках истории // Ейская правда. 1957. 26 апр.

796

Архив ЕИКМ. Переписка по памятникам, бюстам, мемориальным доскам города Ейска и Ейского района с октября 1964 по декабрь 1965 г. Л. 42. Переписка Леонида Половинкина по памятникам г. Ейск.

797

Там же. Л. 36.

798

Сидоренко М. Г, Шананин С. П. 214 детей из Ейского детского дома Крайсо… С. 217–218.

799

МКУ «Архив». Ф. Р-600. Оп. 12. Д. 136. Л. 192–193. Протокол № 20 заседания Президиума Совета Ейского гор(рай)отделения ВООПИК от 25 сентября 1978 г.

800

Закон № 313-КЗ «О перечне объектов культурного наследия (памятников истории и культуры), расположенных на территории Краснодарского края» (с изменениями на 5 октября 2018 г.) от 17 августа 2000 г. // Электронный фонд правовой и нормативно-технической документации. URL: http://docs.cntd.ru/document/460173279 (дата обращения: 16.07.2019).

801

Бельцев Н. В., Иванов А. Ф. Указ. соч. С. 79.

802

Глава города доложил о проделанной работе по благоустройству территории города Ейска за 2014–2018 гг. // Новости Ейска. 2019. 12 апр. URL: http://www.deleysk.ru/news/12370 (дата обращения: 16.11.2019); За последние два года на реализацию проекта «Формирование современной городской среды» было затрачено более 100 млн руб. // Новости Ейска. 2019. 12 апр. URL: http://www.deleysk.ru/news/12385 (дата обращения: 25.12.2019).

803

Из разговора в мае 2018 г. с сотрудниками ЕИКМ и МКУ «Архив».

804

В результате широкого освещения в СМИ траурных мероприятий в октябре 2019 г. в Ейск приезжали представители поисковых организаций Краснодарского края в ноябре 2019 г. Согласно устной информации, полученной мной при подготовке этой статьи, в ноябре 2019 г. была достигнута предварительная договоренность с одним из поисковых отрядов о проведении поисковых работ весной 2020 г. В связи с пандемией коронавируса эти работы были перенесены на лето и, по моим данным на 7 августа 2020 г., они пока не были проведены.

805

Архив Управления ФСБ России по Санкт-Петербургу и ЛО (далее – АУФСБ СПб и ЛО). Ф. 19. Д. 305. Л. 62–63.

806

Бернев С. К. Несостоявшийся губернатор Ленинграда // История Петербурга. 2005. № 4. С. 73–80; Бернев С., Митюрин Д. Историк из гестапо // Секретные материалы XX века. 2006. № 12. С. 14–15; Бернев С. К. Историк из гестапо // Тайны и преступления. 2008. № 6; Его же. Две жизни историка-коллаборациониста Н. Н. Рутченко-Рутыча // Политическая история России: прошлое и современность. Исторические чтения. Вып. 10. Гороховая, 2. СПб., 2012. С. 150–163.

807

Рутченко-Рутыч Н. Н. Средь земных тревог: воспоминания. М., 2012.

808

См. Вернее С., Митюрин Д. Указ. соч. С. 14.

809

Петров И. В. Исторический факультет ЛГУ 1930-х гг. в воспоминаниях Николая Николаевича Рутченко-Рутыча (памяти Н. Н. Рутченко-Рутыча 04.1916—04.05.2013 гг.) // Клио. 2013. № 10. С. 113–117.

810

Рутченко-Рутыч Н. Указ. соч. С. 154.

811

Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (далее – ЦГАИПД СПб). Ф. 0-116. Оп. 2. Д. 12. Л. 143 об.

812

Там же. Л. 1 об.

813

Дер. Б. Льзи расположена рядом с дер. Григорьевка.

814

Там же. Д. 676. Л. 22.

815

ЦГАИПД СПб. Ф. 0-116. Оп. 1. Д. 676. Л. 60.

816

ЦГАИПД СПб. Ф. 0-116. Оп. 2. Д. 12. Л. 119.

817

NARA. T. 314. R. 900. Fr. 131. 524–525. К биографии Н. Н. Рутченко-Рутыча.

818

Гатчинская военная комендатура (располагалась на ул. Красной, д. 8) возглавлялась генералом немецкой армии. И вряд ли он стал говорить с военнопленным.

819

Барон Кляйст, зам. начальника штаба антипартизанского отряда, оберлейтенант.

820

Рутченко-Рутыч Н. Н. Указ. соч. С. 164–165.

821

АУФСБ СПб и ЛО. Коллекция документов. Д. № 55. Л. 9—10.

822

Делле П. П. – Ланге, 1904 г. р., уроженец Хабаровска. Имел чин оберштурмфюрера СС. Разыскивался с 1945 г. как военный преступник.

823

См. Бернев С., Митюрин Д. Указ. соч. С. 15.

824

АУФСБ СПб и ЛО. Д. 44354. Л. 426.

825

Там же. Л. 43.

826

АУФСБ СПб и ЛО. Д. 43053. Л. 22–23.

827

Там же. Л. 45.

828

АУФСБ СПб и ЛО. Д. 38229. Л. 51.

829

АУФСБ СПб и ЛО. Д. 13. Т. 6. Л. 261–262.

830

АУФСБ СПб и ЛО. Д. П-92002. Л. 51.

831

АУФСБ СПб и ЛО. Коллекция документов. Л. 597.

832

Поколение победителей. Книга Памяти Заостровья Приморского района Архангельской области / Сост. О. В. Чурбанова. Архангельск, 2017. С. 384.

833

Кондратьев О. А., Сорина Л., Каринцев П., Смирнов Н., Ожогин Е. Ржевская битва 1941—

1943 гг. URL: http://1942.rzev.ru/rshew_history.html (дата обращения: 30.09.2020).

834

Федоров Е. С. Правда о военном Ржеве. Документы и факты. URL: http://www.nnre.ru/voennaja_istorij a/pravda_o_voennom_rzheve_dokumenty_i_fakty/index.php (дата обращения: 30.09.2020).

835

История Великой Отечественной войны. Т. 2. М., 1961. С. 320.

836

Гриф секретности снят. Потери вооруженных сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах: статистическое исследование / Под ред. Г. Ф. Кривошеева. М., 1993. С. 176, 225, 226.

837

В тексте сохранена орфография автора. В квадратных скобках вставки авторов статьи.

838

В этом азбаце в тексте письма пропущено много слов, и смысл предложения не до конца ясен.

839

Имеется в виду военный склад № 40, который был эвакуирован в сентябре 1941 г.

840

Государственный архив Тверской области (далее – ГАТО). Ф. Р-1925. Оп. 1. Д. 17. Л. 1–3 об. Цит. по: Преступления нацистов и их пособников против мирного населения СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. URL: http://victims.rusarchives.ru/ akt-rzhevskoy-rayonnoy-komissii-chgk-o-zlodeyaniyakh-nemecko-fashistskikh-voysk-na-territorii/ (дата обращения: 30.09.2020).

841

ГАТО. Ф. Р-1925. Оп. 1. Д. 2. Л. 9, 12 об., 13 об. Цит. по: Преступления нацистов и их пособников против мирного населения СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. URL: http://victims.rusarchives.ru/fragmenty-neopublikovannoy-stati-v-vakhrova-zlodeyaniya-nemecko-fashistskikh-zakhvatchikov-na/(дата обращения: 30.09.2020).

842

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. М., 1960. Т. 1. С. 358–359.

843

Преступные цели гитлеровской Германии в войне против Советского Союза. Документы. Материалы. М., 1987. С. 110–111.

844

ГАТО. Ф. Р-1925. Оп. 1. Д. 17. Л. 1–3 об. Цит. по: Преступления нацистов и их пособников против мирного населения СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. URL: http://victims.rusarchives.ru/akt-rzhevskoy-rayonnoy-komissii-chgk-o-zlodeyaniyakh-nemecko-fashistskikh-voysk-na-territorii/ (дата обращения: 30.09.2020).

845

Нюрнбергский процесс. Сборник материалов в 8 тт. Т. 4. М., 1990. С. 361. Цит. по: Преступления нацистов и их пособников против мирного населения СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. URL: http://victims.rusarchives.ru/zapis-o-soveschanii-chlenov-ekonomicheskogo-shtaba-vostok-i-predstaviteley-voenno-ekonomicheskogo (дата обращения: 30.09.2020).

846

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. М., 1960. Т. 1. С. 360.

847

Преступления нацистов и их пособников против мирного населения СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. // «Анатомия зла». Планы, директивы, приказы военно-политического руководства нацистской Германии по оккупации СССР. URL: http:// victims.rusarchives.ru/anatomiya-zla-plany-direktivy-prikazy-voenno-politicheskogo-rukovodstva-nacistskoy-germanii-po (дата обращения: 30.09.2020).

848

Гвидо К. Черная инквизиция. М., 2005. С. 132.

849

Організація українських націоналістів іУкраїнська повстанська армія: Історичнінариси / Відп. ред. С. В. Кульчицький. Київ, 2005. В этом комплиментарном к ОУН – УПА сборнике приводится цифра в 2 тыс. убитых белорусских партизан. Реальные цифры и состав убитых могут отличаться. К партизанам СС и полицаи причисляли невооруженное гражданское население, подозреваемое в помощи народным мстителям.

850

См.: письмо греко-католического капеллана «соловьев» Всеволода Дурбака к главе Украинской греко-католической церкви митрополиту Андрею Шептицкому от конца сентября – начала октября 1942 г. Дурбак пишет, что 30 сентября он отпел целый рой (взвод) Романа Кашубинского, который был уничтожен в полном составе вместе с командиром в стычке с партизанами. Прямая речь капеллана: «Двадцать шесть наилучших хлопцев, партизаны после долгого боя высекли в пень. Березовыми крестами выстлан наш путь, что когда-то должен был вести нас к Киеву. Партизаны стали очень агрессивны». Центральный государственный исторический архив Украины, Львов. Ф. 201. Оп. 46. Д. 2693. Л. 40–41 (оригинал на украинском языке, перевод здесь и дальше с украинского мой. – Прим. А. П). Украинский исследователь Иван Бессмерный, анализируя письмо Дурбака, пришел к выводу, что к концу сентября 1942 г. партизаны уничтожили элитное подразделение 201-го батальона, которым командовал лично Шухевич.

851

См. письмо Дурбака Шептицкому: «Длинный гроб (до сих пор вижу. – Прим. А. П.) под своими окнами. Каждый день его вижу. На днях еду в Могилев, а оттуда – в служебную поездку в Берлин. Может, вообще удастся отказаться от этой всей истории. Хватит с меня этого “войска”». Там же.

852

ОУН (б) – крыло Организации украинских националистов (ОУН) во главе со Степаном Бандерой, летом 1941 г. вступившее в конфликт с группой оуновцев Андрея Мельника, создавшей потом ОУН (м), «мельниковцы». ОУН (б) курировал абвер, ОУН (м) – Главное управление имперской безопасности (РСХА). «Мельниковцы» в сентябре – ноябре 1941 г. совершали массовые убийства евреев в урочище Бабий Яр на окраине Киева. Из «мельниковцев» нацисты сформировали 118-й батальон шуцманшафта, палачей белорусской деревни

853

9 июля 1941 г. немцы взяли оставленный Красной Армией Житомир, значительную часть населения которого составляли евреи. Уже 19 июля на окраине города у реки Каменка оккупантами были расстреляны 100 еврейских мужчин. 7 августа 400 евреев Житомира, согнанных на городской базар на повешение Моше Когана и Кипера, после казни были выгнаны за город и расстреляны. 19 сентября 1941 г. в Житомире начало действовать еврейское гетто (см.: Кругляк М. Э. Повседневная жизнь в условиях нацистской оккупации. На материалах города Житомира. Житомир, 2015). 10 июля 1941 г. немцы назначили начальником областной управы Житомира активного бандеровца Ивана Луцюка, который до войны работал школьным учителем. В августе Луцюка сменил сторонник Андрея Мельника Александр Яценюк. Когда айнзатцкоманды на Житомирщине охотились на евреев, как на животных, в городах и селах региона процветали украинские театры, школы и библиотеки. Это было результатом плодотворного сотрудничества нацистов с ОУН.

854

Бульба-Боровец Т. За що бореться Українська Повстанська Армія (УПА), 1942 рiк. Цит. по сайту украинского историка Павла Гая-Ныжныка. URL: http://hai-nyzhnyk.in.ua/doc2/1942. UPA_Borovec..php (дата обращения: 29.09.2020).

855

Зондеркоманда 4А находилась в оперативном подчинении айнзатцгруппы СС и полиции C. В ноябре 1941 г. айнзатцгруппой командовал группенфюрер СС Макс Томас – массовый убийца украинского еврейства с дипломом доктора медицины. Зондеркоманда 4А известна уничтожением киевских евреев в Бабьем Яру и других местах Украины. Самый известный ее командир – штандартенфюрер СС Пауль Блобель. Изобретенные Блобелем «крематории под открытым небом» – в виде котлованов с решетками, на которые клались слоями дрова и трупы, – применялись в Аушвице-Биркенау, Майданеке, Собиборе, Треблинке.

856

Об участии Хаима Сигала в ликвидации евреев «Олевской республики» в 2011 г. писал российский историк Михаил Кожемякин – для сборника, ответственным редактором которого был известный историк коллаборационистского движения Дмитрий Жуков. В сборник статья Кожемякина не вошла. Рассказывая о ликвидации «Олевской республики», «лютопад» (ноябрь) Кожемякин ошибочно перевел как «октябрь».

857

В начале марта 1943 г. Бульба-Боровец получил приказ руководства ОУН (б) за подписью Миколы Лебедя: «Подчинить всю военную деятельность УПА политической линии провода ОУН Бандеры, очистить всю повстанческую территорию от польского населения, которое везде вредит украинскому делу». Когда женатый на польке Боровец отказался, на его дом было совершено нападение, жена Боровца – убита, а сам Боровец едва спасся бегством. Этот конфликт произошел еще и потому, что Боровец накануне стал сотрудничать с ОУН Андрея Мельника, врагами ОУН (б), в отряды Боровца стали переходить многие мельниковцы. 15 марта 1943 г. державший нейтралитет Боровец заявил начальнику волынской СД о своей готовности сотрудничать с немцами.

858

Из обращения Степана Бандеры от 30 июня 1941 г. к украинскому народу: «Народ! Знай! Москва, Польша, мадьяры, жиды – твои извечные враги! Уничтожай их без милосердия!». Цит. по: Полищук В. В. Горькая Преступления ОУН – УПА. Исповедь украинца. Днепропетровск, 1996. С. 15.

859

Полищук В. В. Горькая правда. С. 14–18.

860

Липа Ю. I. Українська раса. Львiв, 1938 URL: https://www.vatra.cc/rasa/yuriy-lypaukrayinska-rasa.html (дата обращения: 28.09.2020).

861

Липа Ю. I. Указ. соч.

862

Липа Ю. I. Указ. соч.

863

Там же.

864

Эванс Р. Третий рейх 1933–1945. Т. 2. Дни триумфа. Екатеринбург, М., 2010. С. 553. Нацистский профессор юстиции Эдмунд Мезгер еще в 1933 г. ввел в немецкую криминологию понятие Gemeinschaftsfremde – буквально «чужеродный элемент для общества». Согласно этому понятию, преступники, социальные маргиналы, тяжелобольные и политические оппозиционеры объединялись в одну группу, которая должна быть истреблена. Концлагеря в начале 1930-х гг. эсэсовцы называли «свалками для расово вырождающихся людей». Практически все заключенные концлагерей тогда были немцами, гражданами Германии.

865

О том, как почва для T 4 готовилась уже в 1920-х гг., есть замечательная статья профессора Кельнского университета Бенно Мюллера-Хилла «Генетика человека и массовые убийства», вышедшая в русском переводе в 1997 г. в журнале «Человек». См.: Мюллер-Хилл Б. Генетика человека и массовые убийства // Человек. 1997. № 4. URL: http://vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/MEN/MULHILL (дата обращения: 28.09.2020).

866

Дмитрий Иванович Шелкоперов, он же Донцов, (1883–1973) родился в Мелитополе (Запорожская область) в семье богатого торговца сельхозтехникой. Его родители имели типично русские корни. О Донцове как о «москале» отзывались многие видные идеологи украинского национализма, в частности Вячеслав Липинский.

867

Липа Ю. I. Українська жінка // Жінка. 1938. № 7– (квітень). С. 2–.

868

Там же.

869

Там же.

870

Создатель «Войны и мира» был культовой фигурой для украинских националистов конца XIX – начала XX в. Двоюродный дядя писателя вице-президент Петербургской академии художеств Федор Толстой добился в 1857 г. императорского помилования Тараса Шевченко и разрешения для него жить и работать в Санкт-Петербурге. Шевченко и Толстые были близкими друзьями. Лев Толстой боготворил автора «Кобзаря», восхищался украинским языком, часто бывал на Украине. В 1899 г. в беседе с украинским художником Дмитрием Яворницким Лев Толстой возмутился тем, что «царское правительство во главе с Победоносцевым» ущемляет свободы украинского народа и запрещает обучать украинских детей на родном языке.

871

Михаил Петрович Драгоманов (1841–1895) – родной брат Алены Пчелки, украинский национал-демократ, исследователь истории и культуры Галиции, сторонник выделения Украины внутри России по примеру Австро-Венгрии.

872

Липа Ю. I. Українська жінка…

873

Липа Ю. I. Призначення України, Львiв, 1937. С. 62.

874

Драгоманов основывал свой антисемитизм на украинском фольклоре. В изданном Драгомановым фольклорном сборнике Богдан Хмельницкий обращается к казакам: «Жидіврандарів у пень рубайте, кров їх жидівську у поліз жовтим піском мішайте».

875

Липа Ю. I. Призначення України. С. 181–182.

876

Там же. С. 185.

877

Там же. С. 186.

878

Липа Ю. I. Призначення України… С. 187

879

Там же. С. 188.

880

Ярчайший пример – германский еврей Фриц Габер (1868–1934), создатель немецкого химического оружия, в 1918 г. получивший Нобелевскую премию по химии. В НСДАП понимали колоссальную пользу Габера для вермахта и потому сделали для него исключение в гитлеровских расовых законах с условием, что Габер уволит всех своих еврейских коллег. Габер отказался и эмигрировал в Великобританию. Оставшиеся в Германии родственники Габера были впоследствии умерщвлены в концлагерях цианистым водородом, который Габер синтезировал и запатентовал в качестве бытового дезинсектора еще в годы Первой мировой войны.

881

Липа Ю. I. Геополітичні орієнтири нової України. Київ, 1999. С. 6–8.

882

Липа Ю. I. Геополітичні орієнтири… С. 6–8.

883

Липа Ю. I. Розподіл Росії 1941 год. New York, 1954. С. 97–15.

884

Мария Лукинична Захариясевич (1910—?) была дочерью униатского священника из села Рахиня под Станиславом (ныне Ивано-Франковск). Закончила Василианскую гимназию во Львове, была по воспитанию скорее австриячкой, чем славянкой, в совершенстве знала немецкий язык. Училась в Венской академии художеств, пробовала себя как литератор. С будущей женой Липа познакомился на устроенном ОУН съезде украинских писателей во Львове в 1938 г.

885

Янчук О. Пороги вiчностi Юрiя Липи. Одесса, 1998. С. 34.

886

Там же.

887

Янчук О. Указ. соч. С. 34.

888

Комсник Р Вшськова Управа та Украхнська дивхз1я «Галичина». Торонто, 1990. С. 66. В подтверждение своих слов автор цитирует перебежавшего в УПА бывшего унтер-офицера «Галичины» Святослава Левицкого: «Относительно участи членов дивизии в УПА должен сказать следующее. За время моего 16-месячного пребывания в “лесу” я не встречал ни одного отдела УПА, где бы ни было наших хлопцев из дивизии. Из известных старшин дивизии, что погибли как повстанцы УПА, назову доктора Олесницкого – организатора госпиталя УПА» (с. 66). Основываясь на документальных свидетельствах, Роман Колесник пишет, что между «Галичиной» и УПА бытовали теплые отношения. Эсэсовцы передавали в «лес» оружие и боеприпасы, боевики УПА оказывали эсэсовцам приют и помощь, передавали разведданные. Это несмотря на то, что в листовках Центрального провода ОУН (б) «Галичину» называли не иначе как «собачьей дивизией».

889

Эталоном отношения СС к христианству служит позиция Теодора Эйке (1892–1943), первого руководителя Инспекции концентрационных лагерей, впоследствии командира дивизии СС «Мертвая голова». Т. Эйке внушал своим подчиненным, что «молитвенники – для баб», а католические священники – сплошь педерасты и растлители маленьких девочек. Лишенный всех признаков человеколюбия, древнегерманский язычник оставался эталоном настоящего эсэсовца вплоть до 1945 г. Что касается дивизии СС «Галичина», то она под эсэсовские «каноны» не подпадала, так как не была «арийской» и даже не входила в германские СС. В петлицах эсэсовцы «Галичины» носили не сдвоенную руну Зиг, а изображение льва с тремя коронами Австро-Венгрии. В документах «Галичина» значилась как der SS – не относящаяся к немецким Ваффен СС.

890

Коменик Р. Військова Управа… С. 84.

891

Гавришко М. Заборонене кохання: фактичні дружини учасників підпілля ОУН та УПА у 1940–950-х // Жінки Центральноїта Східної Європи у Другій світовій війні Гендерна специфіка досвіду в часи екстремального насильства: Зб. наук. статей. Київ, 2015. URL: https://uamoderna.com/md/havryshko-de-facto-marriages-upa (дата обращения: 29.09.2020).

892

См.: Матвиейко М. В. Чорні справи ЗЧ ОУН. Львов, 1962. Данная книга на современной Украине фактически запрещена и исчезла из открытого доступа. Копию выпущенных во Львове в 1962 г. воспоминаний Матвиейко любезно предоставила автору статьи украинский историк и публицист Мирослава Бердник.

893

См.: Росов О. Назаров Е. «Герої» наизнанку. Борьба советских органов государственной безопасности с Организацией украинских националистов. Сборник статей. Киев, 2008. С. 63–65.

894

Там же.

895

Полищук В. В. Горькая правда. Преступления ОУН – УПА. С. 13. Письмо украинца-эмигранта Полищуку: «Убивали всех, кто выходил на работу в колхозах, так как бандеровцы хотели выморить голодом большевиков. Дети сельских богачей были в “лесу” – как бандеровцы, – а сельская беднота вынуждена была идти на работу в колхоз». Приведенные Полищуком свидетельства бывшего преподавателя в школе референтов УПА Даниила Шумука: «В школе было 56 молодых, красивых и здоровых хлопцев. Все они были хорошо одеты и довольны собой. Это были словно нарочно подобранные самые тупые люди. Среди них всего пять усваивали материал, а остальные просто неспособны были мыслить» (С. 27).

896

Янчук О. Указ. соч. С. 37.

897

Самарский областной государственный архив социально-политической истории (далее – СОГАСПИ). Ф. 656. Оп. 8. Д. 186. Л. 60–65.

898

Христофоров В. С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011. С. 119.

899

СОГАСПИ. Ф. 656. Оп. 8. Д. 186. Л. 64–65.

900

Архив УФСБ России по Самарской области. Ф. 9 «Архивные уголовные дела на лиц, снятых с оперативно-справочного учета». Архивное уголовное дело № П-8041.

901

СОГАСПИ. Ф. 656. Оп. 8. Д. 186. Л. 65.

902

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. VI: Победа (1 января – 9 мая 1945 г.). М, 2014. С. XIII.

903

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Книга 1: Секреты операции «Цитадель» (1 января – 30 июня 1943 г.). М., 2008. С. IX.

904

Там же. С. 720.

905

Органы государственной безопасности… Том VI. С. XIV.

906

Органы государственной безопасности… Т. VI. С. 176.

907

Архив УФСБ России по Самарской области. Ф. 10-и. Оп. 1. Д. 24. Л. 256–263.

908

Годы, опаленные войной: Куйбышевская область. 1941–1945 гг.: Хроника событий. Самара, 2010. С. 6.

909

Архив УФСБ России по Самарской области. Ф. 10-и. Оп. 1. Д. 24. Л. 256.

910

Архив УФСБ России по Самарской области. Ф. 10-и. Оп. 1. Д. 24. Л. 256.

911

Там же. Л. 259.

912

Там же. Л. 261.

913

Там же.

914

Архив УФСБ России по Самарской области. Ф. 10-и. Оп. 1. Д. 24. Л. 259.

915

Там же. Л. 257.

916

ФКП «Чапаевский механический завод». URL: http://mehzavod.su/modules.php?name=History (дата обращения: 27.08.2020).

917

Название территориальных формирований Организации украинских националистов. Подразделялись на районные, надрайонные, областные «провода» ОУН. См.: Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Книга 2: Великий перелом (1 июля – 31 декабря 1943 г.). М., 2008. С. 451.

918

Архив УФСБ России по Самарской области. Ф. 9 «Архивные уголовные дела на лиц, снятых с оперативно-справочного учета». Архивное уголовное дело № 12973.

919

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Том V. Кн. 2. Границы СССР восстановлены (1 июля – 31 декабря 1944 г.). М, 2007. С. 114.

920

Архив УФСБ России по Самарской области. Ф. 10-и. Оп. 1. Д. 24. Л. 262.

921

Там же. Ф. 9 «Архивные уголовные дела на лиц, снятых с оперативно-справочного учета». Архивное уголовное дело № 12973.

922

Архив УФСБ России по Самарской области. Ф. 9 «Архивные уголовные дела на лиц, снятых с оперативно-справочного учета». Архивное уголовное дело № П-9707.

923

Архив УФСБ России по Самарской области. Ф. 9 «Архивные уголовные дела на лиц, снятых с оперативно-справочного учета». Архивное уголовное дело № П-9707.

924

Ведомости Верховного Совета СССР. 1955. № 17. Ст. 345.

925

См., например: Дробязко С., Каращук А. Восточные легионы и казачьи части в вермахте. М., 2000; Крикунов П. Казаки. Между Гитлером и Сталиным. М., 2005.

926

Егорова Е. Воспоминания об оккупации: Сталинград и Белая Калитва (1926–1946 гг.) / Публ. и послесл. Л. Лисиной // «Нам запретили белый свет.». Альманах дневников и воспоминаний военных и послевоенных лет / Сост. П. Полян и Н. Поболь. М., 2006. С. 123–155.

927

Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 32900. Оп. 1с. Д. 157. Начато 15 мая 1945 г. – закончено 7 июня 1945 г., на 70 листах. Далее в скобках ссылки на листы этого дела.

928

См.: Полян П. М. Жертвы двух диктатур: жизнь, труд, унижения и смерть советских военнопленных и остарбайтеров на чужбине и на родине. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2002. С. 394–433.

929

Например: RauchensteinerM. Der Sonderfall. Die Besatzungszeit in Osterreich 1945 bis 1955. Graz, 1995. S. 105.

930

Из них по меньшей мере одному, согласно воспоминаниям Григория Вербицкого-старшего, это удалось (Вербицкий Г. Г. Выдача в Лиенце // Новый часовой. Русский военноисторический журнал. 1996. № 4. С. 176–177).

931

Толстой Н. Жертвы Ялты. Париж, 1988. С. 203–204.

932

В этот момент, согласно Н. Толстому, по меньшей мере 10–12 человек покушались на самоубийство. Насколько достоверны информаторы историка, трудно сказать. Один из них, англичанин с богатым воображением, утверждал, что слышал с советского берега нескончаемые ночные выстрелы – да еще «под аккомпанемент самого замечательного мужского хора, который я когда-либо слышал» (Там же). Советская документация сведений об эксцессах не содержит.

933

В Википедии почему-то «Николаевича».

934

Автограф «Автобиографии» (л. 30–36) и ее авторизованная машинопись, сопровожденная справкой на автора (л. 37–39). Машинистка иногда делала типические ошибки: Павниц вместно Панвиц и др.

935

Ефим Афанасьевич Щаденко (1885–1951) – герой Гражданской войны, комиссар Царицынского фронта, член Реввоенсоветов 1-й и 2-й Конных армий, друг К. Е. Ворошилова и С. М. Буденного. В 1941–1943 гг. – заместитель наркома обороны (начальник Главу-проформа), с 1942 г. – генерал-полковник. С января 1944 г. – в распоряжении ГЛАВПУР РККА и никаких должностей более не занимал.

936

Ныне г. Каменск-Шахтинский.

937

Леонид Михайлович Антонюк-Шебекин – сержант (позднее капитан) государственной безопасности, сотрудник помощника оперуполномоченного Ессентукского горотдела Управления НКВД по Орджоникидзевскому краю.

938

Ворошиловск – наименование Ставрополя в указанное время.

939

Очевидно, имеется в виду группенфюрер СС Одило Глобочник (1904–1945), один из отцов системы лагерей уничтожения СС, а в конце 1944 г. – высший представитель Гиммлера в адриатической зоне, где координировал борьбу с партизанами и уничтожение евреев – на сей раз итальянских. Если приводимая Домановым дата верна, то уже назавтра Глобочник, скрывавшийся вместе со своим адъютантом П. Лерхом в горах Каринтии, был арестован англичанами в селе Вайсензее и во время ареста, надкусив ампулу с мышьяком, умер.

940

В 1956 г. на это же намекал и Николай Краснов-младший. Вот что писал он о вечере 2 июня в Граце: «Поразительно было то, что Доманов, игравший большую роль, пока мы были под крылышком коварного Альбиона, сошел здесь совершенно на нет. Им никто не интересовался. Его, казалось, просто не замечали. Он сидел мрачный на куче шинелей или молча расхаживал по комнате. С вопросами он обращался только к деду, называя его с каким-то надрывом «дорогой Петр Николаевич’’. Что творилось в душе этого человека, никто не может знать. Мы его больше ни о чем не расспрашивали. Зачем бередить рану, которую он нанес сам себе преступным молчанием? Обещали ли ему англичане какую-нибудь награду за сбережение тайны нашей судьбы?». Н. Краснову невдомек, что Доманов только что – в этот день! – написал на допросе свою слезницу».

941

Легендарный атаман Петр Николаевич Краснов (1869–1947), два его двоюродных племянника (начальник его штаба генерал-майор Семен Николаевич Краснов (1893–1947) и полковник Николай Николаевич Краснов-старший (1886–1948)), а также его внук подъесаул Николай Николаевич Краснов-младший (1918–1959).

942

Среди них были также генералы Д. А. Силкин и Л. В. Васильев (оба – заместители атамана), М. К. Соломахин (начальник штаба Походного Стана), П. С. Есаулов (председатель войскового суда), Е. С. Тихоцкий и Н. П. Воронин (командиры бригад), П. В. Головко и И. В. Балабин (командиры полков). См. в письме начальника СМЕРШ В. Абакумова Л. Берии от 16 июня 1945 г. (Государственный архив Российской Федерации. Ф. Р-9401. Оп. 1. Д. 2213. Л. 178–187. Впервые опубликовано в: Karner S. Zur Auslieferung der Kosaken an die Sowjets 1945 in Judenburg. // Judenburg 1945 in Augenzeugenberichten. Judenburger Museumsschriften. Judenburg, 1994. Bd. XII. S. 247–248).

943

См. «Список генералов, офицеров и рядовых, направленных в г. Грац 30.5.1945 г.», подписанный подполковником Соколовым, заместителем начальника войск НКВД 3-го Украинского фронта по разведке» (л. 18, 19). Всего в списке 26 человек, от генерала Панвица (и с ним еще 15 генералов) до рядового Плетнева (вестового генерала Шкуро).

944

Автор заметки «Что произошло после Лиенца? Краткая сводка сообщений “возвратившихся”» дает другую – и неверную – версию. Из Юденбурга всех высокопоставленных пленников отправили во Львов, где состоялись первые допросы (Часовой. 1955. № 9. С. 11).

945

Краснов Н. Незабываемое. М., 2002. С. 72–76. См. также: Толстой Н. Указ. соч. С. 208–213.

946

Вероятно, названа так по имени Рейнхарда Гейдриха, одного из идеологов и ведущих исполнителей «окончательного решения», руководителя Главного управления имперской безопасности (РСХА), который был убит подпольщиками в Праге в середине 1942 г.

947

Так определял площадь лагеря бывший охранник Собибора Игнат Данильченко на допросе в Тюмени 21 ноября 1979 г.; протокол допроса опубликован в английском переводе: Webb С. The Sobibor Death Camp: History, Biographies, Remembrance. Stuttgart, 2017. P. 365–371.

948

Как правило, в литературе вопроса речь шла о шести «новых» газовых камерах (на основании показаний эсэсовцев и вахманов), однако в 2014 г. в ходе раскопок в Собиборе были обнаружены основания восьми газовых камер.

