Река времени

Дневники и записные книжки

Валерий Протасов

© Валерий Протасов, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Книга Валерия Владимировича Протасова «Река времени» относится к тому виду записных книжек и дневников, в которых главное – не события и факты, а их переживание и осмысление. Записки и дневники охватывают большой период жизни длиной более полувека, от «времени пробуждения» 1950-х г. г., с которым совпала юность автора, вплоть до середины второго десятилетия 21-го века. По сути, это история личности от юности до зрелости, своеобразный мемуарный роман в форме фрагментов «о времени и о себе». Эта книга размышлений для вдумчивого читателя.

«В Космосе существует огромная Река Времени»

Орис.

Реку времени не остановишь ни на Земле, ни выше. Она течёт и течёт, как и полагается реке. В неё нельзя войти дважды. Но как хочется. И иногда удаётся, и даже не дважды, а сколько захочешь.

Всякая душа интересна миру.

Всякая родственна другой душе.

Как бы ни был мал человек, он сознаёт себя частицей целого порядка, в котором ему отведено известное место.

Записные книжки и дневники как след целой жизни.

Одна просьба: не читать всё сразу. Нельзя разом пропустить через себя то, что накапливалось годами.

От автора

Говорить ли мне об оставленной за плечами юности так, как это сложилось в моих тогдашних записках, или судить прошлое строгим взором пожившего человека, для которого она прошла, забылась и создается заново в воспоминаниях? Нет, пусть скажет она сама, какою она была в те далёкие годы, когда мальчики моего поколения входили в жизнь. Записки расскажут о том, как воспринимали мир молодые люди более полувека назад. У каждого судьба сложилась по-разному, но было и что-то общее. Мы росли на правилах чести, на представлениях о дурном и хорошем. Каждый унёс в больший мир идеалы дворового рыцарства. Некоторые имели мужество сохранить их до седых волос. Воспоминания о детстве и отрочестве остались для многих из нас лучшим, что было в жизни. В юности мы учились слушать сердце человека.

А что происходило потом, разве менее интересно? Деревце росло, в каждом его кольце собраны следы солнца и переменчивых дней, радости и боли.

Дневники и записные книжки помогут прочитать историю жизни, в которой для читателя откроются и близкие, знакомые черты, и что-то новое, способное обогатить его сознание, озвучить музыку возможного, сбывшегося или несбывшегося.

Здесь собраны не случайные описания, а вспышки и сгустки пережитого, родившиеся в естественной языковой форме. На них отпечаток мгновения. Отсюда фрагментарная форма повествования.

«На заре туманной юности»

1957―1960 гг.

«Вещие зеницы»

Как это случилось, что я стал понимать самые сложные вещи сразу и вдруг? Это было, как будто «отверзлись вещие зеницы». Боль открыла мне тайны души.

Грех познания

Жить, быть счастливым ― это значит на всё смотреть простыми глазами. Но вечно быть ребёнком невозможно. Грех познания рано или поздно совершается ― и счастье утрачено. Но и это естественно ― и вряд ли может быть иначе. И если бы мне сказали: останься таким, как был, я бы, наверное, не согласился.

Весна

Небо раскрывается, становится прозрачнее, выше, глубже, как будто с него слезает старая зимняя шкурка, а новая так чиста, так младенчески нежна, что ей больно даже от солнечного света. И на душе так же смутно, всё ноет и плачет.

Как странно, люди забыли, что жить надо любовью, большой и малой. Боже, как высушены сердца и ожесточились души!

Что вы ищите, люди, к чему стремитесь?

Страшно, что любить, как любят в юности, а здоровые люди всю жизнь, многие уже не могут.

Плод, ради которого прародители наши, Адам и Ева, ослушались Творца, потерян нами или уже съеден?

По мотивам А, Грина

В Лисс ушёл корабль из Зурбагана, в час вечерней зари, когда отблески дня сгустились в узкую полоску на скате гаснущего неба. Тусклые краски вечера меркли в таинственной дали. Восток был чёрен, а на западе узкой полосой догорало ушедшее солнце.

***

Обстоятельства и люди стремились меня переделать и только запутали. А надо было дать мне волю ― и тогда увидели бы, что только так я и мог быть самим собой. Сгорел бы, но пламенем.

***

Живых людей часто не замечают, вычеркивают из жизни без сожаления и спохватываются только тогда, когда видят их физическую смерть.

На старом фото мальчик в чёрном пальто с поднятым воротником, в белом кашне и кепке (по моде пятидесятых), с глазами доверчивыми и чистыми, но уже полными печали. И этот мальчик умер. Его убили. Я хорошо помню, как это было. Он умирал несколько раз, но этого никто не видел, не понимал.

И так было не со мной одним.

«Маленький человек»

В социализме понятие «человек» поднято на государственную высоту. Но это человек вообще, а отдельная личность, «маленький человек», забыт. Его не любят, боятся, даже ненавидят. Свободная воля мешает воле государства. Но из множества «человеков» с маленькой буквы состоит большой Человек. Нет его – нет и человека вообще, и в отдельности.

В мире капитализма многое наоборот. Он весь состоит из «маленьких» людей, желающих стать большими с помощью денег. «Маленький человек» там везде, он стоит у порога гостиницы «Большого», но и запаха этого большого не чует. Дверь плотно закрыта.

Великое и малое

Великие и маленькие люди одинаковы в гораздо большей степени, чем сами об этом думают. Те и другие принимают свою зубную боль за объективный закон мира. Если великого человека, то есть, ставшего известным благодаря тому, что он делал или говорил, не любила ни одна женщина, он создаст теорию о безобразности любви, а если любили многие, то он сравнит любовь с прахом у ног своих.

***

То, что происходит на Западе, внушает тревогу и опасение, внутреннее несогласие. Запад деградирует. Северная же Америка (Соединённые Штаты) просто антигуманна. Если мы пойдем по этому пути, нас ждёт та же судьба.

Может случиться, что мы скоро станем ужасная нация, хуже американцев. У нас исчезнут даже тени, призраки идеалов. Мы ослепнем и объедимся, и всё же будем голодны, дух наш заснет, материальное закроет от нас Свет.

Мы посягаем на свободу с какой-то непонятной враждебностью. Идеалы живут в немногих. И чем дальше, тем меньше будет таких людей. Массы же будут всё беззаботнее относиться к идеалам как к утопиям и ненужным мечтам.

***

Мы живём в эру мрака и сумерек. Ясности рассудка нам не хватало всегда. При нынешнем режиме, когда попытка самостоятельного мышления приравнивается к преступлению, разуму вообще не находится места.

Америку ругают за вульгарный материализм. У нас вырастает нечто еще более ужасное: обесчеловечение личности, из которой выхолащивается всякая сущность, кроме безропотного подчинения обрядам и догмам официальной политики.

Марксизм – это пророчество последнего скачка, атеистического царства общего счастья, где волки уживаются с овцами.

***

После разрушения культа личности Сталина общим местом стало обращение к Ленину. «Был бы жив Ленин…». Но ведь он-то и был у истоков террора; революция, коммунизм были его заветной и сокровенной мечтой, семнадцатый год – козырем в великой игре. Он поставил на эту карту всё – не только личное, но и судьбу народа. Если это и был мессианизм, то несравненно низшего качества, чем мессианизм Христа, Будды, но выше мессианизма фанатичных властолюбцев: Юлия Цезаря, Наполеона, Гитлера и т. д.

***

Человек начинает жить двойственной жизнью с самого начала цивилизации: и приобретает, и в то же время что-то теряет. Духом своим в небесах, душой и телом – в житейских заботах; залезает в скорлупу, из которой не может выбраться. Весь наш прогресс в скорлупе, а жить вне её человек цивилизации не может.

***

Когда для души человека нет работы, он возмещает её отсутствие работой живота, низших потребностей. Вот почему, имея в виду таких людей, говорят, что сытый и богатый ― дурак больше, чем бедный. Плоть, земное подавили в нём дух.

***

Пока человек ещё грубо несовершенен, страдание ― единственное путь к познанию и очищению. Если всё возможное будет достигнуто и исполнено и в познании больше не будет необходимости, отпадёт и необходимость страдания. Но это возможно только в Царствии Божьем.

***

При современном социализме теряется право частной собственности, и значит ― большинство моральных принципов, обеспечивающих первую ступень личной свободы. Утрачивается право и способность быть самим собой.

***

Несмотря на свою величайшую социальную революцию, мы оказались в хвосте освобождающихся народов. Угнетаемая воля ищет выхода и находит его в каких-то закоулках духа, а не на прямой дороге.

***

Если всеобщему счастью суждено наступить, то оно придёт из какого-то другого источника: из естественного роста человека к свету. Социализм, как и буржуазность, только тени этого пути.

***

Революция на Кубе. Узнаю из газеты «Неделя». Во тьме и молчании, посреди серости – как искра света. По радио гимн искренности и праздничности неслыханной. Имя: Фидель Кастро. В радости бросаюсь к встречным знакомым на улице. В ответ недоумение. Не знают, как отнестись к проявлению неорганизованного восторга.

***

Хрущёвская оттепель, как всякая весна, бодрит и хмелит. Новые мысли, чувства, глотки свежего воздуха. Но как по-разному дышат люди!

***

Молодая русская личность была задушена в тридцатые годы. Мы не живём, а только дышим, и то с трудом. И если для нас это переносимо, то только потому, что ничего другого мы не знаем.

В таких условиях очень ограничены возможности творческого проявления личности, внешней и внутренней свободы. Вот отчего, когда появляется лозунг момента и открывается возможность активного самопроявления (в известных границах), все кидаются в разрешённую лазейку свободы, даже если это «свобода» осуждения писателя за неугодную книгу, которую никто не читал. Клапан открылся – и пар вырвался наружу.

Так было, когда в городском парке культуры организовали факельное шествие (не помню уж, по какому случаю), и мы, какая-то случайная толпа молодёжи, с горящими огнями в руке, сами не понимая зачем, шли толпой куда-то по улице, и какое-то странное, агрессивное чувство зарождалось в нас. Вот так, наверное, шли в Германии в 30-е годы чернорубашечники.

Луч надежды

Знаменитый очеркист из «Известий» – свой человек в московских литературных кругах. Вечером в гостинице прочитал ему свои лирические наброски. С выражением приятного открытия:

– Вот Катаев ищет молодые таланты… Обязательно покажу ему твои новеллы.

Дал адрес, пригласил остановиться у него в Москве, обещал пристроить мои опыты в журнале «Юность».

Кончилось ничем.

Болезнь

Грипп. Странный сердечный приступ. Острое малокровие – следы полуголодного существования. Был близок к смерти и уже умирал. Чувствовал при полном сознании, как холодеют руки и ноги, кровь отливает от сердца. От страха стал бешено ругаться и кричать. Меня бросились растирать платяными щётками.

Я был в полном смысле слова в тисках смерти и тиски эти разомкнул.

***

В счастье выздоровления как-то утром, лёжа против окна в кровати и, видя, как птицы купаются в золотом свете ранней весны, написал об этом этюд.

В газете у сотрудника «большие глаза». Зачем это? Напишите о Дворце пионеров. У них юбилей.

Слабость. Ноги чугунные. Сердце тяжёлым камнем в груди. Не хочет гнать кровь.

На тех же тяжёлых ногах пошёл на празднество и, не сразу, но написал. Оказалось, что тема перехвачена. Газета не может долго ждать. Очерк мой, над которым я так старался, придавая ему черты поэтичности, не пойдёт. Он вряд ли пошёл бы в таком виде, даже если бы я успел в срок.

Чувство ненужности и случайности в литературном и газетном мире. Да и вообще в жизни. Птицы мои – журавли в небе, и нет даже синицы в руке.

***

Не один уже раз является мысль, что единственным выходом для меня может быть только… Самые близкие мне стихи Артура Рембо:

Слишком долго я плакал!

Как юность горька мне!

Как луна беспощадна, как солнце черно!

Пусть мой киль разобьёт о подводные камни,

Захлебнуться бы, лечь на песчаное дно.

Работа и труд

«Работай! Работай!» – только и слышишь, точно мы грузовые лошади, а не люди. Работа необходима ради куска хлеба, а труд есть потребность души. Никогда я не мог работать, если душа моя не участвовала в том, что должны были делать руки. Так было на заводе в кузнечнопрессовом цехе, где я смог выдержать около двух недель. И наоборот: труд становился радостью, когда трудилась душа.

Только в таком труде счастье человека.

***

Все твердят: «Труд – дело доблести и геройства, право и обязанность советского человека». Но больше повинность, как в лагере, где на воротах лозунг: «Труд делает человека свободным». Труд не должен угнетать, подавлять, делать из человека ни пьяного люмпена, ни робота. Труд по приказу – это труд раба. У нас и не думают об этом, вообще не думают, не умеют. Думание ― опасное занятие, ибо предполагает сомнение, несогласие.

Опасность

Среди людей даже кошки нервнобольные. Пройдёт мимо корова, кошка не поведёт глазом. Пройдёт человек, она припадает к земле.

Свобода

«Это не свобода, а воля, девятый век, степь», ― говорит Фёдор Протасов в «Живом трупе». Помню, как меня поразила тогда эта мысль. Свобода, конечно, это выбор, отказ от своеволия, от своей воли. В чём же тогда свобода? В служении большой идее?

– А что бы ты предпочёл? – спрашиваю я себя. ― Свободу какой-нибудь большой идеи или просто свободу в её обычном понимании?

И отвечаю:

– Свободу жизни. Идея, конечно, великая сила, но жизнь ещё более велика. И даже неволя бывает нам чем-нибудь дорога. Свободны ли мы в любви? Отнюдь, нет. В страдании ― тоже. А бывает так, что страдания дороже радости. Так что, свобода – хорошо, а счастье – лучше.

Но и счастье без свободы надоедает. Некоторые приносят в жертву свободе сытость, домашний уют, положение в обществе.

***

Свобода бывает разная. Когда человека лишают физической свободы, он это сразу чувствует. И нет наказания более тяжкого, кажется ему. Но отсутствие свободы внутренней замечается не так остро, многими не осознаётся вовсе, иными же ― лишь со смутным внутренним неудовольствием.

Поэты

Жить можно как угодно, если необходимость совмещается в нас с личным движением. Вот почему художники так болезненно отвечают на все попытки отнять у них независимость.

Если нет права быть самим собой, то теряет смысл и сама жизнь, и внешняя свобода.

Капля дождя

Жизнь человека, как дождевая капля на стекле, катится и катится вниз, сливаясь с другими каплями и расходясь. Где в ней свобода, где случайность?

***

Много читаю. Увлечён литературой Германии. «Тонио Крегер» Томаса Манна для меня откровение.

Покорён магией стихов А. Блока. Сильный талант. Но много эстетизма.

«Капля росы» Вл. Солоухина. Как свежий ветер простоты и естественности.

«Золотая роза» К. Паустовского. Праздник красоты.

Читаю и пью «Тихий Дон» каждый вечер с любой страницы. Многие знаю наизусть. Вот как надо писать, мощно и просто, а красота проступит сама.

Но ничто не исцеляет душу так, как чтение дневников М. Пришвина. Настоящее волшебство слова. Кажется, уходишь всё дальше и дальше, всё глубже и глубже в какую-то неведомую даль, где всё дружественно и мудро. Настоящее царство всесильной мудрости, которой всё подвластно и где ты свободен.

Тайна А. Блока

Стихи, как фейерверк искрящихся драгоценных брызг хмельного окровавленного вина. Бог знает, из чего они! Из жёсткого ли ритма горькой печали, страданий, мистического ли настроения, из какой-то подводной мелодии? Всё это вместе.

Образ и ритм

Образ и ритм в поэзии как единство и последовательность. Один вытекает из другого. Ритмическая интонация живет предчувствием образа в своем звуковом импульсивном колебании. Ритмическое волнение – первокорень мелодии, образа, их предтеча. Музыкальный образ без ритма, без мелодии не существует. Он больше зависит от ритма, от звука, чем звук от смысла.

***

Беглая подача настроения передаёт первоначальную энергию творчества. Музыкальное и живописное обыгрывание тёмного потока подсознания. Эта тайна воспринимается как красота.

***

«Тихий Дон» – это трагическая история о том, как зло разрушает красоту и равновесие жизни, растёт, как снежный ком, и приводит человека к гибели.

***

Под влиянием шолоховского романа сложился сюжет. Крестьянин стрелецкой слободы у самых истоков Дона, не казачьего, не области войска Донского, но есть что-то лихое. «Нижний чин» на германской. Рослый, сильный. Попадает под мобилизацию во время мамонтовского прорыва. И что из этого вышло. Разбиты, бегут – и он погибает у стен монастыря.

Язык

Язык, как и человек, мучается оттого, что ему не дают быть самим собой. Предписания и правила, как сети, опутывают его со всех сторон и не дают свободы движений.

Хороший писатель тем и отличается от посредственного, что освобождает слово от цепей, возвращая ему свободу.

***

Всё доступное человеку богатство понятий закреплено в языке. Он содержит в себе духовную жизнь народа, то, что называют коллективной душой. Это общее достояние, как вода из колодца, которую можно употребить на разные цели. Только поток одухотворенных чувств, пропущенный сквозь эту воду, делает её живой. Язык в творчестве настолько выразителен, музыкален и красив, насколько это заложено в существе того потока, который проносится сквозь облако импульсов, звуков и слов.

***

Строгий немец-гувернёр стоит над русским языком и не даёт ему забыться до его варварского своеобразия. Начните объясняться по-русски, «на авось» и почувствуете, что этот язык по сути своей совсем не то, что сделали из него припудренные грамматики и режущие удила академических словарей.

***

Спорят о словах, желая спорить о сущности. Смешивают понятия и лексические значения. Стерн называл эти битвы из-за слов логомахиями.

Способность слова к многозначности даёт экономию языковых средств и расширяет границы понятий.

***

Необычные речения и всякие исторические примечательности. Одно из таких речений, церковная укоризна: «Дубина еси, протяженно сложенная». Говоря просто: «большой, а дурак».

А вот из исторических анекдотов. Из «Путешествия» Пифагора: «Елена Прекрасная стоила жизни 1 562 000 человек, по исчислению Дареса Фригийского».

«Простой народ любит картины: никакое чувство столько его не обманывает, сколько зрение». Фересид.

Пифагор о памятниках зодчества: «Сии гордые памятники… не делают народ ни счастливее, ни лучше; но они вселяют национальную гордость, которая всегда имеет свою цену».

Из Ларошфуко. «Необходимость отблагодарить за добро и отомстить за зло кажется им (людям) рабством, которому они не желают покоряться».

«Философия торжествует над горестями прошлого и будущего, но горести настоящего торжествуют над философией».

***

В духе античных мудрецов думаю об армии, о войне. Идти на войну без достаточных на то оснований, в поисках острых ощущений или денег, есть непростительная гибель души.

***

Религия – это величайшая попытка силой духа перевоплотиться в человека счастливого, вернуться в райский сад, которого никогда не было.

Игра слов

Он играл в обаятельно-невинную скромность, шаловливую искру зажигая в глазах. (Случайная игра слов, от которой трудно отказаться).

***

Этот «неправильный» народный, даже уличный, язык, которым редакторы запрещают писать современному советскому писателю, удивительно искренен, глубок, выразителен и даже бывает красив. Звуковые корни, импульсы и ритмика ― главное в каждом языке.

Но и он, конечно, как все проявления сознательной и полусознательной человеческой воли на земле, ― не первая и не последняя истина, а только эхо, отражение глубокой подсознательной тайны жизни.

***

В крике галки уже есть выражение сущности бытия. Человек, чтобы понять эту сущность, сначала разучился издавать подобные звуки, создал пение, язык, затем при помощи музыки очистил звук ― и получил тот же первопричинный результат, но полный смысла и красоты.

***

Чем дальше человек уходит от природы и естественной жизни, свежих, незаёмных впечатлений, тем дальше он от красоты, гармонии и искренности. Древним не надо было читать много книг – состояние творческого равновесия поддерживалось в них жизнью. Чувства были ярче и контрастнее. Теперь читают для того, чтобы заимствовать от прочитанного, из книг побудительные чувства для творчества. А заодно, читая, поглощают массу ненужных сведений.

***

В контрастах чувств яснее сущность. Оттого в сравнении с горем всегда ярче радость. И так становится понятно, что и поэзия, и красота, и жизнь – одно, неделимое. А искусство, его смысл и сущность – в искренности выражения этого чувства жизни.

***

Вся сила искусства в красоте. Искусство должно воспитывать красотою.

Покой и беспокойство

Покой не означает неподвижности. Это равновесие всего состава души в её движении к лучшему. И когда это состояние близко к желаемому, человек счастлив и покоен.

Бог дает беспокойный покой, а черт ― покойное беспокойство.

В движении, как в кабине электровоза, бывают мгновенья абсолютного покоя.

***

Земная жизнь с её радостями и печалями и есть сама истина бытия. Мы же ищем её в области абстракции, логических формул ― и не находим. На логический вопрос: «Что есть истина?» ― никто не ответил.

Вот почему, когда приходит скромное человеческое счастье, чувствуешь и понимаешь, что это всё, чего можно достигнуть и что дано человеку.

***

Во всяком поступке, чувстве, мысли присутствует значительная доля аффектации.

Искренни ли мы вообще? И где самый глубокий слой искренности?

***

У каждого человека чувство своего тела отражается в психологии.

***

Могучая, свободная, как море, мелодия человеческих печалей. О музыке Д. Шостаковича к кинофильму «Овод».

Песни

По песням судят о душе народа. Восточные мелодии, изысканные, нежные и капризные, душистые, полные чувственности и неги – во всём безграничное доверие к чувству. Если радость, то крик о счастье, печаль – рыдание с разрыванием одежд. Это в душе индуса, араба и всех восточных народов.

Совсем другое – ритмы Африки. Первоначальное предчувствие жизни, предрождение музыки, её глухие толчки, пульсация рождения.

А дикие синкопы рока – музыка ужаса, агонии, бесплодного бешенства.

Эхо печали

Русские печальные песни, похожие на стон и плач, как эхо прошлой нерадостной жизни. Не тот характер, что теперь, не та душа ― и всё-таки родное, бесконечно трогательное и милое.

Были песни печальные, задумчивые; потом пошли грозные, удалые, разбойничьи – и с ними ушёл прежний русский характер. Здоровый, добрый славянский народ исчез. Мы потеряли свой путь, или это и есть наша дорога испытаний?

Переходное время

Сильный долго распрямляется, умный долго думает. Россия долго запрягала, но, может быть, именно она скажет миру новое слово, а не благополучная Европа или Америка. Путь их более гладок и однообразен, даже в потрясениях.

***

Как много сейчас в нашей жизни нелепого до идиотизма, примитивного до тупости, самой непролазной дикости, обывательщины! И всё-таки мы должны выбраться из этой тины и чащи и пойти своей настоящей дорогой.

Меньшие братья

Русские образованные люди всегда о мужиках, вообще о «меньших братьях», «униженных и оскорблённых», жалели и плакали. И это поднимало их на большую человеческую высоту.

Но вот «меньшие» стали «большими», но всё ещё «униженными о оскорблёнными», только о заступниках своих помнить не хотят и даже за братьев не признают и жалости никакой к ним не испытывают. И, может быть, никогда не испытывали. Плохо, когда народ не уважает своих лучших людей, без жалости провожает их в тюрьмы и ссылки. Несчастье, когда лучшие люди уже не заступники народа.

***

Самые фанатичные идеи загораются необычайно ярким светом, когда на них обращается слишком настойчивое внимание. Самые нелепые домыслы убеждают, когда проповедуются со страстью. Даже самая бесстыдная ложь становится убедительной, когда её повторяют как правду. Люди внушаемы, и этим пользуются манипуляторы и в политике, и в частной жизни, сплетники и клеветники. Самое удивительное, что они сами верят в собственную ложь.

***

Нечаянно-негаданно познакомился с интересной девушкой. Студентка литературного факультета здешнего пединститута. Пишет стихи, чуть сентиментальные. Душа чистая, цельная. Наивна, мила, умна. Дал почитать свои наброски. Возвращая, сказала, что трудно судить, выйдет ли из меня писатель, а будто что-то есть.

Тянет от грубости жизни провести вечер с приятными умными женщинами, сердце просит.

***

Ранняя весна. Туман. Рыхлый тающий снег. В душе волнение праздника. Собрал всё самое лучшее, заветное, переписал ломким неровным почерком. Несу в областное отделение Союза писателей. Писатель М., большой, с сердитым лицом, в тёмном пиджаке и рубашке без галстука, с дымящейся папиросой в зубах, похожий на языческого бога в облаках, автор нескольких книг о войне. Смотрит с высоты на застывшие строчки в моих листках, как на букашек, ничего не говорящих его сердцу. Всё это кажется ему чепухой. Он фронтовик, разведчик, ранен в руку. Рассказывает, как дрался с немцем в рукопашную в окопе. Я прошу позволения дотронуться до его раненого плеча.

Заходит знаменитый поэт Б.

– Послушай, Дима!

М. читает ему, с выражением полупрезрительного осуждения, несколько фраз из моих листков. Б., погружённый во что-то своё, молчит. Ему не до меня.

***

М. как бы мимоходом и небрежно рассек мне сердце рукой сурового бойца – и отвернулся, может быть, даже не заметив этого. Он и подобные ему не понимают, что не все «ошибки» надо исправлять, прижигая по живому калёным железом. Пусть то, что я писал, наивно, слабо, но было же что-то настоящее, которого по вине таких «бойцов» и отупляющей жизни становится всё меньше.

Старый спор

Не решенный со школьных лет вопрос: «Отчего Татьяна не ответила на любовь Онегина?» Мы спрашиваем об этом со времён Достоевского, мы, привыкшие к свободной любви, разводам, незаконным детям.

Конечно, муж. Конечно, долг. Церковный брак, благословенный на небесах. Но только ли?

«Я вас люблю! К чему лукавить?» Ах, Таня, Таня, милая Татьяна! Поистине, к чему лукавить? Ты просто устала, изверилась в надеждах, утихла под скукой брака. Разбившееся от падения сердце не может больше любить.

А Онегин? Откуда это внезапное чувство, похожее на запоздавшую вспышку сожаления? Осколки воспоминаний, надежд молодости укололи его сердце, когда он увидел Татьяну на балу. Музыка возрождения отозвалась в его душе глухим стоном.

И Татьяна плакала у камина о поэтической невозвратной влюблённости, жалея и себя, и Онегина, и отцветшую молодость. Но эта встреча уже не донесла последнего аккорда распавшейся мелодии любви.

Да и дело вовсе не в ответе на вопрос, а в самом вопросе, в красоте того чувства печали о прошлом, которое в нём заключено.

Красота

Красота в искусстве ― это особое состояние правды. Без красоты-правды нет искусства. Но, чтобы до такой красоты подняться, нужна сила жизни. А в ней есть тёмные и светлые силы. Бывает, что тёмная сила оказывается сильнее светлой. И значит, важно ещё и соотношение света и тени.

***

Дело в том, что никакой целостности, слияния чего-то с чем-то в мире нет. Целое давно распалось. И искусство есть воспоминание об этом. Более того, нет даже связей между отдельными явлениями и чувствами. Связь эта создается людьми иногда искусственно. От этого вся путаница. Никогда ничего нельзя соединить, согласить. Мир несоединим! ВСЁ ― есть не мир, а иллюзия мира. Целое существует не в согласии, а в борьбе и разъединении.

Миг

Бывает такой миг, в котором истинности больше, чем в целой жизни. О нём можно сказать: то, что кратко, то истинно. Я открыл у себя такое редкое свойство: довольствоваться одним мгновением, не тратя энергию на поиск протяженности оного. В каком-то смысле это остановленное мгновение Фауста.

Миг этот не вызвать по произволу. Он приходит сам.

Так же и в искусстве. То искусство истинно, которое входит в душу легко и просто, без всяких усилий со стороны человека.

Самотёк

Среднее между стихом и прозой ― самотёк, самая искренняя форма выражения, наиболее близкая к истокам рождения слова.

Ритм

В основе гармонии лежит ритм. В основе словесного творчества – так же. Самая ритмичная речь ― стихи. Есть и ритмическая проза. Но период, пауза, стопа, размер, из которых состоит ритм, не всегда совпадают с ритмом фразы.

Склонность к ритмической четкости в членении стиха у В. Маяковского. У А. Блока есть такие ритмические записи. Периоды ритма совпадают с линией интонации и дыхательным строем.

Дыхательный ритм свойственен и прозе.

Искусство и наука

Искусство по силе проникновения в стихию жизни, конечно, сильнее, чем наука об искусстве ― поиски и выводы логической мысли. Искусство ― сама жизнь, даже в мечтах своих. Наука ― только средство познания мира.

В фокусе любви

Состояние любви в творчестве ― это стремление в одном фокусе выразить все свои силы, собрать их все в лучик зажигательной силы, как в увеличительном стекле. Высшее счастье – выразить себя в расцвете сил внутренних. После периода творческой любви человек теряет способность чувствовать и выражать жизнь всю в целом и переходит к частностям.

Ум и чувство

Не люблю себя очень умного. Боюсь конечной пустоты. Одержим думами ― компенсацией за одиночество.

Пишу хорошо, когда не думаю, что и как выйдет. Накопится за день и вечером выливается в одну-две странички.

***

В слове главное: тайна звука, тон. Это выявляет спрятанную глубже красоту, возвращает к изначальной гармонии. Точность в этом смысле есть гениальность.

Мысли и слова

Есть мысли и слова, которые каждый может сказать одинаково хорошо. Они повторяются, но от этого не меркнут, не стираются, благодаря особому наполненному ритму и просторному значению слов. То, что греки называли: «Словам тесно, а мыслям просторно».

Сказка души

Я – за правду и очень не люблю всего деланного, вымученного, притворяющегося искусством. Но над правдой факта должен царить вымысел. Сказка ― правда души. Вот это и есть настоящая правда для писателя.

Красота лишь во вдохновении, открывающем бесконечность и условность видимого мира.

Несовременный человек

Пишу литературу камерно-психологическую, один запечатленный миг, а надо что-нибудь серьёзное, глубокое и неспешное, как чеканный шаг. Но, может быть, для этого у меня слишком мало сил. Смогу ли я когда-нибудь создать что-либо крупное «от себя» ― неизвестно. Я слишком несовременный человек. Во мне собрание противоречивых чувств. Что если моя жизнь пройдет в борьбе с самим собой, и только? Что ж, и это неплохо. Я не слишком жалею, что родился, живу, хотя бы и так ― разве лишь о судьбе…

Сила чувства

Лирика, конечно, самая суть, самый корень поэтического чувства. Но не только лирика достойна и в состоянии выразить силу поэтического чувства, но и другие роды и жанры. В основе любого художественного жанра должно быть поэтически честное чувство и ещё раз чувство.

Загадка

Хотел бы я прожить во многих прошлых эпохах сразу. Как Фаусту, мне не даёт покоя загадка начала жизни.

***

Одни философы стремятся открыть вечную истину бытия, другие ограничиваются познанием методов формальной логики.

Так и в искусстве. Классическое творчество ищет корень, первопричину жизни душевной. Искусство на потребу ограничивается частностями, использованием приёмов. Первое проникает в тайны мира, прикасается к ним. Второе свидетельствует об успехах цивилизации.

Метод и сущность различаются лишь в отношении друг к другу – в разделении, отдельности то и другое не существует.

Рационализм

Запад привычно упрекают в рационализме. Но есть ли что-нибудь равное нашему рационализму в отношении к человеку, к искусству? Искусство существует не для того, чтобы от него чего-то требовали. Оно ― объект чувства прежде всего, а не политики, идеологии, тем более, критических расправ.

Глоток воздуха

Для пишущего человека не иметь доступа к печатному станку всё равно что не иметь возможности дышать. Мои попытки иногда напомнить об этом похожи на звуки набата в метель. Никто меня не слышит. Сам звоню, сам иду на звук, никуда не выходя. Силы же, время и жизнь теряю в бесцельном блуждании.

Марксисты

99% нынешних советских, так называемых марксистов-коммунистов (членов партии) – ограниченные, тупые люди.

Глыба тупости нависла над умами советских людей. «Сверху» позволенные мысли, программы, предписания… Ничего своего, ни капли самостоятельности.

Но история философии неисчерпаемо богата. Марксизм лишь часть большой философской культуры. Ничего этого они не знают, да и знать не хотят. Ничего не ищут. Слишком сложно, опасно. Да и зачем? Вот он, рай у порога, и искать больше ничего не нужно. За них постарались вожди. И, как бывает у невежественных умов, нетерпимость, неизбывная злоба и враждебность к тем, кто смеет думать не так, искать, сомневаться.

Время социализма

Современный социализм пришёл слишком рано, раньше своего естественного срока. Роды его были насильственными – и плод появился на свет недоношенным. И всё же господствующая политическая система в стране не случайна, идёт от самого народа. Для большинства такое течение дел естественно. Недовольны только интеллигенты.

Идеалы

Идеалы коммунизма, несомненно, выше того, чем живёт капитализм. Тогда отчего такая удушающая несвобода? В чём причина расхождения теории и практики социализма? Отчего уравниловка, дефицит всего, от еды и одежды до произведений духовности?

Причина в том, что практика социализма основана на принуждении. Насилием нельзя никого сделать счастливым. Оттого разочарование, зреющее недовольство. Вера в идеалы коммунизма помогала, но она же закрывала глаза, приводила к фатализму и приглушению, а потом и к уничтожению активного творческого начала.

Мы нуждаемся в объективном критическом анализе опыта социализма, а этого нет. Критика социализма невозможна, всякая попытка критики ― государственное преступление, прямой путь в тюрьму или психобольницу. Причины болезней загоняются внутрь. И государство, и общество оказались ниже своих идеалов.

Плоть и дух

Плоть и дух нельзя совместить. Одно другому мешает и взаимно исключает. Человек погибнет не оттого, что овладеет природой и утратит выносливость в борьбе за существование, а оттого, что исчерпает себя в этой битве. В овладении природой он отдаёт себя, свою кровь и плоть. Став легче и прозрачнее воздуха, он исчезнет, рассеется в пыли космоса.

Равновесие

Необходимо равновесие между голой правдой физического существования и сознательным её пониманием. Здесь надо чувствовать меру: когда достаточно первого, дать место второму, и наоборот. Люди же, как правило, не могут найти этого практического равновесия и даже не ищут его.

***

Первозданная чистота исчезает там, где появляется сознание, говорят философы-руссоисты. Но это не чистота исчезает, а неведение. Появляется понимание греха, а не сам грех, который уже существовал, но жил без обличения. Более того, каждый порок, бывший при варварстве в простом виде, превращается в сложный, лицемерный, или, наоборот, бесстыдный, а затем делается всё более причудливым, изощрённым, привычным в своей сложной нечистоте.

Нравственное сознание обличает, внеморальная цивилизация украшает пороки.

***

В отмирании человеческого «нароста» в природе есть два пути: один ведёт назад, во мрак, в утробу матери-природы; другой ― наверх, когда шкура и когти зверя у человека исчезают. Для природы эта разница, может быть, и невелика и не так заметна, но для человека огромна.

Женская душа

Говорят, у русских, славян вообще, женская душа. Оттого их расплывчатость и пассивность, и сами они ― материал для более энергичных племён. Запад ― дух. Россия ― душа. Не знаю. Думаю, что в России есть и то и другое, но, может быть, точно, с превосходством душевного начала. За внешней суровостью наших мужчин скрывается неосознанное чувство признания женского превосходства, природная склонность к матриархату. И женщина русская, внешне уступающая первенство, имеет таинственную власть над душой мужчины.

***

И. Бунин о Малороссии, у которой уже «нет истории»: «Ты древний корень Руси, где сердечней чувства и нежней славянская природа». Написано до Петлюры, Махно и пр. Что сказал бы Иван Алексеевич теперь?

Иностранный роман

Читаю роман Митчелла Уилсона, американца: «Встреча на далеком меридиане». Такое чувство, точно открываю неведомые доселе прелести в незнакомой стране. Динамичность и сжатость повествования, подтекст. Кстати, ясно понял, чем определяется динамичность повествования. Строем, ритмом мысли, настроения. Это окрашивает тон и придаёт убеждённость интонациям.

Человека писать всего труднее. Не его классовую маску, а всего в целом как продолжение естественной природы.

***

Любое явление должно раскрываться по своим внутренним законам. Декларирование, даже самым проникновенным языком, не заменит творчества.

***

Чем совершеннее искусство, тем более неуловима сущность его неизощрённому уму. Неважна тема, фабула, а важна сила выражения, истина описываемого.

Искусство как приём

Искусство ― это приём и как таковое не может быть отпечатком действительности, а всегда останется условным художественным знаком чувства. Искусство есть продолжение жизненного чувства в поэтической форме. Но даже сам акт созидания не есть самое главное. Всего важнее ― состояние предрожденья, из которого всё возникает.

***

Искусство невозможно без формы, но если всё внимание художника сосредоточено на форме, это не искусство, а копия предмета без его сущности. Сущность же спрятана глубоко. За внешностью должен скрываться внутренний план, намёк, загадка.

Требуя рабской верности в изображении действительности, тем самым убиваем искусство, его интуицию, полёт фантазии.

***

Понятие-образ часто исчезает в неточности слов-обозначений. Как понимать абстрактное, беспредметное искусств? Если как форму без содержания, то это вообще не искусство. Если как уход от привычных рутинных форм, тогда другое дело. Отделить новое искусство от формального трюкачества.

Условности

Условность в искусстве нужна для того, чтобы заострить смысл изображаемого до пределов выразительности. Это способ видеть дальше внешней конструкции и дальше изображённого.

***

В воздухе что-то новое. Визит президента Соединенных Штатов Джона Кеннеди в Москву. Два типа культуры, два типа руководителей. Н. Хрущев ― о кукурузе и поголовье скота. Д. Кеннеди ― об очищении духа.

Наше время ― пролог новой истории.

***

Дж. Кеннеди. Симпатичный, человечный, естественный. Романтик, а не начальник, что уж совсем невероятно. Боюсь только, что это своеобразие будет ему мешать.

***

В Москве среди молодежи вакханалия американизма. Павильон США на ВДНХ полон народа. Марки машин, брошюрки дизайна квартир, бесплатные каталоги, ослепительные американские улыбки. Восторженное отношение к новым кумирам. Всякие тёмные суетливые личности. Быстрое размножение вируса моральной заразы. Нарастает во мне недоброе чувство к этому образу жизни. Конечно, Москва разная. Москва хороших и честных людей, и всякой дряни и гнили. В сравнении с ними понятие «мещанин» скоро будет равноценно понятию «порядочный человек».

И всё же свежий ветер подул.

***

В Москве появляются иностранцы. На Садово-Самотечной у тротуара автомобиль. Южные люди. Он выходит слева и открывает дверцу для своей спутницы. Вокруг толпа зевак. Какими же мы, должно быть, кажемся жалкими, внушающими невольное презрение людям свободного мира! Негр из Африки несёт в лице свет свободной воли, естественности, гордость ума. Чёрное его лицо светлее, чем лица многих белых советских людей.