949

Witte P., Tyas S. A New Document on the Deportation and Murder of Jews during «Einsatz Reinhardt» 1942 // Holocaust and Genocide Studies. 2001. Vol. 15. № 3. P. 468–486. Герман Юлиус Хёфле (1911–1962), штурмбанфюрер СС, в 1961 г. был арестован австрийской полицией и в следующем году повесился в камере венской тюрьмы незадолго до намеченной даты начала суда.

950

Schelvis J. Sobibor. A History of a Nazi Death Camp. Bloomsbury, 2007. P. 197–226.

951

Bem M. Sobibor Extermination Camp 1942–1943. Amsterdam, 2015. P. 171–174. См. также резкую полемику с аргументами М. Бема: Kuwalek R. Nowe ustalenia dotyczace liczby ofiar niemieckiego obozu zaglady w Sobiborze // Zeszyty Majdanka. 2014. T. XXVI. S. 20, 36–37.

952

См. наиболее полный обзор индивидуального и группового сопротивления в Собиборе: Bem M. Op. cit. P. 237–263.

953

Группа заключенных, обслуживавших газовые камеры, рыла подкоп, ведший за пределы лагеря, но в апреле 1943 г. их разоблачили и расстреляли (см. пересказ свидетельства бывшего узника Собибора Хаима Поврозника: Bem M. Op. cit. P. 248–249). Поскольку у заключенных в лагере I не было практически никакой связи с теми, кто работал в лагере III, об этом эпизоде мало что достоверно известно.

954

Весной или летом 1943 г. группа узников, прибывших из Нидерландов, планировала поднять восстание, захватить лагерный оружейный склад и, вооружившись, уйти в лес. В разработке плана участвовали также польские заключенные и некоторые вахманы. Но заговор был раскрыт, 72 голландских еврея расстреляны. Выжившие узники по-разному вспоминали руководителя заговора, некоторые утверждали, что он был морским офицером. На этом основании нидерландский историк Лу де Йонг идентифицировал его с Йозефом Якобсом, прибывшим в Собибор из пересыльного лагеря Вестерборк 21 мая 1943 г. (De Jong L. Het Koninkrijk der Nederlanden in de Tweede Wereldoorlog. D. 8. H. 2. Amsterdam, 1978. B. 878). Ж. Схелфис оспорил это решение, но при этом сам, на наш взгляд, без достаточных оснований соединил «голландский заговор» и подкоп из лагеря III в единый сюжет (Schelvis J. Op. cit. P. 142, 144).

955

Вот что рассказывал об этом плане Симха Бялович, работавший в лагерной аптеке: «Мы были одержимы идеей отомстить за наших родных и уничтожить эсэсовцев. Герш, молодой узник из Замосци, предложил использовать яд. Он сказал мне: “Попробуй найти три пузырька с 200 граммами морфина”. Я получил морфин и передал ему, но Вагнер обнаружил один из пузырьков. Четверо мужчин и девушка были арестованы. Вагнер показал мне пузырек, но я сказал: “Никогда не видел его раньше, наши пузырьки все с этикетками”. Эсэсовец, отвечавший за аптеку, подтвердил мои слова. Мне повезло, но Герш и еще пять человек были казнены» (Sobibor: Martyrdom and revolt / Ed. by M. Novitch. New York, 1980. P. 68; здесь и далее перевод цитат из иноязычных источников наш; см. также дополнительные детали: Bem M. Op. cit. P. 241).

956

Schelvis J. Op. cit. P. 139. Ж. Схелфис дает наиболее подробную сводку всех материалов о побеге и последующих событий, опираясь на свидетельства бывших узников Собибора Моше Шклярека (Бахира), Зельды Кельберман (Мец), Курта Тихо (Томаса), Хаскеля Менхе, Сары (Сельмы) Вейнберг (Ibid. P. 139–141). См. также: Bem M. Op. cit. P. 260–261; Webb С. Op. cit. P. 119–122; Blatt T. From the Ashes of Sobibor. Wfodawa, 2008. P. 167–170; Bialowitz Ph., Bialowitz J. A Promise in Sobibor: A Jewish Boy’s Story of Revolt and Survival in Nazi-Occupied Poland. Madison: University of Wisconsin Press, 2010; Рашке Р Побег из Собибора. М., 2010. С. 114–117.

957

Bem M. Op. cit. P. 260.

958

Blatt T. Op. cit. P. 167.

959

Жюль Схелфис относит создание в Собиборе Waldkommando (лесной бригады) к осени 1942 г. и связывает с принятым тогда решением эксгумировать тела всех убитых в лагере к этому моменту и сжечь их, для чего понадобилось большое количество дров (Schelvis J. Op. cit. P. 112).

960

Шарфюрер Вернер Дюбуа (1913–1971) переведен в Собибор летом 1943 г., после ликвидации лагеря уничтожения Белжец. Во время восстания 14 октября был тяжело ранен. Тем не менее в начале 1944 г. вернулся на службу и был отправлен в Италию. В 1963 г. на «белжецком процессе» оправдан. В 1966 г. на процессе по делу эсэсовцев, служивших в Собиборе, проходившем в Хагене (ФРГ), приговорен к 3 годам заключения.

961

Унтершарфюрер Адольф Мюллер (1902–1949) прибыл в Собибор весной или летом 1943 г. Служил в сортировочных бараках, где заключенные разбирали вещи, оставшиеся от ушедших в газовые камеры. Ада Лихтман вспоминала, что когда лесная бригада уходила из лагеря I (сектор Собибора, где жили узники) на работу, Мюллер всякий раз кидал топор в кого-то из рабочих и ранил того (Schelvis J. Op. cit. P. 143).

962

Унтершарфюрер Вилли Вендланд (ок. 1907–1944) прибыл в Собибор в апреле 1943 г. Служил в сортировочных бараках. Вендланд и Мюллер были в числе немногих эсэсовцев, находившихся в Собиборе во время восстания 14 октября и оставшихся в живых. В тот день они охраняли бригаду из 60 человек, работавшую в Nordlager (лагерь IV), где строились мастерские, в которых предполагалось ремонтировать трофейное оружие. Услышав стрельбу, Вендланд и Мюллер не позволили заключенным покинуть территорию лагеря IV. Позже в тот же день все 60 узников были расстреляны. После ликвидации Собибора Вендланд, как и многие другие эсэсовцы, задействованные в операции «Рейнхард», был отправлен в Италию, где погиб.

963

Унтершарфюрер Йозеф Вольф (1900–1943) прибыл в Собибор вместе с Вендландом. Служил в сортировочных бараках, в одном из которых и был убит во время восстания 14 октября группой под руководством военнопленного красноармейца Бориса Цыбульского.

964

Schelvis J. Op. cit. P. 139.

965

Эсэсовец Эрих Бауэр, доставивший труп «Миколая» в лагерь, вспоминал, однако, что у того был раздроблен череп (Schelvis J. Op. cit. P. 140).

966

Франц Карл Рейхляйтнер (1906–1944), гауптштурмфюрер СС, после закрытия лагерей уничтожения был переведен в Италию, где погиб от рук партизан.

967

Заключенные лагерей операции «Рейнхард» называли вахманов украинцами (многие из охранников действительно были этническими украинцами, хотя, разумеется, не все). Это не вполне корректное словоупотребление закрепилось и в западной исследовательской традиции.

968

Wewryk K. To Sobibor and Back: An Eyewitness Account. Montreal, 1999. По словам Курта Тихо, один из казнимых, Йозеф Подхлебник, родственник бежавшего Шломо Подхлебника, за несколько мгновений до смерти крикнул узникам на идише: «Отомстите!» (Schelvis J. Op. cit. P. 140–141). Этот эпизод запомнили также Томас Блатт и Филип Бялович (Blatt T. Op. cit. P. 168; Bialowitz Ph., Bialowitz J. Op. cit.).

969

Иногда в воспоминаниях бывших узников встречаются и другие цифры: «По дороге [из леса] одиннадцать евреев убили, двадцать семь других были расстреляны по возращении в лагерь» (свидетельство Гершеля Цукермана // Собибор: Взгляд по обе стороны колючей проволоки / Под ред. Л. А. Терушкина, К. А. Пахалюка. М., 2018. С. 403).

970

Казнь проходила на территории между лагерем II и лагерем III. Несколько бывших узников вспоминают, что когда вахманы окружили жилые бараки, выгнали заключенных и под дулами автоматов погнали в сторону газовых камер, те решили, что настал их последний час (Schelvis J. Op. cit. P. 140; Blatt T. Op. cit. P. 167–168).

971

Blatt T Op. cit. P. 168. Унтерштурмфюрер СС Иоганн Ниманн (1913–1943) служил в лагерях Белжец и Собибор, где стал заместителем коменданта. В день восстания 14 октября, в отсутствие коменданта Франца Рейхляйтнера, был самым высокопоставленным офицером в Собиборе. Убит советским военнопленным Александром Шубаевым в самом начале восстания.

972

Bialowitz Ph., Bialowitz J. Op. cit. Обершарфюрер СС Густав Франц Вагнер (1911–1980) находился в Собиборе с апреля 1942 г. Вместе с Карлом Френцелем занимался селекцией новоприбывших. Заключенные считали его одним из самых опасных и жестоких людей в лагере. Во время восстания 14 октября отсутствовал в Собиборе. После войны скрывался в Бразилии, но был обнаружен известным охотником за нацистами Симоном Визенталем. Столкнувшись с угрозой экстрадиции, покончил с собой.

973

Schelvis J. Op. cit. P. 140–141. Обершарфюрер СС Карл Август Вильгельм Френцель (1911–1996) находился в Собиборе с апреля 1942 г. и до ликвидации лагеря. Был комендантом лагеря I, то есть, по сути, «хозяином» почти всех узников Собибора. Кроме того, руководил «вокзальной бригадой» и (вместе с Густавом Вагнером) отвечал за селекцию новоприбывших. Курт Тихо назвал его «ужасным, жестоким, звероподобным убийцей» (Ibid. P. 252). 14 октября был одной из главных целей восставших, но избежал гибели. Вскоре был отправлен в Италию. На хагенском процессе (1966 г.) приговорен к пожизненному заключению, но освобожден в 1976 г. Апелляционный суд, заседавший в 1982–1985 гг., подтвердил пожизненный приговор так же, как и Федеральный верховный суд Германии в 1987 г. Однако от отбытия наказания Френцель был освобожден по возрасту и состоянию здоровья. Умер в доме престарелых возле Ганновера.

974

Bem M. Op. cit. P. 261; Schelvis J. Op. cit. P. 140.

975

Унтершарфюрер Франц Вольф (1907-после 1983) прибыл в Собибор вместе со своим братом Йозефом в марте 1943 г. Служил в сортировочных бараках, иногда сопровождал на работу лесную бригаду. Был в лагере во время восстания 14 октября, но сумел избежать гибели. Позже был переведен в Италию. На процессе над бывшими эсэсовцами в Хагене в 1966 г. приговорен к 8 годам заключения.

976

Blatt T. Op. cit. P. 169. Близкое, хотя отличающееся в некоторых деталях описание казни Леона Блатта приводит со слов Т. Блатта Ричард Рашке (Рашке Р Указ. соч. С. 116–117). В частности, он указывает, что Радио был капо (обычно этим словом обозначают надзирателей из числа узников, своего рода внутрилагерную полицию, но в данном случае речь идет скорее о бригадире) сортировщиков одежды. На основании этого указания можно предположительно идентифицировать Радио как Йозефа Дунеца (1912–1965), про которого известно, что он занимал эту должность. Уроженец Ровно (по другим данным – Киева), Дунец в 20 лет уехал во Францию изучать химию. В Собибор он прибыл в конце марта 1943 г. из транзитного лагеря Дранси близ Парижа. Ему удалось бежать во время восстания 14 октября, и после войны он с семьей поселился в Израиле. В 1965 г. Дунец собирался ехать в Хаген (ФРГ), чтобы дать показания на процессе по делу эсэсовцев из Собибора, но умер за день до намеченной даты вылета от сердечного приступа.

977

Уйти из Собибора / Беседу ведет М. Эдельштейн // Лехаим. 2018. № 3. С. 65.

978

Bem M. Op. cit. P. 261; Schelvis J. Op. cit. P. 143.

979

Bem M. Op. cit. P. 261.

980

Webb С. Op. cit. P. 121; Bialowitz Ph., Bialowitz J. Op. cit.

981

ЦА ФСБ России. Д. «Охранники». Т. 10. Л. 53–53 об.

982

Там же. Л. 57.

983

В лагере Травники в Восточной Польше будущие вахманы (часто их так и называли – «травники», «травниковцы») проходили специальную подготовку. О лагере и его «выпускниках» см.: Шнеер А. Профессия – смерть: учебный лагерь СС «Травники». Преступления и возмездие. М., 2019; Его же. Новые материалы о лагере смерти Собибор (по материалам архива Ильи Эренбурга и уголовным делам вахманов-травниковцев) // Собибор: Взгляд по обе стороны колючей проволоки. С. 114–139; Black P Foot Soldiers of the Final Solution: The Trawniki Training Camp and Operation Reinhard // Holocaust and Genocide Studies. 2011. Vol. 25. № 1. P. 1–99; Benz A. Handlanger der SS – Die Rolle der Trawniki-Manner im Holocaust. Berlin, 2015.

984

До 1918 г. Дрогобыч находился в составе Австро-Венгерской империи, а с 1919 г. – в составе Польши. С осени 1939 г. – в СССР, первоначально областной центр, позже районный центр Львовской области.

985

Непосредственным толчком к принятию решения о расстреле могли быть появившиеся как раз в тот момент опасения советского руководства о возможной, как они считали, войне с Англией и Францией. См.: Лебедева Н. Катынская проблематика: итоги и перспективы исследований // Россия и Польша. История общая и разобщенная. М., 2015. С. 276–282; Степанов А. Влияние «Английского фактора» на военные планы СССР в 1939–1941 гг. // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 2. 2005. Вып. 3. С. 64–74 (особенно документы на с. 69–72).

986

Катынь. Пленники необъявленной войны / Отв. ред. Н. Лебедева. М., 1999; Катынь. Март 1940 г. – сентябрь 2000 г. Расстрел. Судьбы живых. Эхо Катыни. Документы / Отв. сост. Н. Лебедева. М., 2001.

987

Археологические данные, свидетельствующие о связи быковнянских захоронений с катынским преступлением, обобщены: Sieminska D. W ciqglym poszukiwaniu prawdy o zbrodni katynskiej. Rezultaty badan archeologicznych i ekshumacji w Bykowni w latach 2001–2012 // Lambinowicki Rocznik Muzealny. 2012. № 35. S. 71–86.

988

Правда. 1944. 26 янв. № 22 (9479). С. 1–4.

989

Подробнее о Катыни на Нюрнбергском процессе см.: Лебедева Н. Катынский вопрос на Нюрнбергском процессе // Przeglad Wschodni. 2014. T. XIII. № 2 (50). S. 565–589. URL: http://katynflles.com/content/lebedeva-katyn-at-nuremberg.html (дата обращения: 10.10.2020).

990

Американский судья Ф. Биддл в мемуарах писал (In Brief Authority. NY., 1962. P. 417): «Доказательства перед нами были неясными и, как я сказал, не относились ни к одному из обвиняемых. Любые упоминания Катынского леса были опущены при обсуждении приговора». Далее судья Ф. Биддл отмечал, что считает советскую вину доказанной комитетом Мэддена. Американский обвинитель Р. Джексон перед комитетом Мэддена (The Katyn Forest Massacre: Hearings before the Select Committee to Conduct an Investigation of the Facts, Evidence and Circumstances of the Katyn Forest Massacre. 1952. Vol. 7. P. 1945, 1951): «Вина в преступлении в Катынскому лесу не была установлена Нюрнбергским трибуналом…»; «Трибунал не признал немецких подзащитных виновными в катынской резне. Но и не оправдывал их прямо, поскольку приговор не упоминал Катынь».

991

Лебедева Н. Катынь: преступление против человечества. М., 1994. С. 3–7.

992

Все документы закрытого пакета есть на сайте «Катынские материалы». См.: Общая информация о катынском преступлении // Катынские материалы. 2011. 21 мая. URL: http:// katynfiles.com/content_geninfo.html (дата обращения: 10.10.2020).

993

Katyn. Dokumenty ludobojstwa (Dokumenty i materialy archiwalne przekazane Polsce 14 pazdziernika 1992 roku) / red. W. Materski. Warszawa, 1992; Decyzja: dokumenty Katynia / red. J. Snopkiewicz, A. Zakrzewski. Warszawa, 1992.

994

Секретные документы из особых папок // Вопросы истории. 1993. № 1. С. 3—22.

995

Указанные документальные комплексы доступны в Интернете, см.: Катынские документы. Документы ГДА СБУ: переписка КГБ УССР и КГБ СССР о польских могилах под Харьковом (1969 г.). // Катынские материалы. 2011. 1 мая. URL: http://katynfiles.com/content/ gdasbu-2.html (дата обращения: 10.10.2020); Катынские документы. Документы ГДА СБУ: переписка КГБ УССР о польских могилах под Харьковом (1988–1990 гг.). // Катынские материалы. 2020. 20 фев. URL http://katynfiles.com/content/gdasbu-3.html (дата обращения: 10.10.2020).

996

Доступны на сайте «Катынские материалы», включая видео допросов Сопруненко и Токарева. URL: http://katynflles.com/content_docs.html (дата обращения: 10.10.2020).

997

Убиты в Калинине, захоронены в Медном / Отв. сост. А. Гурьянов. М., 2019. Т. 3; Kola A. Archeologia zbrodni. Oflcerowie polscy na cmentarzu oflar NKWD w Charkowie. Torun, 2005; Persak K. Ekshumacje katynskie. Prace archeologiczno-ekshumacyjne w Charkowie, Katyniu i Miednoje w latach 1991–1996 i ich wyniki // Biuletyn Instytutu Pamieci Narodowej. 2010. T. 10. № 4. S. 32–51; Baran E., Madro R., Mlodziejowski B. Badania sadowo-lekarskie przeprowadzone w ramach ekshumacji w Charkowie i Miednoje // Zeszyty Katynskie. 1992. № 2. S. 264–276. Необходимо отметить, что упоминаемое иногда число якобы эксгумированных в Пятихатках останков 4 302 человек – это не более чем приблизительная оценка трупов во всех могилах, включая нераскопанные полностью (см.: Kola A. Archeologia zbrodni… P. 419).

998

В прессе и Интернете можно увидеть оценки от 60 до 100 тыс. погибших. Согласно ведущему российскому исследователю темы Г. Матвееву, погибло 25–28 тыс. военнопленных. См.: Матвеев Г. Начало // Белые пятна – черные пятна. М., 2017. С. 42–43.

999

Упоминания об этом отсутствуют и в документах о 909 узниках тюрем, расстрелянных по указу Политбюро от 05.03.1940 в Западной Украине, где кратко перечисляются первоначальные обвинения против них. См.: Романов С. Катынские документы. Документы ГДА СБУ о жертвах из украинского списка. // Катынские материалы. 2011. 4 апр. URL: http:// katynfiles.com/content/gdasbu-1.html (дата обращения: 10.10.2020).

1000

Здесь и далее мы будем рассматривать судьбу именно этих военнопленных как поименно известной группы, перемещения которой хорошо задокументированы, в отличие от расстрелянных узников тюрем, которые были рассеяны по западным территориям Украины и Белоруссии и часть имен которых – т. н. «белорусский список» – до сих пор неизвестна.

1001

Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ). Ф. Р-7021. Оп. 114. Д. 6. Л. 1—53; дополнение к справке: Там же. Д. 7. Л. 1–9.

1002

Катынь. Март 1940… С. 82.

1003

Там же.

1004

Там же. С. 275–279.

1005

Подробно о них см.: Петров Н. Награждены за расстрел. 1940. М., 2016.

1006

Катынь. Март 1940… С. 297.

1007

Там же. С. 174, 183, 313–315.

1008

Катынь. Март 1940. С. 338, 339.

1009

Там же. С. 341.

1010

Там же. С. 384, 385. Указывается, что данные поляки передавались конкретно из трех лагерей. Точная причина разницы в статистике неизвестна, но, возможно, она связана с переведением нескольких сотен поляков из трех лагерей (включая, возможно, поляков, переведенных туда, например, из лагерей Наркомчермета) в тюрьмы. Это могло внести небольшую путаницу, и эта группа в разное время могла числиться и среди военнопленных трех лагерей, и среди узников тюрем.

1011

Там же. С. 376–397.

1012

Центральный архив Федеральной службы безопасности (далее – ЦА ФСБ). Ф. 3-ос. Оп. 8. Д. 15. Л. 320–322; документ представлен Н. В. Петровым. Также см.: Записка Берии Сталину и Молотову о проверке списка Сикорского // Катынские материалы. 2008. 20 мая. URL: http://katynflles.com/content/romanov-beria-sikorski.html (дата обращения: 10.10.2020).

1013

Российский государственный архив социально-политической истории (далее – РГАСПИ). Ф. 558. Оп. 11. Д. 357. Л. 11.

1014

Катынь. Март 1940… С. 494–497. Указывается, что данные поляки передавались конкретно из трех лагерей.

1015

Военнопленные в СССР 1939–1956: документы и материалы / Сост. М. М. Загорулько, С. Г. Сидоров, Т. В. Царевская; под ред. М. М. Загорулько. М., 2000. С. 230.

1016

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 174. Л. 144–146. См.: Полян П. М. Борис Меньшагин. Воспоминания. Письма. Документы. М., СПб., 2019. С. 94–100, 704–705 (по предоставленному автором документу).

1017

Романов С. Документы Аренса и доклад комиссии Бурденко. // Катынские материалы. 2020. 7 марта. URL: http://katynfiles.com/content/romanov-ahrens-burdenko.html (дата обращения: 10.10.2020).

1018

Мухин Ю. Катынский детектив. М., 1995. С. 5. Автора не смущает ни то, что мера наказания «без права переписки» не существовала и что «10 лет без права переписки» – это не более чем эвфемизм для казни (чтобы родственники не спрашивали, почему прервалась переписка с осужденным, см.: Кокурин А., Петров Н. ГУЛАГ (Главное управление лагерей), 1917–1960. М., 2000. С. 133–134), ни то, что такая версия – это прямое обвинение советских органов, проводивших расследование, в фальсификации поскольку советские свидетели и эксперты комиссии Бурденко говорили исключительно о военнопленных поляках. Ю. И. Мухин даже прямо признает один из советских документов («доклад Ветошникова») подложным.

1019

Чапский Ю. Старобельские рассказы. На бесчеловечной земле. М., Вроцлав, 2012.

1020

Когда еще до принятия расстрельного решения существовали планы часть поляков судить ОСО, начальник особого отделения Осташковского лагеря Корытов описывал предполагаемую процедуру так: «Решение Особого совещания здесь у нас, во избежание различного рода эксцессов и волынок, ни в коем случае не объявлять, а объявлять таковые в том лагере, где они будут содержаться. Если же в пути следования от в[оенно]пленных последуют вопросы, куда их везут, то конвой им может объяснить одно: «На работы в другой лагерь». См.: Катынь. Пленники… С. 383.

1021

Приведем еще два примера. Не объясняет гипотеза об осуждении и переписку начальника УНКВД Токарева с центром – НКВД СССР. Напомним, что после прибытия каждого транспорта Токарев отправлял шифровки самому Меркулову с короткой формулировкой «исполнено [столько-то]». Сложно найти «невинное» объяснение этим шифровкам. Ведь иди даже речь о количестве вынесенных за день «обычных» приговоров (что, как указано, практически невозможно, поскольку приговоры выносились бы заочно, без приезда ОСО в УНКВД), одному из высших руководителей НКВД такая ежедневная рутинная информация была бы ни к чему, да и отправлялась бы она органом, выносившим приговоры.

Нет убедительного объяснения и странному поведению И. В. Сталина и других советских представителей с Андерсом, Сикорским и прочими польскими лидерами, разыскивающими своих сограждан и товарищей. Скрывать факт принуждения военнопленных к работам на дорогах смысла не имело, потому что оставшиеся в живых поляки (советская сторона не утверждала, что немцами расстреляны все узники трех лагерей), осужденные, по утверждению отрицателей, на 3–5—8 лет, вскоре вышли бы на свободу и «тайна» была бы все равно раскрыта, что имело бы негативные последствия, учитывая заявления И. В. Сталина, В. М. Молотова и А. Я. Вышинского про «освобождение всех» при одновременном скрытии поляков от родственников и друзей. Лекарство было бы хуже болезни. И наконец, если бы заключение поляков и принуждение их к труду хотели бы скрыть, их изначально не стали бы посылать в лагеря Смоленской области.

1022

Всего было создано 195 пронумерованных отчетов айнзацгрупп с 23.06.1941 по 24.04.1942. Из них до нас не дошел только № 158 от января 1942 г. См.: HeadlandR. Messages of Murder: a study of the reports of the Einsatzgruppen of the Security Police and the Security Service, 1941–1943. Cranbury, NJ, 1992. P. 217–221. Оригиналы в Bundesarchiv, R 58/214—221. Нет никакого намека на поляков и в т. н. отчетах о деятельности и положении шефа полиции безопасности и СД, см.: Die Einsatzgruppen in der besetzten Sowjetunion 1941/42. Die Tatigkeits– und Lageberichte des Chefs der Sicherheitspolizei und des SD / Hg. P. Klein. Berlin, 1997.

1023

Ответ начальника управления надзора за исполнением законов о федеральной безопасности генерал-майора юстиции В. К. Кондратова председателю Правления Международного историко-просветительского, благотворительного и правозащитного общества «Мемориал» Рогинскому А. Б. 2005 // Сайт НИПЦ «Мемориал». Б.д. URL: http://old.memo.ru/daytoday/5katyn2.htm (дата обращения: 10.10.2020).

1024

Отчет о работе судебно-медицинской экспертной комиссии по эксгумации и исследованию трупов польских военнопленных в Катынском лесу от 01.01.1944. См.: ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 114. Д. 8. Л. 270. Также см.: Памятных А. Из неопубликованных материалов Комиссии Бурденко // Катынские материалы. 2007. 27 марта. URL: http://katynfiles.com/content/pamyatnykh-burdenko-materials.html (дата обращения: 10.10.2020).

1025

См. справку о результатах бесед с бывшими сотрудниками УНКВД по Смоленской области (30.01.1995) и заключение по материалам проверки о массовых захоронениях в Смоленской области жертв политических репрессий (31.01.1995): Илькевич Н. Фальсификация следствия органами госбезопасности в 1937–1938 гг.: Методы и приемы. Документы. Палачи и их жертвы. Смоленск, 2013. С. 204–211; показания бывшего сотрудника УНКВД по Смоленской области П. Климова в августе 1990 г. см.: Жаворонков Г. О чем молчал Катынский лес, когда говорил академик Андрей Сахаров. М., 2006. С. 109–111.

1026

Шиверских А. Разрушение великой страны. Записки генерала КГБ. Смоленск, 2005. Гл. «Катынь»: «С 1932 года на территории этой местности, на берегу, были построены дачи Смоленского Управления НКВД и недалеко – дом Смоленского облисполкома. В период массовых репрессий, особенно в 1937 году, здесь хоронили расстрелянных. Важно отметить, что даже после шумных акций 1943 и 1944 годов по обнаружению могил польских офицеров там в 1943–1948 годах продолжали хоронить приговоренных к расстрелу изменников Родины, карателей».

1027

Андреенкова Г. К вопросу о массовых захоронениях жертв политических репрессий на территории мемориального комплекса «Катынь» // Власть и общество России: кризисы и пути взаимодействия. Конец XIX – начало XXI в. М., 2019. С. 322–332. Поисковые отряды до сих пор находят в Катынском лесу массовые захоронения советских граждан, расстрелянных НКВД. Так, осенью 2020 г. были найдены останки 541 человека. Всего же здесь обнаружили останки не менее 1 433 человек.

1028

Сообщение С. Э. Стрыгина на форуме сайта «Правда о Катыни» // Правда о Катыни (архивная версия). 2009. 6 фев. URL: http://web.archive.Org/web/http://katyn.ru/forums/viewtopic. php?id=2071&p=2#p20486 (дата обращения: 10.10.2020): «В материалах комиссии Бурденко (в особенности – в ее итоговом “Сообщении.”) нигде не сказано, что в предвоенные годы пионерский лагерь располагался именно в том месте, где немцы в 1943 г. стали раскапывать могилы с телами расстрелянных польских офицеров! Наоборот, из показаний опрошенного комиссией ученика ремесленного училища связи Устинова Е. Ф. однозначно следует, что пионерский лагерь Облпромкассы находился в совершенно другом месте! <…> Кстати, поляки еще в 1944 г. обратили внимание на то, что комиссия Бурденко очень тонко манипулировала топонимическими названиями географических объектов, формируя в нужном направлении мнение читателей своего итогового “Сообщения…”. Смысл этих манипуляций заключался в том, что комиссия в нужный момент ненавязчиво заменяла точный и исчерпывающий топоним “огороженная территория редколесья между Витебским шоссе и зданиями на берегу Днепра” на расплывчатую “дачу НКВД”, двусмысленные “Козьи Горы” или многозначный “Катынский лес”. <…> Но местные жители Козьи Горы посещали гораздо чаще, чем крошечную Нивлянку. В настоящих “Козьих Горах” (к северу от Витебского шоссе) до войны действительно не было никаких ограждений. Там все желающие свободно собирали грибы и ягоды, заготавливали хворост, рубили лозовник <…> Соответственно, произошел постепенный перенос топонима “Козьи Горы” и на расположенную южнее (с противоположной стороны от Витебского шоссе) территорию “дачи НКВД”. Информация про “огороженный и охраняемый спецобъект” известна со слов проживающего в настоящее время в Киеве бывшего жителя деревни Сипачи Леонида Ивановича Новикова, 1928 г. р. Он подробно описал внешний вид ограждения (вдоль Витебского шоссе – дощатый забор с воротами, в других местах – натянутая на вкопанные в землю деревянные столбы колючая проволока). Также интересно отметить, что местные жители, включая самого Л. Новикова, регулярно лазили за проволочное ограждение с целью сбора грибов и ягод».

1029

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 114. Д. 8. Л. 195–201.

1030

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 114. Д. 19. Л. 165.

1031

Допрос Д. С. Токарева от 20.02.1991: «Вальтеры. По-моему, вальтеры. <…> Я не помню. Может быть, были и другие». См.: Убиты в Калинине… С. 78. Также см.: Допрос бывшего начальника УНКВД Калининской области Д. С. Токарева 20 марта 1991 г. // Катынские материалы. 2020. 21 мая. URL: http://katynfiles.Com/content/tokarev-transcript.html#walther (дата обращения: 10.10.2020).

1032

Убиты в Калинине… С. 19, 35, 391. Отметим, что польские эксперты установили, что характерные следы полей и нарезов канала ствола на пулях из Медного совместимы с вальтерами – но лишь «между иными» пистолетами, то есть конкретный тип пистолета на этом основании все же не определен (Rosiak J. Badanie elementow amunicji i broni palnej wydobytych w czasie ekshumacji w Charkowie i Miednoje // Zeszyty Katynskie. 1992. № 2. S. 360).

1033

Подробно и со всеми ссылками и документами (включая графические изображения) тема разобрана в статье автора: Романов С. К вопросу об использовании НКВД «несоветских» калибров для расстрелов // Катынские материалы. 2007. 5 марта. URL: http://katynfiles.com/content/romanov-7-65.html (дата обращения: 10.10.2020).

1034

Приказ НКВД от 03.03.1940, устанавливающий норму вооружения для Главного тюремного управления НКВД. См.: ГДА СБУ. Ф. 9. Д. 205. Л. 158–159 (документ предоставлен К. Богуславским). Также см. документы о проверке и выдаче оружия в УПВ – УПВИ: РГВА. Ф. 1/п. Оп. 5а. Д. 2. Л. 249, 278 (документы предоставлены С. Зенковым). Второй документ составлен в конце июня 1941 г., так что речь не о немецких трофеях, а о довоенном состоянии. Здесь заметен переход на отечественное оружие в 1941 г.

1035

В вышеуказанном документе калибр 7,65 полагался начальнику Главного тюремного управления, его заместителю, начальникам отделов и их заместителям и помощникам, начальнику инспекции, секретариата, начальникам отделений, начальникам курсов, начальникам боевой части, начальникам тюремных управлений республик, краев и областей и их заместителям, начальникам отделов этих управлений.

1036

РГВА. Ф. 1/п. Оп. 5а. Д. 2. Л. 44 (документ предоставлен С. Зенковым).

1037

Военный историк Алексей Исаев привел данные из отчета (с 06.1941 по 01.01.1943) в делах Главного артиллерийского управления о выдаче иностранного оружия в войска и организации (Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации. Ф. 81. Оп. 1297. Д. 34), из которых следует получение 8 июля 1941 г. НКВД 25 штук 7,65-мм «пистолетов разных» с базы 36 и НКПС – 1 846 (!) штук 7,65-мм «пистолетов разных» с базы 36. Это хорошая иллюстрация количественных объемов иностранных пистолетов калибра 7,65, имевшихся в распоряжении еще до захвата немецких трофеев. «Трофейное» оружие, захваченное в Польше, официально и массово выдавалось работникам НКВД, о чем свидетельствует постановление Политбюро ЦК КП(б)У от 07.04.1940, см.: Политическое руководство Украины 1938–1989. / Сост. В. Ю. Васильев, Р. Ю. Подкур, X. Куромия, Ю. И. Шаповал, А. Вайнер. М., 2006. С. 69.

1038

Соловьев К. Пистолетные патроны Браунинга // Калашников. Оружие, боеприпасы, снаряжение. М., 2002. Вып. 5. С. 27.

1039

Согласно письму фирмы Геншов от 28.05.1943 и показаниям Карла Геншова от 25.04.1952 перед Комитетом Мэддена патроны Geco калибра 7,65 продавались значительными партиями в СССР до 1928 г. (и малое количество – после), в страны Балтии (примерно 50 тыс. штук в каждую) и неизвестное количество (возможно, в малых объемах) в Польшу до 1930 г. При хранении в оригинальной упаковке сохранность возможна была от 10 до 20 лет. Подозрения в ангажированности данного свидетельства можно отвергнуть на том основании, что если бы Геншов врал, он мог бы просто заявить, что эти конкретные патроны огромными партиями продавались прямо СССР и после 1928 г., тем самым «упростив задачу» обвинителям СССР. Но этого не произошло. См.: Памятных А. Немецкие пули в Катыни – письмо из фирмы Геншов (1943) // Катынские материалы. 2007. 21 марта. URL: http://katynflles.com/content/pamyatnykh-genschow.html (дата обращения: 10.10.2020).

1040

См. множество примеров в вышеуказанной статье автора.

1041

См.: акт из архива Ульяновского УФСБ (Книга памяти жертв политических репрессий. Российская Федерация. Ульяновская область / Под общ. ред. Ю. Золотова. Ульяновск, 1996. Т. 1. С. 807). В акте приводится количество патронов, списанных во время конкретной операции августа 1937 г. – февраля 1938 г. (в том числе 127 калибра 7,65), т. е. расстрельной операции по печально знаменитому приказу НКВД СССР № 00447 от 30.07.1937 (о сроках см., например, постановление ЦК ВКП(б) об утверждении дополнительных лимитов на репрессии по приказу НКВД СССР № 00447 от 30 июля 1937 г. в сб.: Трагедия советской деревни / Отв. ред. В. Данилов. М., 2006. Т. 5. Кн. 2. С. 34–35, «[в]о всех остальных краях, областях и республиках работу троек закончить не позднее 15 февраля 1938 г…»).

1042

Поддубный В. Коррозия оружия и боеприпасов. М., 1946. С. 35.

1043

Amtliches Material zum Massenmord in Katyn. Berlin, 1943. S. 53.

1044

Письмо фирмы Геншов от 02.06.1943. См.: Памятных А. Немецкие пули в Катыни – письмо из фирмы Геншов (1943) // Катынские материалы. 2007. 21 марта. URL: http:// katynfiles.com/content/pamyatnykh-genschow.html (дата обращения: 10.10.2020).

1045

Amtliches Material… S. 74.

1046

Стоит также упомянуть простой эксперимент А. Памятных с найденными гильзами и магнитом в октябре 2019 г.: Памятных А. «Стальные» гильзы катынских расстрелов. Результат эксперимента // Катынские материалы. 2020. 21 мая. URL: http://katynflles.com/content/pamyatnykh-cases-experiment.html (дата обращения: 10.10.2020).

1047

Великанова И. Катынь // Историк. 2020. 30 окт. URL: историк. рф/рск18/2020/10/30/ка1уп. html (дата обращения: 17.12.2020). Известны и случаи, когда и чекисты на довольно значительных должностях лично таскали тела в годы Большого Террора. Например, заместитель начальника контрразведывательного отдела УНКВД по Иркутской области Б. П. Кульвец показал, что «в неприспособленных районных условиях приходилось таскать [трупы] на себе, я приходил с операции обмазанный кровью» (Тепляков А. Процедура: исполнение смертных приговоров в 1920—1930-х годах. М., 2007. С. 63).

1048

Точно так же можно было бы выборочно представить свидетельства для противоположного вывода, такие, как утверждение плотника Кривозерцева (в 1943 г. работавшего на «оправке могил») перед комиссией Бурденко, что трупы лежали «как попало». См.: ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 114. Д. 19. Л. 128.

1049

Приведены фрагменты отчетов Фосса и Бутца. См.: Amtliches Material… S. 32, 35, 47–48.

1050

Публичная беседа Н. К. Сванидзе с А. Э. Гурьяновым и В. А. Сахаровым. Проект «Исторический момент». 09.02.2016, Центр документального кино. URL: https://www.youtube.com/watch?v=4NYtft-Jvic &t=2181 (дата обращения: 10.10.2020). Во время этого диспута А. Э. Гурьянов также показал, что Сахаров понятия не имел о том простом факте, что существовали т. н. особые конвои, и пытался на этом основании опровергать транспортировку поляков, используя статистическую отчетность конвойных войск НКВД о других видах конвоирования (плановых, городских, эшелонных и сквозных конвоях), которые не применялись при сопровождении апрельских и майских этапов 1940 г. из Козельского, Осташковского и Старобельского лагерей в областные УНКВД.

1051

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 114. Д. 33.

1052

Сахаров В. А. Тайны Катыни // Свободная мысль. 2013. № 1. С. 137–145.

1053

Подробно см.: Романов С. Пробивая дно. Как «РИА Новости» фальсифицирует историю. // Катынские материалы. 2020. 7 марта. URL: http://katynfiles.com/content/romanov-ria-liars.html (дата обращения: 10.10.2020).

1054

Ферр Г. Тайна Катынского расстрела: доказательства, решение. Тверь, Брянск, 2020. С. 107–117. Аргумент Ферра о том, что онемечивание топонимов в цитатах уничтожает bona fides, ошибочен – уменьшается ожидаемая вероятность абсолютно точного перевода, но из этого не следует вероятность вставки заведомо ложной информации. Иногда аргументы Г. Ферра доходят до полного абсурда, как его замечание о написании фамилии Frelkiewicz как Frelkewicz, что вообще-то в первую очередь объясняется тривиальной ошибкой, а не полновесной теорией заговора.

1055

Бывали и менее тривиальные случаи, см.: Романов С. Ремигиуш Бежанек – живой профессор из немецкого эксгумационного списка // Катынские материалы. 2008. 25 марта. URL: http://katynfiles.com/content/romanov-bierzanek.html (дата обращения: 10.10.2020).

1056

Гурьянов А. Задачи книги памяти и источники для ее составления // Убиты в Катыни / Отв. сост. А. Гурьянов. М., 2015. С. 74–77.

1057

Одно из них, В. Арашкевич из Старобельска, даже фигурирует в квитанциях несуществовавшего лагеря военнопленных «№ 1-ОН», якобы найденных советской комиссией на телах в Катынском лесу.

1058

Иллюстративный пример: Памятных А. Проблема «посторонних» в Катыни. Шкута-Секула // Катынские материалы. 2007. 3 сент. URL: http://katynfiles.com/content/pamyatnykh-szkuta-sekula.html (дата обращения: 10.10.2020).

1059

Катынь. Пленники… С. 211.

1060

Ферр Г. Указ. соч. С. 40–42.

1061

Ср. Убиты в Катыни. Т. 3. С. 26, 27.

1062

Там же. С. 58–62.

1063

По иронии судьбы, эти буквы и в имеющихся у автора изображениях печатного протокола, которые использует и Г. Ферр, читаются довольно плохо, хотя можно сказать, что прочтение Ферра «Пряп» маловероятно, поскольку четвертая буква первого варианта, судя по всему, имеет нижний элемент, то есть вряд ли может быть буквой «П».

1064

Там же. С. 158–159; Яжборовская И., Яблоков А., Парсаданова В. Катынский синдром в советско-польских и российско-польских отношениях. М., 2009. С. 386.

1065

Памятных А. О банкнотах, найденных при раскопках 1943 года // Катынские материалы. 2009. 7 нояб. URL: http://katynflles.com/content/pamyatnykh-mackiewicz-banknotes.html (дата обращения: 10.10.2020).

1066

Amtliches Material… S. 330.

1067

Убиты в Катыни. С. 401.

1068

Петров И. Людвиг Виктор фон Тохати. Из Заксенхаузена в Бисмарк // Катынские материалы. 2010. 1 дек. URL: http://katynflles.com/content/petrov-tohati.html (дата обращения: 10.10.2020); Петров И. Эрик Йохансен, заключенный 40311» // Катынские материалы. 2010. 25 дек. URL: http://katynflles.com/content/petrov-40311.html (дата обращения: 10.10.2020); Романов С. Четыре лжесвидетеля и фальшивка // Катынские материалы. 2009. 14 фев. URL: http://katynflles.com/content/romanov-4-liars-fake.html (дата обращения: 10.10.2020); Его же. Лжесвидетель Борис Павлович Тартаковский» // Катынские материалы. 2009. 13 янв. URL: http://katynflles.com/content/romanov-tartakovskij.html (дата обращения: 10.10.2020); Его же. Дезинформация о Катыни в западной прессе // Катынские материалы. 2007. 22 марта. URL: http://katynflles.com/content/romanov-katyn-disinfo.html (дата обращения: 10.10.2020).

1069

Ферр Г. Указ. соч. С. 119–122. Еще ранее эта информация была опубликована автором по документу, найденному в РГАСПИ: Романов С. Дезинформация о Катыни в информационной сводке ЗШПД // Катынские материалы. 2009. 14 янв. URL: http://katynflles.com/ content/romanov-partisan-disinfo.html (дата обращения: 10.10.2020).

1070

Гурьянов А. Что мы знаем о здании Медицинского университета в Твери // Уроки истории. 2020. 5 июля. URL: https://urokiistorii.ru/artide/57094 (дата обращения: 10.10.2020). К данным сведениям можно добавить тот факт, что на многочисленных выписках из актов о расстрелах в Калинине в 1937–1938 гг. стоит подпись начальника Внутренней тюрьмы Калининского УНКВД Иржевского (имеются такие выписки для И. К. Казура, В. И. Соколова, П. И. Цветкова, М. И. Орлова, А. И. Нарцисова, М. И. Муравьева, М. Е. Зайцева, В. А. Клобукова, Ф. Г. Григорьева, А. В. Сибирского, В. Р. Романова, Е. К. Кондратьева, И. Е. Кондратьева, П. А. Пенкина и других).

1071

Донесение 185 сд 20.10.1941, 14:30, о взятии Медного и Ямка, см.: Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (далее – ЦАМО). Ф. 221. Оп. 1351. Д. 40. Л. 32; донесение 20.10.1941, 24:00, о взятии Медного 243 сд. См.: ЦАМО. Ф. 384. Оп. 8529. Д. 6. Л. 134; отчет о сосредоточении и боевых действиях войск Оперативной группы СЗФ с 13.10 по 21.10.1941, указание на отступление 8 тбр из района Каликино и Медное 17.10.1941, группы 8 тбр, подразделения 133 сд совместно с 185 сд очистили от противника район Медное 20.10.1941, см.: ЦАМО. Ф. 221. Оп. 1351. Д. 52. Л. 7, 10, 11; Сборник военно-исторических материалов Великой Отечественной войны / Отв. ред. С. Платонов. М., 1952. Вып. 7. С. 19–22.

1072

Сообщение С. Э. Стрыгина на форуме сайта «ВИФ2КЕ» // ВИФ2КБ [архивная версия]. 2010. 3 апр.: «Немцы в октябре 1941 г. вообще не занимали участок с НКВДешными могилами.». URL: http://web.archive.Org/web/20200929202913/http://www.vif2ne.org/nvk/ forum/0/archive/1869/1869261.htm (дата обращения: 10.10.2020).

1073

Златогорський О., Панишко С. Дослхдження на Володимир-Волинському городищ! у 2010–2012 роках: Джерела i матерхали. Луцк, 2013. С. 41 (жетон найден в квадрате А-10 раскопа I), 47 (этот квадрат находится за пределами могильного рва). Украинские авторы ошибочно предположили, что жетон принадлежал одному из похороненных, однако их неверную догадку, в отличие от изложения археологических фактов, мы принимать не обязаны.

1074

Sieminska D. Archaeological studies on World War II totalitarianism in the yard of a mediaeval hill fort in Volodymyr-Volynskyi, Ukraine // Materiality of Troubled Pasts. Archaeologies of Conflicts and War / ed. by A. Zalewska et al. Warsaw, Szczecin, 2017. P. 104.

1075

Гурьянов А. Книга памяти: задачи и источники // Убиты в Калинине, захоронены в Медном / Отв. сост. А. Гурьянов. М., 2019. Т. 1. С. 78–81.

1076

Уже упомянутый наградной список «работников НКВД СССР, УНКВД Калининской, Смоленской и Харьковской областей» «за успешное выполнение специальных заданий», в котором Блохин находится на 6-м месте, не был упомянут при допросе Токарева 20.03.1991, но был упомянут при допросе М. Сыромятникова 06.03.1992 (Заворотнов С. Харьковская Катынь. Харьков, 2004. С. 98–99). Дополнительно участие В. М. Блохина подтверждается фактом его нахождения в командировке с 16 марта по 23 мая 1940 г., при том что последняя шифровка Д. С. Токарева В. Н. Меркулову об «исполнении» некоего действия над поляками была послана 22 мая (Петров Н. Награждены за расстрел. С. 55, 57).

1077

Швед В. Катынь. Современная история вопроса. М., 2012. С. 264.

1078

Убиты в Калинине… С. 131.

1079

Швед В. Указ. соч. С. 270.

1080

Причем это был его ответ на вопрос следователя о следственных действиях по отношению к нескольким конкретным военнопленным в контексте категоричного утверждения Токарева о том, что его Управление следственных действий по всем военнопленным Осташковского лагеря не вело. Допрос Д. С. Токарева от 20.02.1991. См.: Убиты в Калинине… С. 82. Также см.: Допрос бывшего начальника УНКВД Калининской области Д. С. Токарева 20 марта 1991 г. // Катынские материалы. 2020. 21 мая. URL: http://katynfiles.com/content/ tokarev-transcript.html (дата обращения: 10.10.2020).

1081

Дело Главной военной прокуратуры № 159. Т. 102. Л. 149–151. Также см.: Допросы с упоминанием обстоятельств расстрелов в Калининском УНКВД // Катынские материалы. 2020. 6 июля. URL: http://katynfiles.com/content/kalinin-interrogations.html (дата обращения: 10.10.2020). Сам Д. С. Токарев упоминал о такой беседе в 1950-х гг. Понятно, что точное время разговора могло забыться в 1990-х гг.

1082

Ферр Г. Указ. соч. С. 204.

1083

Убиты в Калинине… С. 14, 19, 20, 24, 27.

1084

Там же. С. 30, 35, 49

1085

Моисеев И. Была ли «Тверская Катынь»? // KM.RU [архивная версия]. 2020. 5 авг. URL: http://web.archive.Org/web/20200806224310/https://www.km.ru/science-tech/2020/08/04/ istoriya-sssr/877573-byla-li-tverskaya-katyn (дата обращения: 10.10.2020).

1086

Репортаж «Россия 1. Тверь» // Вести Тверь. 2020. 26 фев. URL: https://youtu.be/ WX3a1uAO2Gs?t=156 (дата обращения: 10.10.2020). Это заявление А. Ю. Плотникова столь же неверно, как и его утверждение, что «существует единственное, зафиксированное в очень высоком международно-правовом акте решение о том, что Катынское преступление – это преступление немцев. Это приговор Нюрнбергского трибунала», при том, что Катынь в приговоре вообще не упоминалась. Цитату см. в: Коноплянко К. Память в «бело-черных» тонах: кому мешает мемориальный комплекс «Медное»? // Историческая экспертиза. 2019. № 4 (21). С. 75.

1087

ЦАМО. Ф. 58. Оп. 818883. Д. 531. Л. 53. Также см.: Донесение о безвозвратных потерях ID 50887075 // ОБД «Мемориал». Б.д. URL: https://obd-memorial.ru/html/info. htm?id=50887075&p=53 (дата обращения: 10.10.2020).

1088

ЦАМО. Ф. 58. Оп. А-83627. Д. 3395. Л. 32. Также см.: Документ госпиталя (медсанбата) ID 61848897 // ОБД «Мемориал». Б. д. URL: https://obd-memorial.ru/html/info. htm?id=61848897&p=35 (дата обращения: 10.10.2020).

1089

Некий М. В. Кормушкин предложил предположительно считать всех красноармейцев, чье место захоронения указано как «с. Медное, кладбище», похороненными на дачах НКВД на основании того, что и место захоронения Куваева в одном документе обозначано так же. Ущербность такой логики не нуждается в комментариях. См.: Ферр Г. Указ. соч. С. 344.

1090

Коноплянко К. Память в «бело-черных» тонах: кому мешает мемориальный комплекс «Медное»? // Историческая экспертиза. 2019. № 4 (21).С. 79.

1091

От ЧК до ФСБ. Документы и материалы по истории органов госбезопасности Тверского края. 1918–1998 / Отв. сост. В. Смирнов, А. Борисов, М. Цветкова. Тверь. 1998. С. 346–349.

1092

Информация о захоронении ID 261476015 // ОБД «Мемориал». Б.д. URL: https://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=261476015&p=1 (дата обращения: 10.10.2020).

1093

Коноплянко К. Память. С. 94–96.

1094

Позже Ю. И. Мухин попытался объяснить это тем, что в январском номере «Вопросов истории» за 1993 год в выходных данных типографии дата сдачи в набор обозначена как «22. ХП.93», что, естественно, является не более чем опечаткой и не свидетельствует о том, что первый выпуск за 1993 г. реально появился годом позже. Достаточно посмотреть на даты сдачи в набор последующих номеров. О польском сборнике он даже не упоминает (см.: Мухин Ю. Антироссийская подлость. М., 2003. С. 649).

1095

Швед В. Вновь о Катыни или 70-летие катынского расстрела, как ложка дегтя к 65-летию Великой Победы // Хронос (архивная версия). 2010. Февраль. URL: http://web.archive. org/web/20100406035633/http://www.hrono.ru/statii/2010/shwed70.php (дата обращения: 10.10.2020).

1096

Ферр Г. Указ. соч. С. 219.

1097

Дата написана неразрывно. См.: Катынские документы. Документы ГДА СБУ: переписка КГБ УССР и КГБ СССР о польских могилах под Харьковом (1969 г.) // Катынские материалы. 2011. 1 мая. URL: http://katynfiles.Com/content/gdasbu-2.html#gal-17 (дата обращения: 10.10.2020).

1098

Материалы дела о проверке конституционности Указов Президента РФ, касающихся деятельности КПСС и КП РСФСР, а также о проверке конституционности КПСС и КП РСФСР. М., 1997. Т. 4. С. 553, 608 и далее.

1099

Постановление Конституционного суда РФ от 30 ноября 1992 г. № 9-П «По делу о проверке конституционности Указов Президента РФ от 23 августа 1991 г. № 79 «О приостановлении деятельности Коммунистической партии РСФСР», от 25 августа 1991 г. № 90 «Об имуществе КПСС и Коммунистической партии РСФСР» и от 6 ноября 1991 г. № 169 «О деятельности КПСС и КП РСФСР», а также о проверке конституционности КПСС и КП РСФСР».

1100

Вопрос подробно разобран в Романов С. Разбор полетов. 1. Выписки из протокола ПБ: бланки 30-х годов // Катынские материалы. 2007. 6 нояб. URL: http://katynflles.com/ content/romanov-rp-1.html (дата обращения: 10.10.2020).

1101

Лишь несколько примеров: выписка из постановления № 387сс Комитета обороны от 26.09.1940 на бланке выписок из постановлений Комитета обороны 1930-х гг., см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 631. Л. 1; постановление СНК от 30.09.1940 на бланке постановлений СНК 1937 г., см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 631. Л. 10; письмо Ванникова Сталину и Молотову № 2048сс от 18.12.1940 на бланке наркома вооружения 1939 г., см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 637. Л. 98; проект постановления СНК от «» марта 1941 г., утвержденный Политбюро 27.03.1941, на бланке постановлений СНК 1939 г., см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 648. Л. 4; письмо Берии Маленкову № 4/б от 02.01.1942 на бланке НКВД 1930-х гг. с исправлением ранее впечатанного месяца от руки, см.: РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 745. Л. 31.

1102

Шифровка Юсупова Сталину и Молотову от 26.08.1940 на бланке 1920-х гг.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1276. Л. 50.

1103

Письмо Кобулова (НКГБ) Щербакову № 184/м от 12.05.1943 на бланке НКВД с исправлением наименования наркомата от руки, см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 188. Л. 13.

1104

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1251. Л. 163 [26.03.1940]; Д. 1253. Л. 127 [05.04.1940]; оп. 166. Д. 649. Л. 71 [08.04.1941], 81 [08.04.1941]; Д. 658. Л. 73 [20.06.1941]; Д. 662. Л. 57 [17.07.1941], 68 [17.07.1941], 86 [20.07.1941]. Также см.: Архив Президента Российской Федерации. Ф. 3. Оп. 65. Д. 990. Л. 141–142 [23.05.1940], цит. по: Дюков А. Когда в Кремле решили присоединить Прибалтику // rubaltic.ru. 2020. URL: https://www.rubaltic.ru/specialprojects/kogda-v-kremle-reshili-prisoedinit-pribaltiku (дата обращения: 10.10.2020).

1105

Яковлев А. К читателю // Катынь. Пленники… С. 5–6.

1106

Мурин Ю. О делопроизводстве и архивах Общего отдела ЦК КПСС в 1960-х – 1980-х годах // Диалог со временем. 2006. № 16. С. 285; Болдин В. Крушение пьедестала: штрихи к портрету М. С. Горбачева. М., 1995. С. 262.

1107

Болдин В. Над пропастью во лжи // Совершенно секретно. 1999. № 3. С. 8, 9. Также см.: Болдин В. Крушение пьедестала: штрихи к портрету М. С. Горбачева. М., 1995. С. 258. Рассказ Болдина косвенно подтверждается справкой сотрудника Общего отдела В. Галкина от 18.04.1989: «Получил от тов. Болдина В. И. документы в заклеенной папке вместе с конвертом вскрытого пакета за № 1.» Встреча с Ярузельским состоялась 28.04.1989, см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 621. Л. 128. Также см.: Катынские документы. Закрытый пакет № 1. Цветные изображения // Катынские материалы. 2011. 21 мая. URL: http://katynfiles. com/content/sealed-envelope-color.html#gal-15 (дата обращения: 10.10.2020).

1108

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 621. Л. 130–133. Также см.: Катынские документы. Закрытый пакет № 1. Цветные изображения. // Катынские материалы. 2011. 21 мая. URL: http:// katynfiles.eom/content/sealed-envelope-color.html#gal-1 (дата обращения: 10.10.2020).

1109

Катынский синдром… С. 489; Яблоков А. Виновным назначен Берия // Новая газета, спецвыпуск «Правда ГУЛАГа». 2009. 22 апр. № 3 (14). («Затем с участием судебных экспертов из ВНИИСЭ и ЦСМЛ МО РФ были назначены и проведены комиссионные, судебные, технические и почерковедческие экспертизы, подтвердившие подлинность этих документов, а также что подписи, выполненные на этих документах от имени Сталина, Ворошилова, Молотова, Микояна, Берии, были исполнены именно этими лицами»).

1110

Мухин Ю. Антироссийская подлость… С. 682–687.

1111

Вопрос подробно разобран: Романов С. Разбор полетов. 4. Записка Берии: рукописные пометы // Катынские материалы. 2009. 6 янв. URL: http://katynfiles.com/content/romanov-rp-4.html (дата обращения: 10.10.2020). Выборка из гораздо большего числа примеров в этой статье: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1259. Л. 5; Д. 1289. Л. 70; Д. 1276. Л. 14; Оп. 166. Д. 621. Л. 86; Ф. 558. Оп. 11. Д. 448. Л. 143; Атомный проект СССР: документы и материалы. / Отв. сост. Г. Гончаров. М., Саров, 1999. Т. 2. Кн. 1. Вклейки после С. 389.

1112

Вопрос подробно разобран: Романов С. Разбор полетов. 3. Записка Берии: тройка // Катынские материалы. 2008. 16 марта. URL: http://katynfiles.com/content/romanov-rp-3.html (дата обращения: 10.10.2020).

1113

Мозохин О. Право на репрессии. Внесудебные полномочия органов государственной безопасности (1918–1953). М., 2006. С. 229. Также см.: Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946 / Сост. В. Хаустов, В. Наумов, Н. Плотникова. М., 2006. С. 360–361.

1114

Пример использования термина в обобщенном и к тому же неполитическом контексте: 26.01.1953 Бюро Президиума ЦК КПСС приняло решение «[п]оручить тройке в составе тт. Берия (председатель), Маленкова, Булганина руководство работой специальных органов по особым делам» (Атомный проект СССР. Документы и материалы / Отв. сост. Г. Гончаров. М., Саров, 2005. Т. 2. Кн. 5. С. 505, 506). Речь шла о делах, связанных с атомным проектом.

1115

В некоторых случаях даже больше, ср. «тройку» из 5 человек в «Трагедии советской деревни» / Отв. ред. В. Данилов, Р. Маннинг. М., 2004. Т. 5. Кн. 1. С. 326.

1116

Вопрос подробно разобран, см.: Романов С. Разбор полетов. 2. Записка Берии: датировка // Катынские материалы. 2008. 9 марта. URL: http://katynfiles.com/content/romanov-rp-2.html (дата обращения: 10.10.2020).

1117

Пример: Атомный проект СССР. Документы и материалы / Отв. сост. Г. Гончаров. М., Саров, 2000. Т. 2. Кн. 2. С. 213–220, 241–243, 249–250, 262–263 (11 документов 1946 г.). Все документы – подлинники из АПРФ (т. е. не копии), исполненные машинописью (в некоторых случаях со вставкой текста от руки). На 10 документах имеются пометы об утверждении И. В. Сталиным. Возьмем, к примеру, письмо Л. П. Берии Сталину с представлением на утверждение проекта СМ СССР «О плане производства продукта Б-9 (тория) на 1946–1949 гг.». Письмо написано в мае 1946 г., о чем свидетельствует строчка «» мая 1946 г.» – число не проставлено. Стоит отметить, что в сборнике приведено немало писем Берии того же формата, но с проставленным числом, см., например, с. 283–286. В 4-й книге 2-го тома (2003) на страницах 180–181 приведена записка Л. П. Берии И. В. Сталину, где присутствует неполная дата – «» октября 1948 г., причем в примечании указывается: «Число месяца отсутствует». Еще один документ Л. П. Берии без числа в дате приведен: Некрасов В. МВД, НКВД и атом. М., 2007. На с. 290–291 приводится письмо Л. П. Берии И. В. Сталину от «» июня 1947 г. с пометкой об утверждении И. В. Сталиным.

1118

Мухин Ю. Пятое прямое доказательство // Дуэль. 2002. 13 авг. URL: http://web.archive. org/web/20030608224010/http://www.duel.ru/200233/?33_1_2 (дата обращения: 10.10.2020); Слободкин Ю. Катынь. Как и почему гитлеровцы расстреляли осенью 1941 года польских офицеров // Марксизм и современность. 2005. № 1–2 (31–32). С. 217. Якобы причиной удаления был тот «факт», что дата инициативного документа не могла совпадать с датой решения Политбюро по нему, что, очевидно, не так, поскольку решение Политбюро от 08.04.1939 по вопросу НКВД и Прокуратуры СССР было принято по записке Берии № 996/б от 08.04.1939, см.: Введение // Сталинские списки. Б. д. URL: http://stalin.memo.ru (дата обращения: 10.10.2020). Есть и более примечательный пример из сборника «Катынь. Пленники необъявленной войны», где приводится выписка из протокола 7 (п. 260) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) с решением о военнопленных. Выписка датирована 2 октября 1939 г. (с. 118), а докладная записка Л. П. Берии и Л. З. Мехлиса, по которой принималось решение, датирована 3 октября (с. 114–117). В примечании к документу сказано (с. 404): «Решение по вопросу о военнопленных члены Политбюро приняли 3 октября, о чем свидетельствует письмо Л. П. Берии И. В. Сталину от 3 октября с их визами в пользу предлагавшегося наркомом внутренних дел проекта решения. По всей видимости, протоколы заседаний Политбюро оформлялись не всегда в день заседания и вопрос о военнопленных был вставлен в протокол предшествующего дня». Ко всему прочему, у Л. П. Берии была возможность принести записку с собой на встречу с И. В. Сталиным и, хотя в журнале посещений последнего за 5 марта фамилия Л. П. Берии не значится, надо учесть, что это был журнал посещений лишь в Кремле (не на даче, и т. п.).

1119

Материалы дела о проверке конституционности Указов Президента РФ, касающихся деятельности КПСС и КП РСФСР, а также о проверке конституционности КПСС и КП РСФСР. М., 1999. Т. 6. С. 215. Также см. коллекцию документов по делу КПСС в Сахаровском центре.

1120

Материалы дела о проверке… Т. 4. С. 610. Также ср. замечание судьи О. Тиунова на с. 611–612: «В этом документе, который датирован мартом 1940 года за номером 794/б…»

1121

Здесь же стоит отметить, что изначальное отсутствие числа на записке подтверждается справкой-заместителем Т. К. Силиной (зав. архивом Политбюро с 1933 по 1977 г.; справка, вероятно, относится к 1970 году, когда документ был изъят в закрытый пакет): «Подлинник постановления Политбюро ЦК ВКП(б) П 13/144—ОП от 5 марта 1940 г. – записка НКВД № 794/Б от марта 1940 г. за подписью Берия с голосованием т.т. Сталина, Ворошилова, Молотова, Микояна (роспись) и т.т. Калинина, Кагановича по телефону находится в папке совершенно секретных документов» (Катынский синдром… С. 409). И описью документов закрытого пакета В. Галкиным от 24.12.1991: «Записка НКВД СССР (Берия) № 794/Б от марта 1940 г.», РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 621. Л. 140. Также см.: Катынские документы. Закрытый пакет № 1. Цветные изображения. // Катынские материалы. 2011. 21 мая. URL: http://katynfiles.eom/content/sealed-envelope-color.html#gal-16 (дата обращения: 10.10.2020).

1122

Петров Н., Янсен М. «Сталинский питомец» – Николай Ежов. М., 2008. С. 361–363. Уточняющие сведения о записке 447/Б, полученные от Н. Петрова: 1) в варианте от 29 января уже есть подписи Берии, Андреева и Маленкова, то есть он не являлся черновиком и был готов к отсылке; 2) в книге допущена опечатка в архивной ссылке варианта от 29 января, она должна читаться как «ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 8. Л. 1–6.», т. е. номер дела – 8, а не 1; 3) при этом в деле 1 находится третий экземпляр документа – заверенная копия письма 447/Б с датировкой 1 февраля (ЦА ФСБ. Ф. 3-ос. Оп. 6. Д. 1. Л. 2–8); 4) пометка о рассылке В. М. Молотову и другим находится не на варианте от 29 января, а на листе 8 дела 1 (перед заверительной записью) и, таким образом, относится исключительно к посланному варианту от 1 февраля, а не к изначальному варианту от 29 января; нет оснований считать, что изначальный вариант покидал НКВД.

Заметим, что то, что номер был присвоен именно 29 января, а не вписан в оставшийся в деле экземпляр постфактум, после присвоения номера 1 февраля, следует уже из того, что

30 января Л. П. Берия направил И. В. Сталину записку о Н. И. Ежове за номером 471/б (Лубянка: Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш»… С. 21), т. е. документ, зарегистрированный 1 февраля, получил бы заведомо более высокий номер.