Двойственный путь

С вещами проникают в сознание и идеи американского образа жизни и стиля поведения. Некоторые очень любопытны. Например, психология утвердительных и отрицательных ответов в их отношении к пользе дела. Если вы хотите согласия с вами, надо включить механизм положительных ответов. На этом основаны и успехи гипноза: внушение собственной воли на базе доверия и симпатии. Двойственный путь. Открываются возможности и для согласия и для манипуляции чужой волей.

***

В моду входят курительные трубки, бородки а ля Хемингуэй. Молодёжь считает его своим, называет «Хэм». Книги его читаются с жадностью, как и Ремарка. Его слог: магия заговора, монотонные повторы ритма, мучительная и сладкая боль, контраст между жёсткой интонацией и горько-сладкой печалью предчувствуемых утрат, пространство диалога, состоящего из реплик-намёков. За внешним смыслом слов течёт другая река. Второй, скрытый план.

***

Русскому уму присуща стихийная надежда на счастье, которое придёт само, «по-щучьему веленью», что он и осуществляет, прикрываясь партийной дисциплиной и плановой экономикой.

***

Есть истина философская, которая для честного ума превыше всего. «Платон мне друг, но истина дороже». Для большинства же истинно то, что им нравится, что выгодно. Вот почему придуман закон, стоящий над чувством.

***

После Москвы город в провинции кажется грязным, запущенным, наводит тоску.

Вот выходят на прогулку «отцы города», вышагивают в клубах пыли. Идут и простые смертные. Для тех и других пыль и грязь привычны, неизбывны, такое же явление природы, как дождь и снег.

Несу в редакцию заметку. «Женщины! Вам не помогут даже кремы фирмы „Коти“, пока уличная пыль будет съедать нежность ваших ланит».

В редакции пожимание плечами. Нас разделяют три-четыре столетия. Здесь всё ещё шестнадцатый век.

Откуда столько пыли? Сахары рядом нет, мы не в Турции. Но кажется, что живешь в каком-то захудалом азиатском городке.

Весенний день, но солнце не в радость. Воздух пропитан мельчайшими частицами пыли. Солнечный свет заткан сухой паутиной. Дыхание жаркого ветра ― и под галочий издевательский крик поднимается пыль, зависая над городом.

Странный город

Расположение не солярное, не радиальное. Ни кремля, ни главной площади, ни центра, от которого расходились бы лучи улиц. Одна уходящая с севера на юг караванным шляхом рассекает город на две части. По сторонам путаница одноэтажных деревянных домов, отгороженных заборами от внешнего мира. Каждый дом ― крепость с закрытыми на ночь ставнями («от мошек», как объяснил один местный житель какому-то любопытному, случайно залетевшему иностранцу). И характер горожан такой же: прямолинейный, но с запутанными боковыми улочками и переулками, «семь пятниц на неделе», сказал одно ― сделал другое.

***

Долго не мог взять в толк, отчего мне здесь так плохо. Объяснял не родственной кровью, разными обычаями. Наконец нашёл ещё одно объяснение. Город полуюжный, люди настырные, даже наглые, лишённые северного чувства такта, сдержанности и скромности. Многие живут по пословице: «Ему хоть … в глаза, всё божья роса». Я человек северного воспитания. Отсюда чувство психологической несовместимости, состояние хронической конфликтности.

Случайное знакомство

В один из тоскливых дней познакомился с местным киноведом М. Через него вошёл в мир кино. Статьи Эйзенштейна, «История кино» Жоржа Садуля. Первая моя рецензия на цветной американский фильм «Странствия Одиссея». Глубокое удивление, радость от встречи с живыми героями древней Эллады.

Десятая муза, как и все прочие, восходит к одному источнику: чувству красоты. Но каждый род искусства имеет свои законы. Как литература не может быть словесным отражением кино, так и этот род искусства не отражает законов словесной ритмики, на которых строится литература.

Болезни роста

Ф. М. Достоевский: «Бедные люди», «Униженные и оскорбленные», И. С. Тургенев: «Рудин», «Отцы и дети»; философия Аристотеля, Декарта; статьи по теории кино ― всё это одолевалось мною не без труда, с большими усилиями души.

Глубокий след оставили фильмы итальянского и французского неореализма; аргентинская лента «Возраст любви», песни и голос Лолиты Торрес; наши: «Белые ночи» с прекрасной игрой О. Стриженова и Н. Кириенко, невероятный, потрясающий «Тихий Дон» С. Герасимова, «Судьба человека» С. Бондарчука; чудесный финский фильм «Молочница Хилья»; хожденье в гости с каким-нибудь приятелем к совершенно незнакомым людям. Простые, открытые, даже радушные. Чем богаты, тем и рады, то и на столе; и многое-многое другое… Не всё плохо в жизни моей в этом городе. И всё же душа бьётся, как подстреленная птица, стонет и плачет, рвётся домой, в прошлое, на родные места, к родным людям. Я не могу быть счастливым вдали от них.

***

Скучно и пусто на душе оттого, что впечатления внешней жизни не совпадают с потребностями и ожиданиями души. Этим потребностям нет выхода в действительную жизнь; они не могут перейти в иное состояние, развернуться, как бутон цветка, призванного к цветению.

Личное и общее

Писатель, как и каждый человек, если впадает в грех тщеславия, то истина от него закрывается, и остаётся только маленькое личное удовольствие. Чтобы этого не случилось, в душе, помимо удовольствия, должно быть ещё и человеческое сочувствие, сострадание. Глубина горя выводит из узкого мира самолюбования – и мысли писателя становятся интересными и нужными другим людям. Так в искусстве встречаются личное и общее.

У порога зрелости

1970—80 гг.

Вот и жизнь, взойдя на вершину, уже посматривает вниз, на расстилающие дали, ещё не предвидя, не предчувствуя всего, что ждёт её на перевалах и в долинах. Она сил, весь мир у её ног. У неё одна задача: овладеть его богатствами, войти в блеске славы и громе труб в триумфальные ворота заветного города победителем.

Новая жизнь

Каким-то почти чудом, со дна, куда почти неудержимо увлекал меня поток событий, удалось всплыть наверх. Милость судьбы. Институт. Учителем в деревне. Незабываемые дни. Любовь детей. Уроки русского и литературы буквально «до седьмого пота». Тихие вечера с хозяевами. Тиканье и бой часов. Несколько новелл. Потом музей. Научная работа. Аспирантура. В художественном роде несколько рассказов, много шуток, юморесок, игры.

Журавль в небе – всё та же Москва. Страстное желание вернуться. Счастье частых поездок и скорбь расставаний.

Чёрный год

Ворон, круживший надо мной в юные годы, не улетел совсем, а только ждал, когда я оступлюсь. И дождался. Как громко пел и высоко летал, так больно и падал. Во многих ― нескрываемое удовольствие злорадства. Людям нравится подтолкнуть споткнувшегося, посмотреть, что будет. Снежный ком несчастий. Как будто силы зла, собравшись, бросились на меня.

***

В душе волнение, беспокойство, не оставляющие даже ночью, во сне. Иногда кажется, что всё ещё поправится, вернётся к прежнему.

Летаю во сне. Чудесное состояние. Взмахиваю руками, поднимаюсь и лечу, большей частью по комнате, под потолком, иногда и на улице. Счастливые минуты в постели перед сном за чтением Флобера «Воспитание чувств». Неважно, с какой страницы. Главное: плывущая музыка, поток слов, исцеляющий душу.

***

В Москве возле музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко. К обочине подкатывает черная «Волга». Работники обкома комсомола из того города, в котором жизнь моя превращена в ад. Лица наглые. Так и несёт агрессией. Резануло по сердцу, вмиг отравило жизнь. Господи, добрались и сюда! Не хочу видеть этих лиц, не хочу, чтобы заметили. Отворачиваюсь и скрываюсь в помещении театральной кассы: легко дышат калориферы, чисто, уютно; воздух другой жизни, которую я так люблю.

Атеизм

В журнале какая-то поэтесса пишет о женщине-труженице военных лет: «Ей помогала нечистая сила. Что же ещё помочь ей могло?»

С горькой иронией, конечно, но кто из поэтов прошлого сказал бы так о русской крестьянке? Странный у нас атеизм! Бога поминать нельзя, а нечистую силу можно.

***

По телевизору спектакль МХАТ «Дядюшкин сон». Старый князь: светлый человек под маской идиота. Вспомнился Мышкин. А что если это один и тот же тип, только показанный по-разному? Там и тут простодушие и доверчивость почти детские, но в Мышкине это дано как возможность прекрасного идеала, а в старом князе как пародия на идеал.

***

По радио запись Л. Оборина. Ничего подобного прежде не слышал. Какое звучание! Мягкое, глубокое, светлое. Словно голос человеческий. Душа выговаривается в звуках рояля.

Так бывает. Вдруг неожиданное что-то увидишь и услышишь в потоке звуков, слов, лиц ― и поймёшь, что это для тебя. Другого такого мгновенья, может быть, и не будет. Где оно было раньше, где был ты сам? Неожиданный праздник для души, мгновения счастья!

***

Положение мое в литературе всё то же: строчки в газетах, и то с большим трудом и всегда искажённые редакторским произволом. Для пишущего человека не иметь возможности высказаться, всё равно, что не дышать. Мои попытки иногда написать об этом похожи на звуки набата в метель. Никто меня не слышит. Я сам звоню, сам иду на звук, но никуда не выхожу. Силы же и время теряю в бесцельном пути.

Преуспевающие литераторы удивляются: почему тебя не печатают? Почему ты не борешься, не пробиваешься?

Но моя борьба не в том, чтобы лезть напролом в двери издательств или проскальзывать туда лисой, а в том, чтобы остаться самим собой, продолжать писать, дышать, хотя бы остатками сил.

Зима

Что-то очень долго длится зима, и оттепель оказалась недолгой. Когда же живые души не будут у нас так редки, как жиринки в плохом супе?

Правды и исповедности: вот чего нам не хватает. Правда – это свобода. А свобода ― это живая душа, и ничто другое!

А всё-таки, как ни плохо мне в жизни, я счастлив, что мог так чувствовать, думать и писать. Счастлив тот, кто видел такие сны! Счастливым в житейском смысле я никогда не был. Моё счастье в том, что мне было дано сказать об этом.

***

Ясно, что место в обществе мне не находится вовсе не из-за моего «тяжелого» характера, а по несходству какого-то внутреннего состава. Что-то неуловимое разделяет меня с имеющими такое место.

***

Очередная комедия с выборами. Осточертели покорность, притворство, безропотная стадность. Отказываюсь голосовать. Скандал. Ко мне приходит председатель какой-то комиссии. Хочет узнать причину такого «аполитичного» поведения. Он мне об «обязанности каждого советского человека»; я ему о «праве», о том, что это бессмыслица – «выбирать» уже выбранного и назначенного сверху человека. Кругом шёпот: «антисоветчик».

***

Без правды нет ничего: ни культуры, ни жизни, ни даже здоровья. С правдой всё. Сколько это твердили миру!

Только и нужно жить по правде, по чести (от этого и честность), да по простоте. На здоровых корнях и дерево крепкое. И сколько лишнего, заумного, полуумного, полунужного и вовсе ненужного сразу отпадёт!

Только понять это не просто. Простое даётся бесхитростному уму. Он всё знает, всё ведает, все искусы, но остается неискривлённым и потому мудрым. Кто мудр, тот и прост. До тех пор, пока в народе будут такие люди, жива будет его душа, его гений, его совесть.

Личное мужество

Правды у нас не только нет сейчас, но и никогда не будет, пока не вернётся личное мужество. Что это такое, многие даже не понимают. Мужество для них ― это грубость, хамство, водка, драки, ругательства. Как только дело коснётся твердости мнений, достоинства, ― голову в кусты.

Настоящего мужества, что ни говори, много меньше, чем прежде, в далекие годы, даже ещё в тридцатые-сороковые годы. Что-то сломалось в людях.

***

День чудесный, зимний, солнечный. На душе светло, как в юности. Болен, сижу дома, смотрю из окна на улицу. Так мне знакомо это состояние по годам молодым. Тело усмирено болезнью, а душа радуется свободе, свету, чистоте.

***

По телевидению американские хоры (стиль свинг). Сплав академического и народного пения. Поют, пританцовывая. Какие искренние лица, живые глаза!

Всегда мне казалось, когда поющие только поют, застыв с неподвижными лицами, это только половина того, что должно быть. Окаменелость и при академическом пении необязательна, особенно, если исполняются народные песни. В пении живёт всё тело, вся душа. Не нужно шнуровок, но и вертлявость тоже необязательна.

Полчаса праздника. После этого серые облака, тяжёлое небо, темные заснеженные улицы в тёмном окне.

***

Новеллы мои о русских писателях после первых трёх, имевших успех, вызвавших шум и скандалы, остановились. Повесть о Тургеневе также замерла. Ни надежды, ни просвета на издание. Может быть, отчасти и к лучшему. Хорошие книги пишутся долго.

Почему человек умолкает, не может больше писать с такой свободой, как дышит? Конечно, я мог бы объяснить и это. Помню все удары, все заморозки на завязи. А всё же, думаю, самая глубокая моя завязь не тронута.

***

Вот, думаю, был бы жив такой-то, он бы понял. Но вот нет его. Что ж, пустыня? Все надежды погибли? Не может быть, чтобы со смертью родной мне души, исчезла способность понимания в других. Должен быть кто-то, кто поймёт. Но способна ли самая сильная рука пробить стену?

Пусть погибшему цветку не зацвести, но ведь первое, самое заветное цветение было! А раз так, цветок искусства не погиб.

***

Многое из того, что очевидно, совсем не так просто выразить в печати. Односторонность нашего мышления. Какой-то этикетный оптимизм, как в далёкие пятидесятые (самое начало), когда утро в романе обязательно должно было быть светлым, а финал непременно возвышенно-радостным.

Вот, например, национализм. Само слово пугает. А, между тем, время такое, что необходимо понять его место в жизни народов. Но в газетной статье не дадут разгуляться. У нас иерархия в области мысли. Одним мыслить дозволяется (в известных пределах), другим категорически нет. Писатели делятся по классам. Одному дозволено то, что не разрешается другому. А ведь мыслить имеют право все. Но даже и это замечание кажется крамолой. Вот и отводишь душу в записной книжке.

А что бы, кажется, не поразмышлять об этом на страницах областной газеты? Куда там! Столичное издательство еще кое-что может себе позволить, а провинциальное ни-ни. А всего-то мне хотелось бы сказать, что национализм узок и смраден, всегда связан с узостью в подходе к человеку и культуре. Интернационализм широк и светел. От него светло на душе. Дружеское чувство к культуре других народов не означает ни отказа от своих народных начал, ни забвения отчизны. Не означает он и того, что надо глотать всё без разбора, особенно то, к чему не привык наш желудок. Только и всего. Но и это кому-то покажется чересчур вольным. Всё нельзя. Эзопов язык и тот читается вглубь на семь пядей.

***

Как много в жизни, в каждом шаге, мешает человеку быть самим собой! Но что это значит: быть самим собой? Злой хочет быть самим собой, и добрый. Но ведь человек не рождается злым. Будь самим собой, но знай, что над тобой моральный закон.

***

По радио «Живой труп» Л. Толстого, старый спектакль, из которого помню с детства песню необыкновенной красоты на патефонной пластинке. Поднялось всё со дна души, о чём больно вспоминать, вся сладость прошлого и горечь утраты, всё, о чём и сказать не могу. Как хотелось бы бросить ложь, скуку этой жизни и уйти… Но как и куда…

***

Жаль, что люди утрачивают простые и ясные понятия. Совесть, например. Если бы основой морали стало убежденье, что совесть самая большая ценность человеческого мира, основа всего, может быть, тогда легче решались бы и другие трудности. А пока одна ниточка лжи наматывается на другую. Получается целый моток, да ещё перепутанный. Как его распутать?

Как отдельный человек утрачивает сокровища детства, так и человечество, чем дальше идет, тем всё меньше понимает основы жизни, истоки и ценности её.

Ложные святыни

― Как он смел, ― говорят о таком-то, ― поднимать руку на общие наши святыни!

Поднимать руку на святыни нехорошо. Но на ложные можно и должно во имя настоящих.

Надо…

Надо, надо, надо… быть упрямым, сильным, всяким, только не самим собой. Вот нынешние молодые, да и не только они, перестают быть похожими на естественных людей и становятся похожими на роботов с заданными программами.

Все и каждый

Мне не нужны справедливость и рай для всех, если нет человека. Мечтаю о тех временах, когда всё мною написанное будет принято живыми людьми как естественное слово, естественная потребность души. Если бы такие времена настали, я радовался бы не только за себя ― за мою родину. Будет ли это? Живые души, живая жизнь!

***

Остался ли у нашего народа дух? Иногда кажется, что нет. Страх притупил всё: совесть, чувство чести, мысль.

Литература всё ещё остается совестью и мыслью народа, его живой душой: А. Солженицын, Ю. Трифонов, В. Белов, В. Астафьев, В. Распутин…

***

Для чего существует литература? Конечно, для души, ответит каждый. Но душе нужно сегодня одно, завтра другое. И литературу ей подавай разную. Как быть? В настоящей литературе быстротекущее должно отражать вечность.

***

Самоограничение ― источник духовного роста. Это давно известно. Но не всем. Истина никогда не бывает всеобщей. Самоограниче6ие ― рычаг архимедов. С юности искал я этот рычаг самоограничения и в то же время искал удовольствий.

Бывает, что человек расплывается в желаньях и топит в них свою душу. И наоборот: всю силу свою устремляет в одну точку и поворачивает что-то… и ломает. Сила оказывается не в тех руках.

Дух

Дух ― это то, что над человеком витает, чем он пахнет. И если человек весь в заботах вещественных, земляных, то какой дух от него? И если так веками: заботы о пище, о животе, обманы, хитрости… И если много таких? И среди них, как среди гробов невапленных, ходят несколько живых душ, задыхающихся от смрада, как огоньки свечи в затхлом склепе?

Ложь

Всякий лгущий живёт двойной жизнью. Сначала это тяжело, для некоторых даже непереносимо, потом мало-помалу становится привычным.

Трагедия

Всё больше склоняюсь к мысли, что жизнь человеческая ― трагедия без всякого высшего смысла. Все ценности жизни здесь, на земле. И вера тоже только земная ценность.

В сущности, как одинок человек! И какое это редкое счастье ― найти близкую преданную душу. И как надо беречь это редкое счастье. И несчастье тоже. Ибо рано или поздно придётся расстаться. И тут надо смотреть так, что близкий человек вышел куда-то, а в душе оставшегося он продолжает жить.

***

На лавочке рядом человек с юга. Хочет знать, как устроить сына в институт. «У нас такие дела делаются просто ― дал сто рублей, и дело сделано». Говорит об этом не стесняясь.

Так у меня было: сначала интерес к человеку другого народа, потом неприятно. Встал и ушёл.

***

О, Кейси как-то сказал, что пьесы пишутся не для того, чтобы их изучали, а для того, чтобы их смотрели и наслаждались. То же можно сказать о литературе вообще.

А человек живёт не для того, чтобы над ним экспериментировали.

Искусство же существует не для того, чтобы от него чего-то требовали, а для выражения художественного чувства.

Золотые яблоки

Золотые яблоки висят в саду счастья, как в детских снах. Как хорошо тянуться к ним и срывать иногда! Но я так давно не был в райских садах!

Перекличка

Мой ранний рассказ о любви написан под влиянием и как прямая перекличка с пришвинскими страницами дневников и его романа «Жень-Шень», как моя вариация на ту же тему. Так сошлось тогда, что своё, пережитое я мог выразить только такими словами.

– – Как должна была, наверное, быть счастлива женщина, любимая такой любовью, – сказала мне одна дама, прочитав мой рассказ.

А, между тем, девушка даже вряд ли знала о моём чувстве к ней, хотя, может быть, и догадывалась. Но счастливой себя от этого вред ли чувствовала. Даже не очень замечала меня. Была увлечена каким-то красавцем, много танцевала с ним на площадке городского сада.

Так получилось, что я не только своё узнавал в чужом, но у меня и в жизни было почти то же самое.

***

Перед сном стихи И. Анненского. Ночью, во сне, в какой-то далекой, не похожей на нашу, стране; чувствовал себя счастливым. Может быть, это была страна, которую я ношу в своей душе как обещание и возможность лучшей жизни. Уже перед утром в полусне строчки:

Кто б так любил,

Кто б так пылал любовью,

Мне не найти уж больше никогда…

Во сне река чувств текла свободно ― и это было счастье. При пробуждении внешний мир сразу стал вставать препятствиями. Так, наверное, и в творчестве. Когда пишешь, освободившись от преград, чувствуешь себя счастливым. Одни пишут в грёзах и для грезящих. Это волшебники. Другие ― трезво, для тех, кто трезво читает. Это реалисты.

***

К пишущим, но не пробившимся в издательства или в Союз писателей, у нас относятся как к людям второго сорта. Каждая рецензия, каждый отказ в признании – способ ещё раз унизить, указать им место в углу. Будь ты хоть семи пядей во лбу, без членского билета, без бумажки сам по себе ты ― ничто. Зато ничтожество со степенью ― шишка. Его величают, чествуют. Так было, впрочем, во все времена и, вероятно, будет до Страшного суда.

***

Надо… надо… надо… Надо так… Надо этак… А надо только одно: быть самим собой, каким создала тебя природа. Но ведь бывают и уроды. Как быть, если природа создала человека убийцей, нравственно кривым и горбатым?

***

В сущности, всё, что совершается с человеком, было и есть проверкой на прочность, на порядочность, на благородство. Страшный суд земной руками дьявольских слуг.

***

У всякой власти, какой бы она ни была, должна быть традиция управления, корни в истории. Когда корни эти вырываются, традиции, обычаи ломаются, то из самых лучших намерений ничего хорошего не получается. Отсюда многие ошибки, почти всегда в слезах и крови. Именно так было с большевиками. Власть без опыта управления, вопреки обычаям. Но и она принуждена была, в конце концов, с этим считаться. Однако только то и делала, что с этими обычаями воевала. Не считается и сейчас.

***

Простуда. Долгое недомогание. Постепенно выхожу из этого тумана, будто выползаю из старой шкурки. После болезни чувство нарастающего счастья, света и тепла. Подумалось, что, может быть, дети оттого счастливы, что тоже принимают мир как будто после заточения во чреве матери. И, чем дальше от жизни, тем больше болезнь. Тогда само небытие ― самое большое несчастье.

Мудрец Сакья-Муни учил, что жизнь ― это болезнь. И что, где жизнь, там страданья, и лучше не жить. Ну, а если нежизнь ― болезнь ещё большая?

***

Январь, а дни такие тёплые с полным и всё прибывающим светом. Всё тает, голуби начинают рыдать страдальчески-страстно. Господи, как прелестна, мучительно-сладка жизнь в своем весеннем пробуждении, в пору надежд!

***

В молодости главный закон жизни – наслаждение и стремление к наслаждению. В нём тонет всё: и болезни, и страданья. Молодые не понимают, как можно отказаться от наслажденья. А для человека пожившего и узнавшего что-то ещё, оно просто уходит с первого места, и на смену приходит что-то другое.

Само наслажденье остаётся и вкус к нему не утрачивается, но оно уже не господствует над человеком так безраздельно, как в молодости. И это тоже один из видов свободы.

***

Как противна душе всякая муть, всякий обман! Вот мы и отходим, и сторонимся, уступаем дорогу. Уходим туда, куда бесстыжим людям входа нет. Здесь они хозяева, но дорогу в нашу сокровенную жизнь они никогда не найдут.

***

День переменный. Солнце то выходит и набирает силу, то опять скрывается. И так до вечера. К ночи же опять белая заволочь в небе. Ни звёздочки, ни просвета, как будто занавеска задёрнулась, и мы остались одни, разлученные с вечностью.

***

Остро, как в юности, прошла надрезом знакомая боль по сердцу оттого, что не пришло что-то, чего ждал, искал, на что надеялся, во что верил; та жизнь не пришла, то счастье, для которых рождается человек. Может быть, и приходила, да я не узнал, не мог встретить, удержать.

***

Давно уже не смотрю на свою жизнь как на путь к счастью, к славе, а только как на возможность сказать что-то своё людям. Пророков в наши дни много, но я знаю, что у меня был бы свой читатель.

Лишние люди

Несчастий так много, а сил всё меньше. И всё чаще приходит мысль о прекращении жизни. Уйти, как уходит окружённый солдат, оставляющий для себя последнюю пулю в обойме, чтобы не сдаваться, не ведать глумления.

Говорят, в наши дни нет лишних людей. Нет, этот тип вечен. Мы все ругаем Рудиных за слабость, а разве они виноваты, что тратили лучшие силы не на борьбу клыками и когтями, а на служение мечте? Да, этот мир не для мечтателей.

***

Всю жизнь, с самой ранней юности, только и делал, что бился, как рыба головой об лёд, и так и не нашёл лунки. И как мало видел помощи! Ни радости, ни надежды, ничего. Единственное облегчение: сказать об этом. И то только для себя.

Хожу в поисках места. Чиновники смотрят странно, как на человека, свалившегося с луны.

Нервы дошли до того, что воробьиный крик за окном нестерпим. Беспокойство точит и сверлит, особенно ночью.

– У вас трудный характер, ― говорят знакомые. ― Надо меняться.

Странное пожелание: ведь душу перекроить нельзя. И зачем? Для удобства начальников и окружающих? Не понимают, что, требуя этого, впадают в самый тяжкий грех насилия над душой.

***

Человек рождается с задатками характера, больше даже скажу, с задатками судьбы. Всё это в нём свернуто до срока, как в чашечке цветка. И жизнь не что иное, как постепенное разворачивание заложенных качеств.

Есть от природы характеры счастливые, и есть несчастные. Можно помочь человеку жить, смягчить резкие углы, сделать так, чтобы лучшее в нём вышло на свет и расцвело, но изменять основы характера опасно, противоестественно.

Вот говорят о человеке: он хочет быть лучше других. А отчего он хочет этого? Может быть, просто боится, что если станет в ряд, замешается в толпу, то к свету ему уже не пробиться. А без света он жить не может. Вот он и ищет отдельного места и защищает своё право на это.

***

Как мы безжалостны и больше того: жестоки друг к другу. Жестокость наша от грубости жизни, от притупленности чувств, от малодушия.

Бывает такое на душе, так досаждают тебе злыдни и слепни, что появляется мысль: хорошо на этой земле только мёртвым.

***

Всегда рассчитывал на высшее понимание своих поступков, а встречал их низменное толкование. Непонятно, откуда берётся в людях это желание огрязнить, замарать человека? Немного стоят такие люди. Но как тяжело сносить поношение даже и от них! Мне больно не только оттого, что страдает самолюбие, но и оттого, что стыдно глядеть в глаза таким людям, стыдно за них самих. Но они этого даже не понимают.

– Вам дано пострадать, ― говорят верующие люди. ― Радуйтесь, а не ропщите. Не отказывайтесь от креста. За страдания вам воздастся Там, как и вашим обидчикам за обиды.

Но я хочу справедливости здесь, на земле.

***

После больших обид иногда думается: как жить с людьми, куда идти, и что нет тебе места в жизни. А коли места нет, жить невозможно, бессмысленно.

Самоубийц всегда предавали проклятию. За что? Ведь они убивали себя уже после того, как их убивали другие. И не на них этот грех.

***

Говорят, и уныние грех. Но это душа стонет. Что живая она. Если всё у тебя плохо, а тебе нипочём, ни совесть не болит, не душа не кручинится, значит то и другое мёртво. И это уже грех ни с чем не сравнимый.

***

Зло часто так неожиданно, непонятно, предстаёт в таких разных обличьях, что люди теряются, спрашивают себя: что делать, как отличить чёрное от белого? А когда отличают, не знают, как спастись от зла, которое кажется всесильным. Ответ один: зло не властно над той душой, которая его не признаёт.

Обиды

Не разжигай себя воспоминаниями обид, ибо сердце, полное зла, подобно сосуду с нечистотами. Тотчас прощай и молись за обидевшего тебя, говорят апостолы. И очистишь душу, и исцелишь её ― и победишь зло.

Помни: не ждать от людей воздаянья, не оглядываться по сторонам. Только так можно с достоинством пройти свой крестный путь. Через ошибки, муки, горячность первого чувства. Всё остальное пустяки. Непонимание горько. Но переживи и это. Другого пути нет.

Сторонись ложных пророков. У них место красит человека. Подлинных ценностей не понимают и убивают, не замечая. Убьют и зачеркнут всё что угодно.

***

На мои слова о совести многие смеются и машут рукой. Эк, дескать, чего захотел! Её давно нет. Но ненужность личной совести означает утрату верховного закона, отказ от ясного различения добра и зла. Жить без этого закона нельзя. Восстановление личной совести должно стать задачей современности.

***

Все мировые религии привлекали людей воспитательной основой нравственности. Это отвечает инстинкту стихийного ученичества человечества.

Страдательная и сострадательная этика христианства привлекает людей надеждой на отечески милосердный и справедливый суд, на возмездие за зло, верой в то, что добро не должно быть с кулаками.

***

Взял наугад Т. Манна «Будденброки». Страницы о Ганно. Нет, это роман не о «вырождении буржуазной семьи», как пишут толкователи, а о чём-то более глубоком. Разве тонкость чувств – это вырождение? Если так, то и вся цивилизация с Моцартом и Бетховеном – несчастье и вырождение.

***

Сочувствие и понимание женщин. Удивляюсь, как низко ставят мужчины, в большинстве своём, женщину, не постигая таких её качеств, как сострадание, милосердие, тонкость чувств и ума. Ведь, в сущности, женщина и глубже, и умнее, и благороднее мужчины. Может быть, оттого, что больше любит, а милосердие, сострадание и мудрость берут начало в любви.

Судьба женщины трагична. Душа её, как дерево, растёт вверх, цветёт и источает благоухания, но пора цветения ― это пора завязи, из которой появляется и растёт плод, тяжестью своею клонящий женщину к земле.

Время зрелости

Время проходит у всех по-разному. И не возрастом определяется взросление, а восхождением к истине. Не к истине в светском понимании, а к Спасительной Истине. Время моего язычества прошло, я стал не старее, а старше, и, может быть, в чём-то даже моложе.

Измена

Все мы привыкли говорить: князь Курбский России изменил. Так ли? России ли? Или дурному правлению? Родине он служил, пока мог оставаться человеком. А от холопской жизни да пёсьей службы проку не видел. И о нём ли одном такое сказать можно? А наши эмигранты 19 и 20 столетий? Да и лучшие из нынешних…

Чужая культура

Запоминается то, что часто видишь и слышишь. Но если часто видишь и слышишь чужое, оно становится твоим. Тяга к чужому ведёт к забвению своего. Хорошо, когда чужое ― это забытое твоё. Но если чужое привлекательно только потому, что оно из-за моря? Влечение к такому чужому сродни детскости ума, а то и прямому воровству. Навязывание же чужого есть форма культурной агрессии против самих себя, предательство. В результате – неуважение со стороны и самонеуважение. Не надо способствовать собственному покорению. Чаще обращаться и корням и истокам родной культуры. Это очищает душу.

Простота

О простом, доступном человеке говорят: «Душа-человек». И открытые люди всем нравятся. Но и простота имеет свои границы, иначе это уже не простота, а то, о чем говорят: «Ему хоть в глаза, всё божья роса». Теряя меру, простота становится некрасивой, и широта души делается пустотой.

***

Право на искренность, на откровенность ― одно из самых естественных прав, потребностей человека. А многие ли этим правом в наше время пользуются?

***

Старая радиозапись. Эдит Пиаф ― голос прошедшей эпохи, когда ценилась красота искреннего чувства. На каком резком переломе эпох мы живём!

Пушкин

От стихов Пушкина впечатление такое, что всё ему легко, и нет предельного душевного напряжения. Даже о глубоком как-то вскользь. Будь он Уже, менее блестящ ― и был бы ближе душе. Ведь дорого всегда заветное, одна нота даже. Что удивительного, что радикальная молодежь когда-то кричала: «Некрасов выше Пушкина!» По-человечески, в каком-то смысле, да. Ибо Некрасов сострадал боли каждого, был верен одной идее, нравственным однолюбом.

«Печной горшок тебе дороже», ― писал о таких Пушкин.

«Да, дороже. Я в нём не себе одному, я в нём другому бедняку похлебку варю», ― отвечал Белинский.

В смысле сострадания русская литература начинается, конечно, не с Пушкина, а со «Слова о полку Игореве», протопопа Аввакума, Радищева, Гоголя, Достоевского. Но в смысле красоты душа, конечно, тянется к Пушкину.

***

Пушкин, в известном смысле, действительно, наше всё. Но зачем же носиться с ним, как с писаной торбой? В миф о Пушкине влито столько соков, столько лучших чувств, что он теперь представляется нам полубогом. Но в жизни для своих современников он таким не был. Его сопутники, тем паче противники, принижены.

В строгом смысле академической, то есть, вполне правдивой науки о Пушкине, как и обо всём его времени, всё ещё нет.

***

Одна из гениальных догадок Пушкина ― это «гений и злодейство», перетекающая у Достоевского в формулу «всё позволено». У Пушкина вопрос, у Достоевского разгадка в объемной форме психологического романа. Гений и злодейство в жизни совместны как тень и свет, добро и зло. То и другое есть в каждом человеке. Но гений (понятие античное, не христианское) ― не самый совершенный тип человека. Совершенный – это положительно прекрасный, то есть, духовно светлый человек. У Пушкина Моцарт ― и гений, и светлый человек.

Люди чаще всего злы и завистливы от неталантливости. А если злы талантливые, то не от таланта. Талант как раз то, что освобождает от зла, поднимает над ним.

Пословицы

Кто в мехах, тот в грехах. Новое помело, да на старое повело.

Категоричность

Когда меня упрекают в категоричности, я отвечаю, что всякая мысль категорична в силу своей законченности. Категоричность тона ― другое дело. Она от неумения слушать и уважать чужое мнение. Упреки же в категоричности мысли ― тоже своего рода категоричность, только охранительная. Надо уметь принимать мнения и, не соглашаясь, высказывать что-то равноценное по силе. И тогда победит не категоричность, а более сильный довод. Категоричность законченной мысли ― от веры и определенности. Такова категоричность Льва Толстого.

Юмор

Смех смущает душу, морщит её, как ветер воду. Разве это аксиома, что человек непременно должен быть весёлым и оптимистичным? От печали иногда становится светло, а от смеха грустно. Настоящие юмористы самые печальные люди на свете. (Гоголь, Диккенс).

Ирония

Ирония как защита от скорби и пошлости жизни. Не такова ли она и в литературе?

Интеллигентность

Интеллигент ― это житель гор. Он сильнее и выше духом, чем житель долин. Высокий дух всё преображает. На высоте призраки тьмы рассеиваются, шум и суета остаются внизу. Но к этому, конечно, нужна ещё и доброта. Иначе высота станет высокомерием.

Книга

Постепенно для думающего и читающего человека наступает время, когда книга становится лучшим собеседником. Она не обидится, не обидит, даст все наслаждения чувства и мысли.

Пустоты

Из нашей памяти на несколько десятилетий были изъяты мысли и чувства, выражавшие духовные особенности нашего народа, высшие его достижения. Не издавались многие страницы Достоевского, Андреева, Бунина, славянофилы, религиозно-нравственные сочинения Л. Толстого, философы и сама Библия, весь «Серебряный век»… Образовались пустоты. Пророками стали второстепенные умы. Но теперь, когда многое к нам возвращается, эти маленькие пророки отодвинулись, потускнели и уже ничего не могут сказать нам о нас самих. Промежуточный этап культуры миновал. Перевязанные сосуды освободились, и задержанная кровь вновь пошла по капиллярам. Постепенно она дойдет и до сердца народа и поднимется к разуму.

Сон разума

Кто-то сказал, что детство ― это сон разума. Но такой сон должен быть и у взрослых. День сменяется ночью, и бодрствование – отдыхом. И это совсем не обязательно приводит к дикости и невежеству. Бывают сны-мечты, сны-предчувствия и сны-пророчества. Ночь минет, настанет день, и человек проснётся с памятью о том, что видел во сне, и будет долго носить это в себе и в жизни искать. Не все сны плохи, есть среди них и «золотые», нужные душе как воспоминания о счастье. Надо радоваться, что бывают такие сны. Проснуться никогда не поздно.

Равнинный характер

У П. Я. Чаадаева нашел объяснение русского характера и нашей истории. Всё: от географии до этноса обещало создание равнинного характера, склонность к крайностям. И особый тип христианства: православие с его культом Воскресения в отличие от западного Рождества.

Надо бы упомянуть и о широте души, и об особом чувстве времени.

Здесь до Чаадаева был Гоголь, писавший где-то о единстве географии и характера народа.

Помню, когда в девятом классе высказал в сочинении на свободную тему такую мысль, учитель разгневался и поставил мне единицу.

Анкетный вопрос

«Что бы вы взяли с собой на необитаемый остров, какие три книги?»

Я взял бы дневники Пришвина, что-нибудь из Бунина и «Тихий Дон» Шолохова. Но вообще-то нет такой книги, включая Библию, которая заменила бы мне все остальные.

Жизнь и свобода

«Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идёт на бой…» Великая мысль. И народ становится великим, когда она делается его достоянием.

Сколько людей читали и читают эти строчки Гёте, но мало кто сознает их подлинный, глубокий и трагический смысл. Ведь свобода достигается иногда ценой жизни. Ты погиб, а народ живёт. И не так уж важно, помнит ли он тебя, хвалит или порицает, как в сказке Горького о Данко.

***

Самое дорогое – быть самим собой. Право это добывается в жизни каждый день заново. Если в человеке, в целом народе живо это чувство, всё остальное они добудут сами. Но чтобы быть самим собой, надо опять-таки мужество. Путь к себе полон трудностей и опасностей. Не все могут дойти до заветной цели и открыть её. Многие выбирают другую дорогу: одурманиться, забыться, уснуть. И так в полудрёме прожить всю жизнь. Если так век за веком, поколение за поколением, то сколько же тьмы вокруг и как мало света!

***

В конце концов, здоровые люди всегда становятся борцами. Можно не победить, не получить награды, но и не уйти без борьбы. Без неё просто нет жизни.

***

Есть разные способы движения. Бывает так, что никаких практических результатов мы не видим, но это не значит, что человек стоит на месте. Не надо бояться, что ты отстанешь от века, не надо гнаться за скоростью. Всё твое движение внутри тебя.

Вера

Без веры сердце засыхает, как дерево без дождя. Когда в душе нет потребности верить, человеку некуда идти, нет радости, нечем жить. Если говорить просто, то вера ― это чувство. Она идет рядом с надеждой и заканчивается любовью. Всякая вера лучше безверия. Вера ― это обещание. Ничьё сердце не остается равнодушным перед обещанием.

***

Время от времени возвращается загадка религиозного сознания: откуда оно в человеке? Думаю, во все времена обращение к религии было спасением от идиотизма жизни, единственным способом обрести равновесие, внутреннее достоинство, свободу. Не этим ли путем пришли к религии многие наши вольнодумцы (Достоевский, Толстой).