1123

Они опираются на экспертизу Э. Молокова от 31.03.2009, см.: Экспертиза машинописных шрифтов «письма Берии № 794/Б» // Правда о Катыни (архивная версия). 2010. 28 апр. URL: http://web.archive.org/web/20130311143337im_/http://katyn.ru/index. php?go=Pages&in=view&id=946 (дата обращения: 10.10.2020). Стоит, однако, заметить, что тот же вывод был сделан до Молокова исследователем А. Памятных, см.: Памятных А. О «загадке» записки Берии, или ответ Александру Сабову, Сергею Стрыгину и Владиславу Шведу» // Катынские материалы. 2007. 30 сен. URL: http://katynfiles.com/content/pamyatnykh-sabov-strygin-shved.html (дата обращения: 10.10.2020).

1124

Сообщение С. Э. Стрыгина на форуме сайта «Правда о Катыни» // Правда о Катыни (архивная версия). 2010. 28 окт. URL: http://web.archive.Org/web/2019123120U34/http://katyn. ru/index.php?go=News&in=view&id=195 (дата обращения: 10.10.2020).

1125

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 377. Л. 116; качественный образ этого документа доступен на компакт-диске НИПЦ «Мемориал» «Сталинские расстрельные списки» (М., 2013).

1126

Вопрос подробно разобран, см.: Романов С. Разбор полетов. 5. Записка Берии: пишущие машинки // Катынские материалы. 2020. 2 июня. URL: http://katynfiles.com/content/ romanov-rp-5.html (дата обращения: 10.10.2020).

1127

Приказ: ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 1. Д. 1656. Л. 27; решение Секретариата/Оргбюро: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 32; представление Берии: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 88515 (личное дело Баштакова). Л. 12. Архивные ссылки предоставлены Н. Петровым; ср. его Награждены за расстрел. 1940. М., 2016. С. 125.

1128

Не ранее 3 марта, потому что статистические сведения из записки № 794/Б не совпадают с данными Сопруненко от 2 марта, но частично совпадают с его данными от 3 марта (Катынь. Пленники… С. 375, 430 (прим. к док. 207), что с большой вероятностью исключает написание записки ранее 3 марта; причем из лишь частичного совпадения с данными от 3 марта, вероятно, следует, что данные записки Берии основаны на еще более поздних данных Сопруненко – от 3 или 4 марта.

1129

См.: Стрыгин С., Швед В. Тайны Катыни // Наш современник. 2007. № 4. С. 207.

1130

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 621. Л. 136–137. Также см.: Катынские документы. Закрытый пакет № 1. Цветные изображения // Катынские материалы. 2011. 21 мая. URL: http:// katynfiles.eom/content/sealed-envelope-color.html#gal-9 (дата обращения: 10.10.2020).

1131

Лебедева Н., Пшевозьник А. Катынское преступление // Белые пятна – черные пятна. М., 2017. С. 289.

1132

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 621. Л. 134 (информационная выписка), 135 (архивная выписка, посланная Шелепину). Также см.: Катынские документы. Закрытый пакет № 1. Цветные изображения // Катынские материалы. 2011. 21 мая. URL: http://katynflles.com/ content/sealed-envelope-color.html#gal-6 (дата обращения: 10.10.2020).

1133

См. решение ПБ от 05.05.1927, пр. № 100, п. 5, «<…> ОГПУ <…> разрешить оставление материалов на более продолжительный срок под личную ответственность руководителя учреждения», РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 633. Л. 13.

1134

Из правил обращения с конспиративными документами ЦК от 19.08.1924: «Все возвращаемые в Секретариат ЦК конспиративные материалы и документы раз в две недели сжигаются особой Комиссией, утверждаемой Секретариатом ЦК, причем на сжигаемые документы составляются соответствующие акты», см.: Правящая партия оставалась подпольной // Источник. 1993. № 5/6. С. 92. Уничтожение ненужных возвращенных выписок решений Политбюро подтверждается еще и тем, что эти десятки тысяч документов нигде не хранятся. Очень редко можно найти экземпляр сохранившейся индивидуальной выписки. Например, один такой экземпляр опубликован в сборнике: Академия наук в решениях Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) – КПСС. 1922–1991. М., 2000. Т. 1. С. 246 (и документ на вклейке). Это выписка из решения ПБ от 02.08.1935 (пр. 32, п. 24), посланная Молотову 11.11.1936, на которой он оставил свое предложение, по которому прошло голосование Политбюро, в результате чего эта выписка из более раннего решения Политбюро вопреки формальным правилам стала также подлинником нового решения (14.11.1936, пр. 44, п. 203).

1135

Изучение помет на информационных выписках из РГАСПИ показало, что уничтожение с течением времени «лишних» экземпляров выписок из протоколов решений Политбюро было стандартной практикой.

1136

Альтернативой этой формально верной процедуре было бы создание странной новой выписки со сталинским решением о расстреле на текущем бланке КПСС. Вероятно, что выписку для отправки А. Н. Шелепину в связи с особой важностью документа оформляла сама Т. К. Силина (именно ее пометы об отправке архивного экземпляра А. Н. Шелепину и о возврате его стоят на обратной стороне информационной выписки), заведующая архивом

1137

АПРФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 884. Л. 133 [решение ПБ от 30.12.1939, пр. 11, п. 75]. Оп. 65. Д. 990. Л. 119–120 [решение ПБ от 03.11.1939, пр. 8, п. 202]. Документы, предоставленные А. Р. Дюковым, выявлены в рамках проекта Института российской истории РАН по созданию многотомной «Истории России с древнейших времен до наших дней»: РГАСПИ Ф. 17. Оп. 171. Д. 377. Л. 136 [решение ПБ от 17.01.1940, пр. 11, п. 208] (также см. образ в Интернете: решение ПБ от 17.01.1940, пр. 11, п. 208 // Сталинские списки. Б. д. URL: http://stalin.memo.ru/images/17-171-377-136.jpg (дата обращения: 10.10.2020).

1138

См. Положение о порядке обращения с документами ЦК КПСС 1981 г. (в редакции 1984 г.): Материалы дела о проверке… Т. 6. С. 462, 474. Стоит подчеркнуть, что согласно этому Положению «на документах, поручениях и указаниях, полученных из ЦК КПСС, запрещается делать надписи и другие пометки».

1139

Материалы дела о проверке… Т. 6. С. 141, 558. Ср. с. 106, 137, 421, 423, 444.

1140

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 621. Л. 138–139. Также см.: Катынские документы. Закрытый пакет № 1. Цветные изображения. // Катынские материалы. 2011. 21 мая. URL: http:// katynflles.eom/content/sealed-envelope-color.html#gal-11 (дата обращения: 10.10.2020).

1141

Вопрос подробно разобран: Романов С. Разбор полетов. 6. Записка Шелепина // Катынские материалы. 2020. 22 нояб. URL: http://katynflles.com/eontent/romanov-rp-6.html (дата обращения: 25.11.2020).

1142

Катынский синдром… С. 409. Примечательно, что в архиве В. Н. Шведа хранится дальнейшее подтверждение правдивости свидетельства А. Н. Шелепина о записке: свидетельство быв. 2-го секретаря ЦК Компартии Литвы и друга Шелепина В. Харазова от 09.02.2006. См.: Швед В. Информация о свидетельстве В. И. Харазова по поводу записки А. Н. Шелепина Н. С. Хрущеву // Правда о Катыни. 2006. 9 фев. URL: http://web.archive.org/web/20160304212655/http://katyn.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=231 (дата обращения: 10.10.2020).

1143

ЦА ФСБ. Ф. 5-ос. Оп. 6. Д. 8. Л. 85; документ предоставлен Н. В. Петровым. Стоит отметить, что сама записка подписана Шелепиным 3 марта 1959 г., однако отправлена в ЦК лишь спустя примерно две недели, 16 марта, и именно тогда был присвоен порядковый исходящий номер 632 (по информации Н. Петрова, в том же деле хранится записка под номером 571, датируемая 12 марта). Вероятно, А. Н. Шелепин еще какое-то время советовался относительно этого вопроса.

1144

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1560. Л. 113, 113 об.

1145

См. акт о передаче 21365 «польских дел 1940» из 1-го спецотдела НКВД СССР в отдел «А» НКГБ СССР от 30.08.1943 и справку 1-го спецотдела НКВД СССР от 04.08.1943 о хранении 21353 дел на поляков, см.: Катынь. Март 1940 г. – сентябрь 2000 г.… С. 488. Какая-то часть дел могла в 1943 году находиться где-то еще и прийти в архив позже, или же А. Н. Шелепин основывал свое число 21 857 на числе дел, упомянутых в протоколе тройки.

1146

Примеры многочисленны, здесь будет достаточно двух. См. переписку о Василии Сталине: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1559. Л. 4–6 и Атомный проект СССР… Т. 2. Кн. 1. Вклейки после стр. 14 (постановление ГКО от 20.08.1945).

1147

См., например, исполненную каллиграфическим почерком записку Л. П. Берии и И. В. Курчатова И. В. Сталину (Атомный проект СССР… Т. 2. Кн. 1. Вклейки после стр. 643). Записку С. К. Тимошенко и К. А. Мерецкова И. В. Сталину и В. М. Молотову от октября 1940 г. (1941 год / Сост. Л. Е. Решин и др.; под ред. В. П. Наумова. М., 1998. Т. 1. С. 288–290) и записку С. К. Тимошенко и Г. К. Жукова И. В. Сталину от мая 1941 (1941 год / Сост. Л. Е. Решин и др.; под ред. В. П. Наумова. М., 1998. Т. 2. С. 215–220). Изображения документов: Документы военного командования Красной Армии // Сайт Министерство обороны Российской Федерации. Б.д. URL: http://mil.rU/files/files/camo/gallery_1.html#s-m3 (дата обращения: 10.10.2020). Фрагмент написанной каллиграфическим почерком записки С. Д. Игнатьева И. В. Сталину (осень 1952 г.) с предложением убить Й. Тито, аутентичность которой подтвердил П. А. Судоплатов (Судоплатов П. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля. М., 1996. Изображение в конце книги на непронумерованной странице). Записку С. Д. Игнатьева И. В. Сталину о деле врачей от 12.11.1952. Изображение: Петров Н. Пытки от Сталина: «Бить смертным боем» // Новая газета. Спецвыпуск «Правда ГУЛАГа». 16.10.2008. № 9 (9). URL: http://web.archive.Org/web/20090218192309/http://www.novayagazeta. ru/data/2008/gulag09/00.html (дата обращения: 10.10.2020). Научная публикация: Лубянка. Сталин и МГБ СССР, март 1946 – март 1953 / Сост. В. Хаустов, В. Наумов, Н. Плотникова. М., 2007. С. 522–523.

1148

Подробно о работе Общего отдела ЦК см.: Мурин Ю. О делопроизводстве… С. 269–303.

1149

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1559, 1560.

1150

Катынский синдром… С. 410.

1151

Филиппов С. Территориальные руководители ВКП(б) в 1934–1939 гг. Справочник. М., 2016. С. 382.

1152

Номера входящей документации 6-го сектора, видимо, обычно сбрасывались в районе 10 000, хотя есть и несколько примеров с номерами чуть выше.

1153

См. пример узников Осташковского лагеря: «Убиты в Калинине, захоронены в Медном» / Отв. сост. А. Гурьянов. М., 2019. Т. 1. С. 47–48.

1154

Примеры: Георгий Жуков. Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы / Сост. В. Наумов и др. М., 2001. С. 22, 23; 1941 год. Кн. 1. С. 593; Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953 / Сост. А. Артизов, О. Наумов М., 1999. С. 556.

1155

Реабилитация: как это было. Март 1953 – февраль 1956 гг. / Сост. А. Н. Артизов, Ю. В. Сигачев, В. Г. Хлопов, И. Н. Шевчук. М., 2000. С. 15.

1156

Там же. С. 74–75.

1157

Там же. С. 197–201.

1158

Там же. С. 220.

1159

Там же. С. 252–253.

1160

Реабилитация: как это было. Февраль 1956 – начало 80-х годов / Сост. А. Н. Артизов, Ю. В. Сигачев, В. Г. Хлопов, И. Н. Шевчук. М., 2003. С. 334–335.

1161

Там же. С. 336, 337.

1162

Там же. С. 339–340.

1163

Мухин Ю. Катынский детектив. С. 162.

1164

О наличии двух видов учетных дел прямо говорится, например, в записке Сопруненко от 24.04.1941 (Катынь. Март 1940… С. 299–300): «31 учетное дело лагеря и 28 учетных дел особого отделения»; в телеграмме Нехорошева Зарубину от 27.02.1940 (Катынь. Пленники… С. 363) используется несколько другая терминология: «4–5 заполненных учетных дел УРО, такое же количество личных дел о[собого] о[тделения]». Ср. там же. С. 75, 223, 230, 293.

1165

Из «Следственного дела Мороза Владимира Григорьевича» // Интернет-альманах фонда А. Н. Яковлева «Россия. XX век». Выпуск «Дети ГУЛАГа». Док. 25. URL: https:// www.alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/129 (дата обращения: 10.10.2020).

1166

Протокол к договору между Союзом Советских Социалистических Республик и Финляндской Республикой о передаче в аренду Финляндской Республике советской части Сайменского канала и острова Малый Высоцкий, подписанному в Москве 27 сентября 1962 г. (прекратил действие с 17.02.2012 на основании Международного договора от 27.05.2010) // Электронный фонд правовой и нормативно-технической документации. Б.д. URL: http:// docs.cntd.ru/document/1900590 (дата обращения: 10.10.2020).

1167

Илюхин В. Катынь не по Геббельсу // Сайт Ю. П. Изюмова. Б. д. URL: http://izyumov.ru/ memory.htm (дата обращения: 10.10.2020). Со ссылкой на Досье. История и современность. 2005. № 40.

1168

Котов Л. Реликты войны // Край Смоленский. 1991. № 40 (917). С. 43, 45 (со ссылкой на Эхо планеты. 1989. № 24).

1169

Документ L-180/USA-276 // Trial of the major war criminals before the International Military Tribunal, Nuremberg, 14 November 1945-1 October 1946. Nuremberg, 1949. Vol. 37. Pp. 670–717; подлинник см.: РГВА. Ф. 500. Оп. 4. Д. 93.

1170

В нюрнбергских материалах он опубликован лишь частично, документ PS-2273 // Trial of the major war criminals before the International Military Tribunal, Nuremberg, 14 November 1945-1 October 1946. Nuremberg, 1948. Vol. 30. P. 71–80. Подлинник см.:в РГВА. Ф. 500. Оп. 4. Д. 92. Сканированные версии обоих отчетов есть в интернете: The Two Full Stahlecker Reports: Holocaust Atrocities in the Baltics // Defending History. 2015. 16 янв. URL: https:// defendinghistory.com/the-two-full-stahlecker-reports-holocaust-atrocities-in-the-baltic/70670 (дата обращения: 10.10.2020).

1171

Письма В. Илюхина Г. Зюганову от 26.05.2010 и 28.05.2010 // Сайт В. И. Илюхина. 2010. 28 мая. URL: https://www.viktor-iluhin.ru/node/290 (дата обращения: 10.10.2020).

1172

«Спецдело № 29» // Правда о Катыни. 2010. 5 июня. URL: http://katyn.ru/index. php?go=Pages&in=cat&id=118 (дата обращения: 10.10.2020).

1173

Ныне в полном виде доступна только в архивной версии. «Спецдело № 29». Опись документов // Правда о Катыни (архивная версия). 2010. 5 июня. URL: http://archive.is/ WalvK (дата обращения: 10.10.2020).

1174

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне / Сост. В. П. Ямпольский и др. М., 1995. Т. 1. Кн. 2.

1175

Секреты Гитлера на столе у Сталина / Сост. В. К. Виноградов, В. П. Гусаченко и др. М., 1995.

1176

«Спецдело № 29». Документ № 31 // Правда о Катыни (архивная версия). 2010. 7 июня. URL: http://archive.is/912I7 (дата обращения: 10.10.2020).

1177

Органы государственной безопасности… Т. 1. Кн. 2. С. 49–54.

1178

1941 год: в 2 кн. / Сост. Л. Е. Решин и др.; под ред. В. П. Наумова; вступ. ст. акад. А. Н. Яковлева. М., 1998. Кн. 1. С. 746.

1179

Органы государственной безопасности… Т. 1. Кн. 2. С. 54.

1180

«Спецдело № 29». Обложка // Правда о Катыни. 2010. 5 июня. URL: http://katyn.ru/ index.php?go=Pages&in=view&id=949 (дата обращения: 10.10.2020).

1181

Моисеенко А. Знал ли Сталин, что у Гитлера есть «летающая тарелка»? // Комсомольская правда. 20.09.2007. URL: https://www.kp.ru/ daily/23971.4/73544 (дата обращения: 10.10.2020). Изображения сохранились в архивном виде по адресу URL: http://web.archive.org/web/20200920114220/https://www.ufocomm.ru/topic/5028 (дата обращения: 10.10.2020).

1182

См. интернет-публикацию СВР РФ: Из архива СВР России / Сост. Л. Ф. Соцков. [М.], б.д. C. 270–271. URL: http://svr.gov.ru/upload/26122016.pdf (дата обращения: 10.10.2020).

1183

Интересно, что авторы фальшивого дела, возможно, связаны с другой известной фальшивкой – «Генеральным соглашением между НКВД и гестапо». По сообщению историка Н. В. Петрова, именно во время съемок журналистом НТВ С. Каневым фильма о «генеральном соглашении» в 2003 или 2004 г. ему (Н. В. Петрову) было показано данное «спецдело», которое он, конечно, назвал подделкой. Дальнейшие детали могут быть известны «уфологу» Н. Субботину, через которого в «Комсомольскую правду» было вброшено фальшивое «спецдело» и на чьем сайте размещено огромное множество подложных документов об эзотерике, маскирующихся под советские.

1184

Швед В. Тайна Катыни. М., 2007. С. 479.

1185

А. Б. Мартиросян привел вышеупомянутую справку А. Н. Бронникова, где перечисляются убывшие из системы УПВИ польские военнопленные, в т. ч. «катынские» поляки, но не поняв, что это означает, что эти люди перестали быть военнопленными, спросил, где же тут видны расстрелянные офицеры, ведь балансы разных справок сходятся (Мартиросян А. 100 мифов о Берии. Вдохновитель репрессий или талантливый организатор? 1917–1941 гг. М., 2010. С. 364) – но важны не балансы, а то куда убыли эти люди из УПВИ. А. Б. Мартиросян думает, что их все же можно обнаружить в документах: «По состоянию на 15 июня 1941 г. на объектах аэродромного строительства в западных приграничных округах использовались <…> 16 371 польский военнопленный, в том числе и офицеры. Кто не верит, пусть заглянет в архивы: ГАРФ. Ф. 9414. On. 1. Д. 1165. Л. 60» (там же, с. 350). Но мало того, что в деле всего лишь 54 листа, упомянутые военнопленные распределяются в нем так (справка Грановского, л. 32–44): 5 543 в Львовской обл.; 2 021 в Волынской обл.; 2 457 в Каменец-По-дольской обл.; 2 358 в Тарнопольской обл.; 3 992 в Мурманской обл. (Благодарю С. Зенкова за предоставленную информацию.). Здесь и близко нет следов «катынских» поляков.

1186

«Обращение к гражданам СССР, гражданам Польши и гражданам других стран», опубликовано на различных интернет-форумах и в ныне запрещенной газете «Дуэль», № 47 (445) от 22.11.2005. URL: http://web.archive.org/web/20130929213457/http://www.duel.ru/200547/?47_3_1 (дата обращения: 10.10.2020). Вопрос подробно разобран: Романов С. Вяземлагский гамбит. Об одной попытке фальсификации истории // Катынские материалы. 2011. 3 июня. URL: http://katynflles.com/content/romanov-vyazemlag.html (дата обращения: 10.10.2020).

1187

В документации АБР не числятся как лагеря «ОН», так что из версии С. Э. Стрыгина следует фальсификация советской стороной квитанций с упоминаниями одного из этих лагерей на одном из тел в Катынском лесу. Как уже упоминалось, отрицателя этот момент не смутил.

1188

Корнилова О. Как строили автомагистраль Москва – Минск (1936–1941 гг.). Смоленск, 2014. С. 23.

1189

Сообщение С. Э. Стрыгина на форуме сайта «Правда о Катыни» // Правда о Катыни (архивная версия). 2008. 6 фев. URL: http://web.archive.Org/web/20120711043408/http://katyn. ru/forums/viewtopic.php?pid=7489#p7489 (дата обращения: 10.10.2020): «Естественно, что в условиях военного времени советская сторона в пропагандистских целях допускала манипуляции с информацией о Катынском деле. Но, как говорится, а la guerre comme a la guerre. Падать в обморок и биться в истерике из-за этого никто, кроме придурков из «Мемориала», не собирается. <…> Были эти найденные квитанции подлинными документами 1940—41 гг. или они были подделаны и подброшены в катынские могилы сотрудниками НКГБ СССР в конце 1943 или начале 1944 г., сейчас уже не так важно».

1190

Сведения о допросе майора госбезопасности В. М. Ветошникова как начальника одного из лагерей военнопленных ОН есть в уже советском сообщении. В делах комиссии Бурденко существует отдельный протокол допроса Ветошникова от 23.01.1944, опубликованный отрицателями. Однако следствие в 1990-е гг. выяснило по справкам спецслужб, что «так называемый майор Ветошников службу в системе госбезопасности не проходил и является вымышленной фигурой» (Катынский синдром… С. 498), и более того, сфальсифицирован и т. н. «рапорт Ветошникова Сопруненко», якобы написанный в августе 1941 г. на имя майора госбезопасности Сопруненко, тогда как это звание ему присвоено лишь в марте 1942 г. (там же, с. 390). Фамилии Ветошникова нет ни в одном реальном документе, тогда как имена реальных начальников АБР Вяземлага известны.

1191

Это подтвердил и сам С. Э. Стрыгин: «Фамилия Ветошникова упоминается только в материалах “комиссии Бурденко”». Сообщение С. Э. Стрыгина на форуме сайта «Правда о Катыни» // Правда о Катыни (архивная версия). 2007. 29 апр. URL: http://web.archive.org/ web/20120711043403/http://katyn.ru/forums/viewtopic.php?pid=3116#p3116 (дата обращения: 10.10.2020).

1192

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1а. Д. 364.

1193

Там же. Д. 365, 372.

1194

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1160. Л. 1, 31 об, 41 об.

1195

ГАРФ. Ф. 8437. Оп. 1. Д. 458. Л. 1, 2.

1196

ГАРФ. Ф. 8437. Оп. 1. Д. 458.. Л. 8.

1197

Там же. Л. 2, 5.

1198

Корнилова О. Указ. соч. С. 71.

1199

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 114. Д. 8. Л. 268.

1200

Мухин Ю. И. Катынский детектив. М., 2016; Его же. Подонки истории. Самая зловещая тайна ХХ века. М., 2011; Швед В. Н. Катынь. Современная историография вопроса. М., 2012; Его же. Тайна Катыни. М., 2007; Прудникова Е., Чигирин И. Катынь: ложь, ставшая историей. М., 2019.

1201

Крупнейшая политическая провокация ХХ века // Завтра. Блоги и сообщества. URL: https://zavtra.ru/blogs/katin_pis_mo (дата обращения: 24.08.2020).

1202

«Катынский ревизионизм», фальсификация истории // Катынские материалы. URL: http://katynfiles.com/content_katyndenial.html (дата обращения: 24.08.2020).

1203

Документы, фото– и видеоматериалы, материалы расследований // Катынские материалы. URL: http://katynfiles.com/content_docs.html (дата обращения: 24.08.2020); Библиотека материалов по Катынскому делу // Катынь. URL: http://www.katyn-books.ru/library/index. html (дата обращения: 24.08.2020); Катынь // Истмат: исторические материалы. URL: http:// istmat.info/taxonomy/term/469 (дата обращения: 24.08.2020).

1204

Вступительное слово // Катынские материалы. URL: http://katynfiles.com (дата обращения: 24.08.2020).

1205

Катынь. URL: http://www.katyn-books.ru (дата обращения: 24.08.2020).

1206

Лоуэнталь Д. Прошлое – чужая страна. СПб., 2004. С. 7.

1207

Irwin-Zarecka I. Frames of Remembrance: The Dynamics of Collective Memory. New Brunswick, 1994. P. 76.

1208

Олик Д., Хлевнюк Д. Фигурации памяти: процессно-реляционная методология, иллюстрируемая на примере Германии // Социологическое обозрение. 2012. Т. 11. № 1. С. 44.

1209

Арендт Х. Ответственность и суждение. М., 2013. С. 58.

1210

Там же. С. 207.

1211

Там же. С. 60.

1212

Авдеева И. А. К проблеме определения объекта исторической ответственности // Философия и общество. 2019. № 3. С. 82–94.

1213

Temin D. M., Dahl A. Narrating Historical Injustice: Political Responsibility and the Politics of Memory // Political Research Quarterly. 2017. Vol. 70. № 4. P. 905–917.

1214

Temin D. M., Dahl A. Op. cit. P. 911.

1215

Стенографический отчет о заседании Совета по развитию гражданского общества и правам человека // Президент России. 2011. 1 февр. URL: http://www.kremlin.ru/events/ president/transcripts/10194 (дата обращения: 04.08.2020).

1216

По решению Президента России на официальном сайте Федерального архивного агентства размещены электронные образы документов о Катыни из так называемого пакета № 1 // Президент России. 2010. 28 апр. URL: http://www.kremlin.ru/events/president/news/7567 (дата обращения: 04.08.2020).

1217

Стенографический отчет о заседании Совета по развитию гражданского общества и правам человека.

1218

Российско-Польский форум общественности // Президент России. 2010. 6 дек. URL http://www.kremlin.ru/events/president/news/9715 (дата обращения: 03.08.2020).

1219

Стенографический отчет о заседании Совета по развитию гражданского общества и правам человека.

1220

Там же.

1221

«Катынь» без свидетелей // Коммерсантъ. 2008. 19 марта. URL: https://www.kommersant. ru/doc/868471 (дата обращения: 03.08.2020).

1222

Вострецов Е. Ю., Симонова И. А. Историческая ответственность в полигенеративной среде: версии и инверсии практики // Педагогическое образование в России. 2015. № 5. С. 6–12.

1223

Стенографический отчет о заседании Совета по развитию гражданского общества и правам человека.

1224

Катынь. Нагромождение лжи. В. Илюхин // Свободная пресса. URL: https://www. youtube.com/watch?v=oI-sEhX4ygQ (дата обращения: 24.08.2020); Катынь: правда и кривда. Интервью с В. И. Илюхиным // Литературная газета. 2010. 7 июля. URL: https://lgz.ru/article/ N27-6282–2010-07-07-/Kat%D1%8Bny%3A-pravda-i-krivda13315/?sphrase_id=2588187 (дата обращения: 24.08.2020); Катынь: в поисках истины // Коммунистическая партия Российской Федерации. 2015. 1 дек. URL: https://kprf.ru/history/soviet/149206.html (дата обращения: 24.08.2020); Разоблачение катынского мифа // Коммунистическая партия Российской Федерации. 2020. 30 янв. URL: https://kprf.ru/history/soviet/191299.html (дата обращения: 24.08.2020).

1225

Крупнейшая политическая провокация ХХ века // Завтра. Блоги и сообщества. URL: https://zavtra.ru/blogs/katin_pis_mo (дата обращения: 04.08.2020).

1226

Катынское дело: так кто виноват на самом деле? // Любители истории. URL: https:// vk.com/topic-524993_7540342 (дата обращения: 24.08.2020).

1227

Смерть в тумане. Кто виноват в гибели президента Польши под Смоленском? // Любители истории. URL: https://vk.com/historyvk?w=wall-524993_1024769 (дата обращения: 27.07.2020).

1228

УК РФ. Статья 354.1. Реабилитация нацизма // СПС «КонсультантПлюс». URL: http:// www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_10699/be763c1b6a1402144cabfe17a0e2d602d4bb7598 (дата обращения: 03.08.2020).

1229

Заседание оргкомитета «Победа» // Президент России. 2017. 20 апр. URL: http://www. kremlin.ru/events/president/news/54347 (дата обращения: 04.08.2020).

1230

Совместная пресс-конференция с Президентом Польши Брониславом Коморовским // Президент России. 2010. 6 дек. URL: http://www.kremlin.ru/events/president/transcripts/9714 (дата обращения: 04.08.2020).

1231

Обращение к народу Польши // Президент России. 2010. 10 апр. URL: http://www. kremlin.ru/events/president/news/7421 (дата обращения: 04.08.2020).

1232

Смоленская область. Мемориальный комплекс «Катынь» открывается после реконструкции // Российское военно-историческое общество. 2018. 20 апр. URL: https://rvio. histrf.ru/activities/news/item-4822 (дата обращения: 24.08.2020).

1233

Катынское дело: так кто виноват на самом деле? // Любители истории. URL: https:// vk.com/topic-524993_7540342 (дата обращения: 04.08.2020).

1234

Встреча с представителями общественности по вопросам патриотического воспитания молодежи // Президент России. 2012. 12 сент. URL: http://www.kremlin.ru/events/ president/news/16470 (дата обращения: 04.08.2020); Совместная пресс-конференция с Президентом Польши Брониславом Коморовским // Президент России. 2010. 6 дек. URL: http://www.kremlin.ru/events/president/transcripts/9714 (дата обращения: 04.08.2020); Даешь Варшаву! Даешь Берлин! А что там Катынь?! // Любители истории. URL: https://vk.com/ historyvk?w=wall-524993_1246530 (дата обращения: 03.08.2020); Катынский тупик // Любители истории. URL: https://vk.com/historyvk?w=wall-524993_1198406 (дата обращения: 03.08.2020).

1235

Совместная пресс-конференция с Президентом Польши Брониславом Коморовским.

1236

Военная история мира. URL: https://vk.com/armflot?w=wall-27989623_86766 (дата обращения: 04.08.2020).

1237

Катынское дело: так кто виноват на самом деле? // Любители истории. URL: https://vk.com/ topic-524993_7540342 (дата обращения: 04.08.2020).

1238

Там же.

1239

Катынский тупик // Любители истории. URL: https://vk.com/ historyvk?w=wall-524993_1198406 (дата обращения: 03.08.2020).

1240

Большая ложь. Евтушенко, Вайда и другие // Любители истории. URL: https://vk.com/ historyvk?w=wall-524993_787932 (дата обращения: 04.08.2020).

1241

Историческая ответственность / Под общ. ред. канд. филос. наук Д.А. Томильцевой. Екатеринбург, 2016. С. 82.

1242

Фильм «Катынь»: Взрыв очередной антисоветской хлопушки // Коммунистическая партия Российской Федерации. 2010. 9 апр. URL: https://kprf.ru/intemational/77912.html (дата обращения: 02.08.2020).

1243

Катынское дело: так кто виноват на самом деле? // Любители истории. URL: https:// vk.com/topic-524993_7540342 (дата обращения: 04.08.2020).

1244

Крупнейшая политическая провокация ХХ века // Завтра. Блоги и сообщества. URL: https://zavtra.ru/blogs/katin_pis_mo (дата обращения: 04.08.2020).

1245

Заседание оргкомитета «Победа» // Президент России. 2017. 20 апр. URL: http://www. kremlin.ru/events/president/news/54347 (дата обращения: 04.08.2020).

1246

Катынское дело: так кто виноват на самом деле? // Любители истории. URL: https:// vk.com/topic-524993_7540342 (дата обращения: 04.08.2020).

1247

Пахалюк К. А. Историческое прошлое как основание российской политии (на примере выступлений Владимира Путина в 2012–2018 гг.) // Полития: Анализ. Хроника. Прогноз (Журнал политической философии и социологии политики). 2018. № 4 (91). С. 6—31.

1248

Российско-Польский форум общественности.

1249

Крупнейшая политическая провокация ХХ века // Завтра. Блоги и сообщества. URL: https://zavtra.ru/blogs/katin_pis_mo (дата обращения: 04.08.2020).

1250

Катынское дело: так кто виноват на самом деле? // Любители истории. URL: https:// vk.com/topic-524993_7540342 (дата обращения: 04.08.2020).

1251

Frei N. Vergangenheitspolitik. Die Anfange der Bundesrepublik und die NS-Vergangenheit. Munchen, 1999. S. 405.

1252

Sauer M. Vernichtungskrieg im Osten. Die deutsche Kriegsfuhrung in der Sowjetunion 1941–1944 // Geschichte lernen. 2011. Mai. Nr. 141. S. 7.

1253

Wette W. Karl Jager. Morder der litaunischen Juden. 2. Aufl. Frankfurt am Main, 2011.

1254

Der deutsche Krieg um «Lebensraum im Osten» 1939–1945. Ereignisse und Erinnerung / Hg. von P. Jahn, F. Wieler, D. Ziemer. Bonn, 2017.

1255

Wieler F., Ziemer D. «Den vergessenen Opfern des Vernichtungskrieges ein Gesicht geben». Einfuhrung // Der deutsche Krieg um «Lebensraum im Osten» 1939–1945. Ereignisse und Erinnerung. Bonn, 2017. S. 12.

1256

Chapoutot J. Unsere Geschichte. Deutschland 1806 bis heute. Darmstadt, 2018. S. 91–92.

1257

Frohlich E. Der Zweite Weltkrieg. Bonn, 2014. S. 10.

1258

Kerschaw I. Hollen Sturz. Europa 1914 bis 1949. Munchen, 2016. S. 497.

1259

Ibid. S. 487.

1260

Schmidt R. F. Der Zweite Weltkrieg. Die Zerstorung Europas. Berlin, 2008. S. 107.

1261

Ibid. S. 104–105.

1262

Kerschaw I. Op. cit. S. 499.

1263

Schmidt R. F. Op. cit. S. 104–105.

1264

Kerschaw I. Op. cit. S. 513.

1265

Herbert U. Das Dritte Reich. Geschichte einer Diktatur. 3. Aufl. Munchen, 2018. S. 76–77.

1266

Schmidt R. F Op. cit. S. 106.

1267

Ibid. S. 105–106.

1268

Schmidt R. F Op. cit. S. 109.

1269

Kerschaw I. Op. cit. S. 489–490.

1270

Schmidt R. F. Op. cit. S. 108.

1271

Erler G. Vergessene Opfer // Der deutsche Krieg um «Lebensraum im Osten» 1939–1945. Ereignisse und Erinnerung. Bonn, 2017. S. 8.

1272

Wildt M. Geschichte des Nationalsozialismus. Gottingen, 2008. S. 194.

1273

Schulze H. Kleine deutsche Geschichte. Munchen, 1998. S. 180.

1274

Kerschaw I. Op. cit. S. 489–490; Benz W. Geschichte des Dritten Reiches. Munchen, 2000. S. 189.

1275

Kerschaw I. Op. cit. S. 489–490.

1276

Schmidt R. F. Op. cit. S. 145.

1277

Benz W Op. cit. S. 188.

1278

Ibid. S. 187.

1279

Schmidt R. F. Op. cit. S. 146.

1280

Kerschaw I. Op. cit. S. 500.

1281

Herbert U. Op. cit. S. 100–101.

1282

Benz W. Op. cit. S. 187; Wildt M. Op. cit. S. 186–187.

1283

Herbert U. Op. cit. S. 79.

1284

Wildt M. Op. cit. S. 158–159.

1285

Herbert U. Op. cit. S. 81–82.

1286

Ibid. S. 84–85.

1287

Schmidt R. F. Op. cit. S. 108.

1288

Benz W. Op. cit. S. 189. По официальным советским данным, немецкие оккупанты вывезли из Советского Союза 4,978 млн подневольных работников, а в соответствии с подсчетами П. М. Поляна, на принудительные работы из СССР было угнано 4 128 796 человек. См.: Нюрнбергский процесс над главными немецкими военными преступниками. Сборник материалов в семи томах. М., 1957. Т. 1. С. 126; Полян П. М. Жертвы двух диктатур: Жизнь, труд, унижения и смерть советских военнопленных и остарбайтеров на чужбине и на родине. М., 2002. С. 11.

1289

Benz W. Op. cit. S. 191–192.

1290

Ibid. S. 190–191.

1291

WildtM. Op. cit. S. 195.

1292

Benz W. Op. cit. S. 192.

1293

Ibid. S. 191–192.

1294

Herbert U. Op. cit. S. 97.

1295

WildtM. Op. cit. S. 195; Herbert U. Op. cit. S. 84–85.

1296

Benz W Op. cit. S. 192.

1297

Ibid. S. 193.

1298

Wildt M. Op. cit. S. 196.

1299

Ibidem.

1300

WildtM. Op. cit. S. 160.

1301

Kerschaw I. Op. cit. S. 502.

1302

Herbert U. Op. cit. S. 95.

1303

Erler G. Op. cit. S. 7.

1304

Kerschaw I. Op. cit. S. 499.

1305

WildtM. Op. cit. S. 160–161; Herbert U. Op. cit. S. 88–89.

1306

Kerschaw I. Op. cit. S. 499.

1307

Kerschaw I. Op. cit. S. 502. Американский историк Т. Снайдер доказывает, что главными исполнителями Холокоста в Восточной Европе были поляки и украинцы, а немцы играли роль инициаторов убийств. См.: Snyder T. Bloodlands: Europa zwischen Hitler und Stalin. 4., durchgesehene Auflage. Munchen, 2012.

1308

Herbert U. Op. cit. S. 104.

1309

Schmidt R. F Op. cit. S. 148–149.

1310

Ibid. S. 148.

1311

Schmidt R. F Op. cit. S. 149.

1312

Dallin A. Deutsche Herrschaft in Russland 1941–1945. Eine Studie uber Besatzungspolitik. Dusseldorf, 1958. S. 140.

1313

Ерин М. Е., Хольный Г. А. Трагедия советских военнопленных (история шталага 326 (VI К) Зенне. 1941–1945 гг.). Ярославль, 2000. C. 4.

1314

Holscher M. Die ehemalige Landsynagoge Roth und Gedenkstatte und Museum Trutzhain. Heft 2. Wiesbaden, 2013. S. 7.

1315

Bergen-Belsen. Historischer Ort und Gedenkstatte. / Hg. Rommer Chr. Celle, 2010. S. 66.

1316

Besucherinformationen Informations – und Gedenkstatte Stalag VI A Hemer // Arbeitskreis der NS-Gedenkstatten und Erinnerungsorte in NRW. URL: http://www.ns-gedenkstaetten.de/nrw/ hemer/besucherinformationen.html (дата обращения: 17.01.2020).

1317

Штрайт К. «Они нам не товарищи…»: вермахт и советские военнопленные в 1941–1945 гг./ Пер. с нем. И. Дьяконова, предисл. и ред. И. Настенко. М., 2009. С. 20.

1318

Кёниг Х. Будущее прошлого: Национал-социализм в политическом сознании ФРГ. М., 2012. C. 15.

1319

Holscher M. Op. cit. S. 7.

1320

Ерин М. Е., Хольный Г. А. Указ. соч. C. 108, 110.

1321

Ehresmann A. Das Stalag X B Sandbostel. Geschichte und Nachgeschichte eines Kriegsgefangenenlagers. Gedenkstatte Lager Sandbostel mit neuer Dauerausstellung eroffnet // Gedenkstatten Rundbrief. 2013. No. 171. S. 19–31. URL: https://www.gedenkstaettenforum.de/ uploads/media/GedRund171_19-31.pdf (дата обращения: 24.08.2020).

1322

Geschichte der Kaserne // Gedenkstatte Franzosische Kapelle Soest. URL: http://www. franzkapellesoest.de/de/geschichte.html (дата обращения: 17.01.2020).

1323

Halter G. Lager Weinsberg. Eine Dokumentation der Geschichte des Lagers 1937–1977. Weinsberg, 1987. S. 37–38.

1324

Mahn und Gedenkstatte Wernigerode // Gedenkstatten Portal zu Orten der Erinnerung in Europa. URL: https://www.memorialmuseums.org/denkmaeler/view/223/Mahn-und-Gedenkst%C3%A4tte-Wernigerode (дата обращения: 17.01.2020).

1325

Holscher M. Op. cit. S. 9.

1326

Klagges P., Nensel E., Stopsack H., Thomas E. Zur Geschichte des Kriegsgefangenenlagers Stalag VI A Hemer. Hemer, 2012. S. 50.

1327

Klagges P., Nensel E., Stopsack H., Thomas E. Op. cit. S. 55.

1328

Ерин М. Е., Хольный Г. А. Указ. соч. C. 104.

1329

Holscher M. Op. cit. S. 26.

1330

Ерин М. Е., Хольный Г. А. Указ. соч. C. 101.

1331

Ehrenhain Zeithain. Geschichte der Gedenkstatte // Stiftung Sachsische Gedenkstatten. URL: https://www.stsg.de/cms/zeithain/geschichte/geschichte_der%20gedenkstaette (дата обращения: 17.01.2020).

1332

Ерин М. Е., Хольный Г. А. Указ. соч. C. 104.

1333

Ehresmann A. Op. cit. S. 30.

1334

Niven B. Facing the Nazi past. United Germany and the legacy of the Third Reich. London, 2005. P. 2.

1335

Holscher M. Op. cit. S. 9.

1336

Lager Muhlberg 1939–1948 // Lager Muhlberg. URL: http://www.lager-muehlberg.de (дата обращения: 17.01.2020).

1337

Holscher М. Op. cit. S. 20.

1338

Штрайт К. «Они нам не товарищи…»: вермахт и советские военнопленные в 1941–1945 гг. М., 2009. С. 16–17.

1339

Ehrenhain Zeithain. Geschichte der Gedenkstatte // Stiftung Sachsische Gedenkstatten. URL: https://www.stsg.de/cms/zeithain/geschichte/geschichte_der%20gedenkstaette (дата обращения: 17.01.2020).

1340

Homann M. Vom Alten– und Pflegeheim zur Mahn– und Gedenkstatte des antifaschistischen Widerstandskampfes, Wernigerode – die zweite Geschichte des Buchenwald-Aufienkommandos Richard und seiner «roten Kapos» 1943–1975 // Bundesstiftung zur Aufarbeitung der SED-Diktatur. URL: https://www.bundesstiftung-aufarbeitung.de/uploads/2017-pdf/stip-homann.pdf (дата обращения: 17.01.2020).

1341

Huser K., Otto R. Das Stammlager 326 (VI K) Senne: 1941–1945, Sowjetische Kriegsgefangene als Opfer des Nationalsozialistischen Weltanschauungskrieges. Bielefeld, 1992. S. 120.

1342

Geschichte der Kaserne // Gedenkstatte Franzosische Kapelle Soest. URL: http://www. franzkapellesoest.de/de/geschichte.html / (дата обращения: 17.01.2020).

1343

Gedenkstattenkonzeption des Bundes. Deutscher Bundestag. 16. Wahlperiode. Drucksache 16/9875. 19. 06. 2008 // Deutscher Bundestag. 2020. URL: https://dip21.bundestag.de/dip21/ btd/16/098/1609875.pdf (дата обращения: 21.07.2020).

1344

Klaus F. Entrustung uber Kies-Ausschreibung. 28.12.2016 // Lausitzer Rundschau Online. 2016. URL: https://www.lr-online.de/lausitz/elsterwerda/entruestung-ueber-kies-ausschreibung_aid-3270645 (дата обращения: 17.01.2020).

1345

Niven B. Facing the Nazi past. United Germany and the legacy of the Third Reich. London, 2005. P. 2.

1346

Klagges P, Nensel E., Stopsack H., Thomas E. Zur Geschichte des Kriegsgefangenenlagers Stalag VI A Hemer. Hemer, 2012. S. 66.

1347

Государственный архив Ростовской области (далее – ГАРО). Ф. Р-3613. Оп. 1. Д. 5. Л. 14.

1348

ГАРО. Ф. Р-3613. Оп. 1. Д. 5. Л. 14.

1349

Полевые материалы автора. Респондент Шмыгаль Игорь Анатольевич – член Ростовского регионального отделения Общероссийского общественного движения по увековечиванию памяти погибших при защите Отечества «Поисковое движение России», создатель Книг памяти в Ростовской области. Ростов-на-Дону, 20 августа 2020 г. Интервьюеры Е. А. Захарина, Е. Ф. Кринко. Несколько лет И. А. Шмыгаль в числе других активистов боролся за открытие памятника военнопленным, погибшим на территории немецкого Гросс-лазарета № 192.

1350

Там же.

1351

Там же.

1352

Полевые материалы автора. Респондент Стасюк Александр Павлович, заместитель председателя ростовского городского клуба ветеранов и молодежи «Патриот». Ростов-на-Дону, 25 сентября 2020 г. Интервьюеры Е. А. Захарина, Е. Ф. Кринко. А. П. Стасюк активно боролся за установку памятника, посвященного военнопленным, погибшим на территории немецкого Гросс-лазарета № 192; респондент Шмыгаль Игорь Анатольевич – член Ростовского регионального отделения Общероссийского общественного движения по увековечиванию памяти погибших при защите Отечества «Поисковое движение России», создатель Книг памяти в Ростовской области. Ростов-на-Дону, 20 августа 2020 г. Интервьюеры Е. А. Захарина, Е. Ф. Кринко.

1353

Свириденко М. Забытое кладбище // Молот. 1990. № 81.

1354

Полевые материалы автора. Респондент Стасюк Александр Павлович, заместитель председателя ростовского городского клуба ветеранов и молодежи «Патриот». Ростов-на-Дону, 25 сентября 2020 г. Интервьюеры Е. А. Захарина, Е. Ф. Кринко.

1355

Печерский А. А. Восстание в Собибуровском лагере. Ростов-на-Дону, 1945.

1356

Александер Печерский. Дэр уфштанд ин собибур – восстание в Собиборе (идиш). М., 1947.

1357

Александр Печерский: прорыв в бессмертие / Сост. И. Васильев. М., 2013; Макарова Ю., Могилевский К Эдельштейн М. Собибор: хроника восстания в лагере смерти М., 2018; Собибор: взгляд по обе стороны колючей проволоки / Под ред. Л. А. Терушкина, К. А. Пахалюка. М., 2018.

1358

Арифметика свободы, 2010 г., документальный фильм Александра Марутяна // Кинопоиск. URL: https://www.kinopoisk.ru/fllm/1142614 (дата обращения:18.09.2020)

1359

Томин В. Возвращение нежелательно. М., 1964.

1360

Лев М. Длинные тени. М., 1988.

1361

Rashke R. Escape from Sobibor. Champaign, 1995.

1362

См.: Симкин Л. Собибор. Послесловие. М., 2019.

1363

Симкин Л. Упрямство духа // Знамя. 2013. № 5. С. 162–173.

1364

Васильев И., Сванидзе Н. Возвращение подвига // Собибор. Возвращение подвига Александра Печерского. М., 2018. С. 67.

1365

Она была опубликована лишь в 2018 г. См.: Печерский А. А. Восстание в Собиборе // Собибор: взгляд по обе стороны колючей проволоки / Под ред. Л. А. Терушкина, К. А. Пахалюка. М., 2018. С. 143–243.

1366

Моисеев Е. Голос живой памяти: документально-художественное издание. Ростов-на-Дону, Таганрог, 2017. С. 243–244.

1367

ГАРО. Ф. P-3613. Оп. 1. Д. 442. Л. 18–22.

1368

Сёмин В. Нагрудный знак «OST». М., 2015.

1369

Кринко Е., Захарина Е. «Восточные рабочие»: динамика представлений и образов в СССР и современной России // Наследие веков. 2020. № 2. С. 49.

1370

Свириденко М. Забытое кладбище // Молот. 1990. № 81.

1371

Собибор / Сост. С. Виленский, Г. Горбовицкий, Л. Терушкин. М., 2008; Симкин Л. Полтора часа возмездия. М., 2013; Сванидзе Н., Васильев И. Собибор. Возвращение подвига Александра Печерского. М., 2018; Симкин Л. Собибор. Послесловие. М., 2019.

1372

Собибор / Сост. С. С. Виленский, Г. Б. Горбовицкий, Л. А. Терушкин. М., 2008.

1373

Сухман Г. Почему офицер А. Печерский не герой СССР? // Проза. ру. URL: https: // proza.ru/2016/01/20/2403 (дата обращения: 18.09.2020).

1374

В Тель-Авиве открыли памятник офицеру Красной Армии // Newsland. URL: https:// newsland.com/user/4297718835/content/v-tel-avive-otkryli-pamiatnik-ofitseru-krasnoi-armii/4404133 (дата обращения: 18.09.2020).

1375

Официальный сайт Фонда Александра Печерского. URL: https://pechersky.org/about/ (дата обращения: 22.09.2020).

1376

Там же.

1377

Ларина А. Александр Печерский не дал забыть о Собиборе // Российская газета. 2016. 6 мая. URL: https://rg.ru/2016/05/06/reg-ufo/vnuchka-organizatora-pobega-iz-sobibora-poluchila-ego-orden-muzhestva.html (дата обращения:18.09.2020).

1378

Официальный сайт проекта «Проспект звезд». URL: http://zvezda-rostov.ru/news2014/ zvezda_nepokorennomu (дата обращения: 15.09.2020).

1379

Именем Александра Печерского названа улица в Ростове // Официальный сайт государственной телерадиокомпании «Дон-ТР». 2015. 2 нояб. URL: http://dontr.ru/novosti/ imenem-aleksandra-pecherskogo-nazvana-ulitsa-v-rostove (дата обращения: 15.09.2020).

1380

Устав некоммерческой организации «Фонд памяти Александра Печерского» // Официальный сайт Фонда Александра Печерского. URL: https://pechersky.org/about/ (дата обращения: 22.09.2020).

1381

В Ростов прибыл поезд с экспозицией «Александр Печерский» // Российская газета. 2018. 23 февр. URL: https://rg.ru/2018/02/23/reg-ufo/v-rostov-pribyl-poezd-s-ekspoziciej-aleksandr-pecherskij.html (дата обращения: 10.09.2020).

1382

В Ростове-на-Дону открыт памятник Александру Печерскому// Российское военноисторическое общество. 2018. 24 апр. URL: https://rvio.histrf.ru/activities/news/item-4853 (дата обращения: 10.09.2020).

1383

Полян П. М. Жертвы двух диктатур. М., 2002. С. 597–662.

1384

Музей «Антифашист» // Гимназия № 52. URL: https://www.gymnasium52.ru/index.php/ muzej-antifashist (дата обращения: 21.09.2020).

1385

Полевые материалы автора. Респондент Шмыгаль Игорь Анатольевич – член Ростовского регионального отделения Общероссийского общественного движения по увековечиванию памяти погибших при защите Отечества «Поисковое движение России», создатель Книг памяти в Ростовской области. Ростов-на-Дону, 20 августа 2020 г. Интервьюеры Е. А. Захарина, Е. Ф. Кринко.

1386

Официальный сайт выставки «Помни о нас». URL: https://nsvictims.ru (дата обращения: 21.09.2020).

1387

Стоит отметить, что в 2017 г. Е. Ф. Кринко опубликовал документы об уничтоженных нацистами пациентах психиатрических клиник в Ростовской области. См.: Кринко Е. Ф. Документы об уничтожении нацистскими оккупантами психически больных в Ростовской области // Войны и вооруженные конфликты на юге России в социально-демографической и историко-антропологической ретроспективе. Материалы круглого стола (г. Ростов-на-Дону, 26 сентября 2017 г.) / Отв. ред. Е. Ф. Кринко. Ростов-на-Дону, 2017. С. 235–264.

1388

История фонда // Официальный сайт фонда «Память, ответственность и будущее». URL: https://www.stiftung-evz.de/rus/o-nas/istorija-sozdanija-fonda-evz.html (дата обращения 15.09.2020).

1389

Официальная страница выставки «Помни о нас» в «Инстаграме». URL: https://www. instagram.eom/p/CGNq1skHZod (дата обращения: 16.10.2020).

1390

Официальный сайт Terra Oblita – Open Memory Map. URL: https://terraoblita.com/ru (дата обращения: 24.09.2020).

1391

Там же.

1392

О проекте // Terra Oblita – Open Memory Map. URL: https://terraoblita.com/ru/about (дата обращения: 24.09.2020).

1393

UEBER UNS // «KONTAKTE-KOHTAKTbl». URL: https://kontakte-kontakty.de/ geschichte-des-vereins/ (дата обращения: 24.09.2020).

1394

Сегодня его имя под номером 5683 выбито на плите братской могилы в поселке Синявино Ленинградской области.

1395

НКВД – МВД СССР в борьбе с бандитизмом и вооруженным националистическим подпольем на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике (1939–1956). Сборник документов / Сост. Н. И. Владимирцев, А. И. Кокурин. М., 2008. С. 152.

1396

Айзсарги (aizsargs – защитник) – военизированная добровольная националистическая организация в Латвии, созданная в 1919 г. Состояла из 19 полков, были отдельные формирования – железнодорожные, морские и авиационные. Вместе с женскими и детскими организациями насчитывала к 1940 г. около 68 тыс. человек. Была разоружена и распущена решением народного правительства Латвии 8 июля 1940 г. Многие члены организации были репрессированы. Во время немецкой оккупации большинство айзсаргов активно сотрудничали с нацистами. Создавали отряды самообороны, служили в местной полиции, полицейских батальонах, в 15-й и 19-й латышских дивизиях СС.

1397

No NKVD lidz KGB: politiskas pravas Latvija 1940–1986: noziegumos pret padomju valsti apsudzeto Latvijasiedzivotajuraditajs. Riga: Latvjas vestures instituta apgads, 1999. L. 39. Strods H. Latvijas nacionalo partizanu kars III. Dokumenti, apcerejumi un atminas 1944–1956. LV fonds. Riga 2003. L. 339.

1398

НКВД – МВД СССР в борьбе с бандитизмом и вооруженным националистическим подпольем… С. 153.

1399

Там же. С. 154. Первоисточник: Государственный архив Российской Федерации. Ф. Р-9478. Оп. 1. Д. 764. Л. 22, 25, 27.

1400

Там же.

1401

Зепс П. Вместе с народом. Рига, 1974. С. 134–135. Захарьят Э. К. Родился в 1905 г. в Ковно (Каунас). В Красной Армии с 1927 г. Награжден орденом Красного знамени, двумя орденами Красной Звезды, орденами Отечественной войны I и II степени. URL: http:// podvignaroda.ru/?#id=1266080644&tab=navDetailManCard (дата обращения: 01.09.2020).

1402

Зепс П. Указ. соч. С. 135. Струев Н. С. родился в 1902 г. в городе Старый Оскол. Награжден орденом «Знак Почета» и медалью «За боевые заслуги». URL: http://podvignaroda. ru/?#id=1113324285&tab=navDetailManUbil (дата обращения: 01.09.2020).

1403

Зепс П. Указ. соч. С. 135. Жаврис А. В. родился в 1905 г. в Латвии. В Красной Армии с 1940 г. Участвовал в обороне Сталинграда. В 1945 г. заместитель командира по политчасти 743-го истребительного противотанкового дивизиона 3-го гвардейского Сталинградского мехкорпуса. Участник ликвидации Курляндского котла. Награжден: орденом Красной звезды и Отечественной войны II степени, медалью «За оборону Сталинграда». См.: URL http:// podvignaroda.ru/?#id=1268622219&tab=navDetailManCard (дата обращения: 01.09.2020).

1404

Шнеер Яков – отец Ильи Шнеера.

1405

Шнеер Роза – мать Ильи Шнеера.

1406

Лудза (Люцин до 1920 г.). Расположен в Латгалии – восточной части Латвии. Первое упоминание в Ипатьевской летописи относится к 1177 г. Входил в состав Ливонского ордена, по несколько лет местным замком и территорией владели Швеция, Московское царство, 190 лет входил в состав Речи Посполитой. С 1772 г. до декабря 1917 г. в составе России. С января 1920 г. в составе Латвийской Республики. В городе побывали шведский король Густав II Адольф, польский король Стефан Баторий, царь Алексей Михайлович, императрица Екатерина II В Лудзе родились герой войны 1812 г. генерал Я. П. Кульнев (1764–1812), герой Гражданской войны в Сибири, кавалер трех орденов Красного Знамени И. Я. Строд (1894–1937), советский писатель Л. И. Добычин (1894–1936), художник-супрематист И. Г. Чашник (1902–1929), известный режиссер-кинодокументалист Герц Франк (1926–2013), основатель советской виктимологии профессор Лев Франк (1920–1978).

1407

«Боженька, дорогой мой, спаси меня» (идиш).

1408

«Красных» (идиш).

1409

Арон Шнеер (1922–1942) – старший брат Ильи Шнеера. Домашние звали Арона «Алик».

1410

Иснауда – маленькая деревня (сегодня живет 31 человек) в 5 км к юго-востоку от Лудзы.

1411

Зилупе (до 1931 г. Розеново) – город на востоке Латвии, в 3 км от границы с Россией.

1412

Беженцы из территорий, ставших советскими в 1939–1940 гг., столкнулись с тем, что старая граница и после присоединения Западной Украины, Белоруссии, республик Прибалтики к СССР продолжала существовать и охранялась пограничниками. Однако, судя по всему, в июне-июле 1941 г. все зависело от оперативной военной обстановки. Многочисленные факты свидетельствуют о том, что в некоторых пограничных пунктах советские пограничники продолжали требовать разрешение на пересечение границы и ждали указания вышестоящего руководства. Тем более что эти «новые граждане» СССР не имели советских паспортов. В прежние паспорта Латвии, Литвы, Эстонии летом 1940 г. была сделана печатка по-русски: «паспорт выдан». Тысячи беженцев, особенно евреев, западных территорий скопились в районах старой границы. Многие возвращались обратно. В районе Себежа на старой границе между Латвией и Россией на несколько дней были задержаны тысячи латвийских и литовских евреев – в итоге большинство вернулось назад. Границу в первую очередь разрешалось перейти организованным эвакуированным работникам предприятий, различных советских и партийных учреждений, а также неорганизованным беженцам, если они были членами партии и комсомола, порой включая их семьи. Именно это и произошло с семьей Шнеер.

1413

Резекне (ГРозиттен, Режица до 1917 г.) основан в 1285 г. В 25 км к западу от Лудзы.

1414

17-летняя двоюродная сестра автора воспоминаний.

1415

Пилда – деревня в Лудзенском районе. В 17 км от города Лудза.

1416

Цибла – деревня в 12 км к северо-востоку от Лудзы. Голышево – поселок, около 40 км на северо-восток от Лудзы на реке Лжа, на самой границе с Россией. В отличие от первой попытки бегства на юго-восток в сторону Зилупе, во второй раз семья Шнеер двинулась на северо-восток.

1417

Опочка – город в Псковской области, основан в 1464 г. Красногородск – город на западе Псковской области, основан в 1414 г.

1418

Локня – поселок в Псковской области.

1419

Иваново – центральный город Ивановской области. Первое упоминание – 1608 г. До 1932 г. Иваново-Вознесенск.

1420

Смагино – село, станция в Бутурлинском районе Нижегородской (Горьковской) области.

1421

Бутурлино – районный центр Бутурлинского района Нижегородской (Горьковской) области.

1422

Крутец – село в Бутурлинском районе, в 16 км от райцентра Бутурлино.

1423

На самом деле 16 км.

1424

Ток – место, на котором молотят хлеб.

1425

3 августа 1941 г. ГКО СССР принял решение о создании Латышской дивизии. В нем говорилось:

«1. Принять предложение ЦК КП(б) Латвии о создании Латвийской стрелковой дивизии.

2. <…> приступить к формированию Латвийской стрелковой дивизии из состава бойцов бывшей Рабочей гвардии, милиции, партийно-советских работников и других граждан Латвийской ССР, эвакуированных на территорию РСФСР».

Формирование 201-й латышской стрелковой дивизии началось в Гороховецких лагерях Владимирской области. Первые группы добровольцев стали прибывать уже 11–12 августа. Основная масса – с 15 по 20 августа. К этому времени уже прибыло около 2,5 тыс. бывших латвийских милиционеров и работников НКВД. Добровольцы прибывали группами по 100–200 человек из Горьковской, Кировской и Ивановской областей, где была размещена большая часть эвакуированных граждан Латвии. Дивизия на 70 % была укомплектована добровольцами. Из них граждане Латвийской ССР составили примерно 90 %: латышей – 51 %, русских – 26 %, евреев – 17 %, поляков – 3 %, других национальностей – 6 %. Дивизия стала первой советской дивизией, сформированной по национальному признаку. С 13 декабря 1941 г. и до 10 января 1942 г. участвовала в боях в ходе контрнаступления под Москвой. За участие в боях под Старой Руссой с февраля 1942 г. по 15 сентября 1942 г. преобразована в 43-ю гвардейскую латышскую дивизию. Участвовала в освобождении Латвии в 1944–1945 гг.

1426

В Ивановской, Горьковской и Кировской областях, куда была направлена большая часть беженцев и эвакуированных граждан Латвии, находились уполномоченные представители компартии и правительства Латвии. В их обязанности входило оказание помощи гражданам Латвии. Одним из таких уполномоченных был Бренгуль.

1427

Плановая эвакуация населения Ленинграда началась уже 29 июня 1941 г. и продолжалась до 6 сентября 1941 г. включительно. С августа 1941 г. эвакуированных отправляли в основном в Кировскую, Горьковскую области и на Урал.

1428

Гороховец – город Владимирской области. Основан 1239 г. В Гороховецком районе в поселках Мулино и Золино, на месте, где находились в XIX веке лагеря царской армии, в 1930-е гг. создан Гороховецкий военный учебный центр, носивший название по районному центру. В годы войны там созданы лагеря для формирования многих частей Красной Армии. Эти лагеря назывались Гороховецкие. Только в 1944 г. этот район передали в Горьковскую область. Условия жизни, по воспоминаниям солдат и офицеров формировавшихся там частей, были тяжелейшими. «<…>где можно разместить 100 человек, сразу 500, и жизнь людей превратится в кошмар. И питание выделяйте на сотню, а не на полтысячи душ. Выдали нам хлопчатобумажные гимнастерки и брюки, а обуви и шинелей для солдат нет! До самой отправки на фронт красноармейцы нашей роты ходили в “домашних ботинках”, в “гражданских” пальто и ватниках <…> В день выдавали 700 граммов хлеба, но это был не хлеб, а сырая мякина. На каждых 14 человек дважды в день давали банную шайку супа, а вечером каждый боец получал еще мизерную порцию каши. Только ты съедал суп из миски, так сразу отдавал ее стоящему в очереди, не было мисок и для трети бойцов, а котелков и в глаза не видели. Кто находился в Гороховце больше двух месяцев, заболевал дистрофией, у многих была цинга». См.: Фролов Н. Гороховецкие лагеря вспоминали с дрожью // Призыв. 2012. 12 дек. URL: https://www.prizyv.ru/2012/12/gorohovetskie-lagerya-vspominali-s-drozhyu (дата обращения: 06.09.2020).

1429

Нижний Новгород основан в 1221 г. С 7 октября 1932 г. до 22 октября 1990 г. – Горький. С осени 1941 г. по лето 1943 г. немцы совершили 43 налета на Горький.

1430

Воронеж основан в 1586 г. Центр Воронежской области. Немцы заняли правобережную часть города 6 июля 1942 г.

1431

Истра (Сафатово, Воскресенск до 1930 г.) – город в Московской области. Основан в 1589 г. Немцы заняли Истру 27 ноября 1941 г. Хронологически отец ошибся в воспоминаниях: первоначально надо было упомянуть Истру, а потом Воронеж.

1432

Дзержинск (Черное, Растяпино до 22 июня 1929 г.) основан в 34 км от Горького. Один из центров химической промышленности.

1433

Советское информационное бюро. Образованно при СНК СССР 24 июня 1941 г.

1434

Левитан Юрий Борисович (1914–1983) – диктор Всесоюзного радио. В годы Великой Отечественной войны читал сводки Совинформбюро и приказы Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина.

1435

Письмо написано, судя по всему, в начале Синявинской операции, которая началась 19 августа 1942 г. 259-я стрелковая дивизия, в которой служил Арон Шнеер, была после выхода из окружения сформирована заново и готовилась к наступлению в районе деревни Гайтолово, Синявинские высоты. 31 августа 1942 г. дивизия прорвала фронт. 1 сентября Арон Шнеер погиб. Сама операция вновь закончилась неудачей.

1436

О Леониде Шоломко. Отец рассказывал мне, что переписывались с ним до осени 1944 г. Все его письма хранились вместе с письмами брата. Однако во время возвращения из эвакуации на станции Арзамас семью обокрали. Среди украденного были и фронтовые письма Алика и Шоломко. Папа и его родители не знали адрес полевой почты Леонида, а Шоломко не знал нового адреса родителей Алика. Так и прервалась переписка. Я попытался найти сведения о Шоломко в базе данных ОБД МО России «Мемориал». Среди погибших его имени, к счастью, не оказалось. Набрал его фамилию, имя на сайте «Подвиг народа». И – удача! Нашел два наградных листа на «Шоломко Леонид Петрович, 1922 г. Украинец. Место рождения: Украинская ССР, Харьковская обл., г. Харьков, ул. Павлова-Лебедь, 31. Звание: гв[ардии] старшина помкомвзвода пешей разведки». Позже – лейтенант. Награжден орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу». Хочу верить, что это именно он, хотя на время награждения в 1944 г. уже воевал на другом фронте. Но слишком многое совпадает: место рождения, разведка. Алик тоже служил, по словам Шоломко, в разведке.