Лев Толстой

Синод осудил в Толстом его личную дерзновенность, дух сомнения и обличения. Он объявлен ложным пророком и предан отлучению от церкви. Он расходится с синодом и постановлениями соборов догматически. Но для нас главное не это. Учение его выстрадано. И никто не вдохнул в наши глухие десятилетия атеизма больше жизни в христианство, чем это сделал Толстой. Мы узнавали о Боге из его сочинений, когда все другие источники были закрыты. В церковь нас не пускали дружинники и старушки. Мы были настолько невежественны, что автограф из «Анны Карениной», который не посмела снять цензура: «Мне отмщенье, и аз воздам», был нам непонятен, но намекал на тайну, которую мы пытались истолковать. Давно пора бы снять анафему с этого человека и предать ей тех, кто гнал и гонит Христа.

Совесть народа

Хороших писателей много. Великих единицы. Есть что-то больше таланта. Может быть, это совесть. Таков Лев Толстой.

***

Непротивление Толстого каждый понимает по-своему. Большей частью, буквально. При этом забывают о смысле целого выражения: «Непротивление злу насилием». Сопротивление злу тут есть (на этом построено учение: на борьбе со злом), но не оружием, а добром и неучастием во зле. Противоречие тут есть, но оно есть и в учении Христа.

Всё сказанное ими не надо принимать буквально, как последнюю истину, но как путь к истине.

Всё, что думал и говорил об этом Толстой, правильно, и надо подходить к этому без пиетета, но с любовью.

Литература

Литература, даже самая хорошая, захватывает только часть души. Бывает и так, что написанное художником, и вовсе неприложимо к той модели жизни, внутри которой мы живём.

Вот почему нельзя жить только в воображаемой сфере литературы, в её замкнутом пространстве. «Читали? Видели? Слышали?» Нельзя быть всё время под воздействием чужих мыслей, вкусов и чужого опыта.

Выбор

Личная свобода проявлялась во все времена в выборе между добром и злом, между другом и врагом, между честным и подлым поступком. Сложных узлов было меньше. Теперь человеку труднее разобраться в том, что ему выбрать. Поток чужих воздействий стал гуще и сильнее и всё нарастает. Тысячи радиостанций и газет вбрасывают в сознание человека нескончаемый поток самых разных сведений. И нет времени разобраться.

***

Свобода состоит в возможности пользоваться своими способностями. Это и есть основное право человека. Если оно нарушается, все разговоры о правах ― пустая болтовня. Человек не может найти себя, если не знает своих возможностей.

Дворянское воспитание

В редакции, заговорив с молодой сотрудницей, встал.

– У вас дворянское воспитание, ― сказала она. ― Наши никогда не встают.

Между тем, что могло быть естественнее?

И так всегда. Как только человек естественен, говорят о его будто бы особом воспитании. Думаю, дело не столько в воспитании манер, сколько в чистосердечии. Поступай, как чувствуешь, – и выйдет всегда хорошо. Разумеется, если чувства изначально не искажены. Чистосердечие ― это тот источник, из которого мы черпаем понимание добра и зла, красоты и безобразия.

Чистоту сердца и надо прежде всего беречь в себе.

Письма Чехова

Где-то в письмах А. П. Чехова есть строки о том, что он не заслуживает дурного к себе отношения, так как никогда не клеветал на коллег, не злобствовал по поводу чужих неудач, не лез в двери издательств и вообще старался не появляться в тех редакциях, куда его не звали. В его писаниях есть ошибки, слабости и противоречия. Но это объясняется размерами его дарования.

Если бы хотя бы половина из ныне пишущих могла бы сказать о себе что-нибудь подобное…

***

Если бы меня спросили, какие завоевания за последние 70 лет представляются мне особенно важными, я бы ответил, что главное «достижение» эпохи: усреднённый человек, не способный на яркие чувства и поступки, боящийся правды. Даже самых стойких из нас постепенно склонили к согласию с тем, во что в глубине души они не верят. И второе «достижение»: мы научились лицемерному языку.

Эпоха трагического макиавеллизма, обернувшаяся всеобщим разочарованием. Никто не может ни говорить, как думает, ни чувствовать, как хочет, да уже и не умеет.

Мы приобретали и теряли, вернее, у нас отнимали. Крестьяне приобрели и потеряли землю, рабочие приобрели и потеряли политические права, интеллигенция получила и потеряла свободу мысли, а все вместе что-то очень важное. Выиграла только власть. Но, съев всё это, она потеряла разум.

Возвратилось то, что было когда-то при татарах: неспособность к действию, к волеизъявлению, нечто близкое к явлению паралича или летаргического сна. Если это так, что может вывести нас из этого состояния?

***

У Маркса, особенно у Энгельса, везде присутствует живой человек, мера всего человеческой жизнью. У нас отдельный человек признаётся только на бумаге. В жизни ему не находится места. Всё человеческое, отдельное кажется вызовом самому существованью государства. Эпоха личного аскетизма с оборотной стороной ханжества.

Между тем, жизнь и смерть остаются мерой всех вещей. Не только для будущего должен жить человек, но и для настоящего, иначе всё оборачивается какой-то надчеловеческой религией государства. А. Гельман напомнил об этом в своих заметках в «Лит. Газ.». Сначала отдельная человеческая жизнь с её естественными радостями и горестями, а потом государство. Такая простая мысль! И как же нужно было перевернуть всё с ног на голову, чтобы она показалась революционной, колеблющей основы. Да, сначала человек с его совестью. Что не только не исключает ни жертвенности, ни высоких идеалов, а даже находит в этом условие полноценного существованья.

Современный анекдот

В поликлинике прошу сделать мне перевязку потуже: ослабла повязка. Врач, молодой человек:

– У нас каждый гражданин Советского Союза обязан уметь делать себе перевязку сам.

Всё это с полной серьёзностью. Остаётся только, как писал Тургенев, «вложить в уста перст изумления».

***

Толкуют о назначении литературы, о пользе её и бесполезности… А всё назначение её в том, что она пробуждает душу. Если читаешь ― и в душе твоей что-то сдвинулось: значит, цель достигнута. И это при том, что никакой цели художественная литература перед собой не ставит.

Литература― это дар творчества, созидания, который через писателя переходит к читателю. И, значит, ещё и акт дарения.

***

Старая русская речь на «о», ещё кое-где звучащая («понятно», «хорошо», «мамо»), откликается чем-то целомудренным и простым, бережным, как будто человек каждый звук в слове опускает на землю, как ребенка. Аканье рядом кажется наглым, а когда-то нравилось в его московском произношении.

Чехов и музыка

Слушал передачу «Чехов и музыка». Веяние красоты. Красота во всём: в словах, в чувствах, в звуках музыки. Чехову казалось, что настоящая красота впереди. Он верил в будущих людей, как верят все хорошие, добрые люди в своих внуков, правнуков. Но прекрасное было тогда. И если бы Антону Павловичу сказали, что наш мир всё более влюбляется в безобразное, он бы не поверил.

Время понижения художественного вкуса. Всё слишком жёстко и несвободно.

***

Жизнь не стоит на месте. Никто и ничто не может её остановить. Но есть разные способы движения. Бывает так, что никаких внешних результатов мы не видим, но это не значит, то человек стоит на месте. Его деятельность происходит внутри. Если вы не практик, не надо гнаться за скоростью. Есть движение внешнее и внутреннее. И что быстрее и лучше, это ещё вопрос.

Дух милосердия

Дух милосердия, когда-то неразлучный с образом врача, в особенности, медицинской сестры, выветривается, вытесняется грубостью, бездушием и ненавистью. Как часто мы наталкиваемся в поликлиниках и в больницах на тон нетерпимый и презрительно-грубый! Страждущий жаждет не только исцеления для тела, но и участливого слова, хлеба духовного, а вместо этого получает камень в руке. Тон многих медиков напоминает обращение тюремных врачей. Избави бог, проскользнёт человеческая нотка: это так странно ― гораздо проще и привычнее грубость, жёсткость.

А сами наши посетители медицинских, да и всяких иных учреждений? Много людей хороших, участливых, но есть такие, что, точно, вчера слезли с ветки: людьми ещё не стали и неизвестно, станут ли когда-нибудь. Первая реакция в споре – злоба, звериный крик с оскорблениями, они так и летят из зева. Приходилось мне видеть одержимых в церкви: кричат теми же истошно-злобными голосами, это кричит из них дьявол. И в грубых людях также кричит дьявол ненависти.

Жестокость

Откуда этот нарастающий избыток жестокости? Причин, конечно, много. Но главная, кажется, в том, что иной человек сам давно перестал страдать, болеть совестью и болеет только гриппом. Что толку говорить такому человеку: берегите ближнего, в нём вы? Не остановит его и такая мысль, что люди тратят треть своей жизни на злобу, дрязги, мелкие счеты.

Давно сказано: учитесь уважать себя в другом и другого в себе! И как трудно это усваивается людьми.

Человек, конечно, от природы несовершенен, но нам даны примеры совершенства, и есть потребность быть лучше. Надо помочь человеку открыть в себе потребность совершенства.

Умные и глупые

Как это странно, что люди глупые и малообразованные во все времена стремятся управлять людьми умными и знающими! Как можно управлять миром, если в своей голове не можешь навести порядок? А, тем не менее, так есть.

Отчего глупые не понимают, что они глупые? Думаю, ум многих людей как бы застывает с детства. Неумные не понимают вред, который наносят своей деятельностью, и никогда не сомневаются в правильности заведённого порядка. Думающему человеку при таком положении вещей нет места.

Будет ли когда-нибудь так, что исчезнет зависимость одного человека от другого, и каждый будет жить по-своему в согласии с другими? Умные и глупые будут и тогда. Но глупые уже не смогут помешать умным жить по-своему.

***

Был человек как человек, даже ничего себе. Но вдруг попал в начальники. И вот уж не узнать его. Не новость, что когда люди посредственные волею случая выходят в командиры, они становятся врагами всего оригинального. Не ново. Но каждый талантливый человек, сталкиваясь с этим, заново открывает для себя странность такой метаморфозы. И открывает через боль и кровь.

Общее и своё

Общечеловеческое и национальное… Оба эти начала глядят в разные стороны, но где-то, обегая положенный круг, обязательно встречаются. Только для разных людей по-разному. Для одних общечеловеческое оборачивается безразличием к национальному. Этим всё родное трын-трава, прошлое ― стыд один, удобрение, от которого надобно поскорее отвернуться и нос зажать. Кто ступил на дорогу космополитизма, тот ступил на зыбкую почву. Но, и следуя по узкой национальной дорожке, придёшь только в знакомое село и нового ничего не узнаешь. Надо идти к людям, какой бы национальности они ни были. Хороший человек везде хороший. И как приятно встретить такого человека в другом народе! Удивительное чувство человеческого братства.

Всечеловечность

Всечеловечность не означает отказа от своей народности. Народность же не в том, чтобы быть похожими на всех. Надо быть просто самими собой, не стыдясь этого. Не лучше ли быть просто русским и в эту меру быть частью всего человечества?

Всечеловечность за счёт народности, опыта отцов и дедов, а не отказа от них.

***

Как нельзя строить философию русской истории на Чаадаеве, так нельзя выводить «русскую идею» из «всечеловечности» Достоевского. В идее всечеловечности есть опасность расплывчатости, размывания коренного народного начала. Но, конечно, не надо замыкаться в узком национализме, в византизме, культурной моноэтничности. Прежде всего, быть самими собой, а общечеловечность скажется сама.

Воля личности

Западная свобода и внутренняя воля в русском народе. Смирение, сохраняющее внутреннюю волю. И бунты из-за воли, а не из-за западной юридической свободы.

И снова всечеловечность… Та ли это основа, на которой строится русский характер? Всечеловечность ― не вид ли сверхчеловечности?

Одиночество

Говорят об одиноких людях: «Он живёт для себя». Говоря так, желают сказать, что он любит себя, бережёт лучшее для себя, а от других утаивает, делиться не хочет. Но разве одинокий человек от скупости один, от бедности чувств?

Выводить одиночество из эгоизма: не слишком ли просто? Разве семейными людьми движет не эгоизм, когда они вьют гнездо? Разве не о личной радости мечтает каждый из них? Разве не для себя они живут, будучи связаны с другими?

Нет, видно, не всегда одиночество происходит из эгоизма. Бывает, одинокий человек живёт не только тем, что близко, а тем, что вне его. И вслушиваться в это становится главным занятием его жизни. Слушать лучше в тишине и одиночестве. «Выхожу один я на дорогу…». И вот то, что он там слышит, отдаёт людям. Это дается через отречение от личного счастья.

Пустынники

Уходили люди в пустыню для подвига духовного. Этому удивлялись, об этом слагали житийные легенды. А что до того было, как человек от мира отвернулся, упоминали вскользь, как об отжитом. А ведь нужна была большая беда, какие-то глубокие переживания, чтобы молодой, полный сил человек бросил семью, мир и ушел жить в пустыню. И ныне так бывает. И очень часто. Живет человек среди людей, как в пустыне. Вот о чём надо писать.

Бесконечность

Если подумать, то, сколько на земле неудавшихся жизней! И может быть, нет ни одной, в которой бы всё удалось. И ничего нельзя вернуть, ничего нельзя поправить. А ведь жизнь-то не шутка, начинаешь понимать, не случайность, не проба на репетиции. Она не повторяется. И как обидно, что, явившись из бесконечного, в бесконечность и уйдёт.

***

Говорят, жизнь: это движение. Значит, смерть ― прекращение движения. Чем больше странствуешь душой и телом, тем больше живешь. От каждого, даже самого маленького движения, что-то меняется в душе. Не хотелось бы, однако, измениться настолько, чтобы ничего не чувствовать при виде чужих страданий. Но чем я могу помочь моему другу? Прежде всего, конечно, своим живым чувством. Я жив памятью о нём. Но ведь и он живёт, пока помнит обо мне. Я отзовусь на его страданья, и он откликнется. Он подаст мне руку: и я почувствую, что жив ещё. Будем же помнить, что ни в какой другой жизни после смерти мы, всего вероятнее, уже не встретимся.

***

Если что и жалко оставлять в мире, так это минуты близости человеческой, когда душа с душою говорит. Вообще жить нельзя без воспоминаний, без боли, без слёз, без чувств человеческих. Жизнь там, где всё это есть. Искусство и должно заниматься таким сокровенным в душе человека.

Память

Чем больше человек забывает или уступает забвению по малодушию или беззаботности, тем меньше у него остаётся. Это незаметно, но итог плачевный. Меньше остаётся и от самого человека.

В упорном соблюдении обычаев отцов и дедов сказывается народность духа, не желающего покоряться чужим влияниям. Народ не побеждён, пока он не потерял себя.

Кирилл и Мефодий

На старой цветной церковной открытке, залетевшей в нашу жизнь как осколок разбитой мозаики, два старца в хитонах, два брата: Кирилл и Мефодий. Кирилл-Константин по прозвищу философ: смуглолиц, темноволос даже в преклонные годы, настоящий человек полуденных стран. А Мефодий ― седой и белый, как северный патриарх.

Красота

Красота ― высшая ступень всякого явления и дела. И в этом качестве сама себе цель. Но плохо, когда минуешь все предшествующие ступени, в особенности, любовь и доброту.

Без чувства красоты нет глубины, нет настоящей радости сердца. Чувство красоты необходимо искусству.

Плохие стихи

Стих бойкий, и уменье есть,

А больше ничего не счесть.

О ком это? Я бы назвал, да у каждого перед глазами сколько угодно примеров. Человек всю жизнь пишет стихи. Всем видно, что это не стихи, а плохая рифмованная проза ― он один этого не понимает.

Искусство

Сколько говорилось об искусстве, о том, что это такое! Сколько философских усилий затрачено! И это, в общем, хорошо. Плохо, когда за формулой забывается самое сокровенное, невыразимое. Формулу любви никто больше не пытается выводить. Когда-нибудь перестанут выводить в пробирке и формулу искусства. Из всех, прошедших, как весенний снег, определений, останется одно: искусство ― это мечта о лучшем!

Огонь Прометея

Боги наказали Прометея за то, что он свёл огонь с неба, потому что боялись, что люди, овладев стихией огня, станут сильнее богов. Так говорит миф. Но, может быть, они предвидели, что люди будут пользоваться даром огня во зло.

Как вспомнишь всех этих Цезарей, Ксерксов, больших и малых владык (им же несть числа) и всё, что творилось и творится под небом силой того же самого огня, так поневоле подумаешь: во благо и во зло он нам достался. Он и греет, и светит, он же и жжет пламенем атомных взрывов. Где огонь и свет, там и пожары и пепел. Бывает ли так, чтобы от света не падала тень, чтобы огненный цветок не кусался? Наверное, чем больше огонь, тем жарче и больше опасности пожара, и чем больше света, тем гуще тень. И от этого никуда не уйти. Вечный ласковый свет без тени и ровное тепло обещаны нам только в Царстве небесном.

***

Вот об огне говорю, что силой его совершались многие злые дела. Но ведь и от тьмы не меньше зла произошло, и если тьма – это невежество, а свет ― просвещение, то я за свет и против тьмы.

Внутреннее время

Очень не люблю, когда часы бегут или отстают. И до тех пор не могу успокоиться, пока не добьюсь точного хода. Нельзя дать времени течь, как воде сквозь решето. Нельзя, чтобы оно отставало. От этого страдает чувство жизни. Время на наших часах должно быть в гармонии с этим чувством.

Счастье

Всё моё ― в пережитых чувствах, в явившихся им на выручку словах. Это мои дети. Для кого-то пусть слово мое, как гадкий утенок, он и перья сосчитает и где что не так покажет. Только я про себя знаю, что у него нехороший взгляд и недоброе сердце. Он может не пустить моих детей в жизнь, к людям, закидать грязью. Но золото и в грязи блестит. Однажды кто-то нагнётся, поднимет и покажет другим. Вот и счастье мое. А другого, видно, не дано.

Вечный студент

Петя из «Талантов и поклонников» А. Н. Островского и Петя из «Вишневого сада» А. П. Чехова ― всё тот же тип вечного студента, у Чехова даже помолодевший, поюневший до романтической восторженности.

Два поколения: 60-х г. г. и начала следующего века. Случайно ли Чехов назвал своего студента Петей, не повзрослевшего «вечного студента», дон-кихота, одинокого мечтателя? Или как-то отозвалась в памяти пьеса Островского?

К «вечному студенту» надо бы вспомнить и тургеневского Беляева из «Месяца в деревне».

***

Какие ужасные школьные программы у нас по литературе! Какие вопросы на экзаменах! Какая уж тут художественная литература, какая красота, какое художественное чувство!

Музеи

Как в давние татарские времена в монастырях сохранялся свет знаний посреди всеобщего одичания, так теперь в музеях, светских монастырях наших дней, теплится лампада мудрости, зажжённая от большого огня прежней культуры.

***

В нашем быстробегущем мире музеи ― это микросреда, консервирующая устойчивые ценности прошлого, хранилище, в котором, как в генофонде растений, ждут своего возможного оживления семена лучшей жизни. Но здесь есть своя опасность. Чем лучше консервация, тем меньше свежего воздуха поступает в хранилище. Это ослабляет связи с живой жизнью.

***

В споре двух культов: предков и потомков музеи на стороне предков. В этом смысле их существованье нравственно необходимо. Между поедающими родителей потомками и жертвенными предками место музея на миротворной, жертвенной половине.

Огонёк на болоте

Повальный интерес к Григорию Распутину. Какой-то ансамбль «Бони-эм» поёт песню «Распутин» с ударением на последнем слоге. Что может быть соблазнительнее для расслабленных? Всё загнанное, нездоровое признало в нём своего пророка. Он как бесовский огонёк на болоте. Из мира Достоевского. Кто скажет, что Распутин чужой? Это наша косточка и наша кровь. В каждом из нас сидит свой Распутин. Он и в Гришке Отрепьеве, и в Аввакуме, и в Свидригайлове, и в юродивых блаженных. Залетел как будто из языческого мира. Когда-то такие люди становились вождями рода, племени и поднимали людей на большие дела или сеяли смуту в душах.

Тут что-то древнее, тёмное. Среди общей фальши он подкупал естественностью.

Имя это сразу стало мифом. И никто из ныне живущих не знает, каким он был на самом деле. Каждый видит в нём своё.

Общее благо

Бедное «общее благо»! Кто только не ездил на этом коне! Но общее благо по приказу превращается в общее зло. Труд по принуждению есть не свободный труд. Плоды его ничтожны, развращающее влияние невосполнимо. Он ― основа лжи. Можно «работать» не работая и «служить» не служа. Во лжи преуспевают хитрые. Вот такое последствие принудительного труда и навязанного силой «общего блага».

Творческое усилие

Если труд по необходимости создал человека из обезьяны, то труд как творческое усилие создает человека творческого. Только такой труд, в соответствии со способностями, образует достойный мыслящего и свободного человека образ жизни. Насколько широко захвачена таким трудом личность зависит и то, каким будет человек в отношениях с другими людьми, с миром природы.

***

Послушать иных людей из департамента нравственности, так и труд, и любовь, и семья – не естественная необходимость, а общественная, государственная обязанность. Если завтра объявят закон об обязательном браке, эти люди ничему не удивятся. Кто привык к языку принуждения, иного не понимает.

Диалектика революции

Революции совершаются во благо народа, но приносят с собой жестокость. Это объясняют диалектикой борьбы. Диалектика революции, конечно, есть. Только что это за диалектика? Теперь, когда мы узнаём правду, оказывается, что те, кого травили, стреляли и изгоняли, бывали и лучше, и человечнее тех, кто это делал во имя добра и блага народного. Впрочем, бывало, конечно, и наоборот. Революция зреет как возмездие за посеянное зло. Но, выплеснувшись на волю, став под знамя справедливости, сама становится не чуждой зла. Революция ― смута. В мутной воде ловят рыбку и нечистые на руку люди. Революция – не один алый цвет побед. Здесь правда должна идти вровень с жизнью и не оборачиваться ложью во спасение. Судья же над всем один – совесть.

***

С удивлением уже вспоминаешь, как это в прежние времена люди умели дружить, любить, быть участливыми без притворства. И не так давно это было, на нашей ещё памяти. Были, конечно, всегда и свои сенковские и булгарины, но были Пушкин и Дельвиг. Вот «пятницы» Я. П. Полонского. Сколько теплоты, тонкости душевной, деликатности! Это и есть сад культуры, «сад российской словесности». И какая разница с последними нашими днями! Души тщетно ищут друг друга, как корабли в тумане, а то и не ищут вовсе. Нет музыки отношений, согласия, нет сада культуры.

***

Важно не то, какой талант, большой или маленький. Важно, что он верен себе.

Поэт, как музыкальный инструмент. Он звучит в согласии со своей природой, иначе не может. Его ли за это порицать? Ломать ли инструмент, издающий не те звуки, которые хотят слышать критики? Дело знатоков судить, а не казнить. А то ведь сплошь и рядом: не понравилось, сейчас струны прочь ― и кончено. Карательная критика. С музыкальным инструментом ещё куда ни шло, а если сломаешь душу, как тогда? Но большинство критиков об этом не думают. Спят спокойно и даже с каким-то наслаждением ломают чужие души.

Одушевлённая вселенная

У поэта внутренний слух настроен по-особому, внутреннее зрение, как у человека, смотрящего в микроскоп и видящего то, что обычному глазу не видно. В любой пылинке, капле воды, в звуке голоса, в невидимом движении чувств заключена для него целая вселенная со своими отдельными мирами, а в них свои законы, свои драмы, свое течение времени.

Вот почему поэт дорожит такой дружбой и такой любовью, которая не разрушает это его состояние, а помогает ему длиться. Здесь всё полно неизъяснимой прелести, таинственности, как в движении космических миров, только теплее, одушевлённее. И это путешествие по одушевлённой вселенной – высшее счастье, доступное поэту.

Аура

Если у каждого художника своя аура, то у А. Блока она голубоватая, мерцающая, как столп тумана, поднимающегося к солнцу. У Лескова вся в кровавых муках рожденья. «Незнакомка» Крамского, краснощёкая, мордастенькая, ещё не из мира Блока, но уже и не из мрака Лескова. Блоковская незнакомка ― как лунный свет в ночном тумане.

А какая душа у Пушкина, Лермонтова?

Пушкин ― раннее утро, когда кругом всё ещё только просыпается, соловей пощёлкивает, а солнце уже радостно восходит. Лермонтов – внезапный полдневный мрак. Тургенев ― ясный жаркий полдень, ленивая истома деревенских полей. Толстой – как дуб посреди дубравы, тень от дуба, и в тени земляная яма. «Не хочу мира сущего, не хочу солнца. Хочу свою вселенную». Но потом, когда солнце стало склоняться к закату и тени стали гуще, он мир и солнце простил и благословил.

А Бунин? Спит и грезит наяву в сладком хмельном забытье. От солнца и томно, и хорошо, от дождей сладко, от вьюг и морозов песенно.

А Фет? Всю жизнь, как бедуин в пустыне; под покрывалом одни тоскующие глаза.

Тютчев как дух познанья, сомненья и любви, склонившийся над землей.

***

…Вот, когда выскажешь то, что на душе, можно выйти во внешнюю жизнь. Это и есть: «из себя в люди». Обязательное одиночество вначале. Сначала сущее: вдох, потом слово: выдох. Если вздохнул, значит есть воздух в груди, можно и выдохнуть, и сказать, и пропеть.

Ещё об А. Блоке

Блок кажется мне иногда лучом света, забравшимся в звёздное ночное небо, на такую высоту, на которую никогда не поднимался Пушкин. Его светлому гению такой звёздный романтизм казался претенциозным. Блок в сравнении с Пушкиным может казаться даже псевдопоэтическим. Незнакомки, прекрасные дамы, мистические предчувствия ― всё это не пушкинское. Его мотивы: земная жизнь, земные люди и моцартовская музыка.

***

В современном искусстве много жизненного сора. Случайное в жизни, а значит, случайное и в искусстве.

Вечное только в вечном; тем и зелено дерево искусства, и реализм – это не зеркало случайностей.

Я за искусство, освобожденное от случайностей.

И еще. Если искусство будет держаться за старые формы, оно умрёт. Моё стихотворение «Дневной полет». Непривычностью, жизненностью формы оно и смутило редакцию.

***

Современной литературе не достает обобщения, высшего света искусства. Она гонится за тенью дня сегодняшнего. Нужна не деревенская или городская проза, а человеческая честность. Иссякание жизни, грань катастрофы: вот о чём лучшие вещи В. Белова, В. Астафьева, В. Распутина, Ч. Айтматова. За человеческое в человеке, за вечное в жизни! С оглядкой назад, ибо не всякое прошлое мёртво, и не всякое новое обязательно и неизбежно.

Дом и семья

Два эти слова всегда стояли рядом. Без дома немыслима семья, и семья невозможна без дома. Теперь почти у всех только квартиры, жилища вроде гостиницы. И семейные связи приобретают временный характер. Квартира, даже в пять комнат, есть, а семьи нет. Нет связи внутренней между людьми. А можно жить в одной избе, домом, а не квартирой. Дом ― не жилая площадь, а обитель семьи, построенная своими руками, венец и вершина жизни.

***

Дом это ещё и стены, защищающие от мира, полного случайностей. Это возможность побыть одному или с близкими. Здесь ты сам себе господин и с вещами в ладу. Здесь ты в безопасности. Здесь ты равен себе самому. В пустыне или в безлюдном лесу ты песчинка в море песка, травинка среди бесчисленных трав. В доме ты – человек.

***

В жизни всё чаще бывает так: где особенно нужно милосердие, встречаешь бездушие или даже жестокость. Грубость и зло проникли во все поры нашей жизни.

Некогда врач и милосердие были одно и то же. От одного звука интеллигентного голоса старого доктора делалось покойнее на душе. Милое, наивное время! Где ты, чеховский доктор?

Ушло ли добро из жизни? Нет, оно не ушло, просто попало в грубые руки. Ох, как не хочется, чтобы так было и в будущем. А, между тем, все признаки огрубения налицо.

Глубокий источник

Сегодня после довольно долгого перерыва снова заглянул в дневники М. М. Пришвина «Глаза земли», мою заветную книгу. Удивлялся сочетанию слов, таящих в себе неожиданный смысл. Книга эта прочитана мною много раз и, больше того, она всегда рядом: душа моя пьёт из нее, как из чистого глубокого источника.

Теперь же после тридцати лет, в течение которых я почти постоянно брал воду из этого источника, почитая её целебной, дающей мудрость и не имеющей равных по чистоте вкуса, вдруг показалось, что вода как будто опреснела, что-то утратила. Но ведь это та же вода, тот же источник. И, скорее всего, не вода в нём стала хуже, а душа моя устала от чтения, запылилась в суете дней, пресытилась и уснула. Я приду к этому источнику в следующий раз ― и живая вода снова омоет душу.

***

Мудрость Пришвина ― из открытого сердца, искреннего и правдивого, расположенного к добру. Без отзывчивого и доброго сердца не поднимешься к настоящей мудрости. Зло, ожесточение закроет пути к Софии. Вот чего надо бояться: ожесточения сердца.

***

Как мы вообще читаем? Прочёл один раз книгу и думаешь, что впитал всё в ней заложенное. А хорошая книга всегда многослойна. Вот почему мы возвращаемся к ней не один раз.

Как я читал раньше Пришвина? Читал всё, но что было непонятно, то пробегалось глазами и оставалось за чертой сознания. Это было похоже на сеть с дырами, в которой застревала только крупная рыба. С годами сеть моя стала помельче, и многое, что проскакивало раньше, теперь застревает в ней. Остаётся такая добыча, о которой я раньше и не догадывался.

Вот поэтому, наверно, я так долго читаю эту книгу, что она открывается мне постепенно. Не устаю и от повторений того, что давно усвоено, но так же, как и раньше, живо и интересно. Не могу представить себе времени, когда читать в ней будет нечего. Глубокая книга переживает и своего творца, и читателя.

***

Мир без любимых книг, без поэзии чувств несчастен, гол, скучен. Несчастен и жалок человек с односторонне развитым умом и невоспитанными чувствами. Ум его бесцветен, бесплоден и одинок. Это Клим Самгин.

***

Ранние вещи Гоголя в прозе. «Арабески». Вдохновение пророка. Иногда вспоминается И. Бунин, очерки путешествий по святым местам Востока. Совершенно тот же стиль, тот же полёт души, то же поэтическое волнение, экзальтация. Гоголевское крыло, несомненно, опахнуло его в юности.

Бесконечно жаль людей, никогда в жизни не осеняемых благодатью гения, не ищущих её.

***

Удивительно живая душа! Птица-гоголь. Как будто рядом с тобой, всё чувствует, всё понимает: признак настоящего писателя.

Как много передумал он ещё в юности! Как много открылось ему! И сколько всего будит он в душе другого человека-читателя!

Самобытен и празднично ярок во всём, от записок учёных до поучений. Какая рокочущая музыка в слове! И как умён! Не умничаньем, а сутью, не немецкой выучкой, а полётным всечеловеческим гением.

Читайте Гоголя. Он услаждение души, свет и жизнь.

***

Настоящая свобода есть такое состояние души, когда все её лучшие способности поднимаются на высоту поэтического полёта и доставляют наслаждение, равное наслаждению любви.

***

Отчего между людьми несогласия? Оттого что душа одного из них, а, может быть, и обоих сразу, в мути и грязи. Тут можно сказать только одно: очисти душу, найди в ней добро, подходи к другому со светлой душой. Если оба так: несогласия быть не может.

Не об этом ли дневники Пришвина? В них вся жизнь души, но очищенная от сора случайностей.

***

Когда умирает поэт или пророк, о нем начинают говорить в превосходной степени, но к тому чувству, с которым каждый отдельный человек когда-то открыл его для себя, уже ничего прибавиться не может.

Возмутитель спойствия

Можно сказать о В. Высоцком, как когда-то говорили о Маяковском: «Он дал голос улице». Более того, он вернул нам естественность, от которой нас успели отучить. Растревожил полуспящую душу, и, может быть, не только нашу, но и человеческую вообще. Его песни ― не песни, а крик изболевшейся души, которая уже не может молчать, утробный крик человека, доведенного до отчаяния. Его как бы вырвало ложью и притворством, которыми пропитана наша жизнь.

Но он же и Хлопуша из пушкинской «Капитанской дочки». Рёв и крик. «Бунт бессмысленный и беспощадный».

***

Сожалея о смерти, упрекая кого-то, в чём-то виня, мы забываем о судьбе, о том, что её решения грозны и непреложны. Их надо только принимать, не сетуя, не возмущаясь.

***

Примеряя на себя чужую жизнь, мы часто судим ближнего, забывая заповедь: «Не судите, да не судимы будете».

Причины несчастий

Отчего несчастен человек? Одни говорят: от черни в душе, от болезней; другие ― от несправедливости; третьи – от бедности. Но вот и сыт человек, и богат, и здоров, а несчастен. Верно говорят, что счастье и несчастье – в душе. «Не родись богатым, а родись счастливым».

– Но как сделать, чтобы душа была счастлива?

Путь к счастью простой: любить, не желать лишнего, не делать зла, быть самим собой.

***

Горе народу, не умеющему уважать своих лучших людей, даже не умеющему распознать их. Это значит, что народ не чувствует этих свойств в себе самом.

Еще Гоголь в «Избранных местах из переписки с друзьями» сказал, что правительство выходит из тех же людей, которые составляют народ. И потому, прежде чем желать порядка в государстве, найди его в себе. Его не поняли, да не захотят понять и сейчас.

Между тем, распознать, кто чего стоит, нетрудно. Надо начинать с честности. С замены правителей и начальников, делая упор на хороших людей. Делу они быстро научатся, а честности не потеряют. А то ведь настанет время, когда такие люди выведутся, и взять их будет неоткуда.

***

Бывает, мы удивляемся на человека без стыда, что всё ему сходит с рук, ничто его не берёт, и он живёт даже лучше честных людей. Но и на него есть свой час. Как бы ни был силён человек, судьба всегда найдёт в нём слабое место. И Голиаф бывает побит Давидом.

***

Может быть, мы и доживём до того времени, когда честных людей будут опять ценить и уважать и к ним обращаться за советом. К тому идет. Не опоздать бы. А уж забот у этих людей будет выше головы. И будут они в поте лица перепахивать землю русскую, очищая её от плевел, скверны и змеиных зёрен, и будут неусыпно оберегать урожай от неизбежных бурь, засух и хищных птиц. Тогда вернутся на Русскую землю защитники, тогда понемногу всё встанет на свои места. Люди будут прямо смотреть перед собой, и яснее будет, кто чего стоит: где ум поддельный, вычитанный, а где настоящий, где правда, а где кривда. Без различения же этого будем всегда блуждать в темноте, натыкаясь на камни, разбиваясь, теряя веру в то, что есть на земле ясный свет правды.

***

Пасынком стал русский человек на родной земле, да ещё и нелюбимым. А нелюбимый пащенок ― часто и «дурак», и «пьяница», особенно в чужих недобрых глазах. Сначала человек лишён народного имени, памяти, родства, потом чести и совести ― и так с каждой ступенькой опускается всё ниже, пока не окажется в грязной канаве. И вот уж его брезгливо обходят все, кому выпала более счастливая доля.

Случилось всё, от чего упреждал Ф. М. Достоевский в «Бесах». Надо вернуться назад, чтобы идти вперёд, а не в сторону.

***

Нормальный человек, путь которого прошли все народы Запада, со всеми их ошибками и преувеличениями личности, должен быть безусловно дорог нам. И наши романтики-идеалисты, сотни прекраснодушных мечтателей ближе к идеалу русского человека во всей его русскости, чем наши отечественные «печенеги», говоря словом А. П. Чехова из одного его рассказа. Чацкие, Печорины, Рудины достойны уважения, а не осмеивания и презрения. В «Истории города Глупова» этих имён нет.

***

Всё это утро легко писалось. На душе хорошо, как в далёкие годы. И я подумал: «Может быть, и в самом деле, есть Бог, и Он послал мне то, о чём я просил его? И, если есть, то, наверное, услышит, что я думаю о Нём, и зачтёт мне это».

Думая так, я поймал себя на том, что уже ни о чём не могу подумать просто, без задней мысли.

– Разве так надо? – спросил бы меня Господь.

– А как, Господи?

– С чистой верой, с детской душой, без лукавого разума.

– С чистой верой? Без лукавого разума? Хорошо бы… Да как в нашей жизни с одной только верой без лукавого разума?

***

Есть государственные, и есть народные начала. Где они переплелись и где разошлись, сейчас уже не скажешь. Только ясно: если государство вырастает не из народа, а, наоборот, вторгается в народ, жизнь становится неестественной. У государства свои законы, а у человека свои. Чем больше государственности, тем меньше человечности. И потому ничего удивительного, что в жизни там много лжи. Где больше государственных людей, там больше бюрократов и меньше частных людей. Бюрократ же просто паразит. Он питается соками и кровью того народа, на шее которого сидит, как клещ на дереве. Оно рухнет ― и паразит погибнет. Но он и этого не понимает. И зачем ему? Его задача ― высасывать кровь и соки, а что из этого выйдет, об этом думать нечем, некогда и незачем.

Как укротить такое чудовище, охватившее дерево снизу доверху своим змеиным телом? Способ только один: разлучить дерево и змея.

***

Спросите себя, чем была и что есть для нас власть? Всегда это нечто чуждое, незваное, насильственное, мешающее жить, всегда появляющееся для того, чтобы чему-то помешать и очень редко помочь. Мешая жить, такая власть толкает людей на неправильные решения и поступки, а потом наказывает их за это. И вся её задача в том, чтобы не разорвался этот заколдованный круг. Наказание за такой образ жизни: растерянность и слабость одних, и торжествующая наглость других.

***

Всё проходит, и все проходят. Всё на свете только сон, отделяющий от последнего пробуждения. Но, может быть, это взгляд усталого ума? Для свежего человека и молодого народа каждый миг жизни трагичен или радостен. И с такой точки зрения, любая жизнь есть подвиг, правда, всегда с чертами комедии. Но, когда жизнь – борьба, это и комедию преображает в подвиг.

От способа жить ― и точка зрения. Тут всё зависит от уровня правды, в которую веришь.

Культовое сознание

Думаем и пишем о Сталине: одни как о великом вожде, другие как о великом злодее. И в том, и в другом случае остаёмся в плену культового сознания. Злодейств на совести этого человека много. Но что, если не в нём одном дело? Если он выражал собою дух времени, болезнь нашей истории? Ведь всякий Наполеон рождён обществом и выражает собой все представления общества о добре и зле.

Дух времени сказался на характере его правления. Но и личные свойства – тоже. Сталину было свойственно мессианское сознание спасителя человечества, понятое ложно, сопряжённое с гордыней и желанием беспредельной власти. Чувство власти постепенно затемняло в нём сознание первосвященника социалистической идеи. То и другое с самого начала было в тугом и неразделимом сплетении в его душе. Власть и страх занимали в ней всё больше места. И от страха и жажды власти шли злодейства. Иначе он уже не мог.

Наука о литературе

Наука о литературе до сих пор (особенно практика преподавания) сводится к апологии нескольких лиц, к культу имен, а не к изучению процесса литературы. Это я называю преподаванием по монографическому принципу. Надо строить по историческому. Тут всё другое: и критерии, и масштабы, и общая картина, и частности. Монографический подход возможен, но надо, чтобы из этого не получались апологии одних и анафемы других. До сих пор нет исторической оценки многих и многих лиц. На некоторых клеймо проклятия. Как люди, булгарины и гречи, может быть, и не заслужили более высокой моральной оценки, но и в литературном синодике они занесены в список отлучённых. А в живой литературе они были заметными фигурами.

Прежде всего, нужна полнота представлений об исторической картине литературной жизни.

***

Когда нет правды в жизни, люди усиленно ищут её в мире идеальном. Отсюда парадокс: в неправдивых странах особенное внимание к правде в искусстве.

Гордыня

Теперь, когда встречаюсь с неприятными мне людьми, чувствую к ним и к тому, что они обо мне думают, почти полное равнодушие. И по этому вижу, как много отошло от меня за последние годы. Вижу в людях слепую гордыню и думаю, что когда-то и сам был таким. И не вся она ещё и теперь отошла от меня.

***

Поглядел на исписанные за последние два года листки. Их довольно много. Это напомнило молодые годы, когда я только начинал писать. Тогда всякая «мелочь»: меткое слово, образное выражение попадали в записную книжку, казались драгоценными, радовали. О том, чтобы они стали достоянием гласности, общей собственности не было и мысли. Всё писалось для себя. Именно, пишу, как дышу. Я был тогда свободен. Единственное моё богатство были эти записки. И теперь, когда я освободился, опять начал собирать по крупинкам свою душу.

Сценка в воображении

Бывает, вспыхивает в сознании какая-нибудь сцена или картина. Иногда она обрастает подробностями и получается рассказ. Иногда остаётся сама по себе как карандашный набросок, эскиз. А бывает, и вовсе не видишь никакой картинки, а только повторяешь её образ, сложившийся не в зримых чертах, а в словах, как вот эта сцена побега, может быть, из лагеря.

Бежать или не бежать? Он побежал. Одна пуля жикнула рядом, другая ударила ему под лопатку. Он был убит. Он это знал, но ему не было страшно. И с этим чувством он умер.

***

Не говорите, что «Аве, Мария» Шуберта, хоралы Баха или «Троица» Рублёва ― только искусство, только музыка, только икона. Всё настоящее вырастало из веры, у кого в бога, у кого просто – в идеал. Сначала было одухотворение темой, потом вознесение к высотам творчества.

Пустота многих современных произведений искусства происходит от отсутствия одухотворённой мысли.

***

Рождество… Звезда Вифлеема… Крещение… Правда ли? Сказка? Не мешайте людям верить в то, во что им хочется верить. Нельзя убивать веру. Ею жива душа.

***

Как псалмы Давида утешали Израиль в обидах его и бессилии, так утешало Евангелие лишенную сил, истерзанную Русь. Поэтичность книжного языка ― не последняя причина завоевания умов и душ, как и великолепие церковное.

***

«Красно украшенная Земля Русская…». Потомки забыли, что это, значит. Может быть, была, и в самом деле, некогда сильная, светлая и начинавшая устраиваться земля, или могла такой казаться. А потом всё изменилось. И люди перестали верить в то, что так могло когда-нибудь быть. Земля эта, вера в неё погибли. Осталась только в смутных воспоминаниях, как загадочная Атлантида.

Старые боги

А всё же жаль иногда старых верований. Много в них было страха перед явлениями природы, но была и поэзия: и всё это исконное, наше. Бог, конечно, один ― это совесть. Но представления о нем принимают разные обличья. И нет греха в памяти о родных верованиях. Если, меняя верования, меняют и душу, вот это грех. Родные боги блюдут достоинство народа. Надо помнить о том небе над головой, которое открылось в твоём младенчестве.

***

Может быть, внутреннее несогласие в Русской (Руськой) Земле происходило и происходит оттого, что в состав Её вошли разные, во многом несходные племена? Отсюда разночувствие, недружность. Но ведь так создавались и все другие народы.

***

«Нет ни иудея, ни эллина» ― где это родилось? Подлинно ли Христос сказал эти слова, или богословы – после иудейских войн, когда быть иудеем значило погибнуть? Во всяком случае, пришлись они кстати в Византии, где смешались крови всех племён и где быть никем означало большее удобство для всех. Наёмники и пришлые люди всегда лучше для власти, чем природные подданные. Так было в России при Голштинских династиях.

Но зачем человеку быть никем, когда он рус, иудей, или эллин? Это неважно только в отношении к Богу, а в жизни долго ещё будет необходимо.

Талант

Талант ― это особенность внимания к тому, мимо чего большинство людей проходят как мимо незначительного. Уметь почувствовать каждый миг времени, уплотнить жизнь ― это самая сердцевина таланта. Чем плотнее человек чувствует жизнь, тем он талантливее.

***

Столько всего сделали люди на земле, так изменили самый облик её, что невольно думаешь: вид наш необыкновенно талантлив. И между гениями внутри его и обыкновенными людьми, может быть, и нет такой разницы, как принято думать. Гений тоже представитель рода, флейта его и цевница. А от сознания исключительности происходит раскол. Лист с дерева падает и засыхает. И высыхание его есть зло внутри рода человеческого.

***

В жизни мало «плотности». Отсюда многие беды. На пустяки, на ссоры, на злобу мы тратим немалую часть времени и сил.

Душа с душою говорит

Слушал по радио «Лес» А. Н. Островского. Пишет типами, крупно, не так, как Чехов. Этот заглядывает в каждую душу, резких красок не кладёт.

Женщина-актриса в «Лесе», «Талантах и поклонниках» как предчувствие чеховской «Чайки», искушения театром, посвящения в актрисы.

И влюбленная в мальчика барыня, как у Тургенева в «Месяце в деревне».

Ловлю эти переклички, и на душе хорошо, точно гуляю среди знакомых лиц. Душа с душою говорит.

Фантазии

Мои фантазии о путешествии во времени. В букинистическом магазине старинное издание книги Фламмариона о жизни на звёздах. Рассказ о том, как человек, оказавшийся на далёкой звезде, свет до которой идёт с земли миллиарды лет, увидел всё с первых дней творенья. Так и назвать «Свет далекой звезды».

Самовнушение

Увлекаются новомодными автотренингами: «Я хочу того-то, я уверен в себе… Я самая обаятельная и привлекательная… я… я… я». Как это ребячливо, глупо! Говорим, вместо того, чтобы вслушиваться в то, что происходит в нас.

Суеверия

Кто в наши дни признается, что он суеверен? Мы убеждены, что давно разгадали все бабушкины сказки. А не понимаем, что суеверия ― это смутные представления. И таких в наше время, может быть, больше, чем за все последние десятилетия.

Одно из суеверий нашего времени, что необходимо жить не по-отечески, а так, как живут в Лондоне, Париже, Нью-Йорке или даже Токио, что нельзя без личного автомобиля и т. д. и т. д.

Пушкинские дни

Снова Пушкинские дни. Речи, слишком напористые, чтобы быть искренними. Пушкин ― гений! Кто же с этим спорит? Но зачем оставленный им золотой рубль бесконечно разменивать на мелкие монеты? Ничто не делает очевидную истину в такой степени бессмысленной, как частые повторы. И притом, ни одной свежей мысли, ни одного нового слова. Как будто чиновники по литературному ведомству один за другим расписываются в книге у генерала, боясь отсутствием своим навлечь на себя неудовольствие Его Превосходительства.

***

Когда всё время говоришь об одном, даже очень талантливом человеке, невольно обедняешь историю. Возвеличивая одно, принижаешь другое, ибо одно имя, даже очень значительное, не может вместить в себя всю полноту времени. Незаметно юбилейные витии становятся на путь создания культа человека, менее всего желающего быть богом. Путь, уводящий от истины.

Снежный ком

Каждое знаменитое имя похоже на снежный ком. Чем дальше он катится, тем становится больше. Так и знаменитый поэт. Чем больше проходит времени, тем большим сонмом толкователей он обрастает. Немногие из них помогают понять читателю скрытое от него временем и воспитанием. В сущности же, каждый художник может сказать читателю ровно столько, сколько уже сказал из уст в уста своими произведениями.

Дух многоглаголенья

Дух этот был совершенно чужд Пушкину. Непосредственность без рефлексии, спартанская простота слога. Этим он резко отличается от тех, кто писал и пишет о нём. Поэзия была частью его воспитания, в котором всё лишнее считалось вульгарным. Его дело было плыть по реке, текущей в вечность, и из сора, мути жизни вылавливать вечные мгновенья.

***

В сущности, Пушкин был гениальный эскиз, первые откровения юности, зерно, упавшее в благодатную почву. Всходами была вся русская литература. Но и тут не без преувеличений.

Говорят о пушкинской Татьяне, что из неё вышли чуть ли не все женские образы русской литературы. Но тургеневская Елена из «Накануне» ― это, конечно, не Татьяна. Елена не отдана, а выбрала сама свой путь. Анна Каренина тоже совсем не из Татьяны. Да и женщины Достоевского, истолкователя Татьяны как идеального образа русской женщины, совсем не пушкинские.

***

Что самое удивительное в «Онегине», так это простота и лёгкость рассказа. Стихом Пушкин владел так, как не все владеют прозой.

Дуэльные сюжеты

Дуэльных сюжетов было не так много в русской литературе до Пушкина. Лермонтова так поразила пушкинская история дуэли, что в «Герое нашего времени» он примерял на себя трагическую одежду. Дуэль казалась ему единственно достойным концом поэта.

***

В «Маскараде» Лермонтова, подумалось мне после фильма «Поэт и царь» (1927г.), в истории ревности, трагедии оскорбленной души среди блеска бала, не отразились ли следы так поразившей Лермонтова драмы Пушкина? Может быть, не Отелло стоял перед очами Лермонтова, а Пушкин?

Ещё сравнения

Тартюф Мольера и Фома Опискин Достоевского. Не знаю, делалось ли уже такое сравнение, а что-то общее есть.

***

«Униженные и оскорблённые» Достоевского и «Лавка древностей» Диккенса. Нелли ― Нелли, обе так похожи, несчастные, больные, умирающие, обиженные; старик, Сквивеллер, эксцентриада и т. д. Так близки стихии этих двух романов, что не заметить сходства невозможно.

***

Важно не только то, что автор говорит, но и то, что он хочет сказать, даже если это скрывается за наивностью формы. (Диккенс «Лавка древностей»).

Лучше или хуже образы искусства, чем сама действительность? Важно то, что это разное. Одно сыро и полно случайностей; другое пропущено через сердце художника.

Искусство не копия, не «суррогат», а всегда плод воображения, то, чего не было. Иначе, какой смысл повторять уже существующее?

Полуправда

Просветительская схема человека всё ещё определяет наше литературное сознание. А это полуправда. Теневая сторона человека замалчивается. А люди становятся страшными. Все ищут наслажденья, всеми способами; мораль «всё позволено» становится почти нормой. Как тут обойтись старой схемой? Потому она и ползёт по всем швам. И уже появляются произведения, в которых низменное начало в человеке выдается за его сущность. Но в человеке и то, и другое. И победа одной из крайностей – смерть.

Комплексы

Сейчас чуть что: «У него комплексы». Обыватель чего только в эти слова не вкладывает! Без «комплекса» современного человека представить себе трудно. У революционера свой комплекс, у писателя свой, у артиста… и т. д.

Для обывателя комплекс ― это странность, болезнь. Так и вспоминается лесковский «Однодум»: «Всякому то странным кажется, что самому несвойственно».

Опыт ошибок

Сказано: на ошибках учатся. И, точно, если руку обжёг, больше в огонь не сунешься. Но ошибки ошибкам рознь. Сколько бы я ни узнавал о своих ошибках, какой бы опыт при этом не получал, я повторяю их беспрерывно, даже сознавая, что делаю то, что мне вредно. Но не могу иначе. Не могу молчать, если мне защемили душу. Инстинкт сопротивления срабатывает прежде разума, да и разум вполне с ним согласен. Наверное, есть опыт внешний и есть внутренний. Внешний говорит, промолчи, избежишь столкновенья, а внутренний отвечает: не могу молчать. И внутренний прав. Он сохраняет во мне мою сущность.

Часто же просто не помню прошлого опыта. И не опыт, а доверие к инстинкту жизни заставляет меня вступать в столкновение с людьми, о мелкости, злобе которых я знаю.

Деловые люди

Без таланта и деловитости в жизни трудно чего-нибудь добиться. Но талант и деловитость редко идут рядом. И хорошо, когда напористость и деловитость даны добрым людям, а часто бывает наоборот. И если бы все были напористыми и деловитыми, что бы это было? Но деловитость, большей частью, как и талант, свойство природное. И учиться тому, что тебе от природы не свойственно, вовсе не следует.

Печальная картина

Все хотят быть счастливыми, и все счастье своё видят в достижении. Но, достигнув желаемого, счастливыми очень часто себя не чувствуют. Это значит, что не тот путь человек выбрал и не то счастье искал. И, бывает, что от достижения человек становится не лучше, а хуже, и даже мстит кому-то за это. Для многих счастье ― это ступенька над другими людьми к успеху и власти, и ещё ступенька, и ещё ― и вот вся жизнь только из этих ступенек и состоит.

Как-то летом проходил я в Измайловском парке мимо открытого ресторанчика. Двое молодых людей вышли на веранду. Лица осоловелые, глаза мёртвые. И вот, слышу, один говорит другому:

– Главное, ты теперь человек, а они…

И осекся, увидев, что я на него смотрю.

Похоже было, что один из них защитил кандидатскую, но что-то там случилось не так.

Я подумал: «Вот ведь как печально: учился человек, трудился, а пришел заветный день ― ни радости, ни веселья, а только злость да обида на кого-то». И выходит, приобрёл он не то, что нужно душе для счастья, и не только не научился жить, но потерял и то, что имел. Если ты приобретёшь весь мир, а душу свою потеряешь, на что тебе такая победа? ― говорится в Библии.

Печальная это была картина. И, может быть, столько обид, унижений пришлось хлебнуть каждому из них, прежде чем стать таким вот «человеком», сколько дурных примеров насмотреться! Сколько их обижали, прежде чем они начали других обижать! И получилось так, что путь к образованию стал для них той ступенькой, с которой они могут делать зло другим людям.

«Все лезут в перьвые…»

Слова из песни Вл. Высоцкого. И точно: все лезут в писатели, в артисты, в кандидаты наук, в чиновники. Быть бы наверху, добраться до сливок! Но дело тут не только в корыстном расчёте. Внизу всё обезличено, закатано катком. Наверху хоть какой-то глоток воздуха.

***

Усилиями воли можно, конечно, многого добиться.

Но есть и другой подход. Не навязывать жизни свою волю. Если призвание – просто жить: живи, не поднимай пыли. Жить так: достаточно высокое призвание для человека. Кто тебе сказал, что ты должен что-то сделать на земле? ― спросил какой-то философ.

Литературное чудо

Пытаясь объяснить литературное чудо средней России, говорят о том, о сём, о каком-то особом магнитном поле, но забывают о живом народном языке. Как он отзывается в душе: вот что главное для писателя. Без музыки языка не было бы ни Тургенева, ни Толстого, ни Фета, ни Бунина.

Целебная смола

Всё лучшее создаётся в отречении, в предельном напряжении души. Понимаю это по себе в молодости. Душе было плохо. Вся она была в слезах и скорби, как горячий комок. Всё для меня было закрыто в жизни. Боль моя собиралась в душе и капля по капле сочилась из неё, как смола на рану, превращаясь в целебные слова.

Источник счастья

Молодой поэт жаловался на одолевающие его горести, на разлуку с домом.

– В человеческом смысле, желаю вам, чтобы вашего горя не было, – сказал я. – Но в творческом… Вы ― счастливый человек, пока у вас есть это чувство страдания. Вы будете петь, пока сердце ваше кровоточит. Как только успокоитесь, музы отлетят от вас.

Так и все мы: считаем себя несчастными там, где, может быть, и заключено единственно доступное нам счастье. Всякое чувство, всякое переживание ― благо; покой ― смерть. Оттого мы и вспоминаем прошлое с сожалением, что в нём была жизнь.

Дым

Почему-то сегодня утром перед тем, как окончательно проснуться, пришло в голову в ясных словах, что тургеневский дым из одноименного романа ― это не только туманное облако, пар, который рассеивается, как воспоминание о пережитом, но и самый дым – это тоже родина, которую человек носит в душе.

Съезд писателей

Как возбудительно подействовали на меня стенограммы съезда писателей! Всю ночь без сна, с усталостью в глазах. Голова тяжёлая. Чувство национального оскорбления в лице В. Астафьева, и эта холопская выходка писателя Т. Подумывал о письмах в Грузию, писателю Т., В. Астафьеву. Всё кипит во мне. Тихой нашей жизни пришёл конец.

***

В. Астафьев в своём очерке рассказал о том, как его приняли в Грузии, поместив в каком-то чулане в гостинице для писателей. Грузины обиделись. Почему-то о русских можно писать всё. Но как только о человеке другой национальности, то только хорошее. Хорошо сказал об этом В. Распутин, и трусливо другой писатель. Его книга о собаке ― хорошая книга, и она будет жить долго. Но это не значит, что все слова и поступки этого автора заслуживают такой же доброй памяти.

Я за многообразие мира, но за такое, в котором мой родной народ не был бы унижен.

«Мы не дружные»

Читаю «Слово о полку Игореве» в переводе Д. С. Лихачева и его комментариями. Количество страданий в истории моего народа всегда поражало меня. Почему, отчего? От характера нашего сложилась наша история ― это ясно. Но характер отчего?

«Мы не дружные», ― сокрушенно говорила моя бабушка. Столько горькой убежденности слышалось в этих словах, сколько скорби в покачивании головы, что я и теперь помню это.

«Мы не дружные»! Слова эти звучали несчетное множество раз за нашу историю. Но если мы всегда это понимали, что мешало нам сплотиться? Неспелость ли народной души, нежелание ли борьбы, надежда на «авось», недостаток ли мужества? Всё ли это вместе? Но откуда в нас эти качества? Степь ли нас так напугала, или было что-то ещё в самой крови нашей? Ведь и до степи род шёл на род, племя на племя. «Славяне не дружны и не любят друг друга», ― отмечали еще древние историки-чужеземцы. Вот, может быть, в недостатке любви и было дело? Неужели только сильная власть способна сплотить нас? Тогда да здравствуют все блага деспотизма и прелести кнута! Но ведь рабство не может сделать человека сильным.

***

В каждом народе есть плохие и хорошие люди, но есть и общие черты народа, не заслуживающие похвалы. И в плохих людях эти черты проявляются особенно неприятно. Все разговоры о братстве с такими людьми ― умасливание хищников, проявление слабости и поощрение наглости. Мы, русские, готовы быть братьями всем, но не все хотят с нами брататься. А неравный союз нам не нужен. Рог гордыни должно сокрушать, а не уступать ему. Так было в России Петра Великого, Ломоносова, Пушкина, Толстого и Достоевского… Но не в Советском Союзе и нашей нынешней России, где национальная гордость великороссов объявляется имперским шовинизмом.

***

Чего только не рассказывают нам наши иностранные корреспонденты! И как увлекательно и красиво! Остаётся только открыть глаза и уши. Так рождаются наши мечты о синей птице. Сколько мы знаем о мире и ничего о себе.

Это удивительно, как понимаем и уважаем мы обычаи других народов (и всё это искренне) и как глубоко (и так же искренне) презираем свои и глумимся над ними. Издалека, конечно, это идет. И всё же ― откуда? И будет ли этому конец?

***

Новую Россию надо строить близ старых могил. Тогда будут и Пушкин, и Лермонтов, и Толстой, и Тургенев, И Достоевский, и Блок…

***

Друзья мои и недруги! Не цепляйтесь к фамилиям, к предкам, к чистоте крови! Сначала человек, потом его национальная принадлежность и вера. А иначе нельзя будет жить, нечем дышать.

Человек и народ

Много раз замечал: если сойдутся два человека разных наций и заговорят о чем-то, что важно каждому человеку в отдельности, то и совсем неважно, какого они народа. И, думаю, не люди сами по себе чаще всего враждуют и ненавидят один другого, а те сообщества, в которых они живут: государства, правительства, партии, идеологии. Только что были почти друзьями ― и вот уже враги. Задета честь народа, вернее, тот образ чести, который каждый создал о себе. Все мы такие преувеличенные формы чести знаем, и знаем людей, которые ничего, кроме похвал о своём родном народе, слушать не хотят.

Другая, ещё более отвратительная крайность, когда свой народ оплевывают в глаза и за глаза.

***

Возрождение России ― великое дело. Но всякое национальное движение сопровождается крайностями. Всё, что накипело, вырывается наружу сгустком обид. Будем помнить и то, что нельзя подносить огонь слишком близко к лицу, своему или чужому. Главное ― это лицо человека.

Споры народов так же древни, как и различия между ними. И нельзя одному народу связывать руки или затыкать рот в споре. Право самозащиты ― святое право. Но от черносотенства избавь нас бог.

***

По радио «Ода русскому огороду» В. Астафьева. Счастливые минуты. И какое чтение! (В. Бочкарев). Народ, способный так чувствовать и выражать свои чувства, достоин лучшей участи.

***

Удивительно: у человека всего пять чувств. Но какое разнообразие в выражении, в оттенках! Всем хватает в безмерном океане жизни в ту меру, какую он может вместить.

«Молодой писатель»

На собрании в писательской организации, обсуждая рукопись моей книги, говорили, что «родился новый талантливый писатель», называли «молодым» и только по имени без отчества. А «молодому» уже почти пятьдесят. Лет двадцать не был он на писательских собраниях, с того памятного дня, когда его «отделали» за «несоветский дух». Что же случилось? Отчего вдруг такая перемена? Откровение у нас, как всегда, нисходит свыше. Идет компания за «человеческий фактор». Оказывается, к человеку нужно относится внимательно. И вот признали во мне человека и писателя, но не вполне, а условно. Негласная табель о рангах. «Старые» писатели ― действительные статские, а «молодой» ― титулярный советник, которого отчество знать не обязательно, и можно держаться с ним, как с мальчиком, и даже не чувствовать никакой неловкости за это.

***

Говоря о чужих «недостатках», мы забываем, что судим со своей колокольни. То, что одному кажется недостатком, другому может представляться достоинством, если, конечно, это не элементарная безграмотность. Главное же: не в «недостатках», а в том, как они соотносятся с достоинствами. Книга без таких «недостатков» всё равно, что стёршаяся монета, что человек без лица. Единство достоинств и «недостатков» – тот бульон, в котором зарождается жизнь, та гармония, без которой невозможна музыка.

Нельзя заставить человека петь не тем голосом, которым наделила его природа, не так чувствовать и говорить, как он может. Бери от человека то, что он может дать, и не требуй того, что ему несвойственно. Горе-критики поступают как раз наоборот. Но где не бывает «недостатков», там часто не встретишь и достоинств.

***

Лучше быть самим собой со всеми своими недостатками, чем никем.

***

Всю мою жизнь мне мешали говорить, зажимали рот. С кого мне спросить за это? По какому праву мне не давали дышать, ради какого блага? Кому предъявить счёт? Ответ я знаю. Но виновник так огромен, так неуловим, что и не услышит моего вопроса.

Пленум

Пленум Союза писателей в Москве. Речь об отношениях народов и языков. Мстительные национальные самолюбия. В подтексте: корень всех бед – русские, тот самый «старший брат». Так часто бывает в жизни: старший отдаёт младшим последнюю рубаху, делится куском хлеба; младший вырастает в убеждении, что так и надо. Судят, капризничают, обвиняют. Презрение и ненависть к «старшему брату», вырастившему, выучившему и отправившему их в жизнь, становятся привычными.

Без чувства самоуважения не может быть счастлив ни народ, ни человек. Только одни чувство это строят на братстве и скромности, другие хотят вырвать силой.

***

Очень важно, из каких побуждений человек берётся за перо. Бывает, что и написано хорошо, и слова благородные, а что-то не так. Помню, как один молодой ещё журналист говорил: «Я им покажу! Вот напишу всю правду, разворошу муравейник…» Так и слышалось: вот я вам, будете бояться и помнить. И не о самой правде он заботился, а горел желанием свести счёты. Но это уже литературный терроризм. О таких людях сказано: язык без костей, а душа без совести. Что в ней есть дурного, мелкого, всё равно вылезает наружу. Шила в мешке не утаишь.

***

Писать надо так, чтобы не краснеть ни за единую строчку. Дурно написанные книги происходят оттого, что автор не знает, не спрашивает себя, имеет ли он право на слово. Просто перешагивает невидимую границу и вламывается туда, куда ему путь заказан.

***

Наши тенденциозные публицисты похожи на щедринских господ-самодуров. Стоит им набрать силу, и они начинают раздавать одним оплеухи, другим похвалы. То и другое только потому, что им так «ндравится».

Споры

В «Литературной газете» о «Печальном детективе» В. Астафьева: поносит интеллигенцию, и как он смеет? Но разве то, что описано в рассказе, ― интеллигенция? Конечно, старая русская интеллигенция в массе своей была и слабой, и расплывчатой, большей частью, от деликатности, но и жертвенной, не мыслившей жизни без идеалов. Теперь же она, за немногими исключениями, прикормлена властью, запугана и мало похожа на прежнюю даже внешне.

Так имел право писатель замахнуться или не имел? Но ведь споры эти бессмысленны. Писатель с правдой в душе такой критике не подсуден. Ничего личного автор в виду не имел. Он будет писать так, как скажут ему сердце и совесть. Это и есть его собственный суд.

***

Спорят о судьбе провинциального писателя и вообще всякого стремящегося к свету жителя глубинки. Гадают, отчего это все рвутся в столицу. Тема старая, как мир. И разгадка проста: дефицит культуры, как, впрочем, и всего остального. Мысль расцветает там, где ею насыщен воздух, где много театров, музеев, творческих людей, где, как в аккумуляторе, собрана энергия.

Другое дело, что надежды провинциалов в столице часто не сбываются. Здесь и свет ярче, и тень гуще.

***

Сколько чепухи, ненужного вздора говорится в нашей печати, по радио и телевидению и не говорится самого главного, что поневоле думаешь: за истиной надо обращаться только к писателям прошлого. Они умели смотреть в корень, говорить о самом важном. Нынешние почти все помешались в уме.

Книга верности

Одного писателя, даже одну его книгу, читаешь всю жизнь. И впечатление всегда одно: безобманного наслаждения. Так читаю Г. Флобера «Воспитание чувств» (и совершенно с другим, неприятным чувством почему-то прославленную «Мадам Бовари»). И то, и другое с первого впечатления.

А бывает наоборот: сначала восхищение, жадный интерес, потом остывающая сдержанность, потом сомнение и, как выдох, отчуждение.

Тут, наверное, как в любви. Бывает книга сомнений и измен, а бывает книга верности.

***

Многие беды на земле, весь сор жизни – от ложных страстей. Сколько пророков это говорили! А разве изменился человек? Изменился мир? Может быть, теперь настало последнее время, когда ещё есть возможность одуматься.

Провинциальная литература

Все лучшие наши писатели сейчас ― это люди не из столицы. Да и вся русская литература прошлого разве не провинциальная? С «маленького», простого, провинциального человека, станционного смотрителя, гоголевского пасечника, тургеневского Герасима, Макара Девушкина началась большая литература.

***

Если недостаток интеллигенции ― мягкость, то что сказать о людях с каменным сердцем, знающим одно только «дело»?

«Музыка смягчает душу!» ― так сказал бы я тем, кто не знает, зачем на земле цевница Аполлона.

Всем делам на земле есть место, но нельзя, чтобы душа затвердела только в делах.

***

«Мы оканчиваем свой земной путь, оставив не более ста листов написанного и произнесенного. А, между тем, сколько остается несказанного!».

Пришло во сне, когда я заснул перед утром второй раз, как слова какого-то героя, в котором была и часть меня.

***

Отчего трудно пишется? Оттого, что до низкой жизни благополучному писателю надо как бы нагибаться, а без неё нет корма для пера. Но писатель не белоручка, аристократом быть не может. Жизнь ― его пища со всем её сором.

***

Много говорят и пишут о писателях и поэтах, не оставляя ни одной косточки не тронутой, ни одного секрета в тени, называя это наукой об их жизни. И вот вместо тайны – примелькавшееся лицо, привычные слова: всё, как стёртая монета.

***

Наше время, как поле несеянное, в душах развалины, и дикие псы бродят между ними, жирея на разложившихся останках. Все грамотны, но мало образованных. Духовно обеднённое время. Дошло до того, что редко увидишь человека, идущего из библиотеки с книгой в руках.

***

Бывает, с человеком долго не соглашаешься, не желаешь видеть в нём то, что не видеть, не признавать мудрено. Но мы умудряемся не видеть.

Время

Время течёт, ни на миг не останавливаясь, как вода в реке. И если б мы замечали и чувствовали эти изменения, заключённые в каждом миге, это сначала, наверное, было бы страшно, а потом изменило бы всё.

***

Дома человек, как в горних, а вниз сойдёт, на улицу, попадает в чистилище, а то и похуже.

***

Современное человечество слишком занято мыслями о жизни как об источнике удовольствия, а смертно оно так же, как и прежде. Думать о смерти, конечно, бессмысленно, но не думать нельзя. Каждая смерть близких выбивает клинья из нашей жизни. Вся жизнь человека между жизнью и смертью. А мы живём гордо, как бессмертные, пока беда не переломит нам хребет.

Скверны преисполнен человек и постыдных помыслов и в смертях близких своих повинен. Вот о чём подумать бы надо. Всё изначала для себя и через себя, да не всё на пользу себе и другим.

***

Жизнь всему даёт место и всё превозмогает. Не из одних радостей состоит она и не из одних печалей. Всему своё время. И во имя жизни надо забывать о смерти. Живым ― живое. И мило думать о живом. И оттого что жизнь не вечна, она только прекраснее и дороже. После холода и мрака болезни, когда призрак смерти, кажется, заглянул нам в глаза, несказанно приятно возвращение к жизни. Так что удивительного, что люди больше думают о жизни, а не о том, что за ней? Жизнь ― всё, за ней ― ничто.

Подвиг прощенья

Как, в сущности, страшно то, что называется жизнью! Насильственные смерти, несчастья, болезни, сердечные огорчения… Люди медленно убивают друг друга жестокостью, равнодушием, непониманием, часто не замечая этого. И вот кто-то не выдержал, сорвался, перерезал нить. Жизнь ― единственное, чего нельзя повторить.

***

Утешаемся тем, что за зло бывает возмездие, и сами зло творим. Но разве возмездие ― это то, чего ждала наша душа? Месть – только отблеск справедливости. Душа же наша безутешна не оттого, что нет возмездия, а оттого, что зло совершилось, и этого уже не отменить, не поправить, не сделать не бывшим. Нет пути назад. А путь вперёд неужто только через ответное зло? Но что оттого, что ты отплатил за обиду? Обиду ты тем всё равно не смыл и зло не исправил. Одно прощение всё примиряет. Но нет ничего труднее и ничего легче подвига прощения. Может быть, главное в русском характере ― это способность прощать и забывать.

***

Смысл нашего общественного воспитания сводится к тому, чтобы отучивать от естественности и приучать к лукавству и двуличию. И на это тратятся лучшие силы человека! И вот он слаб, нерешителен, труслив и противен сам себе.

Отчего люди не любят друг друга? Начинается с того, что человек ненавидит сам себя и от этого ненавидит весь мир.

***

Посмотришь вокруг, послушаешь: Господи, откуда такие лица, жирные, тупые, самодовольные? Думаем, гадаем: откуда да отчего? Массовую культуру придумали. Она, дескать, виновата. Но и массовая культура может быть разная.

***

Смотрю по телевидению передачу о книгах с неким ведущим и вижу: не любят её создатели ни чтения, ни книг, ни людей и не знают, как следует, ничего. Сидит этакий ведущий со значительностью на сытом круглом лице с заплывшими глазками, рассуждает о чём-то, в чём ни мысли свежей, ни живого слова. А тело, облаченное в дорогой костюм с нахальной змейкой галстука на белом, так и дышит избытком довольства. И мурлычет он свои должностные канцелярские оды всем генералам от литературы и их книгам напропалую.

***

Ближе к ночи фильм «Осенний марафон». Сначала показалось, что это история о безвольном человеке, опутанном ложью. Но лжёт-то он от человечности, мягкости, деликатности, жалости к людям. И фильм не только о нём, но и о тех, кто этой мягкостью пользуется. Ложь может быть или не быть (часто она вызывается обстоятельствами), но если не будет человечности, зачем и для кого тогда правда?

Русский язык

На кафедре литературы говорил с учёной дамой о русском языке. Пробовал втолковать, что язык, которым пишут и говорят сейчас образованные люди, газетный, почти сплошь из штампов, ужасно книжный, со множеством заимствований, не русский по духу своему, да и словарю тоже. В нём нет музыки, исчезли пословицы, живые народные обороты.

Серый, безличный, внешне грамотный язык, как волной, смывает плодоносный слой живой речи, на которой взошла вся русская литература, слизывает, как корова языком.

И ещё беда. Чужая лексика, подобно саранче, съедает зелёное поле родного языка. Это вторжение идёт от равнодушия к отеческому слову, от презрения к нему. Добро бы ещё обогащались понятия от прихода иноязычных «гостей», а то ведь и того нет. Больше ли говорят такие замены русскому слуху, красивее ли они? Нет. Многие слова теряют свое нравственное содержание. Вместо «взяточничество» ― «коррупция». Вместо: «хорошая книга» ― «информативный текст». Теперь не говорят: «иди быстрее», а «в темпе». Примеров множество.

То, что стремились сделать наши враги силой: истребить языковое сознание, делает добровольное языковое предательство. Своими руками подрезаем корень народности, отказываемся от родства с предками, давшими нам жизнь, землю, слово.

Но если это измена, то надо прямо так и сказать. Укол стыда в сердце может помочь очнуться.

Словари

Создатели искусственного языка забыли мудрое правило: не предписывать языку законов, а следовать им. Глухота грамматики перешла и в создаваемый ими язык.

Давайте же говорить на живом, а не на выведенном в пробирке, вымороченном русском языке!

Но как же быть с уродливыми словами, которые, как сорняки в поле среди добрых злаков, встречаются и в народном языке? Язык, конечно, нуждается в защите. И здесь нужны чуткое ухо и понимание красоты.

***

Всё чаще слышим, как скороговоркой выпаливаются слова, занесенные ветром из бумажного, канцелярского языка: «лимитирует», «локализует» и т. п. Всё то же можно сказать и на своем природном языке, но людям хочется чего-то нового. Это можно понять. Однако за иностранными словами с ничего не говорящими русскому уху корнями так легко прятать расплывчатость смысла, незрелость суждений, плохие намерения, приблизительность знаний и всяческую пустоту. Пёстры слова, удивляют небывалой формой, а за ними ни души, ни мысли, одно блудословие, язык без костей, и человек без стержня. Отсюда же и лжеучёность, смешение простых понятий, привычная кривда вместо прямодушия, и растление душ.

То же и в музыке. Русское слово не ложится на ритмы новой эстрадной и рок-музыки. Значит, надо искажать произношение самых простых слов до неузнаваемости. Несовпадение ритма ― признак чужеродности этой музыки нашему речевому началу. Но блудные дети не смущаются, а даже как бы щеголяют, кокетничают этим ломаным, полурусским наречием. И всё это оборачивается бесчестьем языка и народной души.

***

Что я видел от литераторов? Помню, в юности от каждого писателя вещего слова ждал, а встречался всё с такими… Кроме черствости и суровости, или непонимания ничего не получал. После одного такого «обсуждения» лет десять на порог писательской организации не ступал.

А много ли каждый из нас от собратьев по цеху тепла да привета видел? Откуда бы, кажется, в писательском сердце, оголённом и чутком к добру и злу, столько чёрствости? А, между тем, чаще встретишь именно таких.

Река и ручейки

«Достоин или недостоин», ― судят литературные начальники и выносят приговор. Прежде чем судить о произведении, надо научиться уважать человека, его право слова.

Между тем, право это присвоено издателями, критикой, цензурой, как право первой ночи присваивалось сеньором. Литературные начальники разрешают и запрещают, выпрямляют, милуют и казнят. Но мысль человеческую нельзя остановить.

Всему своё место в этой жизни. Каждый ручеёк ищет свой путь к большой воде. И если перекрыть им путь, то может иссякнуть и большая река жизни.

Поэзия

К поэзии нельзя подходить с заведомой целью вычислить, найти ошибку. Но многие «критики» именно так и поступают. Их задача не насладиться ароматом цветка, а выискать тёмную точку на лепестке.

Песок в колесе

Поэзия – это музыка. Один неверный звук может нарушить гармонию стиха. Так песок, попавший в ось колеса, отдаётся при движении скрипом.

Макулатура

Огромная книга почти в тысячу страниц. Роман некоего Г. Поразительное сочетание грамматической правильности и пустоты. Каким надо обладать умением, чтобы соткать из паутины слов платье «голого короля»! Пример мастерства без души. Изумление фактом такого «творчества». Надо же написать тысячу страниц… ни о чем! Автор – преподаватель в Литературном институте, мэтр стиля. Может быть, его роман ― упражнение на тему формальных законов языка, вроде «глокой куздры». Здесь плоть языка разлучена с его душой. Но, скорее всего, автор так и представляет себе творчество.

И всё это легко проходит сквозь сито редакторства и идеологической цензуры. Может быть, здесь сыграл роль авторитет имени и близость к издательствам, в которых сидят его вчерашние ученики. Но в результате – макулатура на хорошей бумаге, занявшая место какого-нибудь, действительно, достойного произведения. При том, ещё и гонорар, тоже отнятый у другого автора.

***

Для чего существует литература? Конечно, для души, ответит каждый. Но ведь душа изменчива, как вода в реке времени. Сегодня одна, завтра другая, послезавтра третья. И литература передает эти изменения. Состояния души разные, но сама она одна.

***

Во всём какое-то торжествующее безумство, глумящееся над потерявшим голову здравым смыслом. Мы живём в царстве абсурда. Боимся здравого смысла, как ночные птицы света.

***

Когда люди перестают находить радость один в другом, а в жизни ― надежду и веру, они ищут то и другое в вещах. И мир становится похож на один большой универсальный магазин, где есть всё, кроме счастья.

***

Художественная выставка в Москве на Кузнецком мосту. Прошёл к художнику, чтобы сказать ему, что мне его живопись напоминает что-то из авангарда 20-х годов. Он оказался учеником Фалька, Лентулова. И, кажется, обрадовался такому голосу из публики.

Подошёл какой-то журналист с лицом, знакомым по телепрограммам. Спросил художника, а потом и меня, что больше всего не нравится нам в людях. Не помню, что ответил художник; я же сказал: грубость, та грубость, которая не слышит чужую душу. Журналисту это почему-то не понравилось. Вероятно, он, как и многие, отождествляет грубость с мужественностью.

Цыгане

На днях по дороге с рынка кучка цыганок. «Скажу всё, что было, что будет. Ничего не надо. Дай только ручку. Положи три рубля…». Еле отвязался.

Хожу мимо этих детей Ганга с опаской. Очень им кажется несчастным моё лицо. Так и кидаются. Профессиональный взгляд сразу угадывает жертву.