1437

Узловая станция в городе Дно Псковской области.

1438

В иудаизме: молитва об умершем.

1439

Город Лудза был освобожден от немцев 23 июля 1944 г. Сюда же из Москвы прибыла группа ответственных работников НКВД Латвийской СССР, затем по мере продвижения фронта на запад руководство НКВД переехало в Даугавпилс, а после освобождения Риги 13 октября 1944 г. перебралось в столицу Латвии. В Латвию стали возвращаться из эвакуации местные жители.

1440

Павел Николаевич Рутковский. Сосед, учитель химии в гимназии, а потом и в Лудзенской средней школе. Из польских дворян.

1441

Двоюродные сестры отца все расстреляны местными убийцами 17 августа 1941 г.

1442

Шломо Камайский – житель Лудзы, кавалер двух медалей «За отвагу» и медали «За боевые заслуги». Был тяжело ранен в августе 1944 г.

1443

Речь идет об Астановском Носоне Михайловиче (1893–1975).

1444

Фридрихсонс Фрицис Карлович – в 1940–1941 г. заместитель начальника Лудзенского отдела НКВД. В годы войны командир батальона 92-го полка 201-й Латышской стрелковой дивизии. В августе 1944 г. вернулся к исполнению прежней должности. В 1945 г. «За успешное выполнение специальных заданий Правительства» Указом Президиума Верховного совета СССР 31 мая 1945 г. награжден орденом Отечественной войны I степени. Ведомости Верховного Совета СССР № 42. 31.07.1945. URL: http://nkvd.memo.ru/index.php (дата обращения: 01.09.2020).

1445

Аглиш Владимир Афанасьевич – в 1986 г. руководитель сектора Госкомспорта Латвийской ССР.

1446

Яков Марон в 1966 г. был старшим лейтенантом милиции.

1447

«На Гитлера голову. Чтобы он быстрее умер, за все беды, что он сделал для евреев» (идиш).

1448

Лейтенант Эйюб Акпер-Оглы Ализаде (1913–1945) родился в Кировабаде. За неделю до гибели «за успешное выполнение специальных заданий Правительства» Указом Президиума Верховного совета СССР 31 мая 1945 г. был награжден орденом Красного Знамени. До 1991 г. в Лудзе одна из улиц носила имя Ализаде. См.: Ведомости Верховного Совета СССР. 1945. 31 июля. URL: http://nkvd.memo.ru/index.php (дата обращения: 01.09.2020).

1449

Мартинсон (Мартынсон) Петр Густавович – в органах ВЧК-ОГПУ-НКВД с 1922 г.

1450

В 1915 году, во время Первой мировой войны, из жителей Лифляндской, Курляндской и Витебской губерний было сформировано 8 латышских полков. Общая численность стрелков составила около 40 тыс. Большинство из них поддержали Октябрьскую революцию. В апреле 1918 г. сформирована Латышская дивизия. Это была первая регулярная часть Красной Армии. Латышские стрелки охраняли Ленина, они подавили мятеж левых эсеров в июле 1918 г. Красные латышские стрелки сражались в качестве ударных частей на различных фронтах Гражданской войны.

1451

Урбан Михаил Осипович. Родился в 1894 г. в Латвии, в дер. Слутишки Двинского уезда. В Красной Армии с 1919 г. В годы Великой Отечественной войны начальник штаба 233-го полка НКВД. Награжден двумя орденами Красного Знамени. См.: URL: http://podvignaroda. ru/?#id=1510011363&tab=navDetailManCard (дата обращения: 01.09.2020).

1452

М.С. Урицкий (1873–1918) – председатель Петроградской ЧК. Убит 30 августа 1918 года Л. Каннегисером. Н.И. Бухарин (1888–1938) и Г.Л. Пятаков (1890–1937) – советские политические, государственные и партийные деятели, репрессированные в конце 1930-х гг.

1453

Самуил Вайспап (1903–1983) – гвардии капитан. Служил в 323-м полку 308-й Латышской гвардейской стрелковой дивизии. Награжден орденом Красной Звезды и медалью «За боевые заслуги». См.: URL http://podvignaroda.ru/?#id=33358509&tab=navDetailManAward (дата обращения: 01.09.2020).

1454

Эглит Август Петрович (1896–1966) – в 1944–1951 гг. нарком (министр) НКВД (МВД) Латвийской ССР. Генерал-майор. Награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом «Знак Почета».

1455

Задвинье (Пардаугава, Pardaugava) – название районов Риги, расположенных на левом берегу Даугавы.

1456

Засулаукс – железнодорожная станция в микрорайоне Засулаукс в левобережном предместье Риги.

1457

Название бумажной фабрики.

1458

В январе 1947 г. проходили выборы в Верховный Совет Латвии, в феврале выборы в Верховный Совет СССР. В докладе от 29 января 1947 г. министра внутренних дел СССР С. Н. Круглова И. В. Сталину, В. М. Молотову, Л. П. Берия и А. А. Кузнецову о выполнении мероприятий по обеспечению порядка и безопасности в дни подготовки выборов в Верховные Советы республик <…> Литовской, Латвийской, Эстонской ССР <…> «Для усиления борьбы с уголовной преступностью в городах Рига и Лиепая направлено 105 курсантов школы милиции. <…> c 1 по 20 января с. г. убито: бандитов 12, арестовано бандитов 34». См.: НКВД – МВД СССР в борьбе с бандитизмом и вооруженным националистическим подпольем. С. 378.

1459

В санях.

1460

«Не стреляйте» (нем.).

1461

«Руки вверх!» (нем.)

1462

Кенигсберг – основан в 1255 г. Столица Восточной Пруссии. С 1946 г. – Калининград (РСФСР).

1463

Либава, ныне – Лиепая. Город на юго-западе Латвии на побережье Балтийского моря. (Первое упоминание – Лива в 1253 г., с 1795 г. – Либава, с 1917 г. – Лиепая). Один из незамерзающих портов Балтийского моря.

1464

Административный район на юго-западе Латвии с центром в г. Лиепая.

1465

Курляндский котёл образовался в результате блокады группировки немецких войск на западе Латвии (Курляндии). Жестокие бои продолжались на протяжении всей блокады. Лишь 9 мая 1945 г. Красная Армия заняла Лиепаю. Эсэсовские части, остатки латышского легиона СС продолжали драться вплоть до 20–25 мая 1945 г.

1466

Лиепая, но папа написал именно «Либаву».

1467

Руцава – небольшое село в Лиепайском уезде.

1468

Лев Вульфович Франк (1920–1978) – лудзенец, доктор юридических наук, основатель советской виктимологии – науки, исследующей проблемы жертв преступлений. Старший брат известного кинорежиссера-документалиста Герца Франка.

1469

Т. е. половину месячного оклада.

1470

Пилда – деревня в Лудзенском районе, в 17 км от города Лудза.

1471

Бродайжа – маленькая деревня в Пилдской волости.

1472

Рабочая гвардия – добровольные вооруженные отряды сторонников советской власти в Латвии. Рабочая гвардия была создана 2 июля 1940 г. В городах по месту жительства и работы создавались батальоны, роты, взводы Рабочей гвардии. Рабочегвардейцы имели собственную форму: синяя гимнастерка, шоферская фуражка с красной звездочкой, портупея, ходили в сапогах. Рабочегвардейцы не находились на казарменном положении. Они охраняли предприятия, электростанции, партийные и советские учреждения. Общая численность достигала 10 тыс. человек. 14 мая 1941 г. Рабочая гвардия была распущена, а с началом войны, уже 24–25 июня, была восстановлена. Роты и батальоны рабочегвардейцев сражались с первых дней войны с диверсантами и националистическим пронацистским подпольем в Лиепае, Елгаве, последними уходили из Риги, прикрывая отход частей Красной Армии. На основе остатков батальонов и рот рабочегвардейцев, ушедших в Эстонию вместе с Красной Армией, созданы 1-й и 2-й отдельные латышские истребительные полки. Рабочегвардейцы, выжившие в первых тяжелых боях июня – июля 1941 г., в августе 1941 г. вступили в формировавшуюся в Гороховецких лагерях Горьковской области Латышскую стрелковую дивизию.

1473

Нирзе – небольшой поселок, центр Нирзенской волости Лудзенского уезда в 20 км от Лудзы.

1474

Криванда – деревня (несколько хуторов) в 26 км к востоку от Лудзы, на самой границе с Псковской областью. К хуторам примыкают большой лесной массив и болото.

1475

Нюкши – поселок в 11 км от Лудзы. Костел Петра и Павла построен в 1765 г., перестроен в 1922 г.

1476

Лоцев, владелец гостиницы, высланный 14–15 июня 1941 г.

1477

Флорида – штат на юго-востоке США.

1478

Процесс моральных и политических репрессий в 1948–1953 гг. против «прозападных тенденций среди советской интеллигенции, которые рассматривались как “антипатриотические”». Начало антиеврейской кампании было положено убийством 12 января 1948 г. Соломона Михоэлса, народного артиста СССР, лауреата Сталинской премии, режиссера советского театра на идиш. Убийство было совершено сотрудниками МГБ СССР по личному распоряжению Сталина. Процесс борьбы с космополитизмом принял выраженный антисемитский характер. Советские евреи обвинялись в «безродном космополитизме», отсутствии патриотизма, происходило массовое увольнение, очищение советских, партийных, государственных, научных, культурных организаций, МГБ, армии от евреев. Проводились аресты научных и культурных деятелей. В это время был ликвидирован Еврейский антифашистский комитет, а 12 его членов – писателей, поэтов, ученых – были расстреляны 12 августа 1952 г.

1479

Для меня удивительно то, что отношение к папе его коллег осталось неизменным. Более того, вероятно, принимая во внимание его прошлое, обстановку в районе, у папы дома года до 55-го был автомат. Папа оставался в составе бригады содействия милиции. Это как-то не совсем вяжется с общей атмосферой того времени. Папины коллеги-друзья и после его увольнения неоднократно собирались у нас дома. И еще папа всегда был своим в милиции и после увольнения. Я помню, как с ним очень приветливо здоровались, останавливались поговорить начальник милиции Иониченок, инспектор ГАИ старший лейтенант Белый, папины товарищи по истребительному батальону Володя Аглиш и Ваня Ершов, – все они «были своими в доску» и не могли понять, за что уволили папу.

1480

Савченко В.И. Латышские формирования советской армии на фронтах Великой Отечественной войны. Рига, 1975. С. 16.

1481

Привожу только некоторые из книг на эту тему: Борьба за Советскую Прибалтику в Великой Отечественной войне 1941–1945. В 3 кн. Рига, 1966; Мы обвиняем. Документы и материалы о злодеяниях гитлеровских оккупантов и латышских буржуазных националистов в Латвийской Советской Социалистической Республике 1941–1945. Рига, 1967; Волкович Б., Олехнович Д., Рочко И., Сташевский М., Шнеер А., Штейман И. Холокост в Латгалии. Даугавпилс, 2002; Strods H. Latvijas nacionalo partizanu kars, 1944–1956. I. Dokumenti, apcerejumi un atminas. Riga, 1999: Немецко-фашистская оккупация в Эстонии (1941–1944). Сборник документов и материалов. Таллинн, 1963; Ермолович В. И., Жумарь С. В. Огнем и мечом. Хроника польского националистического подполья в Белоруссии (1939–1953 гг.). Минск, 1994; Платонов Р. П. Белоруссия, 1941-й: известное и неизвестное. По документам Национального архива Республики Беларусь. Минск, 2000; де Ионг Л. Немецкая пятая колонна во Второй мировой войне. М., 1958; Неизвестная Черная книга. М., Иерусалим, 1993; Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 1. Накануне. Кн. 2. (1 января – 21 июня 1941 г.) М., 1995; Шнеер А. Плен. В 2 т. Иерусалим 2003; Дробязко С., Каращук А. Восточные добровольцы в вермахте, полиции и СС. М., 2000; !1аньАвський К. Роки шмец^ окупацн. Нью-Йорк, Торонто, 1965.

1482

Динабургская, Двинская (с 1920 г. Даугавпилсская) крепость была в основном построена в 1810–1813 г., в преддверии войны с Наполеоном. Главной целью было прикрыть переправу через Западную Двину (Даугаву) и путь на Петербург. Полностью сооружение крепости было завершено в 1827 г. В годы Первой мировой войны здесь находился штаб Двинского военного округа. С 1920 по 1940 г. располагались части Латвийской армии, затем до начала Великой Отечественной войны – подразделения Красной Армии. В годы немецкой оккупации в предмостном укреплении создано гетто, а в центральной части – лагерь для военнопленных, шталаг № 340. В нем содержался несколько месяцев Муса Джалиль. В шталаге № 340 погибло около 100 тыс. советских военнопленных. С 1948 по 1993 г. на территории крепости находилось Даугавпилсское Высшее военно-авиационное училище им. Я. Фабрициуса. Сегодня после проведения реставрационных работ крепость представляет собой жилой и мемориальный район. Крепость находится под охраной ЮНЕСКО.

1483

Daugavpils pilsetas prefekta izdota «Instrukcij a zidu nometnei par nometnes ieksejo kartibu, paklautibu pilsetas valdei un prefekturai». Latviesu val., masinraksts. Daugavpils, b.g., – 1.lpp. MEL III-2259.

1484

Уничтожение евреев в Латвии в 1941–1945. Рига, 2008. С. 176–180.

1485

Пригородное дачное место.

1486

Ezergailis A. The Holocaust in Latvia, 1941–1944: The Missing Center. Riga, 1996. P. 276–279.

1487

1 июля 1941 г. в Риге было объявлено об организации латышской вспомогательной полиции. В тот же день бывший адвокат Виктор Арайс собрал отряд численностью в 100–150 человек (впоследствии 400–500, а в 1942 г. до 1200 человек), командир айнзатцгруппы А Вальтер Шталеккер 2 июля утвердил В. Арайса в качестве руководителя специальной команды, которая получила известность как Sonderkommando Arajs. В ее составе были профессиональные полицейские, военные, айзсарги, также студенты (в основном члены студенческих националистических корпораций) и даже школьники, причем среди последних были даже пятнадцатилетние. На руках убийц этой команды кровь не менее 30 тыс. евреев Латвии, а затем арайсовцы прославились своими преступлениями в Белоруссии и Польше. Всего «парнями Арайса», как их называли, было убито не менее 60 тыс. человек. После войны в Советском Союзе были задержаны и осуждены 344 бывших члена команды Арайса. Сам Арайс скрывался в Германии и был арестован во Франкфурте лишь 1976 г. Судебный процесс шел более трех лет. 21 декабря 1979 г. Арайс был приговорён к пожизненному заключению. 13 января 1988 г. он умер в тюрьме города Кассель.

1488

Имена всех свидетелей не указываю.

1489

С 1920 г. – Даугавпилс, до 1920 г. – Двинск, ранее Динабург, Борисоглебск. Местные жители порой и сейчас называют его Двинск. Ныне – территория Латвии.

1490

По другим сведениям, Николай Савицкий ушел в немецкую армию в начале 1942 г. См.: АЯВ. М-33\1022. Л. 41.

1491

Во время немецкой оккупации Латвии в 1941–1945 гг. на ее территории действовали немецкая полиция безопасности и СД (Sicherheitsdienst – служба безопасности) и латышская полиция. Причем были созданы латышские отделения и соединения СД – Латышская политическая полиция под руководством Херберта Тейдеманиса. Отдельные формирования латышской местной полиции возникали стихийно при поддержке немецких властей. В латышскую полицию включались «pasaizsardzibas grupas» – отряды самообороны, возникшие в первые дни оккупации Латвии. 20 июля 1941 г. приказом начальника Полиции безопасности и СД в Остланде бригадефюрера СС и генерал-майора полиции Вальтера Шталлекера, возглавлявшего айнзацгруппу А, была создана Латышская вспомогательная полиция (Lettische Hilfspolizei, Latvijas paligpolicija). Она формировалась по принципу добровольности во всех городах Латвии и сельской местности. Только в июле 1941 г. ее ряды насчитывали около 7 тыс. человек. В ноябре 1941 г. Латышская полиция была переименована в Охранную службу полиции порядка. Кроме сельских волостных, городских, уездных полицейских участков были созданы и полицейские подразделения, которые выполняли полицейские, карательные и военные функции. Латышские полицейские батальоны (Schutzmannschafts Bataillone – Latviesu policy as bataljoni) использовались на фронте, вели борьбу с партизанами, осуществляли охрану гетто и лагерей. Всего в оккупированной немцами Латвии было создано 42 латышских и 7 русских полицейских батальонов. Их численность в июле 1944 г. составляла 14 884 человек.

1492

Лесная поляна, расположенная неподалеку от поселка Лауцесы Лауцеской волости, в 7 км от Даугавпилса. Находится рядом с Погулянкой в одном лесном массиве Межциемс.

1493

Один из старейших районов Даугавпилса, населенный в основном русскими староверами.

1494

Маловероятно, что на расстоянии 200 м слышно, о чем говорят, учитывая описанные крики, плач. Значит, стояли намного ближе.

1495

Свидетель противоречит себе: выше он говорил только о латышских полицейских, а теперь называет и русского, своего родственника. Вероятно, были не только латыши, но и русские, и поляки.

1496

Вероятно, не в немецкую армию, а в один из латышских полицейских батальонов.

1497

Рига – столица Латвии.

1498

Резекне – латвийский город в 120 км от Даугавпилса.

1499

Скорее всего, вырвал.

1500

Ходил по трупам, по крови, в прямом смысле, чувствуя податливость еще не окоченевших тел. Не брезговал, не боялся.

1501

В сохранившихся частично документах 4-го участка полиции Даугавпилса обнаружен отчет об оплате группе копателей (фамилии не указаны) ям для расстрелянных евреев. Из документа следует, что 31 «могильщику» 19 и 20 июля 1941 г. за эту работу выплачено 735 рублей. См.: Daugavpils prefekturas gramatvedibas norekinu dokuments par biedru izraksanas un aizraksanas darbu naudas izmaksam 1941.gada 19. un 20.julija. Izmaksati kopsumma 735 rubl.

31 personam. Latviesu val., masinraksts. Daugavpils, 23.07.1941. 1.lpp. MEL III-2264.

1502

Выше Лисовский говорил, что был направлен вместе с группой.

1503

Ключевым идеологическим тезисом, прикрывавшим агрессию нацистской Германии против СССР, являлось утверждение о том, что борьба ведется против еврейско-коммунистического государства, угрожающего Европе. В рамках проведения политики «окончательного решения» на территории СССР многие исполнители буквально понимали свою задачу, полагая, что убийства мирных граждан являются прямым следствием идеологического характера войны.

1504

Почти вся территория Латвии была оккупирована к 3 июля 1941 г., причем, как указано выше, Даугавпилс – 26 июня, Рига – 30 июня. Однако полностью немцы оккупировали Латвию к 8 июля, когда вошли в г. Валка на границе с Эстонией. В Литве немцы захватили Каунас и Вильнюс 24 июня, к 29 июня вся Литва была занята немцами.

1505

Маловероятно, что это были «высшие офицеры немецкой армии». Мог присутствовать оберштурмфюрер Иоахим Хаман – командир айнзацкоманды № 3 и другие офицеры СС.

1506

Далее в опущенном фрагменте Лисовский приводит характерные слова полицейского Савицкого: «Жиды чувствовали себя хозяевами жидовско-коммунистического правительства и хотели закабалить наш народ под свое иго».

1507

Поведение немцев при расстреле подтверждает предположение, что они были представителями айнзацкоманды № 3 из айнзацгруппы А.

1508

Так в тексте.

1509

Речь идет о авторитарном режиме премьер-министра Латвии Карлиса Ульманиса с мая 1934 г. по 17 июня 1940 г.

1510

Район деревни Погулянки и примыкавшего к ней лесного массива местные жители делили на Верхнюю, Среднюю и Нижнюю Погулянку.

1511

Айзсарги (aizsargs – защитник) – военизированная добровольная националистическая организация в Латвии, созданная в 1919 г. Состояла из 19 полков, были отдельные формирования – железнодорожные, морские и авиационные. Вместе с женскими и детскими организациями насчитывала к 1940 г. около 68 тыс. человек. Разоружена и распущена решением народного правительства Латвии 8 июля 1940 г. Многие члены репрессированы. Во время немецкой оккупации большинство айзсаргов активно сотрудничали с нацистами. Создавали отряды самообороны, служили в местной полиции, полицейских батальонах, в 15-й и 19-й латышских дивизиях СС.

1512

Типичная для следователей лексика.

1513

Так в тексте.

1514

Небольшой городок с 500-летней историей на окраине Даугавпилса. Известен с 1858 г. заводом по производству водки.

1515

Sicherheitsdienst, SD – служба безопасности рейхсфюрера СС.

1516

Так в тексте. Вероятно, правильно – Розенблюм.

1517

Кельн бомбили ВВС Великобритании 30–31 мая 1942 г. Всего Кельн бомбили 262 раза.

1518

Хряков А. Память – власть – наука. Историки при национал-социализме: жертвы, попутчики или преступники (К оценке современных дебатов в немецкой исторической науке) // Новое литературное обозрение. 2005. № 8. С. 47–66.

1519

Дюков А. Р Ликвидация «враждебного элемента». Националистический террор и советские репрессии в Восточной Европе. М., 2017. С. 52–65.

1520

Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны. Документы: в 2 т. Т. 1: 1939–1943 / Под ред. А. Н. Артизова. М., 2012. С. 8—10.

1521

Дробязко С. И. Под знаменами врага. Антисоветские формирования в составе германских вооруженных сил 1941–1945 гг. М., 2004. С. 125.

1522

Дюков А. Р. Указ. соч. С. 71.

1523

См.: ХеерХ. Прелюдия к Холокосту: Львов в июне – июле 1941 г. // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2010. № 2–3. С. 4—18.

1524

Himka J.-P. The Lviv Pogrom of 1941: The Germans, Ukrainian Nationalists, and the Carnival Crowd // Canadian Slavonic Papers. 2011. Vol. 53. № 2–4. P. 241–242.

1525

Хонгсман Я. С. Катастрофа львовского еврейства // Катастрофа и сопротивление украинского еврейства (1941–1944). Очерки по истории Холокоста и Сопротивления на Украине. Киев, 1999. С. 228.

1526

Himka J.-P. Op. cit. P. 227.

1527

Ibid. P. 225–226.

1528

Хонигсман Я. С. Указ. соч. С. 229.

1529

Himka J.-P. Op. cit. P. 221.

1530

Холокост на территории СССР. Энциклопедия. М., 2011. С. 549.

1531

Альтман И. А. Жертвы ненависти. Холокост в СССР 1941–1945 гг. М., 2002. С. 82.

1532

Хонигсман Я. С. Указ. соч. С. 239–240.

1533

Холокост на территории СССР. Энциклопедия / Гл. ред. И. А. Альтман. М., 2010. С. 199.

1534

Об обращении, в том числе Т. Оберлендером, к этому фактору см.: Motadel D. Islam and Germany’s War in the Soviet Borderlands, 1941-5 // Journal of Contemporary History. 2013. Vol. 48. № 4. P. 784–820.

1535

Абрамян Э. Кавказцы в Абвере. М., 2006. С. 98.

1536

Дробязко С. И. Указ. соч. С. 129.

1537

Абрамян Э. Указ. соч. С. 143.

1538

Wachs P.-Ch. Die Inszenierung eines Schauprozesses – das Verfahren gegen Theodor Oberlander vor dem Obersten Gericht der DDR // Vortrage zur deutsch-deutschen Geschichte. Schriftenreihe des Berliner Landesbeauftragten fur die Unterlagen des Staatssicherheitsdienstes der ehemaligen DDR. Band 14. Berlin, 2007. S. 35.

1539

Antons J.-H. Displaced Persons in Postwar Germany: Parallel Societies in a Hostile Environment // Journal of Contemporary History. 2014. Vol. 49. № 1. P. 111.

1540

Stent A. From Embargo to Ostpolitik. The political economy of West German-Soviet relations, 1955–1980. Cambridge, 1981. P. 68–79.

1541

Кениг Х. Будущее прошлого. Национал-социализм в политическом сознании ФРГ. М., 2012. С. 86.

1542

Grady T. They died for Germany; Jewish Soldiers, the German Army and Conservative Debates about the Nazi Past in the 1960-s // European History Quarterly. 2009. Vol. 39. № 1. P. 27–29.

1543

В Бонне // Литературная газета. 1954. 14 янв. С. 1.

1544

Фашисты наглеют. // Литературная газета. 1954. 26 июня. С. 4.

1545

Оленин С. Провокаторы за работой // Литературная газета. 1954. 3 июля. С. 4.

1546

Заявление д-ра Иона на пресс-конференции // Известия совета депутатов трудящихся СССР. 1954. 12 авг. С. 4.

1547

Заявление Георге Георгиу-Деж // Правда. 1955. 13 мая. С. 5.

1548

Фрей Б. Сегодня в Бонне // Литературная газета. 1954. 19 авг. С. 4.

1549

Цитаты с иллюстрациями // Литературная газета. 1954. 27 нояб. С. 4; Реваншистские откровения боннского министра // Известия совета депутатов трудящихся СССР. 1954. 17 дек. С. 4.

1550

Стуруа М. Факты и измышления // Известия советов депутатов трудящихся СССР. 1958. 5 нояб. С. 5; Подключников М. Провокационный слет реваншистов // Правда. 1959. 14 марта. С. 4; Б. К. Боннские реваншисты действуют // Литературная газета. 1959. 26 марта. С. 4.

1551

Наумов П. Недостойная шумиха // Правда. 1955. 21 окт. С. 4.

1552

Наглое реваншистское выступление боннского министра // Правда. 1957. 16 июня. С. 5.

1553

Речь товарища В. Гомулки // Известия советов депутатов трудящихся СССР. 1959. 17 июля. С. 1.

1554

Пральников Е. Дело Оберлендера // Известия советов депутатов трудящихся СССР.

1959. 3 окт. С. 3. Михайлов В. Антифашистам в ФРГ грозят тюрьмой // Правда. 1959. 26 окт. С. 4; Губанов А. Провокационные вылазки // Правда. 1959. 16 нояб. С. 4.

1555

Губанов А. Реваншист разоблачен. Преступление боннского министра Оберлендера // Правда. 1959. 23 окт. С. 3.

1556

Степанов А. С. Причины принятия советским руководством решения о ликвидации Л. Ребета и С. Бандеры // Славяноведение. 2017. № 3. С. 44–56.

1557

Беляев В. Тайное всегда станет явным // Литературная газета. 1959. 24 окт. С. 4.

1558

Ильин Л. Страницы из дела одного министра // Известия советов депутатов трудящихся СССР. 1960. 3 февр. С. 4. Обратим внимание, что и в январе появлялись статьи, в которых дело Оберлендера было вставлено в контекст темы «германского реваншизма»: А судьи кто? // Правда. 1960. 11 янв. С. 4; Шавров Я. Совершенно достоверные лжесвидетели // Известия советов депутатов трудящихся СССР. 1960. 14 янв. С. 1; Поляков М. Призрак, который возвращается // Известия советов депутатов трудящихся СССР. 1960. 9 янв. С. 3.

1559

Стервятник прикидывается Соловьем // Литературная газета. 1960. 23 янв. С. 4.

1560

См.: Леви Г. Преступники. Мир убийц времен Холокоста. М., 2019. С. 174–241.

1561

Wachs P.-Ch. Op. cit. S. 40–41.

1562

См.: Сорокина М. Ю. Право на имя: Биография как парадигма исторического процесса // Вторые чтения памяти В. Иофе. 16–18 апреля 2004. СПб., 2005. С. 50–63.

1563

Кровавые злодеяния Оберлендера // Правда. 1960. 6 апр. С. 6.

1564

Тараданкин К. Палач не уйдет от ответа // Известия совета депутатов трудящихся СССР.

1960. 6 апр. С. 4.

1565

Крымов В. Имя известно // Литературная газета. 1960. 7 апр. С. 4.

1566

Кузнецов В., Богма А. Львов обвиняет // Правда. 1960. 7 апр. С. 4.

1567

Кровавые злодеяния Оберлендера. Отчет о пресс-конференции для советских и иностранных журналистов, состоявшейся в Москве 5 апреля 1960 года. М., 1960.

1568

Grady T. Op. cit. P. 33; Rosenfeld G. The Reception of William L. Shirer’s The Rise and Fall of the Third Reich in the United States and West Germany, 1960-62 // Journal of Contemporary History. 1994. Vol. 29. № 1. P. 95–128.

1569

Wachs P-Ch. Op. cit. S. 45–46.

1570

См.: Документ 1.2.3.1; Кровавые злодеяния Оберлендера. С. 21.

1571

Wachs P.-Ch. Op. cit. S. 51.

1572

Холокост на территории СССР. Энциклопедия. С. 636; Полян П. М. Между Аушвицем и Бабьим Яром. Размышления и исследования. М., 2010. С. 141–142.

1573

Акт Кабардино-Балкарской республиканской комиссии ЧГК о злодеяниях немецко-фашистских войск в оккупированном г. Нальчике Кабардино-Балкарской АССР, 15 февраля 1943 г. // URL: http://victims.rusarchives.ru/akt-kabardino-balkarskoy-respublikanskoy-komissii-chgk-o-zlodeyaniyakh-nemecko-fashistskikh-voysk-v-1 (дата обращения: 03.12.2020).

1574

Ранее мы подробно это разбирали на примере освещения лагеря смерти Майданека. Вопросу о том, как писать о различных категориях убитых, ведь большинство из них были евреями, специальная советско-польская комиссия посвятила целое заседание. См.: Пахалюк К. А. Освобождение узников концентрационного лагеря Люблин (Майданек) в июле 1944 г. и формирование образа лагеря в советской печати // Освобождение Европы от нацизма (1944–1945 гг.). Актуальные проблемы научной интерпретации / Отв. ред. Ю. А. Никифоров. М.; СПб., 2020. С. 140–179.

1575

Кровавые злодеяния Оберлендера. С. 16.

1576

См.: Преступник Оберлендер осужден // Правда. 1960. 30 апр. С. 3; Краткие сообщения // Известия совета депутатов трудящихся СССР. 1960. 30 апр. С. 3.

1577

Обратим внимание, что примерно по этим же лекалом спустя пять лет разворачивалось «дело Эрвина Шюле», который возглавлял Центральное ведомство управлений юстиции земель ФРГ по преследованию нацистских преступников и также ввиду медийного скандала был вынужден уйти в 1966 г. в отставку. См.: Асташкин Д. Ю. «Дело Эрвина Шюле» и военные преступления на оккупированной территории Новгородской области // Новгородский исторический сборник. 2015. № 15 (25). С. 331–349.

1578

Шверник Михаил Николаевич (1888–1970) – советский политический деятель. В 1946–1953 гг. был Председателем Верховного Совета СССР. На 1960 г. занимал должности председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС, был членом Президиума ЦК КПСС.

1579

Лысенко Трофим Денисович (1898–1976) – советский ученый, в 1960 г. занимал должность директора Института генетики АН СССР. Известен поддержкой ряда теорий, признанных псевдонаучными.

1580

Гризодубова Валентина Степановна (1909–1993) – известная советская летчика, в 1930-е гг. прославилась рядом перелетов и установлением рекордов. В 1942–1943 гг. командовала 101-м авиаполком Авиации дальнего действия

1581

Митрополит Николай (Ярушевич) (1891–1961) – православный священник. В годы Первой мировой находился на фронте. В 1935 г. возведен в сан архиепископа. В 1940 г. стал главой Волынско-Луцкой епархии (присоединенные территории Западной Украины и Белоруссии). Член ЧГК с 1942 г. В 1946–1960 гг. был главой Отдела внешних церковных сношений РПЦ. Из-за неприятия антицерковной политики Н. С. Хрущева в августе 1960 г. отстранен от должности. Известен публичными комплементарными высказываниями в адрес И. В. Сталина, участием в фальсификации «катынского дела»

1582

Вероятно, имеется в виду Александров Георгий Федорович (1908–1961) – советский государственный деятель. В годы Великой Отечественной войны – начальник Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), курировавший и работу ЧГК. На 1960 г. – заведующим сектором диалектического и исторического материализма Института философии и права АН БССР.

1583

Терешкин В. П. (1903–1967) – советский партийный деятель. В 1957–1964 гг. – 1-й заместитель заведующего Международного отдела ЦК КПСС.

1584

Чистяков Николай Федорович (1914–2008) – советский государственный деятель. На 1960 г. – начальник Следственного управления КГБ при Совете министров СССР.

1585

Трускавец – город во Львовской области (УССР). Во время разделов Речи Посполитой отошел к Австрии, после распада Австро-Венгрии в 1918 г. – в составе Польши. В 1939 г. – в УСССР. Известен как один из центров санаторного лечения.