Письмо

Пришло письмо из «Нашего Современника». Благодарят за поддержку В. Астафьева. История с его рассказом «Ловля пескарей в Грузии», вызвавшим болезненную реакцию писателей-грузин. Но имени в прибавлении к «уважаемый» написать забыли. Мысли оказались нужными. Но о публикации ни звука. Сколько так было! Да, говорят, интересно, но… С этой своей откровенностью я так и не попал на борт парохода современности. Думаю, что место у меня там было, но его занял кто-то другой и плывёт себе спокойненько. А что если половина мест на этом пароходе занята не теми людьми?

Прогресс

Времена меняются – это верно. И что нельзя вечно стоять на месте – тоже правда. Но всё-таки что-то должно оставаться: не на пустом же месте новые ветки и листья на дереве растут. То, что называют прогрессом и чем-то совершенно новым, часто есть просто порождение человеческих заблуждений. Их может быть больше или меньше, чем находок, – и это вовсе не движение вперёд.

Время наше поспешное. Обязательно ли отказываться от старых ценностей только потому, что они вчерашние? В вечных образцах красоты столько жизни, что можно до скончания веков черпать из них гармонию, и мудрость, и здоровье. И никто от этого не устанет, и никто не пресытится. Да о пресыщении ли речь, когда большинство человечества не знает и этих ценностей? «Служенье муз не терпит суеты». Не надо спешить поставлять на житейский рынок множество скороспелок, гладких снаружи, но пустых внутри. Это я о переделках литературы для театра и кино.

***

По телевизору балет «Дама с собачкой». Чехов, наверное, посмеялся бы. Много эротизма, смелых движений, и совершенно нет чеховского чувства. П. – не Анна Сергеевна, а, скорее, инфернальная женщина Достоевского. Костюмы для русского балета… от Пьера Кардена. Сама стилистика постановки, танца не русская, в угоду европейскому модерну. Дух балета: физиология, а не чувство любви. Всё пластично, выразительно. Языком движений можно сказать очень много, особенно если не стесняться. Но опять-таки, разве это Чехов?

***

Много сейчас разных сценических прочтений литературы и при этом много отсебятины, никому не нужной, кроме постановщиков. Киношникам тесно в рамках литературы. Вот они и придумывают то, чего нет у писателя. Если у автора готовый образ, а вы в кино или в театре его переосмысливаете, то это искажение оригинала, посягательство на авторскую собственность.

Но если литературный образ дан намёткой, недосказанностью, тут ищите несказанное между строк. Тут свобода прочтения, но лучше в согласии с авторским замыслом.

***

В театрах странная мода. В погоне ли за смелостью решения, в поисках ли зрительского успеха, постановщики несут столько безвкусной чепухи, что остаётся только недоумевать. И всё как-то легковесно, без понимания глубинного смысла и последствий этой смелости. Часть публики, падкой до всего сомнительного, всё жадно впитывает, принимает за чистую монету. Другая же никогда открыто не протестует, не шикает, не бросает апельсины на сцену. Она слишком воспитанная и не свободная. Мы не в Италии.

***

Норманисты уверяют, что славяне не способны к самостоятельной государственности. Вряд ли это так. Просто всякий плод созревает в своё время. Да и государство отнюдь не высшая и, тем более, не вечная форма общественной жизни. «Временное зло», как выразился К. Маркс. Общинные же начала вечны. Они были до государства и будут после него. Кто-то сказал: «Империи держатся насилием, человеческие общества ― совестью».

***

Более цельными, духовно здоровыми представляются русские люди прошлого. И всё оттого, что воспитательные основы были крепче. Здание строилось прочнее. При всех недостатках Россия была их домом. Потом она стала лабораторией мировой революции.

Природный русский патриотизм давно не в моде, даже слова эти произносить небезопасно. Есть только советский. Люди привыкли к мысли, что лучше молчать. Нет его ― и ладно, как-нибудь проживём. Разговоры на эту тему кажутся странными. Ухо отвыкло от этих слов.

Если бы хоть некоторые из нас были такими же сыновьями отечества, какими были люди прошлого, прочно стоявшие на родной почве, многое можно было бы изменить, многое поправить!

Вот думаю обо всем этом, а кто разделит со мной эти мысли? Где эти сыновья отечества?

***

Говорят, счастье – это когда ты нужен людям. Значит, несчастье, когда не нужен. Бывает, человек сам не хочет к людям выходить, своё хранит в себе. А, бывает, что и хочет, да не может, слово его связано. Как будто оградой обнесено то место, откуда слово может разлететься во все стороны света. Что ни говори, как ни объясняй, а всё сводится к тому, что можно назвать духовным геноцидом.

Одни ― избранные (кем и за какие достоинства?), другие ― даже не званные, а докучливые просители у порога. Избранным они мешают. Особенно, если живут в провинции и не могут толкаться по столичным редакциям. Здесь логика замкнутого сословия, цеха средневекового, высокомерие метрополии к провинции.

Остаётся только мечтать о самостоятельных изданиях, как у братьев Достоевских. Кто знает, что бы мы прочли, какие «Дневники писателя»!

***

Великое дело ― слово. Даже написать, высказать наболевшее – и то благо, глоток воздуха. Из таких глотков и складывается жизнь. Зачем же отнимать её у тех, кому есть что сказать? Каждое задушенное искреннее слово – ещё одно поражение, и не только отдельного человека, но и всего общества, ещё одна болезнь, загнанная внутрь. Мы ― больное общество. Страшно представить, что же это будет, когда загнанные внутрь болезни выйдут наружу!

Пустота или воскресение

Говорят по привычке: у нас нет Пушкина и Толстого. И сам я так говорил и думал. Но есть у нас другие, сказавшие то, что прежним не снилось. Глубь народных корней заговорила в В. Распутине, В. Белове, В Астафьеве. Три богатыря русской литературы. Да и не трое их, а целая дружина; за ними и вовсе целое войско. Есть кому защитить Русь! Сначала словом, а потом и делом. То, что народ копил и берёг в прошлом, теперь высказывается с небывалой силой. Как будто перед последним временем, перед судом божьим! Что только будет после: пустота после наказания огненного, или воскресенье?

***

«Прощание с Матёрой» В. Распутина близко к пророческим книгам «Ветхого Завета». И имени, кто написал, не надо. Долго будет шагать эта книга по земле и приходить к людям постепенно, как «Тихий Дон», пока не станет всенародной книгой, народным пророчеством. Даже, может быть, не сама книга, а слово сказанное. Оно пройдёт по нашим душам и оставит в них огненный след, когда и книга забудется.

***

Литература наша ушла на север, туда, где живее сохранилась народная душа, как когда-то уходили целые селения от смуты и неправедности жизни, сохраняя душу свою. Где душа живее, там она страдает сильней, кричит громче, стонет внятнее. Было: душа страдала сильнее и отзывалась на страдания в средней России – и у нас была великая литература (не в этом ли разгадка литературного чуда плодородного подстепья?). Теперь она идёт к нам с севера, из Сибири, как некогда с Волги пришло ополчение Минина и Пожарского.

***

Написать бы о такой деревне, которая началась с хорошего семени и держится из рода в род. Как остров посреди моря. Ни ветры её не берут, ни мутные волны не захлёстывают, дурное не прилипает. Уехал, стал другим, забыл заветы рода – не возвращайся, деревню не порти, чужих обычаев не заноси.

Утопия? Ещё вчера таких деревень было много. Ими и держался мир. Не все были «Суходолы» и «Бруски». Что же случилось? Отчего безумие заглянуло нам в очи?

***

Если люди не могут жить главным, значит, загородило что-то дорогу жизни, перекрыло протоку. Душа ищет выхода и, не находя, заиливается, постепенно загнивает. Ключи её иссякают. И живет она уже не по законам здоровья, а по закону гниения. И всё здесь оказывается не так. Плохое кажется хорошим, стыдное – бесстыдным. Это антижизнь. Раньше смерть очищала жизнь, освобождая её от отжившего. Теперь она прикидывается самой жизнью.

Все беды начинаются с уничтожения души. А уж как старательно мы этим занимались и продолжаем заниматься! К застарелой нашей болезни, междоусобице, добавились новые беды.

***

Газеты, журналы, радио шумят на все голоса. Мудрость городских умников, пророков одного дня. Нет, не из этого источника придёт спасенье, если оно вообще возможно.

***

Лежал в темноте с закрытыми глазами и думал: вот так придёт мой последний час, такой же, как все другие, до обидного незаметный, а я так и не узнаю, что такое счастье.

Если бы мне пришлось прощаться с людьми, мне хоть в чем-то близкими, я сказал бы им так: «Счастья я вам желаю от всей души, но больше счастья желаю неизбывности жизни до самого последнего часа. Ибо счастье хорошо, горе можно перенести, но если нет жизни в душе, то нет ничего».

***

Чаще и чаще за собой замечаю, что не откликаюсь на встречные взгляды, и что обо мне думают, мне решительно всё равно. Правду сказать, не то чтобы всё равно. Этого быть не может у живого, а хотелось бы. Ухожу и знаю, что мостков здесь не навести. И ничего мне от этих людей не надо, кроме одного: чтобы они оставили меня в покое.

***

Бывает ещё, всё реже и реже, такой день, когда хочется сделать или написать что-нибудь такое, чтобы самому счастливым сделаться и других счастливыми сделать. Да, всё еще бывает, но многое уже ушло. Это жизнь уходит вместе с молодостью.

***

По радио хорошая передача об Алексее Кольцове, воронежском прасоле, поэте. О том, как смеялись над ним в городе, мучили. Остро вспомнил свою юность, как травили меня за то, что не такой, не так живу. А я бился, мучился, не знал, куда спрятаться. И всё это почти без всякого сочувствия, понимания, даже в семье своей. Какая горькая обида! Смерть казалась сладким избавленьем. И, когда совсем уже было невмочь, я убегал в Москву, и там сразу приходил в себя. Как немного, оказывается, было надо! Но этой-то малости я и был лишен. Душа томилась и страдала, как выгоревшая степь. Но и на этой гари поднимались цветы. Каждый росток жизни был сладок. Вот отчего так дороги мне взошедшие тогда из слов цветы. Много раз сходил я в ад и поднимался наверх. Так, из этих схождений и подъёмов и росла моя душа, из этих перепадов от холода к теплу, от мрака к свету, от отчаянья к счастью надежды.

***

Времена Кольцова, скажут мне, давно прошли. О нет! Судьба Кольцова – вечный удел каждого чувствующего человека с живой душой. Так было и так будет. Нет большего несчастья, чем оказаться с ранимым сердцем среди низости и непонимания, да ещё в ту пору, когда душа жадно впитывает всё, что может взять из жизни. Нет счастья, которого она жаждет, как иссохшая земля воду, она берёт горе – воду соленую. Господи, сколько горя запеклось в моей душе с той поры! Простить и забыть это нельзя. И вот почему я во всегдашней и неутолимой войне с низкими и подлыми душами. И мира между нами быть не может.

***

Москва в ту пору была для меня желанной, далекой и близкой, как утерянный рай, страной. И на этой недостижимости желаемого я и воспитал свое чувство идеала. Не достигать, а только желать. Это заменило мне счастье, друзей, семью.

***

Провинция и столица думают и чувствуют по-разному. Пульс в Москве наполненный, в крови не застаивается кровь и муть.

С утра, как пришёл поезд, ходил и ездил по разным памятным и заветным местам. Как всегда, навестил переулок детства. Старый дом не узнал меня. Он обветшал, одряхлел.

Вечером в Зале П. И. Чайковского на вечере балета. Вспомнил театральную жизнь, раскланивался со знакомыми. Они даже не подозревают, что я не живу в Москве. Завидую этим счастливым людям, вряд ли знающим цену своему счастью. Как хорошо мне бывало в театрах! Я пережил там много блаженных и, может быть, самых счастливых, минут. Если рай – это заполняющее всю душу блаженство, то я бывал в раю. И как больно было покидать его! Наверное, то же чувствовал первый человек, изгоняемый из рая.

***

Провинция мягче, проще, и обнаженней, что вовсе не лучше и не приятней. Ветхий человек в ней заметней. Время здесь плотней, его слишком много. Оно громоздится над человеком, подавляя его. Человек как-то мельчает. Но в собственных своих глазах становится даже значительнее, самодержавнее. Однако эта самость становится чем-то неподвижным, тяжёлым.

***

Нигде я больше не чувствую себя хорошо: ни в Москве, ни в провинции. Как «вечный жид», нигде не дома.

***

Несколько дней не подходил к столу. После Москвы болел с кашлем, температурой; тошно и мутно. По ночам какие-то странные сны: всё как должно было бы быть ― и оттого отвращение к окружающему. Теперь понемногу отхожу и снами этими счастлив; стараюсь продлить их в себе, охраняю от внешних вторжений. Состояние спутанное. Об этом надо бы написать. Такие состояния в последние годы обхожу: ведь они порох для взрыва. Помню, как от каждой такой вспышки меня подбрасывало, но пока длился этот полёт из пушки на луну, я мог писать.

В болезни мучились и душа, и тело. Как будто мрачная туча стояла надо мной: ни ветерка, ни облегчения. Теперь, чувствую, что-то сдвинулось и прорастает в душе.

***

Нынче, говоря о малой родине, думают почему-то только о незаметных городках, или о деревне.

Но двух одинаковых деревень не бывает, как и двух городов тоже. А в городе родная улица, а на ней единственный дом. Нельзя найти вторую такую улицу, дом, близких друзей, родных, даже врагов. Из всего этого и возникает чувство родины. Пока остаётся в родных местах хоть что-то узнаваемое, есть и родина. Но если и все приметы исчезают, остаётся целый мир памяти.

***

На собрании в писательской организации сказал о том, что любовь к родному краю ― необходимое условие творчества, но объясняться в такой любви слишком жирным шрифтом значит преувеличивать роль какой-нибудь одной области в общерусской литературе. Областная литература обречена на изоляцию.

События истории надо вращать не вокруг «малой родины», а историю края надо вписать в общий круговорот событий. В центре должен быть человек, а не место. Такая литература будет интересна всем. Пока же наше областное краеведение ― пантеон местночтимых святых.

Роковой день

На мартовском снежке на совершенно ровном месте поскользнулся. Падая, оперся на руку. Всё изменилось в какую-то секунду. Здоровье, бодрость, солнечный свет – всё исчезло, перешло во мрак, как будто на всём ходу вдруг оборвался в пропасть. В глазах темно, боль и почти обморочное состояние. Вызвали скорую. Давление 70 на 40. Оказался перелом. Уложили руку в лубок. Боль утихла.

В приёмном покое больницы сделали гипс. Боль прошла. Медсестры пьют чай. И так мне захотелось сладкого чая и булочку. Мне дали и того, и другого. Истинно человеческое милосердие. На душе стало легко и радостно, как будто этого стакана сладкого чая и булочки мне и не хватало. Иду домой, словно лечу на крыльях. По телефону знакомый: «Что случилось?» Рассказываю. На вопрос, как себя чувствую, отвечаю: хорошо, испытываю состояние счастья. Недоумение. А мне и в самом деле радостно, как не бывало уже давно.

Странно, но о случившемся почти не жалею, даже испытываю что-то вроде благодарности к судьбе. Перешел в какое-то новое состояние, с новыми ощущениями и мыслями, словно сбросил старый груз. Удовольствие следить за ними перевешивает неудобства. Думаю, что человек весь во власти неизвестных ему сил и что может случиться с ним в следующую секунду, совершенно не знает. В этом свете предстает жизнь: и наши усилия, и наши огорчения. Один миг отделяет нас от чего-то совершенно нового. Жизнь и смерть разделяет ничтожно малый переход, в один шаг. Иногда же для этого вообще не нужно никакого физического движения.

Какое же в этих мыслях удовольствие? Не знаю. Но это, может быть, единственное, что позволяет мне подняться над случайностью, да и то после того, как она произошла.

Дом наш всё же стоит на песке.

***

Перелом закрытый. Рука не болит. В таком состоянии покоя и счастья читаю «Воспоминания» М. А. Дмитриева. Благородная мысль автора, что в человеке надо ценить каждый проблеск дарования, радоваться ему, а не похеривать перед большим дарованием, а то и просто из зависти. Мысль, кажется, совершенно чуждая современным литературным людям. Настрой, почти исчезнувший из нашей жизни.

Много рассказывается о людях, или забытых ныне, или совершенно неизвестных, но славных при жизни пусть каким-нибудь одним добрым свойством. Мы привыкли смотреть на этих людей с оттенком снисхожденья. А, между тем, люди эти были лучшими в своём поколении, а, значит, и лучшими среди людей вообще.

***

Иметь право печататься должны все пишущие способные люди самых разных мнений и направлений: ни потопа, ни чумы от этого не случится. Бояться писательского наводнения не стоит.

Настоящего писателя мы узнаем по художественной необходимости его творчества.

***

Если критика ― только одно из мнений, то почему от мнения одного человека должна зависеть судьба другого?

***

Всякая исследование художественного произведения есть попытка дописать его, только другими средствами.

***

Как любят едва вылупившиеся из яйца литераторы дать почувствовать менее удачливому коллеге собственную значительность, владетельное право в животе и смерти попавшего им в руки неудачника.

***

Всякий, даже преуспевший автор знает, сколько приходиться наглотаться унижений, прежде чем выбьешься в люди. Зато уж потом всё то, что проделывали с ним, он повторит с другими. Но зло от повторений становится всё хуже, а уровень правды всё ниже.

Союз писателей, издательства превратились в цензурный департамент, а писатели – в чиновников разного ранга от всесильных начальников до бесправных парий.

***

Рукопись будущей книги рождается в муках и радостях уединения. Но, чтобы сделаться книгой, рукопись проходит через множество рук. И хорошо, если руки эти чуткие и чистые.

***

Редактор ― это акушер, помогающий рождению ребенка. Можно помочь при родах, а можно и навредить. Часто редактирование похоже на обязательную стрижку по установленному для всех одинаковому образцу.

Ремесло

Как можно судить о ремесле, не зная тайн его? Как можно учить мастера делать скрипки, лепить горшки, если сам ничего подобного не делал? А музыку сочинять, книги писать разве легче? А, между тем, многие так называемые критики только этим и занимаются.

Даже если ты и сам художник, судить о чужом создании невозможно, ибо нельзя в точности повторить путь, пройденный другим.

***

Перечитываю свои старые рассказы. Сколько в них чувства, сумятицы, волнения! Они и теперь нравятся мне, а тогда я был ими ослеплен, как открытием, и не замечал недостатков. Критики же мои видели в них одни ошибки и не желали замечать достоинств. Вот это меня больше всего поражало. И так, поставив крест на недостатках, они похоронили и достоинства.

***

Повзросление моё, вызревание жизненно-практическое шло медленно. Я долго оставался ребёнком, мальчишкой, и мне неинтересно было понимать вещи, понятные любому и каждому. Я и сейчас моложе многих моих сверстников по общему пониманию жизни. Всё еще остаюсь идеалистом. И мне ещё расти, умнеть и не скоро достигнуть перевала к старости.

Полнота внимания

Часто сравниваю написанное мною в молодости, с тем, что и как пишется сейчас. Тогда писалось легко, без пота и видимых усилий, так же естественно, как дышалось. И оттого была чистая радость, которой я мерил и художественную удачу. Отчего это было? Думаю, что здесь важна полнота внимания к предмету переживания как к чему-то неповторимому.

***

По-настоящему счастливым в творчестве бываю тогда, когда удается выразить какое-то важное для меня ощущение, мысль. Слова искать не приходится. Вот этот незаметный переход ощущения в слово и является счастьем пишущего.

***

Литература ― это душа человека в слове. И можно ли на душу живую поднимать топор критика? Между тем, главной прелестью нашей несвободной литературной жизни стало право карающего суда над произведением писателя. Строгость и жестокость литературных приговоров, прикрываемые заботой об идейности и качестве, стали обязательностью, почти хорошим тоном.

***

«Метафорическая карнавальная проза» ― такими словами определил бы я некоторые из своих вещей («Кукла без имени»). Жаль, что эта линия прервалась в нашей литературе в 30-годы! Линия А. Грина, М. Булгакова, Ю. Олеши. О достоинстве её говорить излишне, а о праве на существование ― необходимо.

Но главная её черта ― это импровизация как высшая форма поэтического языка.

***

Литература сильна искренностью. Читатель может не знать, каков писатель в жизни (и необязательно это знать), но если тон его произведений искренен и в нём открывается душа, читатель ему поверит.

Литература без доверия не существует.

***

Смотрители нормативной словесности, возможно, не принимают мой интерес к подсознательному, личностному, исповедную искренность чувства. Это кажется им чем-то чуждым, идущим вразрез с установками соцреализма, видящим в исповедности индивидуалистическое начало. Но разве в искусстве есть запретные темы, подходы? Со времен Белинского повторяем: в искусстве нет запретных тем. Критерий один: художественность. Разве можно запрещать, управлять процессом творчества, отказывая в праве на существование свободным человеческим чувствам? Доказывать это всё равно что ломиться в открытую дверь. Но для нас и эта дверь закрыта.

Второе я

Мне говорят, что в каждом моём герое виден я сам. Что делать? Есть два вида художников: одни понимают своего героя, как не связанного с собою лично. Другие сливаются с ним. Одни художники объективные, эпического склада. Другие ― лирики. Таковы были Лермонтов, Байрон, вообще романтики. Но не только они. Главные герои Тургенева ― он сам, Левин ― второе я автора; Флобер: «Госпожа Бовари ― это я». Даже Леонардо да Винчи, говорят, писал свою Монну Лизу с… себя. И это существенно меняет понимание творчества.

***

У наших писателей нет ни теоретических манифестов, ни смелости в поисках новых форм, ни вкуса к экспериментам, посетовал В. А. Каверин в ж. «Литературная учеба». И в литературе нет ни направлений, ни даже кружков. Каждый пишет в своем углу, заботясь лишь о том, чтобы написанное было принято в издательстве. Именно поэтому нет ни игры мысли, ни полёта фантазии, как это было у писателей 20-х годов.

Исчезло и пророческое самосознание.

***

Хороший обычай держится у французов: писать в кафе, на людях, в живом потоке жизни, в её трепетном шуме, вслушиваясь в полутона и неожиданные созвучия. Что ни говори, в кабинетном творчестве и мысль становится кабинетной.

***

Когда на первом съезде писателей уничтожались писательские свободы, докладчики выражали радость (Пастернак). Может быть, надеялись, что кончится грызня между группировками. Но ведь с роспуском групп и объединений писатели лишались и очагов своей свободы. Создавалась новая жёсткая и упрощённая модель жизни: многообразие форм истреблялось. Творчество становилось отраслью государственной жизни. Теория «служебного искусства», «партийности» получила своё законченное выражение. Ни споров, ни инакомыслия: все должны шагать в ногу, петь в унисон. Литература стала службой, департаментом со всеми чиновничьими особенностями. Но ни Достоевского, ни Толстого, ни Щедрина в департаменте не вырастишь.

Наша эпоха реформ должна коснуться и литературы.

Новое дело

Знает, наверное, каждый: когда берёшься за какое-нибудь новое дело, на какой-то миг как бы теряешь себя, своё привычное представление о соотношении вещей. Мера нарушается. Чувство смутное какой-то предрождённости, или состояние путника, озирающегося: куда идти. Вот отчего не все новые дела человеку по душе. Иное занятие как выход из нормы, как болезнь.

Один из способов найти правильную дорогу: это перестать думать о себе как о потерпевшем и начать думать о движении в себе к общему.

***

Говорят, каждый человек может и даже должен измениться, если того требуют обстоятельства. Это значит сменить душу, как в магазине меняют негодный товар? Но если человек от природы бунтарь, его можно только сломать, а изменить нельзя.

Охотничью собаку не сделаешь комнатной, даже если держать её всё время взаперти. Они или взбесится, или просто зачахнет.

***

При попытках управлять мною со стороны испытываю безотчетное чувство сопротивления, переходящее в гнев. Есть одно такое место в душе. Если его задеть, просыпается вулкан. И тогда, хочу я этого или нет, огонь и пепел летят, лава движется, и ничто не может её остановить, пока поток сам собой не иссякнет.

***

В чём истоки личности, её пробуждения? Могу сказать, что я, в известном смысле, воспитывался на записных книжках М. М. Пришвина, на его философии поведения, совпадавшей с моим личным движением к свету. В чтении их и переживании определился я в своем «чувстве мысли». Но и до этого сердце моё что-то искало – и потому способно было принять в себя это учение. До этого – одно только личное, почти неосознанное движение к какой-то цели в себе. Потом движение это преобразилось, приобрело цельность и смысл.

***

Многими заботами обременён на земле человек. И как он устаёт от них! Вот если бы можно было уходить из жизни и возвращаться, когда вздумается! Уходить и вновь стучаться у порога, радуясь встрече и печалясь при расставании.

***

Коротка наша жизнь, но и этот путь слишком долог, ибо часто живём, уже не живя. Легкомыслен оптимизм переживших себя! Прежде всего умирает наше сердце.

***

Господи, как бы я хотел жизни вечной, в садах земных или небесных, чтобы рядом были те, кого я любил, с кем рос. По ним плачет душа моя, по детству моему, по первому цвету жизни, которых не удержать, не вернуть.

***

Да, многое можно пережить, перетерпеть, раз уж нет иного пути: лишь бы всё взошло садом, что когда-то цвело в душе. Одно мучает меня, что всё, о чём пишу, никому не надо.

***

Как странно, что я, рождённый жить, должен буду умереть. Зачем? Почему? Что за закон такой? Мы рождаемся и чувствуем себя вечными, бессмертными. Смерть же принимаем как несправедливость. И ничто нас не утешить, не обмануть не может.

***

Всё больше склоняюсь к мысли, что жизнь человеческая – трагедия без всякого запредельного смысла. И вера тоже из области трагедии. Все ценности жизни здесь, на земле. И вера тоже только земная ценность.

Крестный путь

Из поколения в поколение живут люди в вечном страхе смерти, все тысячи и тысячи лет под её косой. Наступает время для одного поколения провожать близких, потом для другого. Океан смены никогда не спит. Одной молодости не страшна смерть. Но и молодость проходит.

Так человечество проходит свой крестный путь. Другого у него нет. Жизнь ― чудо, бесценный дар, или случайность? Если дар, то не для того он дается, чтобы его осквернять. Но если случайность, то что тогда?

***

Всякий должен уйти, пройдя отмеренный ему путь. Мы знаем это. И, если путь этот пройден достойно, то, казалось бы, не о чем и горевать. Ведь мы не вечны. Но сознание наше не хочет, не может мириться с таким печальным итогом.

***

Ничего не остаётся от человека, кроме плодов дел его, да памяти о нём. В этом вся история.

***

Данте в «Божественной комедии» вглядывался в то, что с нами будет после смерти. Но ведь и он не первый. У Гомера печальное царство теней. А до него халдеи, «Книга мертвых», усыпальницы в пирамидах, возносящих душу к небу…

Ум и сердце

Все люди нуждаются в правильной жизни, как в одежде по себе, в такой жизни, какая им нужна, чтобы не тратиться на безрадостные усилия или не жечь свой мозг без пощады. Многие этого инстинктивно ищут, каждый на свой лад. Одни находят, другие расточают силы на всё подряд. Одни живут сердцем, другие умом, и редки те, у кого ум и сердце в согласии. Сердце чувствует, ум познает, объясняет. Когда путь сердца выбран, ум становится свободным. И человек ищет тогда не только причины явлений в мире, но и как ему самому в этом мире жить, то есть, правильной жизни в согласии сердца и ума.

***

Исследователи ищут, с кого Тургенев списал Лизу Калитину. А надо бы не модель искать и не сходства литературного портрета с жизнью, а сходства нравственного состава. Сходство это как скрепляющая цепочка явлений и лиц. Не прототипы нужно искать, а нравственное сходство явлений.

На выставке

Художник заслуженный, народный, обласканный властью. Выставка юбилейная. Хожу по залам и спрашиваю себя: «Ну, что? Как?», и сначала ничего не могу ответить. Но потом отношение сложилось. Картины большие, от пола до потолка. Здесь и рабочие в спецовках, и строительные краны, и индустриальные пейзажи, и врачи, и художники. Всё современно, узнаваемо и неинтересно. Смотрю на лица людей на портретах. И ничего они мне не говорят, даже как будто знать не хотят обо мне, зрителе. Может быть, я не умею прочитать то, что хотел сказать художник, а, может, и сам живописец не донёс до моего сердца, чем живут его персонажи. Трудно судить. Молчат холсты, не впускают. Сколько, подумал я, положено трудов, получено денег, истрачено красок, холстов, дерева для рам, сколько трудились люди, чтобы все расставить, развесить ― и всё для того, чтобы показать, вот сколько художник нарисовал за свою жизнь. И званий за это получено, и сказано, и написано об этом будто бы народном богатстве!

***

В разговоре о живописи один мой знакомый сказал, что после посещения кафедрального собора, где он видел старинные росписи, ему не хочется смотреть на картины современных художников. В церковных росписях его удивило сочетание суровости и нежности красок. Нынешние художники как-то стесняются нежности. У них или грубость, или слащавость, да еще стилизованная. Но человек, как и прежде, нуждается в нежности. Она основа души. Человек хочет искренности, исконности душевной, а не изображения спецовок и кранов. Открытия, толчка ждёт сердце. И если этого нет, человек уходит обманутый.

***

Сколько раз бывало со мной, что не нравится мне с первых слов, с первых звуков то, что кому-то кажется чудом искусства. Мне на это: «Подожди! Там дальше лучше будет».

Торопливость, конечно, плохой советчик. Но боязнь иметь собственное мнение ― грех ещё худший. В искусстве великое дело – тон. По лицу мы догадываемся о скрытом в человеке, а по тону, о том, что хотел сказать художник. Надо ли слушать музыканта, если уже в начале он взял пять неверных нот, певца, если трижды сфальшивил? Если суп пересолен, я понимаю это с первой ложки. Что же до торопливости, то в искусстве своё время. И миг художника вмещает больше, чем целая жизнь иного человека.

Идеал

На день рождения N. подарили великолепное одеяло из верблюжьей шерсти, о котором он давно мечтал. Ему бы радоваться, а он опечалился. Оказывается, в эту верблюжью шерсть для скрепления нитей добавили 15% какого-то искусственного материала. N. этого не знал и представлял себе свой идеал в чистом виде.

Так бывает. Человеку нужен идеал без добавки чего-то постороннего, пусть и полезного. И если в идеале какая-то часть неидеального, то это уже не идеал, а просто одеяло, которое греет тело, а не душу.

Мальчик с велосипедом

Отчего так трудно живётся в среде писателей, артистов: людей, самим своим талантом призванных к состраданию? Дрязги, каверзы, зависть, подсиживание, а то и просто прямая подлость. Всегда ли так было, не знаю. В каждом времени, конечно, что-то своё, а всё же отзывчивости было больше. И грешили друг против друга меньше.

Есть у меня один знакомый, не сказать, что добрый. И даже больше того. Сделал этот человек мне немало плохого. Просто дышит на меня злобой. Отчего так не любит меня? От злого нрава? От несходства? Да, конечно. Но ведь и злой нрав надо чем-то задеть, так сказать, подкинуть дровишек в тлеющий костёр. И вот что я вспомнил. Дело было так. Он, тогда совсем юноша, почти мальчик, принёс в редакцию рассказ, что-то о мальчике с велосипедом. Редактор туда-сюда. Знаете, как неохотно эти люди соглашаются с фактом чужого творчества. Вот так и тут. Вертелся-вертелся редактор, а потом и говорит автору: «Вот как он скажет, так и будет». И на меня показывает. А я такой же автор, годком-другим постарше. Мне от такой чести слегка в голову ударило. Прочитал я рассказ. Вроде что-то есть, и неудачей назвать нельзя. А сказать так, язык не повернулся. Чувствую, не того от меня ждут. В союзники меня редактор зовёт. Да и понимаю: что бы я ни сказал, печатать всё равно не будут.

Ну и говорю: так, дескать, и так: чего-то не хватает. Автор меня глазами так и ест. Вижу, обиделся крепко. «Чего не хватает?»

Вспоминаю сейчас и думаю, что, конечно, не такая уж беда вышла, и не я этот рассказик зарубил. А всё же…

Вот все мы жалуемся, что жить в мире писателей трудно. Но пусть-ка спросит себя каждый из нас, сколько таких мальчиков с велосипедом в его жизни было?

Велимир Хлебников

Странное имя, и сам странный, выдумавший себя. Любил бродить по нехоженым зарослям слов, бормотать, что приходит на ум. В трагедии одиночества вся жизнь. Выглянет из зарослей и опять скроется. Его травили, как дикого зверя. Он один только раз ответил людям устами зверей: «Они надсмеются над вами, как вы надсмехаетесь надо мной».

Он родился в Калмыкии. И, может быть, в раннем детстве, посреди жужжания и гуда степи, среди звуков чужой речи услышал русские слова как бы со стороны, как не до конца разгаданную загадку. Глубинной памятью знал и ответ, но забыл его и всё время пытался вспомнить.

***

Говорят о каком-нибудь поэте: он непонятно пишет. Но это значит, что в поэзии ищут не того, что она в себе заключает. Вместо того чтобы разделять с поэтом художественное впечатление, видят в стихах тайнопись, которую во что бы то ни стало надо расшифровать, как неведомые письмена. Поэзия, конечно, тайна, но существует она для того, чтобы удивлять, а не для того, чтобы её объясняли.

***

Если вы любите поэзию, никогда не требуйте от неё больше того, что она может вам сказать. Если образ странен, значит, ему нужно быть таким. Таково его достоинство или недостаток. Но от толкования может исчезнуть и то, и другое.

Поэзия всегда неожиданность и всегда обращена к чувству художественному. Мы не спрашиваем у любимой, за что её любим. Так и у поэта не надо допытываться, чем он трогает наше сердце. «И тяжкий сон житейского сознанья / ты отряхнешь, тоскуя и любя…». Если так ― входи в страну поэта. Она открыта для тебя.

***

На выставке самодеятельных художников оставил запись в книге отзывов в том смысле, что диву даёшься разнообразию человеческих талантов. Жаль, что многое остаётся под спудом. Каждая такая выставка ― открытие того, на что способен простой, не избалованный славой человек.

Написав, заглянул в записи моих предшественников. Почти все были в стиле: «Мне очень понравилось…». Стало неловко. Зачем своей записью разрушил я благость общего хора? Но я утешился тем, что каждый имеет право на собственное мнение.

Не так думала хозяйка салона. Она посмотрела на меня с подозрением. Кто я такой, чтобы иметь собственное мнение?

Узнавание

Рассказ Николая Толстого, брата Льва Николаевича, «Пластун». То, что называют романтизмом. И в то же время, классический образец лирической отечественной прозы в духе Карамзина, Лермонтова, Тургенева, Н. Ф. Павлова. Вот незаслуженно забытый, неоцененный автор! Ещё более того: молодой К. Леонтьев с его романом «Одиссей», напечатанным в «Русском вестнике» и с тех пор не переиздававшимся? Некоторые строчки из рассказа мне особенно близки, как будто это я их написал. И действительно нахожу у себя похожее.

Лирическая проза пришла ко мне из Пришвина, Шолохова, Бунина. Приятно, что истоки мои в лирической прозе с её такими глубокими корнями. И приятно, что русская душа такую прозу знала давно и была к ней готова.

***

Удивительно, что в каждой образованной русской семье прошлой эпохи находился человек, а то и двое, и трое, которые обладали каким-нибудь талантом. Один рисовал, другой пел, играл на каком-нибудь музыкальном инструменте, сочинял музыку… И коли душа выходила на свет, то уж обязательно с талантом. Благо воспитания обращалось на пользу жизни. Вот почему так жалко этого порушенного уклада. Конечно, были не только такие семьи. Но разрушение ― всегда потеря. Будем ли мы иметь когда-нибудь хоть что-то подобное прежнему лучшему? Вот чего жалко. А о худом кто же жалеет?

Старинное письмо

Вчера в книжном магазине смотрел прекрасно изданный лицевой свод повести о Куликовской битве. Лист и буквы старого письма: всё в размер подлинника. Совсем не то, что книжный шрифт. Из выведенного рукой устава и красочных заставок дышит время, душа человеческая.

***

Какая глубокая и высокая скорбь в размеренном слоге наших летописей! От такого чтения душа расширяется, мысли становятся светлее.

С этим чувством вышел на улицу и, гуляя по бульвару, подумал, что минуты такого счастья, бывали у меня в юности. Сколько я после этого прожил, узнал, сколько обид претерпел, может быть, помудрел, а счастья такого уж больше не знал.

***

Высоким трагизмом дышат строки наших летописей, духом правды. Но в татарские времена что-то меняется в характере народа. Какое-то отчаяние, подавленность, непрерывный плач, искусственность объяснений всех событий Божьим наказанием, тупой фанатизм. Кругом бесы-искусители, пакостники, державшие душу человека в страхе. Вместо того чтобы воевать с поработителями, воевали с бесами.

Дух евангельского учения был заслонён густыми тучами суеверия. Испуганный разум не узнавал даже родного прошлого. К счастью, память не отшибло совсем. Появлялись не только отшельники, уходившие от жизни, но и святые герои, вроде Михаила Черниговского.

***

Всё оно – так, но не забыть бы о праведных и кротких, незаметно несших ношу свою, таких, как Сергий Радонежский. На них держалась земля, свет от них расходился по всей Руси. Лад и покой душевный исходили от них. Без этого не было бы и жизни.

***

Двадцатый век дал человеку власть над материей и отнял духовность. Век, в котором никто никому не нужен, подходит к концу. Уклад, который он создал, обречён. Но кто знает, какие будут дети у такого отца?

Всё, что мы переживаем сейчас: разлив насилия и жестокости – прямое следствие победы плотского, мирского над духом. Стихийная жизненная сила вырвалась на волю, как джин из бутылки. Мы возвращаемся к временам языческого Рима, но в общемировом масштабе, и это несравненно страшнее. Неужели только тиски религии способны удержать человечество от безумия?

Писатель и время

― Отчего это в ваших рассказах так мало примет простой, обыкновенной жизни? ― спросили меня.

Я тогда этому вопросу очень удивился и не знал, что ответить. В самом деле, отчего? Может быть, от чувства неприятия того, что меня окружает? Защищаясь, я как бы закрываю дверь и остаюсь один на один со своими переживаниями. Отсюда форма рассказа, просеянная сквозь сито поэтического отбора. Впечатления обращены внутрь. И очень мне не нравится упрощенная, жёсткая литература, которую критики объявляют новым словом. Больше по душе мягкая лирическая проза «деревенщиков» с их философией «вечных вопросов», поисками смысла жизни. Главное же для меня – музыка языка. Где поют соловьи, там моё место; где размазывание грязи, там меня нет.

***

Может быть, я перестаю понимать язык сегодняшнего дня? Но разве и закрытое состояние, осадное сиденье в крепости не может быть приметой жизни? А мои записные книжки? Разве в них нет того, что называют «злобой дня»? Совсем необязательно делить творчество на современное и несовременное. Давление времени чувствует каждый, как бы и о чём он ни писал. От времени никуда не деться. Но современность писателя не в избираемых сюжетах, а в чувстве, которое он вкладывает даже в сюжеты из давно прошедшей жизни.