1586

Львов – город на западе современной Украины. Основан в XIII в… С 1772 г. в составе Австрии. В 1914–1915 гг. временно занимался русскими войсками. В 1918–1939 гг. в составе Польши, затем – в УССР. Один из крупнейших центров польской, украинской и еврейской культуры.

1587

Судовая Вишня – город во Львовской области современной Украины. Городом (районным центром) стал только в 1940 г. С 27 июня 1941 г. по 24 июля 1944 г. находился под нацистской оккупацией. Количество жителей на начало Второй мировой войны – около 6 тыс. человек.

1588

Клейст Эвальд фон (1881–1954) – нацистский генерал. В 1941–1942 гг. командовал 1-й танковой армией, в конце 1942 г. возглавил группу армий «А». В марте 1944 г. смещен. В 1945 г. арестован британцами, затем передан в Югославию, а в 1948 г. – в Москву. Умер во Владимирской тюрьме.

1589

В протоколе допроса фамилия звучит как Ишихожев.

1590

Кутаиси – один из древнейших грузинских городов. В советское время – значимый промышленный центр.

1591

Так в тексте, с маленькой буквы. Такое же написание сохранено и в опубликованном отчете (Кровавые злодеяния Оберлендера. С. 4).

1592

Гесс Рудольф (1894–1987) – нацистский политический деятель, один из ближайших сподвижников А. Гитлера, занимался продвижением партийного контроля над государственными структурами в 1940 г.

1593

Bund Deutscher Osten – нацистская организация, созданная в 1933 г. и нацеленная на выработку наступательной политики нацистов на Востоке.

1594

Крыница (с 2001 г. – Крыница-Здруй) – город на юге Польши. В межвоенный период известен как один из центров зимних видов спорта.

1595

В мае 1941 г. ОУН (Б) выпустила инструкцию «Борьба и деятельность ОУН во время войны». В ней частности указывалось, что национальные меньшинства подразделяются на дружественные и враждебные, в последние были вписаны «москали, поляки, жиды». Против них предполагалось применять наиболее жесткие меры. См.: Дюков А. Р Ликвидация «враждебного элемента». С. 70.

1596

Краков – один из крупнейших польских городов. Во время нацистской оккупации столица Генерал-губернаторства.

1597

Примечательно, что в духе времени еврейские погромы представлены как преступления против советских граждан в целом.

1598

Бартель Казимеж Владислав (1882–1941) – известный польский математик. В годы Первой мировой служил в австро-венгерской армии. В 1919 г. в Польше возглавил железнодорожное министерство. В 1926–1930 гг. был премьер-министром при Ю. Пилсудском. Затем возглавлял Львовский политехнический институт, был сенатором. В 1939 г. остался во Львове, читал лекции. Расстрелян 26 июля 1941 г.

1599

Бой-Желеньский (наиболее распространенное русскоязычное написание фамилии) Тадеуш (1874–1941) – известный польский писатель, литературовед и переводчик. Родился в Варшаве, в годы Первой мировой работал врачом. В сентябре 1939 г. переехал во Львов, после прихода советской власти был назначен заведующим кафедрой истории французской литературы Львовского университета.

1600

Ломницкий Антоний-Марьян (1881–1941) – польский математик, один из основателей Львовской математической школы. В межвоенный период неоднократно занимал руководящие должности во львовской научной среде, был членом-корреспондентом Польской академии знаний. В 1941 г. участвовал в создании филиала Азербайджанского института нефти и химии на Западной Украине, однако планам помешала война. Расстрелян в ночь на 4 июля 1941 г.

1601

Речь идет о жене профессора А. Ломницкого.

1602

Рудницкий Михаил Иванович (1889–1975) – писатель, литературовед, критик, на момент составления сообщения – профессор Львовского государственного университета по кафедре филологии, член Союза писателей СССР с 1940 г.

1603

Гроэр Франц Викентьевич (1887 – после 1944) – уроженец г. Бельска, окончил университет в Познани, работал в Вене, профессор медицины.

1604

Яновский концлагерь – концентрационный лагерь, созданный в 1941 г. во Львове изначально для эксплуатации еврейской рабочей силы (в Львове параллельно существовало крупное гетто). В дальнейшем также использовался как транзитный лагерь для евреев, отправляемых в лагеря смерти Аушвиц, Белжец или Майданек. Ликвидирован в ноябре 1943 г., оставшихся узников расстреливали в песчаном карьере Пяски.

1605

Островский Тадеуш (1881–1941) – врач-хирург, известен методами лечения разных видов рака, был профессором в университете Яна Казимира, после 1939 г. преподавал во Львовском государственном медицинском университете.

1606

«Ватерман» (Уотерман) – известная фирма по производству ручек Л. Э. Уотермана, который в 1884 г. разработал перьевую ручку с равномерной подачей чернил. Компания существует и в наши дни.

1607

Новицкий Витольд (1878–1941) – польский врач, преподавал в Университете Яна Казимира, в межвоенный период занимал должности заведующего кафедрой и декана медицинского факультета. В советский период избирался депутатом городского совета.

1608

Золочев – город во Львовской области Украины. Накануне войны здесь проживали около 7,8 тыс. евреев. Был оккупирован нацистами 1 июля 1941 г. Включен в состав Генерал губернаторства (дистрикт Галиция). В 1941–1943 гг. неоднократно проходили акции по уничтожению евреев и отправке их в лагеря смерти.

1609

Сатанов – поселок городского типа в Городокском районе Хмельницкой области Украины. Известен с начала XV в. В 1939 г. почти половина жителей были евреями (1 516 человек). Оккупирован 6 июля 1941 г.

1610

Вероятно, имеется в виду с. Некрасово Винницкой области, Украина. Переименовало в 1946 г. в честь поэта Н. А. Некрасова. Оккупировано в июле 1942 г. В марте 1942 г. здесь убили 97 оставшихся в живых евреев. Акции уничтожения евреев происходили здесь в 1941 и 1942 гг.

1611

Михамполь – село в Каменец-Подольской области УССР. В 1939 г. 34 % населения были евреями (728 человек). Во время нацистской оккупации первые расстрелы 18 человек произошли летом 1941 г. Основная масса евреев была убита в октябре 1942 г.

1612

Шталаг VIII E (308) – лагерь для советских военнопленных, существовал в 1941–1942 гг. на территории оккупированной Польши (ныне город Свентошув). До этого здесь размещались польские и французские военнопленные. Летом 1942 г. переименован в Шталаг VIII–C/Z. Всего через него прошло около 55 тыс. советских военнопленных.

1613

Станица Славянская (ныне г. Славянск-на-Кубани) – город на юге современной России. Его история восходит к 1865 г. На 1939 г. население составляло 26,5 тыс. человек. Согласно акту Славянской районной комиссии ЧГК от 16 сентября 1943 г. при отступлении немцы расстреляли здесь 435 военнопленных, а вина возлагалась на немецкого генерала Руофа. Во время оккупации жертвами стали около 500 человек, причем 60 из них были расстреляны в первые дни. См.: Акт Славянской районной комиссии ЧГК о злодеяниях немецко-фашистских войск на территории Славянского района Краснодарского края в период оккупации. URL: http://victims.rusarchives.ru/akt-slavyanskoy-rayonnoy-komissii-chgk-o-zlodeyaniyakh-nemecko-fashistskikh-voysk-na-territorii (дата обращения: 27.10.2020).

1614

Нальчик – город на юге современной России, столица Карбардино-Балкарской Республики. Основан в 1724 г. В годы Великой Отечественной войны был оккупирован с 28 октября 1942 г. по 4 января 1943 г. Общее количество жертв в городе оценивалось в 554 человека (4 241 человек в республике, включая военнопленных), а ущерб оценивался в 646,6 млн рублей. См.: Докладная записка Кабардино-Балкарской республиканской комиссии в ЧГК «Об итогах работы по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам Кабардино-Балкарской АССР», 20 октября 1943 г. URL: http://victims.rusarchives.ru/dokladnaya-zapiska-kabardino-balkarskoy-respublikanskoy-komissii-v-chgk-ob-itogakh-raboty-po (дата обращения: 27.10.2020).

1615

Бештоков Касым Асхадович (1909 —?) – бывший красноармеец, перешедший на сторону противника. В 1942 г. возглавил один из двух эскадронов в рамках батальона «Бергманн».

1616

Кисловодск – город в Ставропольском крае современной России. Основан в 1803 г. В годы Великой Отечественной войны был в оккупации с августа 1942 г. по январь 1943 г. Общее количество жертв среди мирных граждан города оценивалось в 2 тыс. человек (из них половину составляли евреи). См.: Справка УНКГБ по Ставропольскому краю о злодеяниях немецко-фашистских войск на территории Ставропольского края в период оккупации, июнь 1943 г. URL: http://victims.rusarchives.ru/spravka-unkgb-po-stavropolskomu-krayu-o-zlodeyaniyakh-nemecko-fashistskikh-voysk-na-territorii (дата обращения: 28.10.2020).

1617

Пятигорск – город на юге современной России. С августа 1942 г. по январь 1943 г. находился в оккупации.

1618

Тимашевская – в настоящее время узловая железнодорожная станция Краснодарского региона Северо-Кавказской железной дороги, находится в г. Тимашевске (до 1966 г. – станица). Вскоре после оккупации нацистами здесь были расстреляны 75 евреев.

1619

Мухашаврия Акакий Лаврентьевич (1916 – после 1960) – уроженец с. Дзимити, в 1936 г. окончил Тбилисский сельскохозяйственный институт, на момент допроса – младший научный сотрудник Института защиты растений.

1620

Здесь и далее в оригинале документа представлены подлинные подписи указанных лиц.

1621

В опубликованном сообщении указано, что вовлечен осенью 1940 г.

1622

Ныне г. Светошув (Польша).

1623

Выделенный курсивом фрагмент опущен в опубликованном официальном сообщении.

1624

Херцнер Ганс-Альбрехт (1907–1942) – немецкий офицер, в 1940–1941 гг. в звании старшего лейтенанта возглавлял батальон «Нахтигаль». В 1942 г. ранен. Скончался в лазарете. Посмертно произведен в капитаны.

1625

В опубликованных материалах добавлено «украинских» перед данным словом.

1626

Шухевич Роман Иосифович (1907–1950) – украинский националист. После раскола ОУН в 1940 г. поддержал С. Бандеру. В батальоне «Нахтигаль» занимал должность заместителя командира. С осени 1941 г. занимал должность заместителя командира в 201-м батальоне вспомогательной полиции (укомплектован в значительной степени личным составом «Нахтигаля»). С начала 1943 г. – на нелегальном положении, в апреле 1943 г. стал политическим руководителем ОУН (б). Затем возглавил Украинскую повстанческую армию. Один из лидеров украинского националистического подполья в тылу Красной Армии. Ликвидирован в 1950 г.

1627

Радымно – город в Польше. Во время разделов Речи Посполитой вошел в состав Австрии. Серьезно пострадал в годы Первой мировой войны. В межвоенный период его численность составляла 2,5 тыс. человек (евреи и поляки). В годы войны от рук оуновцев были убиты 59 поляков города и окрестностей. Практически все еврейское население было истреблено немцами при поддержке украинских коллаборационистов.

1628

Ивано-Франково (до 1946 г. – Янов) – город на западе современной Украины, во время описанных событий – районный центр.

1629

В опубликованном сообщении в данном фрагменте «поляки и евреи» поменяли местами.

1630

Панькив Иван Иванович (1926 – не ранее 1946) – в 1946 г. арестован за участие в нападении на председателя сельсовета Болдина. В следственной записке указано, что он родился и жил в с. Новоселица Станиславовской области, беспартийный, из крестьян-бедняков, работал в своем хозяйстве. См.: Выписка из докладной записки УМГБ по следственной работе в Станиславской области за сентябрь 1946 г. от 26 апреля 1960 г. URL: http://avr.org. ua/viewDoc/22917 (дата обращения: 29.10.2020).

1631

Выделенный курсивом фрагмент опущен в опубликованном сообщении.

1632

В опубликованном сообщении опущено упоминание «и другие».

1633

Далее в опубликованном сообщении добавлена фраза «задание в городе Львове выполнено правильно».

1634

Выделенный фрагмент опущен в опубликованном сообщении.

1635

Тернополь (до 1944 г. – Тарнополь) – город на западне Украины. С 1772 г. находился в составе Австрии (в 1810–1815 гг. временно в Российской империи), с 1918 г. – Польши, с 1939 г. – в составе УССР. Оккупирован 2 июля 1941 г.

1636

В опубликованном сообщении речь идет о 380 людях.

1637

Сидор Василий Дмитриевич (1910–1949) – украинский националист, примкнул к ОУН в 1930-е гг., несколько раз арестовывался в Польше. В 1941 г. служил в «Нахтигеле», затем в 201-м полицейском охранном батальоне командовал сотней. После – в УПА. В 1944 г. стал краевым командиром УПА – Запад, с 1947 г. – заместитель главного командира. Ликвидирован в ходе боев.

1638

В опубликованном материале говорится, что их было «около 20 человек».

1639

Из публикуемых ниже протоколов допросов очевидцев ясно, что преимущественно это были евреи, однако этот момент был опущен в обеих версиях свидетельских показаний Мельника.

1640

В опубликованном сообщении добавляется фамилия Шухевича.

1641

В опубликованном сообщении добавляется: «Там я прекратил службу у немцев и порвал с украинскими буржуазными националистами, возвратился в Краков, где и работал по 1945 г. Вот коротко, что я хотел сказать о преступлениях Оберлендера и “Нахтигаля”».

1642

Яворов – город в Львовской области Украины. В отечественной истории известен тем, что в 1711 г. здесь обручились император Петр I и будущая императрица Екатерина I. После раздела Речи Посполитой – в составе Австрии. С 1918 г. – в Польше, с 1939 г. – в УССР. Оккупирован немцами 25 июня 1941 г. Освобожден 23 июля 1944 г.

1643

Гауптман – капитан.

1644

Волочиск – город в Хмельницкой области современной Украины. С 1793 г. – в составе Российской империи. С июля 1941 г. по март 1944 г. под немецкой оккупацией.

1645

Стрельбичи – село в Старосамборском районе Львовской области Украины. Первое упоминание относится к середине XV в. В 1921 г. здесь проживало около 1,5 тыс. человек.

1646

Официальное наименование Советская Армия введено только в 1946 г.

1647

Вероятно, имеется в виду современная земля Бранденбург в ФРГ, один из центров прусского, а затем и германского государства.

1648

Вероятно, имеется в виду Брылевский Василий Антонович (1915–1945) – украинский националист. Служил в «Нахтигале» и 201-м охранном батальоне, был временно арестован гестапо. Был ликвидирован НКВД в 1945 г.

1649

Берлин – столица Германии. Город известен с XII в.

1650

Грицин Михайло (1941–1945) – украинский националист, из числа младших командиров в «Нахтигале», служил в УПА, в 1945 г. командовал отрядом. В конце 1945 г. ликвидирован НКВД.

1651

Щирба Василий (1914–1947) – украинский националист, командовал в годы войны различными сотнями, в 1947 г. погиб.

1652

Стельмащук Юрий Александрович (1920–1945) – украинский националист. Окончил гимназию в 1940 г., вскоре присоединился к ОУН и прошел обучение в Нойгаммере. В годы войны на украинских территориях занимался боевой подготовкой молодежи, служил в охранной полиции, затем дезертировал и перешел в подполье. Командовал отдельными отрядами УПА («Озеро», «Турий», «Завихост»), в начале 1945 г. схвачен НКВД и приговорен к расстрелу.

1653

Вероятно, имеется в виду Фитьо Василий – украинский националист, убит в 1944 г.

1654

Вероятно, имеется в виду Славское – ныне поселок городского типа в Львовской области.

1655

Вероятно, имеется в виду Швец Зиновий (1927 – после 1955) – украинский националист, в 1946 г. возглавил боевку Рафаловского районного провода ОУН. В 1955 г. сдался.

1656

Шкитак А. (1917–1943) – украинский националист. Служил в «Нахтигале» и 201-м полицейском охранном батальоне. В 1943 г. возглавил учебный батальон Украинской народной самообороны (партизанский отряд, позднее влился в состав УПА). Погиб в боях с немцами осенью 1943 г.

1657

Великие Мосты – город на западе современной Украины. После разделов Речи Посполитой входил в состав Австрии. С 1918 г. – Польши, с 1939 г. – УССР.

1658

Маевский Дмитрий (1914–1945) – украинский националист, занимал различные ответственные должности в системе ОУН. В 1941 г. как референт краевого провода занимался координацией деятельности «походных групп», в дальнейшем – пропагандистской работой, редактировал различные издания, член Главного штаба УПА. Погиб в 1945 г. при переходе чехословацкой границы.

1659

Лебедь Николай (1909–1998) – один из ключевых руководителей ОУН. В 1939 г. являлся «украинским комендантом» немецкой разведшколы в Закопане, затем основал Службу безопасности ОУН, занимавшейся в т. ч. реализацией политики террора. После ареста С. Бандеры и Я. Стецко фактически руководитель ОУН (б) на Украине, находился в подполье. С 1944 г. возглавлял зарубежную миссию ОУН (б). С 1946 г. – в оппозиции к С. Бандере. Проживал в Италии, затем Германии и США. Сотрудничал с ЦРУ.

1660

Дрогобыч – город на западе современной Украины. В состав УССР вошел в 1939 г. Во время оккупации нацистами находился в дистрикте «Галиция».

1661

Так в тексте документа.

1662

Стебник – на момент рассматриваемых событий село на западе Украины. С 1969 г. – поселок городского типа, с 1978 г. – город.

1663

Перемышль – в настоящее время польский город Пшемысль. На рубеже XIX–XX вв. известен как крупная крепость. В 1931 г. более 60 % жителей были поляками, а 30 % – евреями. В 1939–1945 гг. входил в состав СССР.

1664

Сталева-Воля – город в Польше, основан в 1930-е гг. как поселение для обслуживания сталелитейного завода. Статус города получил в 1945 г.

1665

«Веркшутцы» – специальные рабочие подразделения, создававшиеся на территории оккупированной Польши, были одной из форм привлечения украинцев на свою сторону. С украинской стороны они подчинялись Р. Сушко, с немецкой – начальникам местной вспомогательной полиции.

1666

Грицай Дмитрий (1907–1945) – украинский националист, летом 1941 г. возглавил офицерскую школу ОУН в Великих Мостах, затем Краевой военный штаб ОУН. В 1942 г. арестован гестапо, в 1943 г. освобожден. В 1945 г. возглавил штаб УПА. Пойман чехословацкой полицией в 1945 г. при попытке перейти границу с Германией. Покончил жизнь самоубийством.

1667

Освенцим (Аушвиц) – концентрационный лагерь СС и лагерь смерти. Всего в нем погибло в 1940–1945 гг. не менее 1,1 млн узников. Располагался недалеко от Кракова. Маутхаузен – концентрационный лагерь СС, существовал в 1938–1945 гг. на территории аннексированной Австрии. Общее количество жертв оценивается сегодня в более 90 тыс. человек

1668

В опубликованном отчете эта фраза представлена более живописно: «После захвата города немецкие бандиты и их сподручные – украинские националисты из “Нахтигаля”» (Кровавые злодеяния Оберлендера. С. 21).

1669

Имеется ввиду Вейгер Каспар (1880–1941) – известный геодезист, заведовал кафедрой во Львовской политехнике (некоторое время был ректором и проректором), сохранил должность и после 1939 г. Был кандидатом в городской и областной совет Львова. Расстрелян вместе с сыном.

1670

Гилярович Генрих (1890–1941) – профессор-хирург.

1671

Профессор-психиатр Домасевич и профессор Мундт указаны в качестве жертв в акте Львовской комиссии по расследованию фашистских зверств, ноябрь 1944 г. Однако не все исследователи убийств профессоров полагают, что они погибли именно во время этой акции.

1672

Пилят (Пилат) Станислав (1881–1941) – известный ученый-химик, разработал метод фракционирования нефтяных смесей под воздействием хлора, преподавал в Львовском политехническом институте, некоторое время занимал должность директора нефтяного завода в Дорогомыже.

1673

Ренцкий Роман (1867–1941) – польский врач, преподавал в Университете Яна Казимира с 1897 г. Некоторое время был деканом медицинского факультета. С 1939 г. на пенсии.

1674

Серадзский Влодзимеж Ян (1870–1941) – польский врач, специализировался в области судебной медицины. В 1924–1925 гг. был ректором Университета Яна Казимира.

1675

Бурса – общежитие при духовном учебном заведении.

1676

Согласно данным сайта «Память народов» К. Алескеров, будучи лейтенантом (1062-й стрелковый полк), был пленен 4 сентября 1941 г. в районе Шолкова (Ленинградский фронт).

1677

Нарва – ныне город в Эстонии. Оккупирован немцами 17 августа 1941 г. Сильно пострадал в годы войны.

1678

Тарту – город в Эстонии. Оккупирован немцами 26 июля 1941 г.

1679

Тильзит – город на востоке Восточной Пруссии, ныне г. Советск Калининградской области. Непосредственно в Тильзите находился «Офлаг 53». Вероятно, автор воспоминаний был в одном из других восточно-прусских шталагов, поскольку собственно Тильзит не находится на берегу Балтийского моря.

1680

Последняя фраза опущена в опубликованном отчете.

1681

«Шталаг 8 С» был создан еще в 1939 г. для польских военнопленных. Затем здесь содержались бельгийские и французские солдаты. В 1941 г. – советские. К концу года тут находились 50 тыс. красноармейцев в тяжелейших условиях. В начале 1942 г. большинство выживших перевели в другие места заключения.

1682

Заган – ныне польский город Жагань на юго-западе страны.

1683

Имеется в виду Вальтер фон Кутченбах (1900 – после 1971) – русский немец, выходец из Тифлиса, в годы Второй мировой войны активно сотрудничал с абвером. Был заместителем командира «Бергманна». Публикатор благодарит И. Петрова за помощь в уточнении биографических данных.

1684

Цааг – лейтенант, командир 3-й роты, которая была азербайджанской.

1685

Вероятно, имеется в виду Демчишин Андрей (1908—?) – участник националистического подполья. Арестован в 1969 г.

1686

В опубликованном отчете добавлена фраза: «В начале войны, в 1941 г., они вели какую-то карательную операцию во Львове» (Кровавые злодеяния Оберлендера. С. 26).

1687

Миттенвальд – город в Баварии. В 1930-е гг. превращен в центр подготовки горнострелковых сил вермахта.

1688

В действительности это часть вермахта. Изначально караульный батальон, в 1930-е гг. церемониальная и охранная частью, с 1939 г. – полк «Великая Германия». Одна из рот охраняла А. Гитлера, а отбор для прохождения службы предполагал соответствие жестким внешним, физическим и расовым критериям. В годы Второй мировой развернут в одноименную дивизию.

1689

Далее в опубликованном отчете вставлена фраза: «и нам было приказано выдавать себя за басков (испанцев)» (Кровавые злодеяния Оберлендера. С. 27).

1690

Моздок – город в республике Северная Осетия – Алания. В годы Великой Отечественной войны оккупирован с августа 1942 г. по январь 1943 г.

1691

Прохладный – город в Кабардино-Балкарии, Россия. С августа 1942 г. по январь 1943 г. оккупирован немцами.

1692

В опубликованном отчете опущено уточнение про коммунистов и евреев.

1693

Имеется в виду город Георгиевск (ныне в Ставропольском крае), с августа 1942 г. по январь 1943 г. оккупирован немцами.

1694

Ныне город Славянск-на-Кубани, Краснодарский край.

1695

Выделенные курсивом два предложения опущены в опубликованном отчете.

1696

В опубликованном отчете «свыше» заменено на «около».

1697

В опубликованном отчете косвенная речь Оберлендера превращена в прямую.

1698

В опубликованном отчете косвенная речь Оберлендера превращена в прямую.

1699

Данная фраза опущена в опубликованном отчете.

1700

Машук – магматическая гора в Пятигорске.

1701

В опубликованном отчете данный абзац представлен следующим образом: «Выступавшие здесь много говорили о злодеяниях и зверствах Оберлендера. Мне также много известно, но мне хотелось бы подробно остановиться только на некоторых фактах. Осенью 1942 г. в ставке генерала фон Клейста, находившейся в то время в Пятигорске, я узнал от начальника разведотдела генерала фон Мюнстера о прибытии какой-то зондеркоманды. Эту зондеркоманду возглавлял Оберлендер» (Кровавые злодеяния Оберлендера. С. 30).

1702

В опубликованном отчете в качестве источника информации упоминается не Бортхард, а «сотрудники германского “Абвера” Локкарт, Долль и многие другие».

1703

В опубликованном отчете октябрь заменен на осень.

1704

Имеется в виду дом Федора Ивановича Шаляпина (1873–1938) – известный оперный певец.

1705

В опубликованном отчете в перечень включен также «шоколад».

1706

В опубликованном отчете начало фразы выглядит более развернутым: «Говоря так о советских людях, в особенности о русских» (Кровавые преступления Оберлендера. С. 32).

1707

В опубликованном отчете данная фраза превращена в прямую речь Оберлендера.

1708

В Отчете выступление заканчивается следующими словами: «Заканчивая, я хочу выразить благодарность за предоставленную мне возможность выступить здесь перед столь большим количеством наших и иностранных корреспондентов. Одновременно я хотел бы обратиться к корреспондентам из Федеративной Республики Германии, если они здесь присутствуют, с просьбой донести до немцев Западной Германии всю правду об Оберлендере и его злодеяниях, позорящих весь немецкий народ. Я убежден, что, если немцы узнают правду об Оберлендере, они, несомненно, потребуют строгого наказания его и тем самым внесут вклад в укрепление дела мира» (Отчет о кровавых злодеяниях. С. 34).

1709

В протоколе фамилия указана именно так.

1710

Имеется в виду село Михайловка в Марксовском районе Саратовской области современной России.

1711

Могилев-Подольский – город в Винницкой области современной Украины. Оккупирован немцами 19 июля 1941 г.

1712

Новомиргород – ныне город в Кировоградской области Украины, до недавнего времени – районный центр.

1713

Кривой Рог – город в Днепропетровской области современной Украины. Находился в оккупации с августа 1941 г. по февраль 1944 г.

1714

Александровск – город в Луганской области, до 1961 г. – поселок городского типа.

1715

Запорожье – областной центр современной Украины. Под немецкой оккупацией с августа 1941 г. по декабрь 1943 г.

1716

Вероятно, имеется в виду город в Днепропетровской области современной Украины.

1717

Мариуполь – город на Украине. Крупный промышленный центр. В оккупации с октября 1941 г. по сентябрь 1943 г.

1718

Павлоград – город в Днепропетровской области Украины. В оккупации с октября 1941 г. по февраль 1943 г.

1719

Харьков – один из крупнейших городов Украины. Оккупирован в октябре 1941 г. Окончательно освобожден в августе 1943 г.

1720

Шахты – город в Ростовской области современной России. В оккупации с июля 1942 г. по февраль 1943 г.

1721

Невинномысск – город в Ставропольском крае современной России. В оккупации с августа 1942 г. по январь 1943 г.

1722

Михайловск – город в Ставропольском крае современной России, в годы Великой Отечественной войны – село Михайловское, в оккупации с августа 1942 г. по январь 1943 г.

1723

Железноводск – город в Ставропольском крае современной России. В оккупации с августа 1942 г. по январь 1943 г.

1724

Имеется в виду Главное управление имперской безопасности, создано в 1939 г. для консолидации полицейских сил и усиления СС (подчинялось Г. Гиммлеру).

1725

Минеральные Воды – город в Ставропольском крае современной России. В оккупации с августа 1942 г. по январь 1943 г.

1726

Вероятно, имеется в виду Георг Фридрих Курт фон дер Дейкен (1898–1945).

1727

Имеется в виду Эрнст-Феликс Фэкенштедт (1896–1961), который занимал эту должность с апреля 1942 г. по март 1943 г.

1728

В самом Нальчике накануне прихода нацистов проживало около 3 тыс. евреев. Несколько десятков евреев были расстреляны в начале ноября 1942 г., однако сама община пережила оккупацию. Вероятно, речь идет о массовых расстрелах в других местах, например, в Пятигорске.

1729

Ныне город Кропивницкий, Украина.

1730

Канарис Вильгельм (1887–1945) – в 1935–1944 гг. был начальником военной разведки и контрразведки (абвер), был близок к кругам военной оппозиции А. Гитлеру, имел контакты с британской разведкой. В 1945 г. казнен.

1731

Ныне город Вроцлав, Силезия.

1732

Кестринг Эрнст (1876–1953) – русский немец, в годы Первой мировой служил в русской армии. В межвоенный период занимал различные должности в рейсхвере и на военно-дипломатической службе (в 1930-е гг. был военным атташе в Москве). На момент описанных событий был в резерве, однако привлекался как эксперт по России.

1733

Шикеданц Арно (1892–1945) – прибалтийский немец, близкий сподвижник А. Розенберга. На оккупированной территории СССР должен был возглавить рейсхкомиссариат «Кавказ», однако фактически не вступил в должность ввиду краткосрочного пребывания немцев на юге России.

1734

Имеется в виду зондеркоманда «Шамиль», или «Предприятие Ланге». В его рамках сам обер-лейтенант Герхард Ланге возглавлял 2-й отряд. Ее задача заключалась в том, чтобы быть десантированной в тыл Красной Армии во время немецкого наступления на Кавказе с целью диверсионно-повстанческой работы. Группа Ланге в конце сентября 1942 г. была сброшена в районе Грозного, понесла большие потери, однако при поддержке местных предателей сумела сохранить относительную боеспособность. Однако наступление немецкой армии застопорилось, и сама группа с трудом пробилась через линию фронта обратно.

1735

В опубликованном отчете уточняется, что Шавгулидзе находится сейчас в зале пресс-конференции.

1736

Гармиш-Партенкирхен – торговая община в Баварии, ныне горнолыжный курорт. Здесь базировалась горнолыжная дивизия «Эдельвейс».

1737

Далее в опубликованном отчете приводится следующий абзац: «Кстати, у Оберлендера была излюбленная поговорка, которую он произносил, когда кого-нибудь отправлял на тот свет. Эту поговорку можно было приблизительно перевести так: “Он ушел туда, откуда начинается хвост редиски”. Он даже не говорил о том, что человек умерщвлен или убит» (Кровавые злодеяния Оберлендера. С. 41).

1738

Полтава – город на Украине. В оккупации с сентября 1941 г. по сентябрь 1943 г.

1739

Джанкой – город на севере Крыма. В оккупации с октября 1941 г. по апрель 1944 г.

1740

В опубликованном отчете о пресс-конференции эта мысль выражена более рельефно: «За преступления, совершенные против моего народа вместе с Оберлендером и под его началом, я понес заслуженное наказание. Около двенадцати лет я честным трудом в исправительно-трудовых учреждениях искупал свою вину, а Оберлендер, втянувший меня и многих мне подобных на братоубийство, не только не наказан, а сейчас даже занимает пост министра ФРГ» (Кровавые злодеяния Оберлендера. С. 42).

1741

В опубликованном отчете данный абзац выглядит так: «Спустя несколько дней, может быть, на следующий день, я узнал тоже от соседей, что во Львове немцы вместе с украинскими националистами произвели аресты видных ученых, профессоров, деятелей культуры и науки, принадлежавших к польской национальности. Я узнал, что часть этих арестованных содержится в помещении бурсы Абрагамовича, то есть в здании рядом с нашим домом» (Кровавые злодеяния Оберлендера. С. 44).

1742

В известных списках убитых львовских профессоров не значится.

1743

В опубликованном отчете выступление кончается фразой: «После этого я больше не видел, чтобы во дворе школы прогуливались заключенные». (Кровавые злодеяния Оберлендера. С. 44).

1744

Так в тексте.

1745

Последнее предложение в опубликованном отчете опущено.

1746

В опубликованном отчете уточняется, что этими товарищами были упомянутые Жуковский и Зильбер.

1747

Ныне город Чортков в Тернопольской области Украины. Один из центров украинского националистического движения.

1748

Ходзь – адыгский аул, в настоящее время здесь проживают 2,7 тыс. человек.

1749

Армавир – город в Краснодарском крае современной России. В оккупации с августа 1942 г. по январь 1943 г.

1750

Хасанья – село в Кабардино-Балкарии, основано в конце XIX в.

1751

Вероятно, имеются в виду Голубые озера в 30 км к югу от Нальчика.

1752

Султан Клыч-Гирей (1880–1947) – представитель ханской династии Гиреев. В Первую мировую командовал сотней в Черкесском конном полку. В годы Гражданской войны был начальником дивизии в Добровольческой армии. В эмиграции возглавлял националистическую партию горцев Северного Кавказа, активно сотрудничал с германскими властями в годы Второй мировой войны, занимал командные должности в Казачьем корпусе П. Н. Краснова. Выдан в 1945 г. советской стороне. Казнен в 1947 г.

1753

В отчете апрельской пресс-конференции выступление Ю. Пшихожева было репликой на предложение Т. Д. Лысенко еще кому-нибудь рассказать о преступлениях Оберлендера на Северном Кавказе: «Я был очевидцем, когда во время прочесывания местности в районе станиц Удобная, Отрадная и Упорная были задержаны и доставлены в штаб Оберлендера двенадцать советских граждан. Все они по приказу Оберлендера были расстреляны. Помню, как Оберлендер в октябре 1942 г. в Нальчике вызвал офицеров кавалерийских эскадронов в свой штаб и отдал приказ выехать в кабардинские и балкарские аулы с целью выявления коммунистов, советских работников, евреев, партизан и захвата их для расправы. Около аула Хасания во время облавы на советских, партийных работников и партизан было убито семнадцать человек, а три человека были захвачены и после допроса их Оберлендером расстреляны. Как очевидцу, мне также известно, что в декабре 1942 г. подразделение “Бергманн” под командованием Оберлендера с особой жестокостью проводило операции против партизан и советских работников в районе Баксанского фанерного завода Кабардино-Балкарской автономной республики» (Кровавые злодеяние Оберлендера. С. 47–48).

1754

На пресс-конференции 5 апреля Ш. И. Шавгулидзе попросили рассказать о том, почему он был арестован по делу Циклаури: «Единственной причиной моего ареста послужило то, что я также, как и многие другие, не хотел служить гитлеровцам. Оберлендер за это жестоко и коварно расправился с патриотически настроенными военнопленными, которые группировались около капитана Циклаури. В 1942 г., 21 мая, обманным путем под видом экскурсии Оберлендер взял нас в Берлин. Там нас арестовали, и многие из наших товарищей – Циклаури, Табидзе и другие, были расстреляны. Оберлендер с нами обращался, как жестокий и коварный злодей. Со мной лично он обращался, как палач. В день ареста ко мне в камеру берлинской тюрьмы пришел Оберлендер. Его сопровождали два немецких солдата. Он начал меня допрашивать. После мучительного и длительного допроса, когда я ему абсолютно ничего не отвечал или отвечал отрицательно, неожиданно один солдат ударил меня. Я упал на пол. Когда я хотел подняться, солдаты начали меня избивать сапогами. Я потерял сознание. Когда я пришел в сознание, Оберлендер опять начал меня допрашивать. Поставленные вопросы в основном сводились к тому, чтобы я выдал людей, которые не хотят служить у гитлеровцев. Я категорически отказался и никакого ответа не давал. Тогда по приказу Оберлендера солдаты опять начали меня избивать. Я упал на пол, снова потерял сознание, а когда пришел в себя, то возле меня стояли тюремщики – и больше никого. После полуторамесячного тюремного заключения меня направили в концлагерь Баддорф, затем перевели в концлагерь Вильгельмсхафен. Под номером 1595 я находился в концлагерях до конца войны» (Кровавые злодеяния Оберлендера. С. 50–51).

1755

Каменка-Бугская – город в Львовской области современной Украины. До 1944 г. назывался Каменка-Струмилова.

1756

Вена – столица Австрии. Учитывая, что г. Каменка-Струмилова до 1918 г. входил в состав Австро-Венгрии, подобное место выбора учебного заведения не вызывает удивления.

1757

Залещики – город в Тернопольской области современной Украины. Оккупирован немцами 7 июля 1941 г.

1758

Наиболее распространенное написания Пьясецкий. Упомянут в акте Львовской комиссии по расследованию фашистских зверств (1–6 ноября 1944 г.).

1759

Вероятно, имеется ввиду Михайло Медвидь (1913/1914—1945), который имел один из псевдонимов «Чучкевич» – украинский националист, член ОУН с 1933 г. В 1940 г. на Холмщине организовывал военные курсы для националистов. В 1944 г. был начальником штаба УПА – Север, затем член главного военного штаба УПА. Ликвидирован НКВД в 1945 г.

1760

Так в тексте.

1761

Ветулани Казимир (1889–1941) – польский инженер, специалист по строительству. Участник Первой мировой войны. В 1935 г. защитил докторскую диссертацию в Львовской политехнике.

1762

Правильно Круковский Влодзимир (1887–1941) – родился в Радоме. Учился в Санкт-Петербургском университете и Дармштадстком техническом институте, в 1918 г. защитил докторскую диссертацию. Затем работа в «Сименс-Шукерт» на разных ответственных должностях, потом преподавал в Варшавском университете и Львовском политехнических институте. С 1939 г. – проректор Львовской политехники. Поддержал приход советской власти.

1763

Ветулани Казимир (1889–1941) – польский инженер, специалист по строительству. Участник Первой мировой войны. В 1935 г. защитил докторскую диссертацию в Львовской политехнике.

1764

Ярослав – город в современной Польше. После раздела Речи Посполитой – в составе Австрии. В межвоенный период находился во Львовском воеводстве Польши. В 1947 г. украинцы (в 1930-е гг. составляли 14 % населения) принудительно переселены в УССР.

1765

Соловей Адам (1859–1941) – польский профессор-гинеколог, преподавал в Университете Яна Казимира.

1766

Грек Ян (1875–1941) – врач-терапевт, преподавал в Университете Яна Казимира, после прихода советской власти избирался в городской совет.

1767

Руфф Станислав (1872–1941) – польский врач-хирург. Окончил Ягеллонский университет в Кракове, переехал во Львов, заведовал хирургическим отделением больницы, был вице-председателем и председателем Львовского медицинского общества.

1768

Лонгшам де Берье Роман (1883–1941) – юрист, в 1920-е гг. состоял членом Кодификационной комиссии Речи Посполитой, в 1939 г. был кратковременно ректором Университета Яна Казимира.

1769

Бронислав (25 лет), Зигмунд (23 года) и Казимир (18 лет).

1770

Беднарский Адам (1869–1941) – врач-офтальмолог, профессор, был заведующим кафедрой офтальмогии Университета Яна Казимира.

1771

Гжендзельский Ежи (1901–1941) – медик, офтальмолог, был учеником и преемником профессора А. Беднарского.

1772

Речь идет об акции 1005 по уничтожению трупов в местах массовых убийств.

1773

Имеются в виду события 1939 г. и установление советской власти.

1774

Коломыя – город в Ивано-Франковской области современной Украины. Во время немецкой оккупации входил в состав Генерал-губернаторства.

1775

Город Жешув, Польша. Во время немецкой оккупации (с 1939 г.) был значимым военно-промышленным центром.

1776

Так в тексте документа. Первая часть слова до дефиса написана ручкой.

1777

Елена-Тура – город в современной Польше, до 1945 г. назывался Хишберг и входил в состав немецкой Силезии.

1778

Полянский Юрий Иванович (1892–1975) – геолог и археолог. Активный деятель националистических организаций украинцев. В июне – августе 1941 г. был бургомистром Львова, затем директором музея.

1779

Воинское звание в СС. Примерно соответствует лейтенанту вермахта.

1780

Звание в СС. Соответствовало званию унтер-офицеру вермахта.

1781

В данном случае звание в СС, которое соответствовало обер-ефрейтору вермахта.

1782

Звание в СС. Соответствовало фельдфебелю вермахта.

1783

Звание в СС. Соответствовало званию лейтенанта вермахта.

1784

Кацман Фриц (1906–1957) – нацистский деятель, присоединился к НСДАП в 1928 г. В 1939–1941 гг. был руководителем СС и полиции в Радоме, затем получил чин брига-дефюрера и назначение на должность руководителя СС и полиции в дистрикте Галиции (до 1943 г.). Занимался осуществлением политики Холокоста и строительством сетей трудовых лагерей. После войны сумел скрыться. Умер от болезни.

1785

Вилльхауз Густав (1910–1945) – в 1941 г. получил звание унтерштурмфюрера СС, с июня 1942 г. по июль 1943 г. возглавил Яновский лагерь

1786

Львовское гетто, самое крупное гетто на оккупированной территории СССР, было создано в ноябре 1941 г. и ликвидировано спустя два года. Всего во Львове, включая Яновский лагерь, убили до 40 тыс. евреев, еще 65 тыс. были депортированы в лагеря смерти.

1787

Бандера Степан Андреевич (1909–1959) – видный украинский националистический деятель, лидер «революционного» крыла ОУН, которая в 1941 г. окончательно раскололась на две фракции ОУН (м) и ОУН (б) – «мельниковцы» и «бандеровцы». Сам С. Бандера во время описанных событий находился в Германии, после самовольного провозглашения своим заместителем Я. Стецко украинского государства посажен под домашний арест, а позднее отправлен в концлагерь.

1788

Вероятно, ошибка и имеется в виду ближайший соратник С. Бандеры Я. Стецко (1912–1986), который в летние месяцы 1941 г. непосредственно находился на территории Украины и занимался организацией работы националистических групп. В июле 1941 г. арестован гестапо (излишняя политическая активность не соответствовала планам немцев превратить Украину в источник людских и прочих ресурсов) и находился в заключении до осени 1944 г.

1789

25 мая 1926 г. один из лидеров украинских националистов С. Петлюра был убит в Париже.

1790

Речь, вероятно, идет об акции в конце июля 1941 г., когда 15-летие смерти С. Петлюры было «отмечено» убийством порядка 2 тыс. евреев.

1791

Одесса – город на юге современной Украины. Оккупирован в октябре 1941 г. Находился в зоне румынской оккупационной зоны.

1792

Ясло – ныне город в Польше. В начале XX в. здесь проживало около 10 тыс. человек. Оккупирован немцами в 1939 г. К началу 1945 г. в городе остались несколько сотен человек.

1793

Беляев Владимир Павлович (1909–1990) – известный советский писатель, наиболее известен по трилогии «Старая крепость». Участник обороны Ленинграда в 1941 г.

1794

Всяславянский комитет (1941–1962) – одна из ключевых антифашистских общественных организаций при Совинформбюро, созданных в начале Великой Отечественной войны для работы с общественностью зарубежных стран и объединения усилий по борьбе с общим противником.

1795

Антифашистский комитет советских ученых – общественная организация при Совинформбюро, создана в 1941 г. для усиления антифашистской пропаганды.

1796

Лодзь – один из крупнейших городов в Польше. Во время нацистской оккупации назывался Лицманштадт. Здесь существовало крупное гетто, уничтоженное летом 1944 г.

1797

Радиотелеграфное агентство Украины.

1798

Мельник Андрей Афанасьевич (1890–1964) – украинский националист, в 1938 г. возглавил ОУН. Поддержал нападение нацистской Германии на СССР, организовывал собственные «походные группы», мельниковцы также пытались выстроить отношения с немецким руководством, но не многим более успешно, нежели бандеровцы. В начале 1942 г. многие мельниковцы были арестованы, а их группы расформированы. Впрочем, сам А. А. Мельник был арестован и отправлен в концлагерь только в начале 1944 г.

1799

Франк Ганс (1900–1945) – нацистский политический деятель. В 1940–1945 гг. возглавлял Генерал-губернаторство, в состав которого был включен Львов.

1800

Кох Ганс (1894–1959) – немецкий педагог, богослов и разведчик. В 1941 г. был связным между министром оккупированных территорий А. Розенбергом и штабом группы армий «Юг».

1801

Бизанц Альфред (1890–1951) – видный украинский националист, был референтом по украинским делам в администрации Генерал-губернаторства, в дальнейшем занимался формированием дивизии СС «Галичина».

1802

Разбивка на абзацы в данном документе произведена публикатором.

1803

Чикаго – крупнейший город штата Иллинойс. Один из крупнейших промышленных центров.

1804

Мончевский Станислав (1892–1941) – польский врач. Получил образование в Москве, Кракове и Львове, специализировался на гинекологии и опухолях. Был расстрелян 5 июля 1941 г.

1805

Прогульский Станислав (1874–1941) – польский врач-педиатр, профессор Университета Яна Казимира. Его сын 1915 г. р. был инженером и известным фотографом.

1806

Ныне г. Ивано-Франковск на западе Украины. После раздела Речи Посполитой находился в составе Австрии, с 1918 г. – Польши, с 1939 г. – УССР.

1807

Так в документе. Вероятно, опечатка и имеется в виду 1941 г.

1808

Скорее всего, ошибка переводчика. Имеется в виду профессор Лонгшам, расстрелянный с тремя сыновьями.

1809

Гамерски Эдвард (1897–1941) – профессор, врач-ветеринар.

1810

Так в тексте.

1811

Так в тексте.

1812

Хмельницкий – город на западе современной Украины. Оккупирован немцами 8 июля 1941 г.

1813

Измаил – город на западе современной Украины. До 1809 г. входил в состав Османской империи, затем до 1856 г. – Российской империи, затем до 1878 г. – в составе Молдавского княжества (Османская империя), после – в составе Российской империи. В 1918–1940 гг. в составе Румынии, затем – УССР.

1814

Могилев-Подольск – город в Винницкой области современной Украины. С 1793 г. – в составе Российской империи, затем – УССР.

1815

Некрасово – село в Винницкой области современной Украины. До 1946 г. называлось Юзвин.

1816

Майдан – село в Винницкой области современной Украины. До 1946 г. – Майдан-Юзвинский.

1817

Винница – город в центральной части современной Украины. Оккупирован немцами 19 июля 1941 г.

1818

В тексте оригинала, видимо, опечатка – отчество написано как «Ларентьевича».

1819

Тбилиси – столица Грузинской ССР. Ныне столица Грузии.

1820

Речь идет о деревне Штранс, после Второй мировой войны – в составе Польши, переименована в Пстронже. Ныне поселение заброшено.

1821

Габлиани Гиви – обер-лейтенант 1-й роты.

1822

Имеется в виду город Сенаки в современной Грузии. В 1935–1989 гг. носил имя грузинского революционера М. Г. Цхакая (до 1976 г. назывался Миха-Цхакая).

1823

Полтава – город на территории современной Украины. В оккупации с сентября 1941 г. по сентябрь 1943 г.

1824

Речь идет о «Шталаге III А», который располагался в г. Луккенвальде (земля Бранденбург). В 1939–1945 гг. через лагерь прошло более 200 тыс. военнопленных.

1825

Князь Дадиани Арчил Михайлович (1909–1976) – из семьи эмигрантов. В 1941 г. зачислен в диверсионную группу «Тамара-2», служил в «Бергманне». После войны жил в США.

1826

Маглакелидзе Шалва (1893–1976) – грузинский националистический деятель. Во время Гражданской войны в России в 1919–1920 гг. был генерал-губернатором Тифлиса, являлся членом правительства Грузии. С 1921 г. в эмиграции. В 1930-е гг. начал плотно сотрудничать с нацистами. Активно занимался формированием Грузинского легиона. После войны жил в Италии и ФРГ, некоторое время являлся военным советником К. Аденауэра. В 1954 г. похищен советской разведкой, после короткого ареста жил в Грузии.

1827

Ялта – город в составе РСФСР, на юге Крымского полуострова. Оккупирован с ноября 1941 г. по апрель 1944 г.

1828

Симферополь – город в составе РСФСР, в центре Крымского полуострова. Оккупирован с ноября 1941 г. по апрель 1944 г.

1829

Выделенный курсивом фрагмент вставлен синей ручкой.

1830

Выделенное курсивом слово вписано синей ручкой.

1831

Оба слова с маленькой буквы.

1832

Так в тексте.

1833

Так в тексте. Вероятно, написано в 10-х числах месяца.

1834

Луцк – город на западе современной Украины. Оккупирован немецкой армией 25 июня 1941 г.

1835

Далее зачеркнуто слово «материалы».

1836

Ровно – город на северо-западе современной Украины. Был под немецкой оккупацией с августа 1941 г. по февраль 1944 г. Массовые убийства евреев состоялись в ноябре 1941 г. и летом 1942 г.

1837

Томск – крупный административный и культурный центр в западной Сибири, РСФСР.

1838

Слово «хочет» вписано синей ручкой от руки.

1839

Шепетовка – город в Хмельницкой области современной Украины.

1840

Гервалов Иван Филимонович – капитан, пропал без вести в августе – сентябре 1941 г.

1841

Слово вписано от руки.

1842

Слово вписано от руки.

1843

В оригинале текста открывающая кавычка пропущена.

1844

Вероятно, имеется в виду современная станция Казатин, располагающаяся в одноименном городе (Винницкого района Украины).

1845

Замосць – город в Люблинском воеводстве современной Польши.

1846

Бонн – город в Западной Германии. На момент дачи показаний – столица ФРГ.

1847

Коростышев – город в Житомирской области современной Украины. В 1935 г. здесь проживали 6,8 тыс. человек. 9 июля 1941 г. оккупирован немцами.

1848

Бердичев – город в Житомирской области современной Украины. Оккупирован немцами 7 июля 1941 г.

1849

Хрущев Никита Сергеевич (1894–1971) – 1-й секретарь ЦК КПСС в 1953–1964 гг.

1850

В тексте именно так, с маленькой буквы.

Content

Трагедия войны. Гуманитарное измерение вооруженных конфликтов XX века
Ответственный редактор Константин Пахалюк

Исследования

Русская армия и гражданское население в годы Первой мировой войны: концептуальные проблемы взаимодействия

Политика русского военного командования в отношении гражданского населения Восточной Пруссии в 1914–1915 гг.: опыт взаимодействия в контексте «тотальной» войны

«Мы» / «Они»: к вопросу о ментальной дистанции

Русское военное присутствие в Восточной Пруссии и отношение к мирным гражданам

Массовая война и отношение к немецкому имуществу

Крымские расстрелы зимой 1917–1918 гг. (по воспоминаниям их участников)

Причины военного коллаборационизма рядового и младшего офицерского состава в регулярных формированиях РККА и антибольшевистских сил 1918–1920 гг

Холокост как военное преступление (на материале писем и дневников советских евреев 1941–1945 гг.)

Источники сведений о геноциде

Из действующей армии

Записки из концлагеря Вапнярка

Из гетто – в Красную Армию

Письма из районов эвакуации

Письма соседей

Жажда расплаты

«Составить списки изменников, предателей, шпионов»: вклад советской партизанской разведки в выявление антисоветских элементов на оккупированных нацистами территориях СССР в 1941–1945 гг

Вступление: Самая большая партизанская тайна

Выявление коллаборационистов на оккупированных советских территориях до создания единого руководства партизанским движением, лето 1941 г. – весна 1942 г

Партизанская разведка учится собирать информацию о коллаборационистах и националистах, лето 1942 г. – зима 1943 г

Разведработа партизан по коллаборационистам и националистам в период освобождения советских земель от нацистского ига, весна 1943 г. – осень 1944 г

Партизанские «базы данных» против «врагов народа», весна 1944 г. – весна 1945 г

Заключение: незаслуженно забытый успех советской разведки

Изнасилования на Восточном фронте: расследование, преступники и их жертвы

Расследование и учет

Преступники

Жертвы

Особенности взаимоотношений мирного населения и советских военнопленных на Северо-Западе России с военнослужащими вермахта и их союзниками

Жертвы Жестяной Горки (новые данные из документов государственных архивов Новгородской области)

«Новый порядок» немецкой администрации на территории Краснодарского края в 1942–1943 гг

Локотской округ самоуправления: этапы и методы реализации политики антисемитизма и Холокоста

Убийство 214 воспитанников Ейского детского дома: история событий и память о них в (пост)советской России

214: история убийства

Убийство детей с инвалидностью в советской культуре памяти

214: место памяти

К вопросу о достоверности воспоминаний историка и военного преступника Н. Н. Рутченко-Рутыча

Трагедия жителей прифронтовых деревень во время оккупации Ржева в 1941–1943 гг.: свидетельство очевидца

Юрий Липа и расово-медицинские истоки преступлений ОУН – УПА

Вместо пролога. Смрадный путь

Эвтаназия по-бандеровски

Добрый доктор для палачей

Эпилог

Оуновцы на средней Волге (работа куйбышевских органов госбезопасности в 1941–1945 гг. по пресечению подрывной деятельности членов Организации украинских националистов)

Товарищ походный атаман (новые документы о двурушничестве Тимофея Ивановича Доманова)

График и детали репатриации казаков: Лиенц – Юденбург – Грац

Джигитовка товарища походного атамана

Реакция СМЕРШа

Fazit

Новые документы о групповом побеге из Собибора в июле 1943 г

Катынь и анти-Катынь: критический анализ современных общественных дискуссий

Краткое введение в катынскую проблематику

Местонахождение польских военнопленных с весны 1940 г. по осень 1941 г. как ключевой вопрос катынского дела

Три классических аргумента: пионерлагерь, немецкий шпагат, немецкое оружие

Аргументы о нетипичности расстрела, катынских свидетелях и критика немецкой эксгумации

Аргументы о расстрелах в Калинине и захоронениях в Медном

Утверждения о подложности катынских документов и использование подложных документов катынскими отрицателями

Вяземлагский вариант

Итоги

Катынь: проблема ответственности в историческом сознании современных россиян

Нацистские преступления на оккупированной территории СССР в гражданском образовании ФРГ

Преступления в отношении советских военнопленных в культуре памяти современной Германии

Память о военнопленных и остарбайтерах в мемориальном пространстве Ростова-на-Дону: формы и практики

Документы

«Война после войны»: воспоминания младшего лейтенанта милиции И. Я. Шнеера о борьбе с латышскими «лесными братьями» (1946–1949 гг.)

«…ребенок стоял и плакал около женщины» 1941 г., бегство из Латвии

Кулагины и другие добрые люди села Крутец

В колхозе

Фронтовые сводки. Добровольцем в Латышскую дивизию

Учительница Антонина Александровна. Тоня

Спички фронту

Пугач. Письма с фронта. А похоронка пришла лишь в мае 1943 г. Письмо Леонида Шоломко

Друзья. Комсомол. Фосфор горит. «Пришлось ругаться». Пугач как лекарство от антисемитизма

Дорога домой

Возвращение

Учеба в школе МВД

Выборы 1947 г.

Война после войны

Война продолжается 2. Смертельное дежурство

Учебу закончил, учебу продолжил

Будни оперуполномоченного

Убитых не вернуть, а вещи возвращаются

Жена и боевая подруга

Рядом с убийцами. могильщики (из истории нацистских преступлений в Даугавпилсе в 1941 г.)

1. Протокол допроса свидетеля Евгения Ивановича Яковлева, 3 августа 1944 г

2. Из протокола допроса 3 сентября 1944 г. Яна Станиславовича Котмана 1912 г. р., поляка. Допрошен в качестве свидетеля

3. Допрос Константина Ивановича Исаева от 7 сентября 1944 г

4. Из протокола допроса 7 сентября 1944 г. Ивана Микульчика (1914 г. р., поляк, образование 4 класса)

5. Протокол допроса от 8 сентября 1944 г. свидетеля Алексеева Кирика Степановича (1912 г. р., русского, рабочего, женатого, 3 детей)

6. Выдержки из допроса от 15 октября 1944 г. свидетеля Колосовского Ивана Казимировича, 1902 г. р

7. Из протокола допроса Колосова Дмитрия (1893 г. р.) от 18 октября 1944 г., д. Грива, дача Жемчугова

8. Протокол допроса обвиняемого Ивана Дементьевича Забурдаева. Станция Даугавпилс, 20 августа 1944 г

9. Протокол допроса обвиняемого Ивана Антоновича Лисовского. Станция Даугавпилс, 11 августа 1944 г

10. Протокол очной ставки свидетеля Михаила Ерофеевича Базельчука и обвиняемого Ивана Антоновича Лисовского. Станция Даугавпилс, 18 августа 1944 г

11. Из протокола допроса И. А. Лисовского. Станция Даугавпилс, 6 сентября 1944 г

12. Из допроса обвиняемого Кузьмы Бенедиктовича Бейнаровича 27 августа 1944 г

13. Технология убийства. Из допроса обвиняемого Петра Антоновича Вильцана, 26 августа 1944 г

14. Жена о муже: «Ничего общего со мной. Быть его женой считала позором»

«Дело Оберлендера» 1960 г., коллаборационизм и память о нацистских преступлениях в советском обществе

Часть 1 Материалы по подготовке сообщения Чрезвычайной государственной комиссии по «делу Оберлендера», 28 марта 1960 г

1.1. Протокол № 73 заседания Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР от 28 марта 1960 г., г. Москва

1.2. Выписки из показаний свидетелей и очевидцев злодеяний, совершенных Оберлендером на территории СССР, подвергавшейся временной немецко-фашистской оккупации

1.2.1.1. Показания Г. И. Мельника (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

1.2.1.2. Протокол допроса свидетеля Г. И. Мельника, г. Львов, 15 января 1960 г

1.2.2.1. Показания Я. И. Шпиталя (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

1.2.2.2. Протокол допроса свидетеля Я. И. Шпиталя, г. Дрогобыч, 16 января 1960 г

1.2.З.1. Показания Т. В. Сулима (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

1.2.З.2. Протокол допроса свидетеля Т. В. Сулима, г. Львов, 14 января 1960 г

1.2.3.3. Протокол следственного эксперимента, г. Львов, 19 января 1960 г

1.2.4. Показания К. Алескерова (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

1.2.5.1. Показания А. М. Хаммершмидта (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

1.2.5.2. Протокол допроса свидетеля Гаммершмидта Александра Михайловича, г. Москва, 14 января 1960 г

1.2.6. Показания Ш. А. Окропиридзе (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

1.2.7.1. Показания М. Н. Гресько (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

1.2.7.2. Протокол допроса свидетеля М. Н. Гресько, г. Львов, 13 января 1960 г

1.2.7.З. Продолжение допроса свидетеля Гресько М. Н

1.2.8.1. Показания И. Н. Макарухи (из материалов к протоколу № 73 от 28 марта 1960 г.)

1.2.8.2. Протокол допроса свидетеля И. Н. Макарухи, г. Львов, 16 января 1960 г. (перевод с украинского)

1.2.9. Протокол допроса Ю. Ц. Ишихожева, г. Тбилиси, 14 января 1960 г

1.2.10. Протокол допроса свидетеля Ш. И. Шавгулидзе, г. Тбилиси, 15 января 1960 г

Часть 2 Протоколы допросов свидетелей, посвященные преступлениям нацистов и украинских националистов в г. Львове в 1941 г

2.1. Протокол допроса В. М. Панькива, г. Львов, 14 январь 1960 г. (перевод с украинского)

2.2. Протокол допроса свидетеля Г. З. Сокольницкого, г. Львов, 14 января 1960 г

2.3. Протокол допроса свидетеля В. Т. Гемборовича, г. Львов, 15 января 1960 г

2.4. Протокол допроса свидетеля Ю. А. Шкрумеляк, г. Львов, 15 января 1960 г. (перевод с украинского языка)

2.5.1. Протокол допроса свидетеля Я. Т. Савка, г. Львов, 18 января 1960 г

2.5.2. Протокол дополнительного допроса свидетеля Я. Т. Савка, , 18 января 1960 г

2.6. Протокол допроса Р. С. Курендаша, г. Львов, 19 января 1960 г

2.7. Протокол допроса М. И. Рудницкого, г. Львов, 21 января 1960 г

2.8. Протокол допроса свидетеля Э. И. Зайделя, г. Львов, 21 января 1960 г

2.9. Протокол допроса свидетеля Г. И. Шкурпело-Вайзер, г. Львов, 21 января 1960 г

2.10. Протокол допроса свидетеля Е. В. Масляка, г. Львов. 21 января 1960 г

2.11. Протокол допроса свидетеля писателя В. П. Беляева, , 26 января 1960 г

2.12. Копия протокола допроса свидетеля Гроэра Франца Викентьевича, , 18 сентября 1944 г.

2.13. Протокол допроса М. В. Виткевич, г. Львов, 15 сентября 1944 г

2.14. Протокол допроса свидетеля М. М. Ломницкой, г. Львов, 15 сентября 1944 г

2.15. Протокол допроса свидетеля Р. А. Цешинской, г. Львов, 18 сентября 1944 г

2.16. Выписка из протокола допроса свидетеля М. С. Корна, г. Львов, 13 сентября 1944 г

2.17. Выписка из протокола допроса свидетеля В. В. Прядкина, г. Львов, 25 сентября 1944 г

Часть 3 Протоколы допросов свидетелей, посвященные преступлениям немцев и украинских националистов в с. Михайловка Хмельницкой области и с. Юзвин Винницкой области

3.1. Протокол допроса свидетеля П. П. Колбасюка о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. , 19 октября 1959 г

3.2. Протокол допроса свидетеля И. И. Кулко о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. , 19 октября 1959 г

3.3. Протокол допроса свидетеля А. К. Кобзевой о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. , 20 октября 1959 г

3.4. Протокол допроса свидетеля А. С. Савчука о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. , 19 декабря 1959 г

3.5. Протокол допроса свидетеля М. Я. Осадчука о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. , 19 декабря 1959 г

3.6. Протокол допроса свидетеля П. К. Саковского о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. , 19 декабря 1959 г

3.7. Протокол допроса свидетеля М. С. Степаненко о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка, июль 1941 г. Село Михайловка, 19 декабря 1959 г

3.8. Протокол допроса свидетеля Н. А. Крайзман о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. , 19 октября 1959 г

3.9. Протокол допроса свидетеля П. М. Савчука о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Михайловка в июле 1941 г. , 19 октября 1959 г

3.10. Выписка из протокола допроса свидетеля Г. Ф. Николаенко о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Некрасово в июле 1941 г. Село Некрасово, 20 октября 1959 г

3.11. Протокол допроса свидетеля Г. С. Дзюбанюка о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Некрасово в июле 1941 г. Село Некрасово, 20 октября 1959 г

3.12. Протокол допроса свидетеля В. Г. Светового о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Некрасово в июле 1941 г. Село Некрасово, 20 октября 1959 г

3.13. Протокол допроса свидетеля А. Л. Световой о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Некрасово в июле 1941 г. Село Некрасово, 20 октября 1959 г., с. Некрасово

3.14. Протокол допроса свидетеля К. Н. Герасименко о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Некрасово в июле 1941 г. Село Некрасово, 20 октября 1959 г

3.15. Протокол допроса свидетеля Е. К. Шайдовской о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Некрасово в июле 1941 г. Село Некрасово, 20 октября 1959 г

3.16. Протокол допроса свидетеля А. И. Бевзы о преступлениях немцев и украинских националистов в с. Некрасово в июле 1941 г. Село Некрасово, 20 октября 1959 г

Часть 4 Протоколы допросов бывших военнослужащих батальона «Бергманн»

4.1. Протокол допроса свидетеля А. Л. Мухашаврия, г. Тбилиси, 12 января 1960 г

4.2. Протокол допроса свидетеля И. Г. Алимбарашвили, г. Тбилиси, 13 января 1960 г

4.3. Протокол допроса свидетеля Л. И. Начкебии, г. Тбилиси, 14 января 1960 г. (перевод с грузинского)

4.4. Протокол допроса свидетеля А. Г. Осипашвили, г. Тбилиси, 15 января 1960 г

4.5. Протокол допроса свидетеля Т. А. Кутателадзе, г. Тбилиси, 18 января 1960 г

4.6. Протокол допроса свидетеля С. Ф. Гогиташвили, г. Тбилиси, 19 января 1960 г

4.7. Протокол допроса свидетеля А. С. Хабейшвили, г. Тбилиси, 20 января 1960 г

4.8. Протокол допроса свидетеля В. К. Николиешвили, г. Тбилиси, 21 января 1960 г

Часть 5 Письма трудящихся в редакцию газеты «Правда» в связи с «делом Оберлендера»

5.1. Письма-отклики на публикации статей о «деле Оберлендера»

5.1.1. Письмо майора В. И. Сергеева в газету «Правда», г. Кронштадт, апрель 1960 г

5.1.2. Письмо в редакцию «Правды» от Н. С. Кузнецова. Москва, 6 апреля 1960 г

5.1.3. Письмо А. И. Лапаиной в редакцию газеты «Правда», Витебск, 11 апреля 1960 г

5.1.4 Письмо И. И. Гарагуля в редакцию газеты «Правда». Тихорецк, апрель 1960 г

5.2. Письмо подполковника Рябинина о преступлениях батальона «Нахтигаль» в г. Луцке, Харьков, 10 апреля 1960 г

5.3. Письмо бывшего военнопленного П. Ф. Куропатова об отступлении из г. Львова в июне 1941 г., попадании в плен, пребывании в лагере военнопленных в г. Замостье и побеге из него, г. Томск, 12 апреля 1960 г

Примечания