***

Отчего, однако, в моих рассказах, и в самом деле, так мало обыкновенного, из чего складывается повседневная жизнь? Как будто я боюсь говорить о простом. Почему? Может быть, «простое» обернулось ко мне такой неприятной, непоэтической стороной, что у меня что-то закрылось в душе? А, между тем, мне близки люди простые, стоящие у порога жизни.

Правда искусства

Иногда писатель в погоне за правдой хочет вместить в своё создание как можно больше натуры, но оказывается, что подробности эти случайны, не лезут в образ. Значит, искусство – это не та правда, которую мы знаем в жизни. Искусством правит художественное чувство, оно отбирает и организует материал. Полуправда в жизни бывает сплошь и рядом, и там она даже необходима для самого существования человека. В искусстве же художественная полуправда только умножает фальшь.

***

То, что в жизни может быть полуправдой, даже ложью, в искусстве может быть единственной и высшей правдой. Это мифы, сказки, фантазии, но не только. Правду искусства нельзя измерить правдой жизни. Правда искусства идеальна и даётся откровением; правда жизни сурова и не знает ни поэзии, ни красоты. В борьбе с этой правдой человек создает свою, в творчестве.

***

В жизни много сурового и даже безобразного, и если искусство с безвкусной точностью будет стремиться к такой правде, то и само станет безобразным и погибнет. А это сплошь и рядом видно по некоторым современным книгам. Их становится больше. И чем их больше, тем меньше света и красоты. Безобразное не только повторяется, но и усиливается, обезображивая мир художественной литературы, её язык. Но как же быть? Закрывать глаза на то, что есть в жизни, лакировать действительность? Нет. Безобразие жизни такая же тема искусства, как и все другие, но изображать его нужно языком искусства, а не подворотни и отхожего места.

***

По-разному понимается правда в искусстве. Одними как «правда-матка», чтоб глаза колола, другими как правда под тонким покрывалом: такие словно стыдятся бельё с изнанки показать.

Правда необходима, но не забывай, что «тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман».

***

В субботу вышел из дома с тихим, хорошим настроением. На дорогах и тротуарах грязный снег. Возле магазина очередь за вином; группки ожидающих поодаль. Через слово мат. На лицах застывшая маска недоверия, замкнутости; одежды тёмные, мятые. На всем печать убожества, отсутствия духа. Как будто из людей выбили и ум, и сердечность, и чувство красоты. Вышел с открытой душой ― и вот что в неё налетело.

Лирика и проза

Есть люди, которые прозу жизни, внешнее ставят необходимым условием правды в литературе. Исповедальность считается ими чем-то почти постыдным. От слов «лирическая проза» они морщатся. Но фотографическая точность есть только внешне верное изображение действительности. Покажи, как ты страдаешь, печалуешься – от этого прибудет жизни в твоем создании. Наша жизнь состоит из радостей и огорчений: вечные чувства в жизни, а в литературе ― вечные темы. Всё сводится к ним, даже если мы пишем о временном, скользящем и обречённом забвению.

Знать быт ― хорошо. Знать душу человеческую ― ещё лучше. И не всегда она раскрывается через привычный быт. Без лирического начала никакой быт неинтересен, разве что для историка. Главное ― не то, что меняется, а то, что остаётся вечным.

***

Есть открытие для всех и есть для каждого, своё, особенное, когда человек открывает для себя то, что другими уже было открыто. Было, да, но всё же не в тех же самых словах. Вот почему неизвестная земля, терра инкогнита, в жизни каждого открывается снова и снова, и велосипед изобретается бесконечно.

***

Долгие годы не было дня, чтобы сердце моё не плакало. Что удивляться, что в написанном мною так много боли?

***

По установившейся привычке в художественной литературе всё ещё хотят видеть отражение жизни. Но литература ― это отражение образа мыслей и чувств пишущего человека. Если угодно, это картина жизни, но прошедшая через сознание художника.

Художник, конечно, имеет право на самовыражение. Это условие творчества вообще, но если его откровения никому не понятны, то это уже и не искусство. В таком творчестве исчезает общее всем понятие правды и красоты.

***

Хорошо, когда искусство имеет свой притягательный центр, свою духовную академию. В ней закаляется булат талантов. Но если такая академия каждый год принимает и выбрасывает десятки учеников, то такой центр становится похож на инкубатор, на фабрику, от серого дыма которого уже не видно неба.

***

Есть в нашей современной литературе три разряда писателей: благополучные, сравнительно благополучные и совсем неблагополучные. Последние, как правило, лирики: люди с неуправляемой душой, непредсказуемой психикой, культом свободного чувства. И это особенно враждебно чиновникам от литературы. Лирики для них возмутители спокойствия.

***

У каждого настоящего писателя свой путь, своя дорога в литературу, и идёт он по этой дороге самостоятельно. «Живи, как живётся, и пиши, как пишется» (А. С. Пушкин).

***

Совсем необязательно смотреть на творчество как на путеводитель по универмагу или автобазе, лаборатории учёного или кабинету политика. Многое из того, что зовётся днём нынешним, забывается как дождь в ненастное лето, когда все дожди похожи один на другой. В творчестве может быть мало примет быта самого последнего времени, зато есть чувства, общие для людей во все времена.

***

Быт ― это глина, из которой писатель лепит своё изображение мира и человека, но душу в него вдувает лирика. Без глины не во что вдунуть душу, но и глина без духа ― только грязь. Галатея без художника – только скульптура, изваяние.

М. Пришвин, К. Паустовский понимали это лучше других! У них всё вырастало из жизни, но где у них быт сам по себе, неодухотворённый, и где резкий приговор человеку? Там, где писатель слишком близок к быту, не поднимается над ним, он близорук, узок и неглубок в своих суждениях о жизни и человеке. Наши «деревенщики» пронзают быт лучом вечности.

***

Жизнь вообще складывается из случайностей, но приобретает, несмотря на это, какой-то смысл. Значит, надо предполагать, что в самих этих случайностях уже заложены возможности смысла. Этот тайный промысел и раскрывает слово писателя или хотя бы намекает на него.

***

В каждой национальной литературе есть свой герой, выражающий народный характер. Молодой честолюбец ― излюбленный герой французской литературы 19 века. В русской ― это человек страдающий, взыскующий справедливости.

***

Странно, никогда прежде не приходило в голову, что герой романа А. Дюма «Граф Монтекристо» и залетевшая в нашу историю зловещей птицей фигура убийцы Пушкина, носят одно и то же имя: Дантес. Даже одинаковые имена звучат по-разному, если люди, носящие их, внушают разные чувства.

Я был очень удивлён, когда открыл это звуковое тождество, и даже не поверил себе. Помню, ещё спросил себя, не ошибся ли.

***

Много спорят в «Лит. Газете» о допустимости вымысла в исторической беллетристике. Главное требование «реалистов», что не должно выдумывать то, чего с реальным персонажем не было. Но не выдумывать совсем беллетрист не может. Но разве можно запретить мысль, догадку, воображение? Критика должна объяснять, а не запрещать или предписывать. В этом её единственное назначение.

***

Как много мудрости, великих мыслей, забытых книг! Как современны многие из них и как мало знакомы с ними современные просвещенные люди! Между тем, мысли эти ― основа разумной общественной жизни, первоначального воспитания. Как не хватает нам знания этих основ, вдохновлявших к жизни гражданской наших предков! Основ нет, так и дом не стоит.

***

Читаю Льва Кассиля «Великое противостояние». Книга московская по стилю. Из той, всё более отодвигающейся от нас эпохи, когда быть маловерным, половинчатым, унылым было просто невозможно.

Всё сказанное относится к любой хорошей книге той эпохи. В ней были свои болезни, много горя. Но организм народный был сильнее хворей.

Рискованный человек

У нас, когда так о человеке говорят, известно, что пути ему нет. У нас не рискуют, а умело прячутся. В нашей жизни главный враг ― риск, неожиданность. Начальство любит людей тихих, гибких. Но гибкое дерево вырастает кривым, а с уклончивыми людьми можно зайти так далеко по ложной дороге, что не будешь знать, как выбраться.

Совпадения

Есть какое-то круговое совпадение в календаре. Начало века: раскол, смуты, возрождение и подъём. Середина: затишье в общественном сознанье. 70—80-е всегда тяжело дышат. С 90-х ртутный столбик ползет вверх и переползает на начало нового века с его лихорадками. Конечно, совпадения не буквальные, но всё же… Годы: 1612, 1812, 1914—17 и т. д. Впереди 2012 и 2014. Не дай Бог ничего дурного!

***

Что стало с музыкой ― отражением вечной гармонии? Музыкального шума много, топота, рёва. Магнитофоны на улицах, из окон домов, в транспорте: хочешь, не хочешь, слушай. Что это людям так весело? Что они празднуют? И это в то время, когда всё рушится? И каков мир, такова и музыка.

Больше стало и праздников. Каждый день придумывают что-нибудь новое. Словно Валтасаровы пиры перед гибелью.

Есть великий смысл в том, что в жизни больше будней, чем праздников. И есть смысл в том, чтобы этот обычай не нарушать. Это почти долг человеческий перед строгим порядком жизни. Если долгов не платить ни сегодня, ни завтра, их накапливается так много, что человек оказывается банкротом, и ему остаётся одно: оглушать себя громкой музыкой, как пьянице водкой.

***

Корчеватели садов. Слышали мы раньше такое сочетание слов? Насадить сад всегда было делом самым благим, радостным для души. И вот появились те, кто сады вырубает. Страшные, непонятные люди! Как же должны быть истоптаны у них самих души, чтобы разрушение, уничтожение жизни стало привычным делом! Если бы это были обыкновенные хулиганы… А то руководители районов, областей, республик. Могут ли такие умственно и нравственно отсталые люди руководить обществом? Сколько их, разрушителей памятников, деревень, корчевателей садов, всего нашего быта и внутреннего мира! Они уничтожают оболочку, окружавшую людей, и нечем стало прикрыться от непогоды.

***

Было время, когда с природой говорили на языке завоевателей. Теперь наступило другое, когда природой принято умиляться. Но настоящему, естественному отношению человека с природой не свойственна ни наглая завоевательность, ни слащавая сентиментальность. Самой природе эти чувства совершенно чужды.

***

Снова, как в «хрущевскую оттепель», повеяло ветром перемен. Но воздух другой, без нежных весенних надежд. Ветер суровой правды, счётов с прошлым. Легально в журналах потоком ранее запрещенные произведения. Читаю «Доктора Живаго». Что-то от высокой литературы доктора Фауста Гёте и доктора Фаустуса Т. Манна. Изобразительная палитра импрессионизма, но несколько статичная манера повествования. Смысловая ткань очень насыщенная, читается нелегко, но оторваться трудно. Россия на изломе судьбы. Мост между старой и новой литературой. Впечатление такое, что в прежней России всё добротнее. Революционерам казалось, что всё плохо. И вот всё взорвано, всё сметено. Стало ли лучше?

***

Конечно, в революции действовало много разных сил. Так, как было, оставаться не могло. Разложение верхов и недовольство средней части народа и низов. Почему, как всё это произошло? Лет пятьдесят не задавались мы этим вопросом. Самая мысль об этом считалась контрреволюционной.

Трагедия революции состояла в том, что был почти истреблен или отодвинут в сторону класс носителей культуры. Почти всё прежнее, размеренно и согласно сработанное, развалилось в огне войны и гражданской смуты. Люди остались на развалинах. Всё, что было живого, способного развиваться, постепенно уничтожалось в мясорубке террора. Но могло ли быть иначе, и почему всё случилось именно так? Это чувство революции как загадки и есть ключ отношения к ней современников, как отвергавших, так и принимавших её.

***

Долгое время у нас подразумевалось, что, говоря об исторической памяти, надо восхвалять одно и замалчивать или осуждать другое. Но это не так. Память хранит всё: и дурное, и хорошее. Запретами выговаривать то, что просится в слово, ничего нельзя изменить. Невысказанные обиды остаются обидами, душат память, не дают дышать.

Запутанные узлы, конечно, лучше распутывать, но иногда их приходится разрубать.

***

Чтение иногда так возбуждает, что хочется, как в лихорадке, идти куда-то, что-то делать. Как бег на месте, в колесе.

***

Литераторы, живущие словом, к людям, занятым материальными заботами, относятся в душе свысока, как к существам, лишенным воображения и тонкости чувств. Но если они в делах практических претворяют то же, что мы в слове? Ту же энергию жизни, только неговорящую, материальную, тот хлеб насущный, без которого нет и жизни духовной?

И что такое слово? Почему оно так действует на нас? Призрак, круг на воде от брошенного в неё камня? Или какая-то высшая тайна, в которую мы, чем больше, тем глубже погружаемся, как в какую-то реку, и плывем по ней, не испытывая желания выходить на берег с его скучными делами и обязанностями?

***

Морозы ослабели. Завьюжило. Мягкая полумгла. Вышел из дома с чувством благодарности за ещё один подаренный мне день. Так хорошо кругом и на душе, что, ничего, кажется, больше и не надо. В сущности, с этим чувством каждого нового дня как подарка и надо бы жить людям.

Но такое состояние безмятежности бывает не часто. Много неприятного, некрасивого кругом. Безобразное перестаёт скрываться в тени и выходит на свет. Мат делается обиходным языком на улицах и в семьях. Дети становятся агрессивными. Страна похожа на динозавра с гигантским телом, управляемым маленькой головой. Какой тонкий слой интеллигентности!

О сатанинской музыке я уж не говорю. Но и песни о любви похожи на дикие крики в стиле мартовских котов, где любовь из чувства трагического, великого и светлого низводится до выражения примитивного похотливого желания.

***

По дороге домой думал, в каком мраке бескультурья мы, в сущности, живём: улицы грязны, прохожие харкают во все стороны, сморкаются прямо на землю, через слово мат. Это среда обитания, и какие несчастные люди кругом!

Но ведь это не всё, говорю я себе. Только часть жизни. А она ― не институт благородных девиц, не сентиментальная мелодрама с идеальными героями.

В аптеке

― Есть у вас чистотел?

– Двадцать две копейки, – ответила девушка за прилавком.

Я уплатил деньги в кассу и подал ей чек.

Она сходила куда-то, принесла коробку с травой и положила её на дальний конец прилавка, подальше от меня.

Я попробовал объяснить, что отвечать на вопрос о том, есть ли то-то и то-то объявлением о цене не совсем логично. Ведь товара может и не быть, но стоимость его от этого не изменится. И подавать товар не к тому месту, где принят чек, невежливо.

– Мы никогда друг друга не поймём, ― отрезала девица, сверкнув на меня глазами.

Неужели она права и между нами такая пропасть?

***

Ещё недавно говорили и писали о Ленине как о человеке простом и добром, любимым народом за эти качества. Теперь поговаривают прямо противоположное. Вспомним, среди какого народа, в какой среде ему выпало жить и работать, на решение каких мелочей приходилось тратить соки мозга. Как от этого не сломаться?

***

Нынешние реформы, «перестройка» ― та же революция сверху. Такие усилия никогда не достигали цели, потому что те, для кого они совершались, не участвовали в них. Революция идёт только от сердца. При революциях сверху честные и способные люди часто оказываются непонятыми. Нет встречного движения. «Народ безмолвствует».

Революции сверху всегда опаздывают или приходят слишком рано. В конечном счете, такие революции ― это попытка самооправдания власти в собственной несостоятельности.

Сколько говорится о революции в наши дни! Слова, слова, слова текут мутной рекой. Всё потонуло в словах, обратилось в игру.

***

Странный роман Д. «Белые одежды».

Мысль о том, чтобы сделаться оборотнем, дабы сохранить истину, для меня неприемлема. Нельзя служить Богу и сатане, делать подлости, а в шкафу хранить белые одежды. Между тем, философия компромиссов, размытых границ между добром и злом становится знаменем нашего времени. Цель, дескать, обеляет человека, какими бы средствами он не пользовался. Философия большевизма наоборот, опасная тем, что прагматична. В самом деле, довольно часто бывают в жизни положения, когда абсолютная честность невозможна, несовместима с жизнью даже. Но чаще мы лжём выгоды ради и собственную слабость оправдываем уловками борьбы, тактическими хитростями. Такое лицемерие опасно прежде всего для нас самих. Внутреннее подполье – ох, какая бездна!

Вот почему так удивил меня роман Д., когда-то пострадавшего за правду и пришедшего к мысли скрывать свои убеждения ради будущего их торжества. Придёт, дескать, день, и мы снова наденем белые одежды. Но разве на них не останется грязи пройденного пути? Стерильно белые халаты бывают только в больничных операционных, да и то не всегда.

В жизни, конечно, бывает всякое, но хотелось бы всё же верить, что честность человека есть его единственные белые одежды.

***

Защитники «двойной» философии говорят, что это роман о профессиональной этике. Но это как раз и делает его однобоким. Совесть человека не определяется профессией. Литература наша обращалась к человеку не через его специальность, а прямо через душу. Профессиональная нравственность всегда продолжает общечеловеческую. Совесть одна, а не две.

***

Всякий привет от мужчины к женщине есть установление единства между духом и чувством. И совсем неважно, кто первый зовёт к единству: дух или чувство. Они должны быть вместе. Мужчина-дух возвышает женщину-чувство. Она смягчается и согревает его теплом жизни, но дух не должен слишком томиться под бременем чувства, а чувство слишком склоняться перед духом. Дух не должен разлучаться с чувством, чтобы не умереть, а чувству не нужно изнывать под тяжестью плоти. Чем выше дух, тем светлее чувство, которое он несёт в себе.

***

С юности тянулся я к мудрости, читал Аристотеля, и Декарта, и Маркса (находя всё это трудным и скучным, но необходимым). Но больше питался собственным «чувством мысли».

***

О человек добром, но дурной наружности говорят: «У него душа красивая». Но красота, скорее всего, свойство внешнее, обольщение для глаз. Душа же в красоте не нуждается. Она живет чем-то более высоким по отношению к красоте.

***

Хорошая сторона наступившей свободы: доступность ранее запрещенных, или «задержанных» книг. «Улисс» Дж. Джойса. Сколько я слышал об этом романе! И несколько строк, прочитанных мною, кажется в 63 году в каком-то литературном журнале, там, где у него без знаков препинания, хмелем ударили мне в голову. Это было нечто, подобное взрыву. Голова закружилась, понесся вихрь образов и слов. Это и был поток сознания, когда мысли и слова рождаются сами, а писатель только записывает их. Безотчетное вдохновение!

Так, от этого электрического удара, вспыхнула первая строчка повести «Была весна», за ней другая – и огненная лава, с которой немыслимо было справиться, покатилась, высекая разряды из поневоле откликавшегося мозга. Я уставал, совсем не просил, не хотел этого. Я сделался самописцем какой-то непонятной силы. Как будто писал не я, а какой-то другой человек, о котором я доселе только смутно догадывался.

Потом, в музее, в старом журнале «Интернациональная литература», кажется, за 1933 г. случайно наткнулся на целую страницу текста, из которого некогда прочитал десять строк, ― и она показалась мне тогда невыразимо прекрасной. Может быть, она такой и была. Это было время повести моей «И просил вернуться», продолжавшей первую, выливавшейся из неё, как из переполненного сосуда. Материал, импровизация подавляли разум. Ни сюжета, ни композиции в привычном понимании, не было. Был льющийся поток изнурительного, опустошительного счастья. Наверное, там есть к чему прицепиться критике, но я считаю обе эти вещи абсолютно гениальными. Говорю это потому, что считаю себя медиумом, посредником посетившей меня силы. Не страдательным передатчиком – все-таки я был сотворцом происходившего. Я создавал этот поток и был им. Я записывал, подправлял, и мучился, и радовался. Но толчком был тот кусочек прочитанного мною текста Джойса. Если бы тогда, в 60-е, обе повести появились в печати, судьба моя могла бы сложиться иначе.

И вот теперь, через сорок лет, вся книга Джойса в руках. Какое тягостное чтение! Какой обман ожиданий! Всё сводится к животному, низшему в человеке, к тёмным инстинктам пола, монотонно, затянуто.

Так получилось, что художественно прекрасной страницей из Джойса остался для меня тот прочитанный в молодости, в жёстком цензурном воздухе, кусочек текста.

***

Я был доволен написанными строчками, но, ложась спать, подумал, что ведь всё начиналось не тогда, а ещё раньше. Начало моего плавания, конечно, не Дж. Джойс, о котором в семнадцать лет я ничего не слыхал. Воды струились из моего сердца, горечь их обращалась в сладость.

Душа моя плакала, и слёзы становились словами. Из этих горько-сладких слёз все мои ранние лирические наброски. Своё я находил и в томительных мелодиях Индии, в песнях Лолиты Торрес, во многом и многом, о чём и не вспомнишь. Из многих ручейков собрались эти воды. Разве всё это – не поток сознания? И разве то, что я чувствовал ― не река жизни?

Строчки из Джойса совпали с моим внутренним состоянием, когда всё пережитое, собравшись в одну массу, сломало плотины и вырвалось наружу.

***

Фрейдовская психология секса определяет во многом движение современного западного романа, становится его содержанием. Каждый автор стремится отметиться на этом пути. Но корни «натурализма» такого рода глубже, ещё в раблезианской эротике, начало же – в античном романе.

***

Хемингуэй. «Острова в океане». Такой пронзительной силы плача нет больше в американской литературе. Плач по человечности, по бренности надежд. Что будет, когда и эти острова зальёт водой?

Все его книги – плач великий, всемирный. Как будто открылись все шлюзы, подняты плотины в душе ― и реки слёз хлынули в иссушенные души. Самого его нет, а река течёт в вечность, и не иссякнуть ей никогда, как не иссякнуть слезам человеческим. И не дай бог, если бы это случилось: пустыней стала бы наша жизнь. Ибо сладки воды этой реки. Всё в ней печально и прекрасно.

Сколько чепухи писали о нем! «Неумный писатель!» Ах, господа, в одной его фразе больше ума, чем во всей вашей жизни.

***

Удивляемся литературе Запада, как много говорит она о сокровенном в человеке. Литературе открытого общества не мешают рогатки и шоры, горизонты её шире, жизненное пространство больше. Свободные люди больше видят и слышат, чем заключенные за оградой двора.

Сказки

Сказки – это воспоминание о детстве человечества. То, что в детстве было страшно, взрослому только любопытно. Сказка говорит нашей памяти о когда-то подлинной опасности, о радости избавления. Вот почему она так захватывает и детей, и взрослых.

***

Одни учёные выводят сказку из явлений природы, другие – из обрядов. Но сказка это ещё и творческая способность воображения. И не всегда она ― воспоминание об обрядах или явлениях природы, а иногда рождается из потребности придумать небывалое. Как, впрочем, и вся прочая литература чудес до «Мастера и Маргариты» и далее. Сказка украшает чувство («Аленький цветочек»). Иначе как объяснить такие сказки, как «Фархад и Ширин» и множество других?

***

Откуда произошла власть женщины в родовом строе? От господства леса над человеком, говорят учёные. Это время собирательства, плетения, изготовления одежд, поддержки очага. С появлением земледелия власть женщины кончается. С возделывания земли мужчиной появляется культ родины, предков. С разрушением же прежних отношений к земле слабеет и власть мужчины, а с нею вместе и весь уклад жизни, весь культ прежних ценностей. Но как же охота, добывание мясной пищи, защита прямой мускульной силой? Чем безопаснее, благополучнее жизнь, тем сильнее власть и роль женщины.

Жизнь как житие

Читаю сибирские воспоминания Анастасии Цветаевой. Какая жизнь, и не жизнь, а житие! И это для женщины, выросшей в уюте, среди утонченных чувств. Тут всё родное, своё, то, что светит нам в наших бабушках. Некрасовская «русская женщина». Книга-житие, которая должна читаться наравне с «Житием протопопа Аввакума». А, между тем, знаю, об этой книге будут толковать даже меньше, чем об откровениях какой-нибудь «пострадавшей за правду» личности, стремящейся быть всеми замеченной.

Не любитель я выписывать фразы и умные цитаты, а тут хочу на память: «Как сладко, роскошно ― учиться простой дикой человеческой жизни, мимо которой жил с молодости ― всю зрелость! Старость распахнула объятья познанию земли, которая до сих пор только романтически замечалась. Теперь и жить и страдать научилась иначе: в обнимку с землей».

Так и видится домик её, обмазанный кизячной глиной, обвитый хмелем. Счастье пришло к ней как награда за кротость.

***

Лирическая сила писателя узнаётся по тому, что высекает его слово в душе читателя, какую искру. Тот писатель мне больше говорит, который пробуждает голос дедов и прадедов, лучшее, что звучало в них и что ведомо только родному человеку. Свой цветок, веками растущий на родном поле, знает такие соки земли, которых, может быть, уже давно нет, но он о них помнит.

***

Слушал в филармонии знаменитую капеллу. Половину вечера не мог поднять глаз от стыда. Профессионально, чисто, но, что называется, «без души». Две недели назад в том же зале «Думка». Невидимое золото стояло в воздухе.

***

А. Блок. В каждом слове, в каждой строчке чувствую присутствие поэзии. Сам мир его поэтичен.

Но вот другой поэт. И сколько у него сырого, непроварившегося в волшебном котле, из которого слово выходит золотым! Поэзия есть во всём, но только гениальные, вроде Есенина и Маяковского, различают, где жизнь, обозначаемая словом, уже дошла до состояния поэзии.

***

Во сне, казалось, слышал, о чём думают души живых и уже ушедших, прямо-таки слышал, чего они хотят. Как эфирный шорох. Очень ново, непривычно. И наяву этого не выразить, не повторить.

Умный пёс

Красивый бездомный пёс с каштановыми подпалинами стоял на дороге и смотрел куда-то карими умными глазами.

– Ну, что? – спросил я, проходя мимо. ― Весна?

Он глянул на меня, мигнул своими умными глазами и, показалось мне, понимающе кивнул, совсем, как человек.

***

Апрельский вечер. Впервые после туманов небо чисто. Среди ясных звёздочек молодой месяц, как парубок в хороводе девчат на синем лугу с мерцающими цветами.

***

Конец апреля, но ещё холодно. По ночам зазимки.

Сегодня в первый раз вышел в лес. С крутого берега над рекой в желто-коричневой дымке деревья, как в цыплячьем пуху. Это почки набухли и скрыли сквозящую наготу ветвей. Над рекой, изгибающейся лентой за горизонт, над глядящимися в воду деревьями ― голубая чаша неба с почти неподвижными белыми барашками облаков. Внизу у берега земля уже дышит, даже пахнет чем-то сладким. Лёд по реке прошёл, но у берега полосой ещё лежит ноздреватый тонкий слой студня. В тени под деревьями островки грязного снега. Ветер перебирает жухлые стебли прошлогодней травы. Где-то за рекой во всё горло орут петухи.

На иззябших ветвях ивы какие-то серенькие птички щебечут свою вечную песню, пробуют голос красногрудые снегири, сердито рявкает длиннохвостая сорока, посверкивая белыми подкрыльями.

На обратном пути опять взглянул с крутого берега на лес и реку. Всё вместе живая картина, нарисованная вечным художником.

***

До мая два дня. В воздухе дуновение тепла. Деревья ещё голые и не думают распускаться. Какая-то печальная весна.

***

На майских праздниках природа всё-таки взяла своё. Воздух полон влажного тепла. Ветки зазеленели. А на душе что-то смутно. Вот подошел и праздник победы. Как много скорби и радости в этом дне! Радости победителей и скорби о погибших.

Не всё можно забыть. Есть зло, которое ничем не смыть. Нельзя забыть погибших отцов, муки и унижения, пепел крематориев, которым удобряли поля «добрые» немецкие фермеры, встречавшие потом победителей льстивым: «Гитлер капут!». Сколько страха и ненависти было в их глазах! Они знали, на чём всходили их жирные хлеба.

Сколько погублено жизней, предназначенных, может быть, к тому, чтобы расцвести небывалыми цветами! Как восполнить эту убыль мира?

Грех убийства

Последняя большая война смертельно ранила мир. А до неё таким же потрясением стала Первая Мировая. Век гуманизма закончился. От больного человечества уже нельзя требовать того же, что от здорового. Неужто всё непоправимо? Где, какое покаяние может смыть всё, что было?

Но ведь и эта война стала продолжением всех предшествующих войн, жестокостей, их высшей ступенью. Две мировых бойни, множество других во всех концах мира залили кровью братоубийства наши души. Грех этот не убывает в новых поколениях. Не причастных физически к этому греху пока больше, но что будет, когда каждый омоется в крови? Чем спасётся тогда мир?

Гипноз

Люди часто совершают действия под влиянием какого-то чувства, похожего на массовый гипноз. Смотрю по телевизору, как некий человек довольно неопрятной наружности усыпляет и заставляет делать на сцене то-то и то-то разных людей. Впечатление ужаса. «Марио и волшебник» Т. Манна. Никогда я не понимал людей, способных вручать свою душу чужой воле. Что-то унизительное, безобразное, извращённое в таком действе. Надо быть богом или дьяволом, чтобы управлять чужой душой. Но разве один человек (не ангел, без сомненья) может иметь власть над душой другого? Страшно отдавать душу, может быть, в нечистые и опасные руки. Но многие этого, должно быть, не сознают. Не понимают, что, отдаваясь в кабалу, рождают в «хозяине» чувство вседозволенности.

В самой попытке гипноза есть что-то бесстыдное, развратное, отрицающее тайну души, её целомудрие. Всегда такое вмешательство считалось чем-то опасным, неким надругательством над душой, вторжением в непозволенное и приписывалось нечистой силе.

***

Лучшим целительным средством всегда было для меня чтение хороших книг. По их действию на душу я и понимал талант автора.

Чтение любимых авторов есть прекрасное средство для воспитания души. В этом смысл личных библиотек.

Странно ли, что часто лучшие мысли рождаются из чтения книг, а не из жизни? Нет, не странно. Читать книгу – всё равно что беседовать с умным человеком. Конечно, такие люди встречаются и в жизни, но живые помехи чувств мешают общению с ними.

***

Наибольший смысл, корни свои человеческие узнаёшь в слове художника, даже если он пишет на чужом языке, и мысли его приходят к тебе в переложении переводчика. Хороший писатель говорит не о том, что разъединяет людей, а о том, что их соединяет.

***

Перечитываю «Илиаду» Гомера в переводе Н. Гнедича. Весь мир и всё сущее в нём для древних аэдов представляло порядок и гармонию. И отзвуком этой гармонии был размеренный стих.

***

Одно я знаю в жизни лекарство: это радость от погружения в медленный поток уже пережитого, медленно выливающегося в слова. За этими мыслями можно проводить часы, а иногда достаточно и нескольких минут. Чаша бывает большая и маленькая, но всегда остаётся чувство исцеления, омытости.

Лучше всего читается дома, в пристанище надёжном и глубоком. Нельзя быть всё время вовне, на людях чувствами своими и языком. Человек нуждается в остановках. И хорошо, если для этого есть дом в душе.

***

Что лучше: быть всегда на людях или всё время одному? Иногда хочется быть на людях, иногда одному. Плохо, когда то или другое состояние нельзя изменить по своему желанию. Тогда и одиночество ― каторга, и многолюдие ― ад. Иной раз вспоминай: «На миру и смерть красна», а иной: «Блажен муж, иже не ходящий на совет нечестивых». Ответ здесь один: лучше человеку то, что нужно его душе.

Смутное время

1990-е гг.

***

День переворота. Тревожно. Слухи самые разные. Горбачёв заперт на Фаросе, объявлен чуть ли не слабоумным.

Путчисты говорят о необходимости порядка, спасения страны, но как-то неуверенно. По телевидению трясущиеся руки одного из них. Это военный, и не из страха дрожат его руки, а от сознания страшной, взятой на себя ответственности. Да, порядок нужен, необходим как условие нормальной жизни. Но какой? Диктатура против преступников, или против всех? Но если мысль под гильотину ― это кровавый порядок. Тогда хозяин ― страх. Порядок во имя свободы, а не для её прекращения.

Присматриваюсь к людям на улице. Все внешне спокойны. Но как будто затаённое недовольство: снова в клетку? Замечается как будто всеобщая подавленность. Страх определенно возвращается. Люди начинают оглядываться. Снова «замок на уста»?

Одно из моих первых чувств, что книга моя при возобновлении цензуры может не выйти.

***

Путч подавлен. Облегчение и вместе неприятное чувство от глумливого тона победителей. Говорят, защитники «свободы» шли на всё: раздавали деньги, воодушевляли рок музыкой и девочками, подпаивали водкой молодых людей. В результате двое погибших под гусеницами танка. Слова «гнусность», «негодяи», «подлость» в адрес путчистов не сходят с языка радио и тележурналистов. Показывают лица заговорщиков. Захлебываясь от восторга: «Какие дебилы!». Однако забывают взглянуть на себя. А уж дебильнее лиц, замелькавших на экранах после 21 августа, трудно себе и представить. Самое время вспомнить И. А. Крылова: «Чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться?» Но «победителям» не до классиков.

***

«Свободная» пресса ревёт и лает. Ядовитая слюна так и брызжет. Ищут и ловят «патриотов». Как когда-то обязательным был вопрос: «Кем ты был до семнадцатого года?», так теперь слышишь: «Где ты был 19 августа?». И сколько же «героев», защитников «демократии» обнаружилось! Среди тех, кто в ночь на 20 августа пришел к Российскому Дому правительства, несомненно, были честные и искренние люди. Но сколько таких, кто просто испугался суда и наказания за содеянное в смутные дни «перестройки»! Этими двигала не преданность идее, а животный страх за собственную жизнь.

***

Победители ругают, костят на чем свет стоит заговорщиков. Правые же называют членов ГКЧП народными героями, пожертвовавшими собой ради спасения страны. Но у героев не дрожат руки, точно они кур воровали или не успели опохмелиться. «Богатыри не вы», – сказали бы им те, кто шел на плаху и виселицу, не опуская головы.

За всяким переворотом, бунтом, мятежом надо видеть не одну только злую волю мятежников, а причины недовольства и бунта. И тогда чувство мести потеснится перед чувством общей вины.

***

Лай либерально-нигилистической прессы становится нестерпимым. Бомбардировка общественного сознания небывалой силы. От горбачёвского лозунга «плюрализма» мнений остался пшик. Настоящий захват всех средств массовой информации крайне левыми. Запугивание инакомыслящих, глумление над патриотами, доносительство (журналист Юрий Ростов по телевидению обратился с воззванием: «Звоните и доносите обо всех, кто высказывается за поддержку ГКЧП»). Вот это демократия! Вот это свобода! Когда члены ГКЧП придержали издания левых, это была диктатура, нарушение «прав человека». Когда же новая власть закрывает издания правых, это «свобода».

***

С каждым днем напряжение возрастает. Да, свобода… свобода погибать… ради рынка и кухонных прелестей буржуазного рая. Ещё несколько месяцев ― и мы придём к такому взрыву, перед которым 19 августа покажется игрой. Ненависть, ненависть наполняет воздух. А свобода ненависти приводит к рабству.

Пропасть

Россию толкают к пропасти, кликушествуют и взвизгивают, торопят гибель. Странное, тёмное чувство! Мы уйдём, но мир ещё опомнится, жестоко восплачет, будет собирать и лелеять наши песни, сказания, пословицы. И среди них особенно близкой окажется одна: «Близок локоть, да не укусишь».

***

Какие бы ни были у восставших в нынешнем Октябре взгляды и убеждения, но они шли ради них на бой, на смерть – и этого нельзя не уважать. Нельзя не скорбеть и о пролитой крови. То, что произошло, ― трагедия всего общества, всего народа. Пролитая кровь скажется на судьбе и побеждённых, и победителей. Что сделано, то сделано. Ничего не вернёшь, никого не воскресишь. И жизнь после этого не будет прежней.

***

Полной правды нет ни у тех, ни у других. Должны придти настоящие люди, благородные, умные и подлинно честные. Но в такой сумятице их затолкают локтями, перекричат на митингах и в Государственной Думе.

***

Впервые за эти смутные дни на телевидении нормальный ведущий «Новостей» (в воскресенье, 10 окт.), умный, справедливый, с болью говорящий о трагедии в родной, а не «в этой», стране. Побольше бы таких людей на ТВ, во власти ― и не было бы штурма Останкино, крови, столько зла, лжи, оскорблений на телеэкране. Не мог смотреть «Новости», «Вести» и прочие программы с этими неприятно-наглыми лицами ведущих. И только теперь, в воскресенье, почувствовал, что могу. Родной голос, русские интонации. Может быть, телевидение станет, наконец, нашим, а не чужим и враждебным.

Отлучение

Все, кто не хочет знать родного прошлого, узнавать своих предков, отлучены от родины. А отлучённый от рода своего теряет душу. И как найти её потом?

***

Патриотические издания полны стонов и плача: «Россия гибнет». Что ж, дух наш пал, и воля к жизни оставила нас? Причины бед в ком и в чём угодно, только не в нас самих. Продолжающийся самообман. У Тургенева мужики говорили: «Ничто человека не съест, коли он сам себя не съест».

И ещё. «Мы не дружные!». Сколько раз за нашу историю звучал этот скорбный рефрен!

***

Нет, не в политике спасение России, а в нас самих, в сердце человека. Тепло, любовь, чувство красоты… Путь настоящего писателя не там, где льётся мутный поток. Не он главное русло реки. И даже «Поручик Голицын…» и т. п. ― не моё. Не люблю, когда человек становится игрушкой политики.

***

За всеми этими событиями потерялась душа. И так всегда в политике: теряется душа.

***

По телевизору всё чаще какие-то странные люди с дергающимися лицами, судорожными движениями, как куклы на верёвочке. По многим приметам, с человечеством происходит что-то странное: нервы испорчены, привычки всё более низменны. Это плохо кончится, если человек не станет опять человеком.

Да, люди становятся такими. А, между тем, когда человека так показывают писатели или артисты в кино, с такой правдой не хочется соглашаться. Это похоже на ухмылку дьявола, на карикатуру какого-то злобного соглядатая, радующегося человеческим уродствам. Знаю, что природа человека двойственна. В ней и Бог, и дьявол. Но не только дьявол.

***

Опьянение свободой. Низкие души поняли свободу как возможность воровать и убивать, открыто ругаться матом, пить и безобразничать, обливать ядовитой слюной собственное прошлое и настоящее, бесчинствовать над могилами предков.

Выборы

Близ избирательного участка тишь и гладь. Ни орущей из усилителей оглушительной музыки, ни плакатов «Все на выборы», «Голосуйте за блок коммунистов и беспартийных». Много кандидатов от разных партий, взошедших, как грибы после дождя. Каждый из имеющих право голоса перед выбором: за кого опустить бюллетень. Пьяницы за пьющих, женщины за Рыжкова. Нравится лицо. Кандидаты патриотов, конечно, не пройдут. Патриотизм для нас слишком тяжёлая ноша: одним не по уму, другим не по зубам, третьим, как кость в горле, или красная тряпка для быка.

Кандидат в президенты с национальной окраины: «Политика на Руси всегда делалась нечистыми руками». А разве у вас, в Азии, да и в Европе, было иначе? Может быть, есть страны, где политика возможна в идеальной чистоте? Уж не Америка ли? Если же нет, зачем по каждому поводу и без повода пинать Русь сапогом? И слова эти о нечистых руках сказал человек, который к России ещё имеет какое-то отношение, к Руси же и вовсе никакого.

Глумление над Россией и Русью при каждом случае. Никто не бьёт по рукам, оно и в охотку. Низость и страшный грех! Поистине, чудовище нигилизма съедает Россию.

***

Основа любого общественного строя, напоминал Ф. М. Достоевский: нравственное начало. Какое же нравственное начало несут нам рыцари «свободного рынка»? Декабристы не расставались с Евангелием. Коммунисты имели свой моральный кодекс. Нынешние ― ни то, ни другое. В них всё перемешано, мутно, зыбко, скользко, неверно ― и потому страшно.

***

Чем сильно слово и авторское слово в особенности? Выстраданностью чувства, глубиной, искренностью. «Страдать надо, страдать…» – говорил Достоевский молодым авторам. Тогда появляются тон, выражение; черты лица сочинителя проступают из тумана всеобщности. Если нет страдания, а есть только фокусы формы, то чем заденет такой сочинитель душу читателя? Если сердце автора не омылось кровью героя, то и сердце читателя не забьётся сильнее. И сколько таких книг, авторы которых не мучились, не страдали, не любили, не проклинали! Слова для них только бисер, который надо правильно собрать.

Так, у одного капли крови, на которых восходят цветы радости, а у другого водянистая похлебка, ни вкуса, ни запаха.

Всё это так. Но нужен ещё и артистизм. Он сам по себе задевает душу читателя. Конечно, если читатель подготовленный.

***

Возьмите любую нынешнюю газету. Почти в каждой развязность речи, торопливость, небрежность, сбивчивый, задыхающийся ритм. И таким языком о родине, любви к земле, корнях и истоках. Духа языка ничто не может заменить: ни направление, ни благие намерения. По веянию духа узнаем мы человека, чем он живёт и дышит. Состояние языка – показатель состояния общества.

Ровность и мягкость языка ― от ровности и мягкости чувств. Пример: язык Н. М. Карамзина и всего нашего 19 века.

***

Мысли повторяются. Они отлиты в твердую форму. Чувства ― никогда.

***

В массе стихов всё меньше свежего чувства. Поэзия с течением времени и усложнением жизни становится всё более социальной и теряет свою первозданную чистоту. Благоухание розы только в устах детей.

***

До недавнего времени кивали на Россию, как у неё всё глупо. И, действительно, многое могло бы быть умнее. Но вот мы стали знакомиться с Америкой, кто по фильмам, кто наяву. И оказалось, что в «глупой» России многое и лучше, и умнее.

Загадка и разгадка

Все мы думаем, отчего и почему наши беды и презрение к нам других народов. История ли нас сделала такими, судьба, или было что-то изначально в нашей природе, что повело нас таким путём?

Если у народа изначально слабое стержневое родовое чувство, он легко принимает в себя чужое. Так и у нас. Конечно, не татарами, не половцами, не немцами мы не стали, но и собой в полной мере тоже стать не смогли. Расплывчатость наша нас подвела.

Откуда же в нас это стремление двигаться вширь, а не вглубь? Не от недостатка ли личного мужества? Ведь из личностей состоит народ, его характер, судьба.

Так, многое сводится к усилиям личным, а не к фатализму и мистицизму. С личных качеств, усилий самовоспитания начинается преобразование народа.

Но есть и другое объяснение этому движению вширь: бегство народа от непомерных тягот и гнёта бессовестной власти. Вспомним только отвратительную фигуру Анны Иоанновны. На содержание двора она тратила 1 600 тысяч, на конюшни Бирона 1 200 т., на содержание армии и флота 1миллион, а на народное образование ― 5 тысяч рублей и рвала с крестьян семь шкур. Да и другие были не лучше. Вот народ и бежал, расширяя границы империи.

Наказание

Нашествие врагов, «языков лютых», вроде монголо-татар, а более того, покорность перед ними ― это кара самой жизни за неисполнение естественных законов личного мужества. От этого греха всё остальное: отступничество от ближнего, война рода на род, брата на брата. Одной ложью заметается другая, и человек не замечает, как весь тонет во лжи и теряет способность различать дурное, и хорошее, доброе, и злое.

Победители, как бы отвратительны они ни были, побеждают не зря, не божьим попущением, а силой духа, мужеством, ясным разумом, искренностью сердца даже злого, верностью близким, слову.

Но, конечно, характер рода складывается из многих причин, и винить я никого не хочу. И в роду, среди кровных близких, всегда бывают разные люди: более и менее мужественные. Всё дело в том, что перевешивает: личное мужество, честь, ясный разум, горячее сердце или хлад и расплывчатость.

Культура и душа

Говорят о возрождении России, но какой и кто? Благородная культура создается благородными людьми. Душа должна быть благородной. По такой России и такой культуре мы тоскуем.

***

Сколько злорадства и ядовитых насмешек над повергнутыми противниками, над святынями, которые они защищали! Пусть святыни эти ложны, но чувства, вызываемые ими, ложными быть не могут. Глумиться же над искренними чувствами ― всё равно что глумиться над ребёнком. Потешаться над поверженными – подло. Люди понимали это во все времена. А кто не понимал, к людям в полном смысле слова причислен быть не может.

***

Беду нужно переживать молча. Что случилось, то случилось. Горе учит сдержанности, целомудрию. Помочь ― помоги, но не кричи: «Ты погибаешь, я вижу язвы на теле твоём!»

Особенность, по которой узнают хороших русских людей, не в том, чтобы ненавидеть. А в том, чтобы жить в мире со всеми, оставаясь самими собой.

***

Кажется, сейчас время бесплодного, опустошительного ума, разрушительной критики, бесстыдных разоблачений. Хам снова осмеивает наготу отца своего.

Нападающие на мёртвых похожи на мародеров. Рыскают по полю среди павших, выворачивая карманы, обнажают, безжалостно режут скальпелем ― и некому остановить их, схватить за руку.

Живые должны поднять свой голос за мёртвых, за отцов и дедов. Иначе, убитые ещё раз после смерти, они навсегда разлучатся с нами.

Свобода

Каждый понимает свободу на свой лад, но почти все сходятся на том, что это свобода желаний. «Человек рождается свободным», ― говорят одни. А другие им напоминают, что при рождении человеку не до свободы. Он весь во власти своих первых потребностей. Так же несвободен человек и на протяжении всего своего земного пути. И значит, что-то другое составляет цель и смыл его жизни. Свобода же только средство, что-то вроде компаса на этом пути.

Высшая свобода человека в том, чтобы иметь возможность выбирать. На этом основании должно строиться и так называемое «естественное право».

***

Свобода, свобода… Кто тебя не желал! И всякий видит прежде всего свободу для себя. Между тем, если вдуматься, свобода ― страшное слово. Элефтерия (свобода по-гречески0 ― это и желание поступать по своей воле во всём, даже и в убийстве. Это свобода зверя. Скажут, есть свобода и воля. Но они не только расходятся, но часто и совпадают.

***

Многое, что происходит в мире, просто ужасно. Но если сказать об этом, что изменится?

***

Ночью думал о том, отчего так много путаницы в жизни? Беда нашего времени в людях рассеянного ума. Каждый хочет быть или казаться умнее другого, замеченным и отмеченным. Много шума, кудахтанья, а яйца нет. Нет общей идеи. Нет веры. А душа без веры ― «алтарь без божества».

***

Перемены вокруг так явственны, что не замечать их невозможно. На обсуждении старого революционного фильма девочка-старшеклассница сказала, что это ужасно, когда одна нация раскалывается на два враждующих лагеря. Положим, это результат влияния взрослых. И всё же раньше так не говорили. Другой взгляд, другое объёмное зрение. Для многих это прозвучит как откровение. Народ ― единый организм. Если по телу проходит глубокая рана, разделившая тело надвое, будет чудом, если раненый выживет вообще. Если и выживет, и страшная рана зарастёт, на её месте останутся мёртвые клетки. Сколько таких шрамов на теле и в душе нашего народа! Но, кажется, не иссякла та живая вода, которая оживляла разрубленного надвое богатыря. И всё же раны болят.

В ослабленном организме появляются клетки, полные страха и ненависти. Они разрастаются, начинают гнить и заражают весь организм.

***

Новых интересных книг, журнальных статей так много, что за всеми не успеть. Голова кругом от разноречивости мнений, на душе смутно. «Господи, ― думаешь: Где я, что со мной?» И вспоминается забытый ответ: «Нет истины во многом умствовании». Душа не успевает за скорым поездом мнений. Когда трудится один ум, душа остаётся за закрытыми дверями. Когда же трудится душа, всё совсем по-другому.

***

Умные голоса тонут в пучине глупости. Неразумное в союзе с недобрым. Вот и подумаешь: в чём разум, и в чём глупость? Может ли человечество, всё в целом, называться разумным? Умные и добрые во все времена опутаны узами глупости. Откуда же берётся глупость? Чаще всего появляется она тогда, когда человек берёт на себя ему несвойственное. Это жажда власти. Не зная, как управлять собой, властитель берётся управлять другими. Сам же по себе каждый человек почти всегда гораздо умнее той роли, которую стремится играть в обществе. Корпорация таких, присвоивших себе право на власть людей ― бич и язва не лучше чумы и Чингиз-хана.

***

Какое же это бедствие, повсюду вылезающие полузнающие, полуумеющие, полукультурные люди! Нынешним выскочкам не верит никто, да и как им верить, если в них самих нет веры? Если о чём и просить сейчас Господа, то о том, чтобы он избавил нас от этих людей, вернул бы им разум и скромность, если это возможно.

***

Взгляните, кто вопит, беснуется на фестивалях рок и поп музыки? По большей части, бездарная посредственность, озлобленная, обездоленная, лишенная души. Настоящее искусство требует усилий, жертвенности, мужества сопереживания. Пустота не требует ничего. Вот отчего: «В храмы вас не загонишь. На игрища же вы идёте толпами».

Остановитесь, одумайтесь! Вдохните чистого воздуха молчания!

***

Всё это следствие долгих запретов, несвободы. В прежнее время мы удивлялись, отчего это наши чиновники так любят запрещать? Звука «а» сказать было нельзя. И отчего это они, такие тупые люди, правят кораблём жизни и нашими душами? Разгадка в том, что они и сами несвободны, да свобода многим из них и не нужна. Свобода сопряжена с опасностями, с риском. Несвободные же не думают и не ошибаются Легче сказать «нет». Сказал ― и никаких лишних забот, никаких лишних объяснений. Так образовался целый многочисленный класс людей, для которых смысл общественной жизни и службы стал заключаться в запретах. Но для этого никаких способностей не надо. Чиновник-тупица, способный только на изобретение бумажных трудностей и интриг, стал нормальной фигурой наших бесчисленных департаментов.

***

С одной стороны, власть, с другой ― страх всегда были самыми сильными пружинами нашей общественной жизни. От власти и страха на время освобождали только бунты и восстания. Только умный и дружный народ способен управлять собой без страха.

***

Плохой человек не потому бывает плох, что не дошёл до добра, а потому, что ушёл от него. Власть, по природе своей, обесчеловечивает её носителя и всё вокруг, к чему он прикасается. Чем многочисленнее класс властвующих, тем меньше человечности в обществе.

Верховная власть как авторитет старшинства и мудрости необходима и полезна. А власть не от мудрости ― вредна. Это бюрократия. В этом большая или меньшая польза и большее или меньшее зло государства.

***

Деньги… деньги… В воздухе шелест, шёпот и утробный рёв: «Обогащайтесь! Богатым быть хорошо, естественно; бедным быть стыдно, ― внушают нам. ― Бедные сами виноваты. Это слабые люди, недостойные жить на земле». Как будто богатства добывались честным путем и за каждым не стоит преступление. Забыто евангельское: «Легче верблюду пролезть в угольное ушко, чем богатому войти в царствие небесное». Забыто: «От трудов праведных не наживешь палат каменных». Забывается совесть.

Но богатство так же порабощает, как и бедность, и даже больше. Довольство притупляет внутреннюю жизнь. Борьба же за умножение богатства пробуждает самые низменные инстинкты.

Где нет моральной истины, лежащей вне эгоизма, там нет и истины личной. Ищущий корма смотрит только под ноги и на врагов своих. Где тут «звёздное небо над нами и моральный закон внутри нас?» Как этого не понимать? А не понимают. Кричат о благе эгоизма с лучезарной улыбкой и невинными глазами. А ведь мыльный пузырь личного эгоизма лопнул давно.

***

Смысл всего, что происходит сейчас в России, в том, какое направление возьмёт новая власть. Если оно наполнится национальным содержанием, Россия выживет. Так было во все времена нашей истории. Власть, не имеющая корней, долго выстоять не может. Всё остальное второстепенно.

***

Сказано: живите по совести, по-божески, а остальное вам приложится. Но нет. Думают об остальном, о крупицах, теряя из вида целое. Грех богатства в том, что оно гасит дух, разлучает с совестью, ввергает человека во тьму. Бедный рад малому. Богатый не радуется ничему. Не спит ночами от страха. Всё у него есть, кроме счастья. И только жадность да страх царствуют в душе. А рядом с этими чувствами не живут ни добро, ни любовь.

Скромность

Давно заметил, что простой русский человек стыдится открытого выражения чувств, предпочитает держаться незаметно. Отчего это? От давнего гнёта над душой? И от этого, конечно. Но и от некоего целомудрия тоже. Даже, может быть, от желания сохранить некое неведение о себе. И так получается, что можно хранить целомудрие в душе и в то же время жить в грехах. С несведущей души какой спрос?

Властители дум

Спрашиваю себя, глядя на лица нынешних «властителей дум»: «Где люди, подобные И. С. Тургеневу?» Он считался исполненным слабостей, недостатков, непоследовательности, и сам поддерживал такое мнение о себе. Наверное, и был таким. Но вот читаешь его письма ― и встаёт человек соразмерный во всем: уравновешенный, гармоничный, как эллинский бог, с умом мощи необыкновенной. Конечно, это образ идеальный, а не житейский. Но такие образы создаются не на пустом месте. Куда же исчезли такие люди? Конечно, полтора века культуры не прошли даром. Что бы ни было, как бы ни скудела наша земля, память о прошлом ― наше спасение. Мы знаем, какими можем быть. Наше прошлое ― это и обещание будущего. Вот почему наши недруги хотели бы стереть память о прошлом. Но нельзя сделать бывшее небывшим.

***

Со всех сторон только и слышишь: «Я… я… я…». Когда каждый человек и каждый народ уверен в собственной исключительности, начинается война. Настоящее величие – в скромности, в делах, а не в самохвальстве. А дел хороших почти не видно. Для хороших дел нужно душевное спокойствие. Не надо ни пыжиться, ни бить себя кулаком в грудь, ни бегать с кинжалом и винтовкой по горам, ни скакать в воинственном танце.

Демократы

Народный контроль над властью: что может быть справедливее? Отчего же сами «демократы» вызывают такую ненависть в народе? Подпитанные западной пропагандой, демократы сахаровского толка (и прежде всего, сам Сахаров), не желающие считаться с характером России, её историей, оскорбили душу народа неделикатными наскоками на армию, отечественную историю, её святыни. Ясных, светлых, правильных умов среди них единицы. В большинстве своём это люди или в чем-то ущемлённые, не справившиеся с обидой, или просто оторванные от родных корней, попавшиеся на удочку враждебных России сил, которые, конечно же, существуют, как существовали и всегда.

Честные русские патриоты хотели не того, что происходит. Нужны были разумные свободы слова, инициативы, справедливость, а не «дикий рынок», на котором продаётся и покупается всё вплоть до совести и где само слово патриот становится ругательством.

***

Можно собирать бесконечные консилиумы, изощряться в диагнозах ― больному от этого не станет легче. Болезнь его не в теле, а в душе. И, видно, нет лекарства лучше, чем беззаветная любовь к родине. Только она и может исцелить больного.

***

Много делается такого, что несогласно с мнением и обычаями народа.

– Ничего, ― говорят дипломаты и политики. ― Мнением народным можно пренебречь. Нам сверху виднее.

Но что это за демократия, которая не считается с волей своего народа, даже не принимает её во внимание? Для кого и для чего она? Нынешний режим взошёл на поддержке того народа, который стоял у Белого дома и теперь чувствует себя обманутым и оскорблённым.

Отечество

Наши защитники общечеловеческих ценностей дошли до прямого оплёвывания родины. Она вспоила их и вскормила, выучила, поставила на ноги. В ответ получила ненависть. Не за что, дескать, любить её, такую…

Но Отечество как неотъемлемую часть всего человечества нужно любить вопреки всему. Это чувство делает нас людьми, даёт нам язык, характер, облик и веру. Родись мы в другом месте – и это были бы уже не мы, а кто-то другой. Без Отечества мы ничто, люди без роду, без племени. Для спасения Отечества люди жертвуют свободой, более того, жизнью.

***

Адепты западной школы, «нового мышления» говорят о какой-то будто бы особой жестокости русского народа. В мире совершались и совершаются жестокости самые страшные ― и никто ни на Западе, ни на Востоке не кается, не бьёт себя кулаком в грудь. Дикие казни Филиппа испанского, инквизиция, Варфоломеевская ночь, когда погибло больше людей, чем за всё правление Ивана Грозного, англичане в Ирландии, в Индии и Китае, в индейской Америке… Жестокость и сила даже признаются в цивилизованном мире делом обыкновенным и правильным, если они помогают утвердиться западному порядку. И никто содеянным не казнится, не растравляет своей совести, как это делаем мы, русские. И, зная это, на нас ещё навешивают чужие грехи.

***

За что и почему так ненавидят нас некоторые силы в мире? Конечно, за непохожесть, за особенности нашей души, за соборность, за обширность пространств. Но и за слабости: нестойкость, переменчивость, слабое чувство чести, за нашу внушаемость, уступчивость, поощряющую наглость.

***

Свобода выбора: вот вокруг чего вертится вся мировая история. Либо высшие способности говорят своё слово, либо низшие. От решения, в какую сторону податься: добра или зла, зависит судьба народа и отдельного человека.

Антихрист

Николай Ставрогин как антихрист, «наилучший из людей», которому суждено родиться в России, «между Москвой и Петербургом», по пророчеству Серафима Саровского. Антипод «положительно прекрасному человеку» того же Достоевского. Самый лучший, прельщающий собой ― и самый скромный, совершенный в скромности своей. Вот два типа людей, между которыми шла и идёт борьба, как между светом и мраком. Более того, оба эти начала могут быть и бывают в одном человеке.

Знал ли автор «Бесов» об этом пророчестве?

Зверь

Чувство катастрофы, неотвратимой и близкой гибели. Единственное спасение человечества в воздержании от своей хищной природы. Идя навстречу зверю, придёшь только к зверю.

***

Муки оттого, как говорят по радио и на телевидении. Кто трещит, кто шипит, кто цокает, кто пришёптывает, кто шепелявит, точно у всех подрезаны языки. Глотают слоги, не там ставят ударения, взлаивают и всхлипывают. Голоса напористые, агрессивные, интонации не русские. «Великий и могучий» ― не иначе как с издёвкой. В большинстве, молодые люди. Говорить так даже модно. Реки слабоумия, вышедшие из берегов.

Раньше косноязычия стеснялись, Шепелявый и картавый означало дурачок. Теперь не так. Нет уважения к языку, к публике, к себе, к жизни вообще. Нет культуры. Побеждает улица, общественный сортир.

Не лучше и в печати. Жизнь пишущего человека, у нас в особенности, ужасна. Ханжество, дурные страстишки гнилят воздух до того, что нечем дышать. Странные люди! Так и ждут, в кого бы вцепиться, кого бы ужалить, где найти уязвимое место. Всё от неспокойствия духа.

Вот так примерно было, наверное, и в семнадцатом году. Так же быстро всё развалилось, как будто было ненастоящее. С людей смыло грим, который они искусно накладывали. Неужели всё было деланным, химерическим, и все только играли в европейцев, не притворялись одни мужики. Спектакль, длившийся слишком двести лет, окончился. Оглянулись ― театра нет, империи нет. Занавес сорвали ― и настоящая пугачевская Россия ввалилась в зал. Много было гнили ― и нарыв лопнул. Хирурги-революционеры только помогли вскрытию.

Не так ли и теперь?

***

Многие наши беды за тысячи лет ― от недостатка любви, от неумения любить. От недостатка любви вообще как чувства. К земле, к другим людям, к жизни, к самим себе. Не любили и не берегли ничего. И Любовь отвернулась от нас. Ярило нахмурился, и зима охладила наши души.

Но любовь не умерла в нас совсем.

***

Борис Константинович Зайцев «Жизнь Тургенева» по радио. Вспоминается Бунин с его живописной роскошью, изысканностью чувств. Простота Зайцева как-то более народна. От простоты языка Бунин, конечно, увёл литературу. Как и от простоты чувства и мысли. Самая его краткость ― часто зашифрованная простота мастера, понятная только посвященным. Надо возвращаться к исконной простоте. В этом смысле книга Зайцева ― напоминание о такой простоте. У бунинского слова как бы избыток веса.

***

Впрочем, что такое сравнения? Написанное не будет от этого ни лучше, ни хуже. Ценность вещи вне сравнений, в ней самой.

***

Искусство гибнет от всеобщего убеждения, что оно должно быть реальным, как можно точнее повторять жизнь. Но оно ― мечта, дым, который рассеять легко, а собрать трудно. И что такое реальность? Только то, что есть сейчас, в этот миг, который уже прошёл, пока мы говорим о нём.

Можно сказать и иначе. Реальность случайна, быстротечна. Искусство ― выстрел в цель, в десятку; это точный выбор, творческая свобода.

***

Литература сейчас разделилась, как и всё в нашей душе. У одной половины есть правда, но нет силы и красоты, у другой красота, но обветшавшая и несмелая. Гений ― в соединении.

***

Есть мнения. И они меняются. Сегодня одно, завтра другое. Это перепалка. А есть долговечное, не крикливое; из области прочного и глубокого, нешаткого. Это настоящее. (Во время чтения А. И. Солженицына «Бодался теленок с дубом»). Правдивость беспощадная. Именно «срывание всех и всяческих масок». Трезв, чуток на малейшую ложь и позу, как будто нервы оголены. И вместе с тем, перекос страдальческого опыта. Рентген не только просвечивает насквозь, он ещё и обжигает.

Тяжёлая правда, не всегда вмещаемая душой. Многие сердятся: зол от пережитых страданий и хочет, чтобы все страдали. Кто не той меры страданий, ему непонятен и подозрителен. Но мы не можем судить его. У него есть право так думать и говорить.

Отрицание. Но где же полнота? Ведь если для одних жизнь в страданиях, то это не значит, что другие не должны радоваться и даже быть счастливыми.

***

Читаю анекдоты о Сталине. Властолюбие как замещение каких-то физических и душевных недостатков, спасительная мимикрия при слабости основных чувств ― и в итоге величайший обман и самообман и все жуткие последствия такой лжи. Сталин «держал» страну в страхе ради собственной потребности править и властвовать. Мифологическое сознание народа, потребность в строгом царе при общей склонности к беспорядку и расплывчатости поддерживало эту черту вождя. Тщеславие народа тешилось обретенным «грозным» царем, и потому его жестокости, ошибки и чудачества терпели и даже восхваляли.

***

Отчего ошибки без конца повторяются? Естественному чувству людей не свойственен историзм как школа воспитания. Чувства их сиюминутны.

Логика

За ужином в гостях я стал развивать какую-то мысль и кончил неожиданными выводами. По мне, это было так просто. Но меня не поняли. Потом уж я нашёл этому объяснение. Я сообщаю конечные результаты, путь же мысли скрыт от слушающих ― и потому вывод непонятен.

– Да… у вас всегда была своя логика, ― сказала одна из присутствовавших дам.

А я подумал, что же такое ― логика, или, вернее, то, что под этим словом подразумевается. Чаще всего это подпорка для тяжёлой, клонящейся к земле мысли, склонной к распаду. Мысль лёгкая, летящая, пушкинско-моцартовская в подпорках не нуждается. Её несут ветер интуиции и крылья вдохновенья. Путь внутреннего развития она проходит с такой быстротой, что не оставляет в сознании видимых следов. Творческая мысль тем от кухонной и отличается, что вся чёрная работа в ней как бы отсутствует, и на свет она выходит не гусеницей, а бабочкой. Здесь опережение времени, данного миру косному. Так создавался Божий мир. И свойство это перешло к людям. Загадка сотворения мира, может быть, именно в этом: в сокрытии подготовительного труда.

Предсказание

Многих взбаламутило предсказание каких-то сектантов о том, что 7 июня 2003 года в 3 часа ночи кончина нашего мира. Спасаться в пещерах под землей.

Но в Писании сказано, что дня и часа того не знает никто, даже Бог-Сын и Святой дух; токмо один Отец.

***

Людям страшно расставаться с удобствами, удовольствиями. Нам кажется, что мы вечны. Но над всем этим такие силы, о которых мы понятия не имеем и от малейшего движения которых в считанные минуты разлетаются и гибнут миры, как при извержении вулканов Геркуланум и Кракатау.

***

Да, жаль расставаться с удовольствиями жизни. Но если смерть освобождает и от страданий, надо ли жалеть о такой жизни? Да и вообще, сколько ни живи, конец один. Тело и душа больше не страдают. Но как подумаешь, что впереди мог быть ещё большой путь, который для чего-то нужен, так становится не по себе. Трагизм смерти в прекращении развития.

Восток и Запад

После беседы по радио о буддизме и христианстве подумал, что все мировые религии родились на Востоке. Ни одна ― на Западе. Может быть, потому, что Запад изначально больше деятелен, нежели религиозен, практичен более, чем созерцателен. Религиозность же ― это самоуглубление. Запад дал миру философию, Восток ― религиозное мышление. Христианство же вошло в жизнь как упорядочивающее начало.

И вот снова Россия, Русь ― уравновешивающий центр между двумя мирами.

Может быть, именно это промежуточное состояние, генетическая половинчатость и приводят нас к психологической расплывчатости, раздвоенности. Мы не знаем, кто мы. Две половины нашей души тянут нас в разные стороны.

***

Милосердие и всемирная отзывчивость ― это то, что отличает русский склад ума. И по этим признакам узнают русского человека. Каждый русский злодей в глубинах души своей ― «благоразумный разбойник». Не таков злодей западный. Он твёрд, холоден и горд. Вот почему расчётливая жестокость народовольцев ― явление не вполне русское по своей чудовищной последовательности и упорству. Хотя и тут фанатизм замешан на вере. К тому же, и среди них были раскаявшиеся.

Кажется, первый, кто вскрыл эту особенность русской души, был А. С. Пушкин в «Капитанской дочке» ― повести, богатой глубинным, подсознательным содержанием. Подводное течение её ― милосердие, живущее во всех героях, кроме Швабрина, Хлопуши и клеймёного башкирца.

***

Сильно отличается также русский ум от западного в понимании свободы и причинности. Западный ум признаёт причинность, обусловленность за универсальный закон, берущий начало в естественной природе мира. Дарвин, Спенсер, Фрейд ― все вышли из признания причинности как высшего и незыблемого закона. Милосердию в нём нет места. Психоанализ Фрейда, без ссылки на который в наши дни на Западе не пишется ни один труд по литературе и искусству, вырос именно на признании естественнонаучного детерминизма

В русской православной традиции, где свобода божественна, благодатна и милосердна, преодолевается причинность «лежащего во зле мира» и даётся начало новому причинному ряду. Тут, в формуле Канта, Запад и Восток сходятся. Но от морального императива Запад давно отказался и признал высшим законом хаос бессмысленности, физиологический и экономический индивидуализм, обусловленный глубинными комплексами, высшей степенью свободы.

Крах мечты

В чём выразилась красивая и зловещая мечта Ницше о белокуром звере со стальными мускулами? В нацизме, уголовщине и озверении тех, кто прошёл такую школу. Если бы сам германский мечтатель попал хоть раз в серьёзную переделку в обществе «белокурых» (или чернокудрых) зверей, он понял бы, что такое его мечта. Встречи такой он вряд ли бы выдержал и горько пожалел бы о том, что торопил гибель гуманизма. Сам он весь из этой мечтательной культуры. Мечтал о том, чего сам не имел: ни стальных мускулов, ни крепких нервов. Он был, что называется на блатном языке, «фраер» и счастливым бы себя среди этих «зверей» не почувствовал.

От практики ницшеанского идеала жизнь не только не становится краше, ярче и здоровее, но увядает сам цвет её. Толпы нахалов и наглецов, гримаса злобы ― что тут хорошего?

Русская идея

В русской идее, если таковая есть, нет стремления к господству, а есть тяга к собиранию людей в единую семью. Наша цель ― не господство, а служение. Это великая цель, и она требует великого характера. Может быть, главный смысл национальной русской идеи – в воспитании характера. А то ведь и с благими намерениями можно наломать столько дров, что не вывезти и столетиями. Не то ли и случалось с нами? Между врождённым чувством и целью – оврагом, если не пропастью, лежит невоспитанность характера.

***

Давно уже думаю: как было бы хорошо собрать добрых хороших людей, близких, родных по духу, уйти с ними в какую-нибудь землю незнаемую и начать там новую жизнь. А кого бы в это царство взять? Перебираю и вижу, что немного таких людей. В число не только избранных, но и просто званых, не вошли бы многие из нынешних знаменитостей, «судьбоносных личностей». И знаю: так же чувствовали бы и люди рода моего от отца-матери, деда и бабушки до самых далёких пращуров.

Поэзия и критика

Есть создания слова, которые не выносят критики, как иной цветок не выносит холодного дыхания. Прикоснуться к ним грубым словом – всё равно что ударить молотом по чаше из фарфора. Совершенно непонятно, как поэзия и критика вообще оказались рядом. Нет ничего более несовместимого, чем творчество и отрицание, ибо критика, по существу своему, отрицание чувства разумом. Здесь, может быть, было так: разум, восхищенный творческим чудом души, или задетый завистью, вздумал посостязаться с ней в созидании ― и от того произошли несогласия в вечном споре поэзии и критики, «алгебры и гармонии». Речь, конечно, идёт о настоящей поэзии, а не о подделках под неё

Первая книга

Мне 52. И писал я всю жизнь с юности. А первая книга вышла только сейчас. И что же мне делать? Радоваться, кричать, бить в колокола? Нет, я молча посмотрю, послушаю, скажу: «Боже милостивый! Благодарю Тебя, что не оставил меня милостью своею!» И поплачу слезами благодарности. Ибо и того могло не быть.

Славы мне не надо. И ничего не надо. Только знать, что душа моя не была пустой и праздной. Что дано было, то возвращаю я в цветении весеннем. Круг жизни пройден недаром. Пусть же всё вернется туда, откуда пришло. И да не оскудеет источник жизни.

***

Шёл из издательства с авторскими экземплярами книги в портфеле. Тайная радость в душе, никому не заметная. Думал: вот они не знают, что я несу, а когда узнают, что-то изменится и в их, и в моей жизни.

***

О книге своей говорить не хочу и разговоров не поддерживаю.

– Вы что же, считаете книгу свою превыше даже слов о ней?

– Нет, просто не смотрю на неё только как на литературу. Это душа сказалась, как могла. Кому близко, поймёт и примет. Кому не по сердцу, прошу не беспокоиться.

Не надо мне и похвал, и поздравлений. Нужно только молчаливое сочувствие.

Каждый художник переживает соблазн тщеславия, как гоголевский Чертков (да и сам Гоголь). На это есть одно средство: замазать уши воском от пения сирен.

***

Завистливые литераторы берут в руки чужую книгу только для того, чтобы найти в ней недостатки. Вкус мёда им незнаком, горечь и желчь больше по вкусу. Недостатки можно найти везде. Пятна есть и на солнце. Не надо только забывать, что недостатки есть продолжение достоинств, и без них не было бы творчества.

Евнухи, лишившиеся способности любви, в откровениях чувства видят лишь неприличное, на ветках и листьях яблони замечают только тёмные пятна. Даже спелые плоды слишком жёстки для их расслабленных дёсен. Не лучше и рецепты пуритан с иссохшим умом. Живому чувству не нужны правила «пробирочной палаты», опыты стерильности.

Запуганные такими искателями блох писатели обтачивают написанное так, чтобы не попасть на зуб зоилам. Бедняги, срезающие плодородный слой жизни. И таким мы скажем: «Что проку играть в слова, если в них нет жизни?»

Автор лучше других знает, что он написал. И если написанное вышло из сердца, никому его не убедить, что это плохо. И читателя с душой также не обманешь.

***

― Но он так много знает, ― слышу я в оправдание одного такого искателя блох.

Знания ― дело хорошее, если они не на зло направлены. Да и в энциклопедии их собрано ещё больше. Добывать из знания мудрость, как нектар из цветка, ещё лучше. Но до этого доходят немногие. Что-то своё человек говорит только тогда, когда знания идут от сердца. Знания можно также сравнить с удобрениями в почве. Они нужны, но их не едят, ими не любуются. Они только подпитывают почву, на которой восходят плоды мудрости.

***

Литература ― это, конечно, культура языка. В ещё большей степени это относится к книге. Но рукопись ― не ученический диктант. Автор часто пишет во взволнованном состоянии (взгляните на рукописи Пушкина, Гоголя, Л. Толстого и др.). Да и невозможно в большом тексте за всем уследить. У автора своё понимание многих точек языка, своё чувство звука. Бывают и неточности, и ошибки. И даже стерильно грамотную рукопись читать противно. «Как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я русской речи не люблю» (Пушкин). Язык ― организм живой и своеобразный. Даже умный академик не скажет, что он абсолютно грамотен. Искусство слова это не только значки на бумаге, но и, прежде всего, то, что за ними стоит, его дух. Книга же ― произведение совместное: и автора, и редактора, и всей полиграфической машины.

***

О чём бы речь ни шла, писательская личность должна возвышаться над материалом, а не растворяться в нём, отражаясь или беспомощностью и косноязычием, или стерильной правильностью. Автор – это возница, умело правящий лошадьми; если везут сами лошади, то исчезает человек. Вот почему не надо бояться отчётливого авторского стиля. Он есть у всех настоящих писателей.

***

Воскресенье. Утренняя программа радио. Шумная музыка, гром без меры. «Певец» лезет из кожи вон. Всё ― от потемнения рассудка, от избытка телесных сил, не знающих, куда деть себя. Выброс в пространство излишков калорий, акт почти физиологический.

***

Нет, не приносит счастья успех, победа, то, что причисляют к признакам так называемого «состоявшегося человека». Счастье ― это что-то другое.

Иногда мне кажется, я родился и жил только затем, чтобы узнать муки, перестрадать, пережить всё, что со мною было, и сказать об этом в очистительных слезах. А счастья и даже просто радости мне не дано.

Но так я думаю только в минуты уныния. А там выглянет солнышко: и снова весело, и радостно, и много удовольствий впереди.

***

И вот хотя бы одно из них, но какое! Попросили сказать юношам о Гоголе (его день рожденья). Думаю, что главное, с чего начать? Беру старинное издание А. Ф. Маркса. Ранние вещи. Пламенный слог, огонь так и разливается по страницам и переходит в кровь. Радость и какой-то солнечный свет в душе. Это свет первой весны, нерастраченной полноты жизни, сияние надежд. Но и потом, даже в мрачных фантазиях всё равно огонь и пламень, струится и порхает лёгкий игривый свет. Читать, читать: вот лучшая пища для души, вот расширение границ сердца и ума. Если хочешь воспламенить убывающий огонь жизни, читай Гоголя!

Деньги

Новая власть доплатила мне за книгу довольно значительную сумму. Новое для меня ощущение, никогда до сих пор не имевшего больших денег. Бьёт в голову, особенно в первые минуты, каким-то приятным хмелем: могу и то, и это, обручи сброшены, я свободен. Чувство превосходства, смешанного с сожалением, над теми, кто не может того же. И великодушия. Мир улыбается, и сам становишься мягче, милосерднее. Думаешь, что злые лица у людей от вечных забот, нехваток, а дай им всё, чего они хотят, и они подобреют. Да, но у многих сейчас большие деньги, но люди от этого не добреют.

По пути домой останавливаюсь возле лавок, покупаю, складываю в прозрачную полиэтиленовую сумку и ловлю приметливые взгляды, привычно насторожённые, завистливые. «Не смотрите на меня так, ― хочется мне сказать хмурым офеням. ― Я могу купить всю вашу лавку, но мне это ни к чему».

Я рад, весел, доволен и… смущён чем-то. Чем? Оно и хорошо, и стыдно, что материальное так овладевает мною, застит свет в душе, дразнит аппетит на лакомое. Так, хорошо или плохо быть богатым? Вот люди стремятся к деньгам, к довольству, а, достигая, говорят: «Нет, в бедности покойнее было». Богатство как солёная вода. Глотнул, и хочется ещё. Пьёшь – и всё труднее остановиться. И даже не в самом богатстве дело, а в том духе беспокойства, который вселяется в человека. Опившийся, объевшийся человек болен, несчастен, а употребивший пищу в меру доволен. И в самой потребности этого внутреннего порядка радости больше, чем в чувстве вседозволенности. Таково же и искусство. Как только воцаряется культ наживы, искусство падает. На место «Анны Карениной» приходит «Анжелика».

***

Вчера переводил «Гаудемус» ― разгульную песенку студентов 16 века. «Пойте и веселитесь, а там хоть трава не расти!». Бунт молодых, детей против отцов. Сегодня перечитал, пропел и невольно сбился на строй 9-ой симфонии Бетховена со стихами Шиллера («Ода к радости»). И вдруг подумалось, что сбился недаром, и есть что-то общее в музыкальном ходе той и другой темы. Яснее стали корни оптимизма Шиллера и Бетховена, вообще европейской культуры Просвещения. Она питается соками богоборческого бунта, для которого «человек ― мера всех вещей». Философия материализма, культа земных радостей.

***

От удавшегося перевода несколько возгордился. Потом подумал, что и горжусь оттого, что такая малость кажется мне почти подвигом, победой на земле латинской культуры, в сущности, мне, как и многим моим соотечественникам, незнакомой и чужой. Ни латинских текстов в подлинниках я не читал, ни с принципами Римского мира в полной мере не знаком. Господи, ничего-то еще по-настоящему не знаю и ничего не умею. Сколько половинчатости, расплывчатости! Ни настоящего спокойного достоинства, ни силы, ни полноты. А считаю себя лучше других на том основании, что они знают и умеют ещё меньше. О, сколько нам надо выправляться, тянуться к свету, всё расставлять по местам в душе! Жизнь наша никак не устраивается. Непорядок в душе и непорядок в жизни создают нашу запутанную до несчастья личность.

Беда в том, что мы и своё не знаем, как следовало бы знать.

Первое мая

Бывший праздник классовой солидарности трудящихся. Сколько помню, всегда в этот день лихорадка ранних сборов, тревога, оглушительные марши, гвоздями бьющие из усилителей лозунги, нетерпение, и в результате усталость, разочарование от несбывшихся ожиданий, привкус досады. Всё это даже не осознавалось, только чувствовалось. Возбужденные лозунгами, проголодавшиеся манифестанты, собранные по повинности, ждут удобной минуты, чтобы перехватить в подворотне стакан водки почти без закуски. Империалистов рядом нет, зато есть прохожие, к которым можно придраться. Улицы полны сора: обрывков бумаг, воздушных шаров. Всё кончается дома повальным пьянством, обильной едой.

И вдруг… такая необычная тишина, непривычная мирная картина, точно кончилась война. Улицы чисты, малолюдны, птицы поют, деревья зеленеют в солнечном свете ― и всё это само по себе, жизнь как жизнь, без шума и грохота.

Над кем смеётесь?

Этот вопрос гоголевского городничего можно обратить и к нынешним, и к вчерашним мастерам смеха. Газетные хулиганы могут написать какие угодно похабные слова о «Толстоевском», Тургеневе, Бунине и Булгакове, но пишут они эти слова на собственном лбу. В конце концов, все эти слова сотрутся, смоются, но слово, написанное огненными буквами, пребудет вовеки.

О русской мягкотелости писали и «Вехи», и до них многие. Но писали с болью. У наших же остроумцев одна низкая радость по поводу побитых, раздавленных, «униженных и оскорблённых», и ни капли сожаления. Все вокруг «дураки» ― и потому можно потешаться. Прошлого нет, оно на свалке, засыпанное мусором насмешек, а есть только такое будущее, где всё принадлежит всем, да и то до известных границ, за которыми уже ничто никому не принадлежит.

Семья

Мысли после фильма «Большая семья» по роману В. Кочетова. Вспомнилось, сколько было хороших «семейных» романов в литературе 40—50-х годов! Держались семьи несмотря ни на что: ни на гражданскую ненависть, ни на высылки, ни на доносы, тюрьмы, войны и пр.

Большая семья была защитой и опорой, школой жизни. Но вот началось её разрушение. Сначала погибает семья, щепками разлетаются братья и сёстры, потом гибнут и они. Из таких погибших людей состоит нынешняя половина народа. Выпасть из семьи ― большое несчастье. Знаю это по себе. Меняется душа народа, переживающего семейный разлад. От со-общества к одиночеству со всеми его последствиями.

***

При моей бедной событиями жизни чтение журналов, телевизионные фильмы и радио становятся источниками новых впечатлений. Смотрю, впрочем, мало. Нахрапистые ведущие, сорящие словами, как шелухой от семечек, внушают отвращение Что-то похожее на нашествие саранчи. Мусорная культура. Сначала удивлялся: откуда они взялись? Но тут нет загадки. Сор всегда всплывает первым в мутной весенней воде.

Удивляет и зритель, воспитанный на добротных наших фильмах. Заграницу смотреть невозможно по крайнему скудоумию содержания, жёсткости языка, но наш зритель не только смотрит ― жадно поглощает эту третьесортную бурду.

«Рабыня Изаура» – ладно. Сентиментальная история про угнетенных негров ― это в нашем вкусе. Да и литературный материал вполне пристойный: роман 19 века. Но «Богатые тоже плачут» уже на грани слабоумия. В раздражении накропал что-то вроде короткого памфлета. «Луис Альбертыч закончил три класса воскресной школы заштатного мексиканского городка. Эстерка ушла из второго, так и не научившись читать. Марианна, правда, оставила их далеко позади: одолела семь групп и устремилась, было, дальше учиться на швею, но брак с оболтусом испортил так хорошо начавшуюся жизнь». После этого понятно, что история столь развитых личностей вызывает безумный интерес со стороны «лучшего в мире зрителя».

Сто миллионов зевак жадно впитывают «красивую жизнь». Еще бы! Несмотря на малую образованность и птичьи способности ума, герои хорошо одеваются, пьют кофе, не стоят в очередях за хлебом и колбасой, притом свободно говорят на красивом иностранном языке. Книг в их доме, правда, не видно. Но что с того? Не в книгах счастье. Никто из них не слыхал ни о Толстом, ни о Ганди, ни о Хемингуэе? Но сто миллионов зрителей желали бы жить так же, как эти замечательные создания. Богатые, а плачут всё равно как и простые!

Но удивительное дело! Как только я это написал, так тотчас и перестал сердиться, и на душе у меня полегчало. Да, люди нуждаются в сказках о добре и зле.

Вот так мы судим ближнего, сердимся на бедность ума его, а глубины не видим. А там что-нибудь простое, детское и совсем не злое.

В церкви

Удивительно невнятно поют в наших церквях, почти не говорят живых проповедей и не ищут душ прихожан. Вслушиваюсь в бормотанье дьякона и почти ничего не улавливаю. Каково же простым полуграмотным людям? И этак тысячу лет. Сколько утрат!

У служек же и того хуже. Отношение к службе, к храму будничное. Мир, который от мира, свил себе гнездо и под церковными сводами. Далеко, ох, как далеко от заповедей любви! Любви, согревающей душу, как раз и нет. Хотелось бы, чтобы священник встречал, как некогда Серафим Саровский, словами: «Возлюбленные чада мои!», произнесёнными от души. Но, увы…

***

Если подумать, сколько обид у каждого на душе! Если бы написать такую книгу обид, то, может быть, она перевесила бы и книгу жизни.

***

Вечером по радио «Накануне» И. С. Тургенева. Обаяние, светлая печаль, чистое сердце.

***

Пришло на ум (уже не в первый раз), отчего это с подорожанием продуктов, вещей люди стали больше ценить их и даже охотнее покупать? Когда пьёшь дорогое вино, покупаешь хорошие продукты, испытываешь больше уважения к себе. Жизнь, как ни странно, становится большей ценностью. Смешная чёрточка в человеке, но подмеченная, кажется, верно.

Игра

В сущности, что ни говори о великом значении искусства, оно не больше, чем забава. И к смыслу нашего существования, если он вообще есть, относится так же, как игра к суровой прозе жизни. Но жизнь даже у животных не состоит из одной прозы, борьбы за существование, за продолжение рода. У них игра ― это простая радость жизни. У человека ― радость, переходящая в творчество.

Внешнее

Бушует, бушует море безобразия вокруг, затопляя наше внимание. Но всё, что происходит в государстве, в политике, всё это внешнее по отношению к сокровенному в нашей душе. От перемены строя, смены власти человек не делается ни счастливым, ни несчастным.

Сейчас всё внешнее распространилось и потеснило внутреннее. И это главная наша беда ― обеднение внутри нас. Таким же внешним становится и искусство. В нём исчезает обаяние игры. И глаза не глядят, и уши не слышат, и сердце не радуется.

Валтасаровы пиры

По телевидению вечер «Хрустальная Турандот» из театра Вахтангова. Речи, овации, искусственный свет рампы, возбуждение ― и всё это как проявление высшей духовности. Шоу, презентации книг и спектаклей с шампанским: валтасаровы пиры. Нет ничего более далёкого от духовности, от трезвого света жизни, чем эти игры для взрослых.

Форма и личность

Письма И. С. Тургенева. Читать их – всё равно что пребывать в обществе лучших людей прошлого. Кроме того, это энциклопедия культурной жизни 19 века, написанная изящным слогом, и учебник эпистолярного искусства, и живой письмовник, и прекрасный образец французско-русского речевого этикета. И всё же, неприглаженный стиль живой русской речи, по которой тосковал Иван Сергеевич, много искренней, глубже, достоверней. В нём весь человек. Во французских эпистолиях, как, впрочем, и в отечественных письмовниках, ― мастерство владения уже созданными и закрепленными формами и меньше индивидуального.

Подумал так, перейдя от тургеневских посланий к письмам художника В. Д. Поленова, случайно попавшим в руки. Но, может быть, я не прав ― и развитие формы нисколько не мешает проявлению индивидуальности? Письма Г. Флобера, например.

***

Всегда неловко писать о счётах между людьми из-за крови. Человек, конечно, важнее всего. Но дальше-то начинается история, сходство и различие народов. Никак невозможно оставаться человеком без национальности. И даже Маугли ищет родство по крови. Не может быть и одинакового человечества. Многообразие мира накладывает отпечаток местности на характер живущих там и тут людей, объединяя их в союзы и племена и разъединяя с человечеством. «Несть ни иудея, ни эллина», ― сказано для того, чтобы образумить тех, кто притязает на исключительность.

Пусть существуют и «иудеи», и «эллины», и другие «языци» в братстве, дружбе, даже в ссорах. Скажем «да» такой великой семье, где никто не унижен, никто не превознесён, но всякому воздаётся по делам его. Не многообразие племен мешает жить в мире, а гордыня одних перед другими. Но «возносящийся да унижен будет», ибо он заключает союз не с Богом, а с врагом Его, сеет в мире зло и раздор, причиняя горе всем, с кем соприкасается. Бог противится гордым.

***

Выступление на местном телевидении представителя Демократической партии. Ясные, глубокие мысли честного и умного человека: контроль народа над властью, новая администрация больна той же болезнью, что и прежняя, – боязнью народа. Всё так. Прекрасная программа. Критика московских демократов-вельмож за их антинародную деятельность.

Но как народ будет контролировать власть? Толпой? Или опять выборными лицами? Демократия как власть народа ― прекрасный идеал. Но возможно ли его осуществление в обществе людей, большинство которых живет не разумом, а мимолетными чувствами? Демократия ― это самодисциплина личностей, из которых складывается общество. А личностей у нас, ох, как мало! Наше «соборное начало» часто просто роевой инстинкт, стадность. Кричат все, каждый на свой лад, но взять на себя ответственность готовы очень немногие. При таком раскладе неизбежна та власть, при которой «немногие» берут на себя всю полноту ответственности. И разрыв между властью и народом становится неизбежен.

Без кривых путей людям, кажется, и жить неинтересно. Пошуметь для нас важнее, чем исполнить. И потому наше большинство, повольничав, снимет с себя бремя ответственности и уступит контроль над властью меньшинству. И те, и другие знают, что иначе быть не может и кончится именно так.

Но и наше меньшинство победителей имеет мало общего с демократией. Те же чиновники, что и раньше, действующие под новыми лозунгами. Но даже лучшие люди из новой власти не понимают, что важнее любить родину, чем требовать, чтобы она жила по чуждым ей законам западных обществ. Ей больше нужны тепло, любовь и забота, чем соблюдение политических правил.

***

Никакой, не только дальней, но и близкой программы действий нынешняя власть предложить не может, ход событий не контролирует. В чем же смысл её существования?

Почему нашим нынешним чиновникам из Министерства иностранных дел так не терпится отдать Японии Тихоокеанские острова? Руки они им жгут, что ли? Отчего их так подмывает вернуть добытые кровью трофейные ценности, но совсем не хочется возвращать украденные отечественные? Говорят, острова надо вернуть «для улучшения отношений». Но мы Японию интересуем только как сырьевая колония и рынок сбыта. Завтра же она забудет все благодеяния и потребует ещё большего. Так для чего? Добро бы, по чувству справедливости. Но и здесь вопрос спорный.

***

Ночью думал о русской истории, о большевиках, истреблявших цвет нации, вырывавших корни её, убивавших всякую живую душу и мысль. Для чего? Что ими двигало? Голая классовая ненависть, неумение справиться со сложностью общественной жизни иначе, чем страхом? Идея светлого будущего, заслонявшая трезвую оценку совершаемого?

Ленин и Сталин

Кажется, удалось понять главную особенность каждого из них. Ленин – фанатик идеи революции. Сталин – фанатик собственного властолюбия, для которого идея была только способом достижения цели. Подсознательно, это эгоцентризм, асоциальность. Но этот эгоцентризм в нём не был мелким. Собственное «я» соединялось с идеей государственности. Он всё заключал в себя и судил через себя.

При единстве социальной революционной доктрины различие огромное.

***

Большая часть происходящих в мире перемен исходит от политиков, т. е., людей, сделавших управление другими своей профессией. Они и навязывают миру вместе с финансистами те перемены и сдвиги, которые приводят к потрясениям.

Дух кротости

После колебаний, охлаждения, оставленности и смуты душевной вновь поймал ускользнувший, было, тон, лучик (или звук?). В день обретения мощей Святого Серафима Саровского, старца ласкового, опять донеслось напоминание, что веяние духа кротости, любви и благодати – самое дорогое, что есть для меня в Православии, вере предков моих. Дай-то Бог почаще вспоминать об этом!

Дух тишины, умиления и молчания ― и дух грохота, неистовства и нечистоты борются в мире. И второго всё больше и больше.

Тишина в душе после грохота как задумчивый влажный день после изнурительной жары. За тишиной ― прощение, за прощением ― покой и блаженство.

***

Смущена и испугана душа наша упрёками в посягательстве на свободу всех народов в мире. И по крикам этим выходит, что нет народа, принесшего в мир больше зла, чем народ русский. Жертв, принесенных им, не помнят, миролюбия не признают. Все хотят быть «большими», и напоминание о «всемирной отзывчивости» русской души будят в них злобу.

– Не надо мессианизма! Будьте скромнее! ― одёргивают нас.

Что же, вольному воля, а спасённому рай. Но как быть с сознанием и чувством духовного призвания? Или и оно придумано? Но ведь мы, и в самом деле, не раз спасали мир и от военного насилия и от прочих бед. Может быть, спасаем и сейчас фактом своего существования. Благодарности не ждём. Жить так ― свойство нашей души. Сознание духовного призвания облагораживает народ, даёт смысл его существованию. Здесь есть, однако, искушение исключительности. Чуть ли не у каждого народа сознание своего особого призвания ― и сколько зла от этого выходило!

Пусть не сам народ говорит о призвании своём, а дела его.

Община

Общинность и соборность не есть достояние исключительно русское. Есть община слабых и община сильных. Не сама община важна, а её состав. Мысль ещё С. М. Соловьева из «Публичных чтений о Петре Великом». Смысл русской истории не в сохранении общины самой по себе, а общины сильной, какой у нас до сих пор не было. Вперёд или назад общей семьёй?

Искривления нашей истории во многом – от слабости «общего дела», недружности. Отсюда: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет». Личное мужество ― основа всех добродетелей. Пока его не будет, не будет ничего: ни правды, ни чести, ни порядка. Петр Великий, действуя часто как варвар, горячо желал, чтобы преданность общему делу сделала сильным и отдельного человека, и всё государство, и народ в целом. Так, может быть, и ненавидят нас не за соборность и обширность земли и натуры, а за слабость, нестойкость, неверность, не соответствующих нашим притязаниям?

Ещё о Сталине

В сущности, разгадка этой личности проста. Он был величайший эгоист. Всё делал и всё мерил через эгоизм, через собственную личность. Что подходило, одобрял, что мешало, уничтожал.

***

Годовщина неудавшегося переворота. Год назад было тревожно, мрачно, не хотелось снова в клетку. Но не нравился и тон победителей. Те лица были угрюмы. Эти, вылезшие на экран телевидения, чужды и неприятны. То было не так, и это не по сердцу.

Праздник жизни

Пусть кому-то не нравится написанное мною. Пусть там, на их взгляд, и то не так, и это не этак ― так пела моя душа. Это ли не счастье? И люди, имеющие слух, песню эту услышали. Всё в ней было чисто, искренне, омыто слезами. Несмотря ни на что: ни на слезы, ни на скорбь, это был праздник жизни. И мне ли не быть благодарным?

Пусть тот, кто фыркает, обнюхивает, ища, где бы угрызть, напишет сам хотя бы одну такую страницу.

Победа

Что такое победа, скажите-ка мне! Каждый ответит по-разному. Для человека низкого и мстительного нет большей радости, как раздавить врага своего (Чингиз-хан). Для христианина ― в себе самом победить плохое, своего врага полюбить. Для меня же ― побудить моего врага признать свою неправоту. И тем победить его зло.

Патриотизм

Есть патриоты и патриоты. Одним именем называют разное. Если первые любят родину, то кто против такого патриотизма? Есть люди, которые любят весь мир. И есть люди, ненавидящие всё родное.

***

Новый тип публициста, критика с топором. Всё прежнее вырубить, самое место выжечь, чтобы ничего не росло. По телевидению старый фильм «Кавалер золотой звезды». После фильма ведущие уличают авторов в неправде. И то не так, и это не этак. Была, де, маленькая станция, а не большая, и та строилась не сразу. Но сколько таких станций было в стране! Вот они и сливаются в одну большую. Это то, что называют обобщением в искусстве. И неужели ведущие этого не понимают? Искусство ― не документ жизни, а её преломление в сознании автора. В романе, как и в фильме, нельзя искать стенограмму события.

В лицах ведущих: мужчины и женщины некоторое смущение. Они и сами чувствуют, что несут чепуху. Но им заплатили за то, чтобы очернять прошлое.

***

Нынешнее время критики похоже на то, как если бы люди, не в силах сдвинуть каменную стену целиком, разрушают её поодиночке. Каждый бьёт молотом в одно место с каким-то слепым остервенением, пьяной удалью, не думая о том, что стена может, падая, придавить собой разрушителей.

***

Вспоминаю другой роман, о гражданской войне: «Как закалялась сталь». Чем он плох? Чем хуже «Овода»? Герой романа ― та сознательно-героическая натура, которую искала вся русская литература 19 века. И вот такой герой явился, плоть от плоти и кость от кости народа. Великий образ! Беда в том, что слишком великий для наших дней. Оттого вызывающий ненависть и насмешки, как и всё героическое во времена смуты и разложения.

***

Мы не можем никого судить, не зная ни причин, ни следствий поступков. Об этом забыли, не желают помнить, судят вкривь и вкось, не имея права на суд. Пытаться понять прошлое – это одно, а оплевать и поглумиться ― совсем другое.

Стало вдруг ясно, что нападают не на коммунизм, не на советскую власть, а на всё, что отражает русский склад ума: на песни, сказки, обычаи, пословицы, поговорки, на всё, что чтилось народом. Ненавидят и православие и самое имя русское. Желали бы уничтожить и то и другое. Нашествие сатанизма очевидно. И даже почти всегда можно вперед сказать: если что-то бесит «разоблачителей» и «чернушечников», то это вовсе не самое плохое, а часто и очень хорошее.

***

По телевизору старый фильм «Ленин в октябре». Та же парочка заказных» киноведов» спорит о том, кто больше виноват: Ленин, Сталин, Свердлов. Подумалось: а ну, как не могло и быть иначе ни в 17, ни в 18, ни в 20-е, ни в 30-е? И, значит, корни нашей трагедии глубже.

***

Жизнь и искусство никогда не совпадают. Искусство – это представление людей о жизни, а не сама жизнь. И вот есть критики, которые этого не понимают. Пустили по телевидению старый фильм «Кубанские казаки», и только для того, чтобы доказать, что в жизни было совсем не так, как в кино, что это «лак», «розовые краски», «в то время, как…». Но ведь фильм – не документ колхозной жизни. Были на Кубани и богатые колхозы, и были в Средней России чаще бедные, где коровы едва носили ноги. Но люди после войны жили мечтой о лучшей жизни. Колхозов таких было мало, но здоровья и веры в народе, слава Богу, хватало. Не надо отнимать у людей «Кубанских казаков», «Белой березы», «Кавалера золотой звезды». Избыток правды тоже может убивать. Искусство ― не следственный протокол преступлений, не судебное дознание. Это, прежде всего, радость чувства. И не одна правда о печальном и уродливом нужна человеку, но и радость, и вера.

***

Воюют против Павлика Морозова. Какой, оказывается, мерзкий мальчишка! Предал отца, и то не по идейным соображениям, а за измену жене, матери мальчика. И даже пионером не был, потому что в селе не существовало пионерской организации. Словом, ложь и ложь! И в повести-то о нём всё наврано. Но, друзья, на то и искусство, чтобы из обыкновенного куска жизни сделать нечто художественно прекрасное и даже героическое.

***

Бывают дни, когда пишется. И тогда чувствуешь себя по праву писателем. А бывают такие, когда ни слова, ни звука. Сон души. Раньше этим мучился, пока не понял, что так всё в жизни, в природе: в своё время цветет, и в своё время засыпает. Бывает, что и река меняет русло, перестаёт течь, или уходит куда-то. Но может снова вернуться и заговорить в любую минуту.

Льву Гумилёву

Дорогой Лев Николаевич! Если ждать звёздной активности, всплеска солнца, без которых будто бы не совершается великих деяний, то можно десять раз пропасть и даже вовсе не быть. Ваша теория пассионарности исключает свободную волю человека, нравственную ответственность за поступки. Пришёл к власти Гитлер, людей жгут и пытают ― звёзды виноваты. Нахлынул Чингиз-хан или Батый ― опять солнце заволновалось. Нет, пассионарность не приходит от звёзд, она изначально присутствует в человеке. Мужество или есть в сердце, или его нет. Оно не приходит со звёздным дождем. Двигатель поступка ― воля человека, а откуда она, не знает никто. В сущности, и пассионарность не что иное как проснувшееся мужество, воля к жизни.

***

Человек так устроен, что благо, данное ему чужой волей, никак его не устраивает, даже воспринимается как насилие, вмешательство в тайную жизнь сердца. «Мне бы по своей, по глупой воле пожить», ― говорит герой Достоевского. Вот своя-то воля и есть высшее благо для человека. Отчего ломают лавочки, топчут цветы, обрывают трубки в телефонных будках? Не оттого ли, что понимают все эти блага цивилизации как навязанные извне, без совета с их волей?

Свобода выбора: вот вокруг чего вертится вся мировая история. Либо высшие способности говорят своё слово, либо низшие. Весь смысл человеческой истории, её событий, переворотов в том и состоит, чтобы быть свободным в выборе. Воли сталкиваются, от искр загораются события. От решения, в какую сторону податься, добра или зла, зависит судьба.

***

После теленовостей, которые смотрю редко. Так непереносимы лица новых ведущих, их нагло-торопливая манера речи. Всё тот же вопрос: что происходит? Отчего попираются и законы языка, и требования нашей души? Всего этого она не хочет. Но для новых «хозяев жизни» её желания: пыль на дороге. Нормальных голосов не слышно. Точно накинут платок на каждый честный роток. Честные воины безоружны, а вокруг малодушное изболтавшееся бабьё.

***

Все не без греха, обречены греху. Но есть и нечто высшее, искупительное, благородное, не согласное с грехом. Можно знать о грехах и пороках и скорбеть о них, а можно с удовольствием копаться в фекалиях. И такие любители есть. Вся история для них ― куча грязи, гудящий рой сплетен. Корни греха полезно знать. Но увидеть причины причин никому не дано. Потому и учат мудрецы очищению и искуплению, а не бесплодному сосредоточению на болезнях.

Смысл истории нам открыт: это борьба добра и зла. Путь указан. Остаётся только идти этой дорогой, насколько хватает сил. Нельзя злом принести добро, не могут тёмные силы поддерживать свет в душах людей.

Новые цены

Всё вокруг движется, ломается, переворачивается, и всё почему-то против человека. От цен в магазинах лезут на лоб глаза. То же самое, что и вчера, но с переклеенными ярлыками на новые цены. Захожу в мебельный. Шкафы, книжные стеллажи, хилые столики…

– Сколько стоит книжная стенка?

– Тысяча четыреста!

– Смешно! – сказал я. ― Ведь это просто прессованные опилки.

– Смешно, так не покупайте!

Но смешно мне не было, а было обидно. Обидно, как со мной говорили, обидно, что я, и, в самом деле, не решился бы выбросить столько денег за то, что ещё год назад стоило в два, а то и три раза дешевле. Бывают вещи, за которые не жалко и тысячу рублей отдать, но так это должно быть что-то необыкновенное. А тут… все вы видели эти «стенки»…

Когда я дома рассказал об этом, мне ответили, что ведь люди покупают.

– Жулики, наверное?

– Нет, честные люди. Просто хорошо зарабатывают.

Не знаю, сколько надо работать, чтобы позволить шутить над собой такие нехорошие шутки. Прежний столяр за ручную работу из красного дерева постыдился бы и половину такой цены назвать. А нынешние не стесняются.

Полно иностранных товаров. Собственное производство падает, Заводы, фабрики закрываются. Сказать чужим товарам «нет», как это сделали индусы в 1948 году, такая идея не найдет у нас ни понимания, ни поддержки.

***

На пачке сахара цена десятилетней давности. Сколько таких коробок заготовлено, если они до сих пор в продаже! И, может быть, так всё: и станков, и кастрюль, и тканей произведено на много лет вперед. И техническое обновление, развал производства мы могли бы пережить безболезненно на старых запасах. Но кому-то и это не по душе. Снова надо крушить и ломать, разжигать великую революцию.

Что победило, то кажется лучше новым поколениям. Хмель победы кружит головы. Но очень скоро наступает отрезвление.

На остановке

Стоя в тени, поодаль от дороги, смотрел на лица людей. Много серых, невыразительных, с застывшим выражением тупости, с полуживыми глазами. Идут, как тени, точно чего-то боятся, стелящейся, крадущейся походкой, не замечая грязи, не выбирая чистых, сухих мест. Стоят вплотную к дороге, вдыхая тяжкий свинец выхлопных газов. Лень отойти на шаг-другой назад.

Для такой жизни усилий почти никаких не нужно. Выбор требует усилий сознания, требует мужества и мудрости.

В автобусе

Женщины горласто и зло: «Голод? Какой голод? Всё есть. Крупа есть, макароны есть, сахар есть». ― «На базах есть, а у нас? Попробуйте купить!». ― «А масло подсолнечное? Месяцами не достать. А рыба? Вот Ельцин…» ― «Что Ельцин? ― вступает в перепалку мужчина. ― Если бы его так не грязнили перед всем нардом, за него меньше и голосовали бы. У нас народ такой. Дай волю, он всё на зло властям делать будет».

– Народ не дурак, – возражает пассажир с лицом рабочего.

Стою, сдавленный со всех сторон, облитый потом. Жара, распаренные тела, гам, от которого, кажется, делается ещё жарче.

Остановка. На тумбе листки с призывами самыми крайними. Всё фронты, ассоциации, секты, общества. Всеобщая смута. На ум приходят сказанные кем-то слова: «Наша распутно-либеральная интеллигенция».

***

Часто те, кто считает себя свободными, рабы мира, и ничего больше. Их свобода в том, чтобы быть в тенетах мелочных забот, в борьбе за деньги, власть и удобства. Но всё это оборачивается величайшими неудобствами и, по сути дела, и есть рабство.

Как всё переворачивают с ног на голову люди, никогда не знавшие и проблесков духовной свободы, но берущиеся судить о том, чего не понимают, и осуждать тех, с кем рядом им стоять не придётся.

***

По пути в Союз писателей. Возле здания областного КГБ на постаменте железный Феликс. Сидит в длинной шинели, заложив ногу на ногу. Всё сделал, всех задавил, и теперь отдыхает.

***

По телевизору пресс-конференция с генералом Макашовым. Ультра-патриот густо-коричневой окраски. Собрались, как собаки на волка. До чего же наша «передовая» журналистика невоспитанна, антинародна, малоумна, поверхностна, глумлива, лишена национального достоинства! И гордится этим. Лучшей пятой колонны для разрушения страны и искать не надо.

***

Сильные антиеврейские настроения в обществе. Реакция на долгое табу этой темы. Под закон об антисемитизме 20-х годов попала не одна опрометчивая голова. Вместе с оскорбительной клеветой пресекались всякие попытки говорить о евреях, осмысливать их роль в истории. Теперь запрет снят, и задержанная эмоциональность вырвалась наружу. Повышенный интерес, много чепухи, но, вероятно, обществу придётся пройти и через это.

***

Я патриот, но это не значит, что я должен ненавидеть человека другой нации только за то, что он другой. Было бы странно, если бы я пропустил мимо ушей и выпады русофобов. Патриотизм не означает ненависти к другим народам, а только напоминает о необходимости самозащиты. Патриотизм есть естественная любовь к родине.

То, что рождает ненависть и рождается из ненависти, должно быть отвергнуто.

По способности к покаянию различается нравственная высота народа. Каждый должен принять на себя свою долю вины, ибо нет в мире невиновных.

***

Врагов и ненавистников у России много. Не знаю, почему. Не всё же у неё так плохо. Не сомневаюсь в одном: всякая ненависть – зло и от зла. Врагам России не терпится объявить об Её конце. А я так думаю, что будем стоять до конца, хоть до скончания века, и выстоим. И поднимемся. Но что же так неможется нашим ненавистникам?

***

Странное чувство исчезающей России. Нечто подобное, наверное, испытывали русские люди после семнадцатого года. Говорим о возрождении России, но возрождения на грош, потерь – на миллион.

Всеединство

Русское всеединство… Всечеловечность… Что это? Вавилонское ли смешение или единство на основе родства кровного и духовного? Конечно, все наши панслависты и теософы мечтали именно о таком союзе. И Ф. М. Достоевский только это и имел ввиду, говоря об объединительной миссии богоизбранного русского народа. «Великая семья» не ради славы и господства одного какого-нибудь народа, а ради общего счастья. Ради этого страдания и жертвы народа русского.

Теперь и жертвы забыты, и благодарность не в моде, и вера остыла. Но такая забывчивость не может не обернуться утратами чего-то очень важного в людях и народах. Был предложен великий дар ― и от него отвернулись. Но, может быть, ещё вернутся.

***

Во сне мысль о том, что в идее русской всечеловечности, всеединства есть опасность поглощения всего, что попадается ей на пути. Она идёт с добром, но то, что поглощается ею, может и не желать этого, сопротивляться. И так получается, по пословице, что насильно мил не будешь. Русь действует, как губка на влагу, вбирает, впитывает в себя всё встречное. Но живому свойственно не только стремиться навстречу поглощению, но и противиться ему.

Соки и корни

По-прежнему, глядя на то, что совершается вокруг, думаю: что была бы наша жизнь без литературы? И какое счастье, что были Гоголь, Тургенев, Толстой, Бунин, Пришвин…

Тургенева давно не перечитывал, и как-то потянуло к «Запискам охотника», к прелести рассказа простого и поэтичного, к чувству природы.

А Бунин? Кажется, никогда не надоест, не прискучит, не увянет. Глубок, таинственен, как омут; чист и сладок, как святой источник; говорит серебром и чеканит золотом. Тысячелетняя душа России в его голосе, опыт многих поколений русских людей. От избытка народных сил рождаются такие таланты.

Подражать ему бесполезно; похоже будет, но мёртво, ибо чувство повторить нельзя. Его надо впитывать, ловить в потоке речи полузабытые обороты, поговорки, сам дух русской речи. Все его мужики и дворяне говорят и чувствуют так, как говорили и чувствовали наши деды и прадеды. Это коренное, родное, от соков земли. Соборной мощью, близостью к народу были сильны все русские писатели.

Немного смешон с этой точки зрения вызов русской литературе со стороны Э. Хемингуэя, писателя прекрасного, но с раненной душой и в скорби нашедшего красоту. Он как-то сказал, закончив новую свою вещь и придя от неё в восторг: «Берегитесь, Лео Толстой» и «Шах и мат Тургеневу». Разве может один человек победить целый народ, один писатель целую литературу?

Если бы я написал об этом статью, то назвал бы её «Соки и корни».

***

Хемингуэй ― Орфей печальной и сладостной музыки утрат. В сочетании со скорбной мужественностью это потрясает. Многие страницы гениальны. И ему совсем не надо мериться с Толстым и Тургеневым. Он шёл от правды жизни, от правды переживания, но от звука и через звук. Что бы и как бы он не изображал, он делал это ради музыки. Всякая правда у него не только зримая, но и звуковая. Звук был камертоном его авторской речи, а внутренняя музыка печали ― авторским наслаждением. Правды и наслаждения он искал в равной мере.

Спор

Интересный разговор с одной дамой-поэтессой.

– Творчество ― это преодоление себя, ― сказала она. ― Без конфликта внутреннего нельзя писать.

Я стал возражать, что понимаю творчество как акт воссоединения себя с миром, и что конфликтность внутри себя не помогает, а мешает.

И так мы спорили долго и горячо, не понимая друг друга, и расстались с некоторой досадой. А, между тем, говорили об одном, но с разных сторон. Пути наших мыслей не сошлись.

Отзывы

При посещении редакции передали отзывы двух ядовитых личностей о напечатанной в этой газете главе из моей повести об И. С. Тургеневе. И вот одна «личность» крыла меня на чём свет стоит, другая же спрашивала: «Зачем вы его продвигаете?».

Вышел я из редакции и подумал: «Кричат о любви к России. А Россия ― это и ты, и я, и он. О какой любви может идти речь, если в сердце ненависть? Губят всё вокруг себя и не понимают этого».

***

На все корки ругают М. С. Горбачева. В нём, де, источник всех бед. Привычка искать козла отпущения. Да, плохого много. Но это плохое от нас самих. Неблагодарно лягать того, кто снял с твоих рук оковы и с уст печать. Вся задача системы состояла в том, чтобы задушить жизнь. И после этого клясть того, кто снял тюремные замки!

***

Смотрю в окно. При солнце сухой, как крупа, снег. Осенняя позёмка. Белые дымки от костров – жгут листья. На улице ветер, обжигающий морозным огнем, лижущий лицо ледяным языком. Трава ещё зелёная. В тени, на дорожках, среди зелени, рафинадно белеет снег.

Вечером позвонили: умер Р., человек еще не старый. Другом он мне не был, а мог бы быть. Каково-то сейчас его душе? Каждая смерть, даже недругов, напоминание живым, предупреждение: опомнитесь! Но люди редко это предупреждение слышат и быстро забывают. И вслед за тем мысль: «Отмучился! Ему уже ничего не нужно: ни забот, ни волнений. А нам ещё… И, может быть, уйти раньше лучше, чем дождаться чего-то страшного, что таится впереди».

***

Снова утро. Сверкающая осень. Нет, не всё так плохо на земле, чтобы уходить до срока. Путь мой не кончен, и будет ещё много солнца и света.

***

По радио «Алые паруса» А. Грина. Мир мечты, молодого ожидания, чистой веры. Что было бы с нами без них? Мечта ― единственное, что предохраняет душу от пошлости жизни. И женщина… Как изменилось к ней отношение, и как изменилась она сама! Но верните в сердце мечту о далёкой, призрачной, недостижимой Дульсинее ― и она опять станет царицей вашей души. И вновь зацветут сады, зашумят золотые листья на райском дереве жизни.

Нельзя убить душу, пока живёт мечта. Не изгоняйте её, не выталкивайте за дверь, не верьте сухим, бесплодным и злобным умам, обитающим в безводных пустынях. Яд их неверия ― не от правды, а от бессилия, разрушающего душу.

Стоит ли жить на свете, если нет (и, хуже того, не было) мечты? Бывает ли такой человек? И, если бывает, то как не пожалеть его?

***

― У него дар от земли, а у вас от чувства, ― сказала мне одна дама, сравнивая с кем-то.

Может быть, и правда. Но ведь дело совсем не в том, где искать точку отсчёта. Важно, каково само чувство, сам голос, звучание его, а не только то, о чём он поёт. Признак таланта ― чистота поэтического тона.

***

Брезжащий туман, искрящийся в размытом свете снег. Удивительно красиво: белое на малахите травы, среди жёлтого, красного, золотого.

Да, всё в природе так, как было всегда. А у нас… что-то странное, похожее на сон, который вьётся перед глазами и никак не кончается. А, может быть, и так, что мы однажды заснули и проснулись совсем в другой жизни.

Ум

«Ум! Ум! – кричат отовсюду. – Все наши беды, все безобразия происходят от глупости народной».

Нет, господа, народ не глуп. Просто есть вещи поважнее ума. Это совесть, любовь, красота. Из них, как из колечек, собирается золотая цепь жизни.

***

Люди часто гонятся за умом, особенно в молодые годы. Но ум без мудрости ― досадливая штука. И уж куда как скучен между мужчиной и женщиной. Есть ещё мудрость чувства. И если кто-то этим чувством обделен, ворота в рай для него закрыты. Мужчина ещё ладно. Но когда мудрости чувства лишена женщина, то тут только рукой махнуть.

***

Мир сейчас поворачивается к нам своей обратной стороной, доселе почти невидимой, скрываемой, запретной, почти не существовавшей в сознании. Понимание становится многомерным. Прибывает полнота знания. И зло, и добро должны раскрыть себя до конца. Ничего невозможно будет утаить.

Исчезнет ли при этом понятие греха? Если исчезнет совесть, то да. Но это будет означать, что мы станем или животными, не знающими стыда, или античными богами.

Сказано, что грех должен придти в мир, но горе тому, через кого он приходит.

***

Где Бог, спрашивают люди, глядя на все безобразия, совершающиеся на земле. Бог весь в людях, внутри нас и вершит дела свои через нас. Сам же по себе в отделении от своих созданий не пребывает. Сотворённый мир есть продолжение Бога. Он принёс себя в жертву свободной воле человека ― и от человека зависит: быть ли Божьей правде на земле.

Страшный же суд ― это прекращение договора Бога с человеком. Творец выходит из человека и снова становится верховным Судиёй во всей полноте своей Божественной воли. Образ, Подобие и Дух Божий в человеке остаются как в сотворённом Адаме, но Отец возвращает себе волю свою. И Адам снова становится в Боге, в воле Отца своего, а не Отец в нём. Так учат мудрецы.

***

Моя воля взять томик стихов с полки. Кто или что подсказали мне желание моё? Но вот взял и читаю. Вновь Бунин. Стихи. О цветах, о шмелях, о солнце, о лесе. Тихая, нежная мелодия внутренней полноты, нега счастья. В ранних стихах – апухтинские, надсоновские ноты. Можно смешать строчки, и не знающий не различит подмены. Так естественно и органично сливаются струнные звуки разных поэтов, словно струи запахов полевых и лесных цветов и трав на поляне.

День рожденья

Смотрю на фотографию. Мальчик в светлом байковом костюмчике, стоя на стуле, держится за его фигурную позолоченную спинку. Рядом чья-то тень. Это мать, готовая придти на помощь ребенку, еще нетвердо стоящему на ногах. Мальчику 12 месяцев. Этот мальчик я. Что мне было приготовлено в жизни, ещё никто не знал, не ведал и не гадал. Счастье, что же ещё? Глядя на этого ребенка, можно ли было сказать, что его ждёт столько бед, болезней, несчастий? Война, эвакуация куда-то в деревню, болезни, подхваченные там ли, в продуваемом ли всеми ветрами поезде. Больница, морг, куда его свалили («всё равно умрет») и где мать нашла его без сознания по родинке на ноге; два или три года между жизнью и смертью. И этот переезд из Москвы в провинцию… Трагедия всей жизни. Даже звери переживают лишение привычных мест обитания болезненно, часто не выживают. Каково же человеку? Да ещё такому, о котором можно сказать: «Нет, не волк я по крови своей». «Волки» и «собаки» между людьми это чувствуют и не любят меня, а я их. Я смел, воин по природе, но не волк и не собака со всеми собачьими ухватками.

***

Фильм 46-го года «Клятва». Сталинский фильм ― да. Но в нём больше здоровья и чистоты, чем в нынешних разоблачениях ради голой правды факта. Когда один человек (Сталин) становится объектом общих нападок, называемых критикой, он превращается в жертву облавы. В каждом можно найти грехи. Никто не свят. Трудно забыть и нельзя простить сталинские жестокости ― и не надо забывать. Но дух народа, его вера ― это другое. Не надо, сводя счёты с кумирами, глумиться и над душой народа. Если поп плох, это его грех. Но есть в нём священство. Так и со Сталиным.

Огромная бурлящая страна, лишённая веры, центростремительной силы, неизбежно попадает в водоворот хаоса. Понимание этого ― главное мерило государственной мудрости.

***

Людям свойственно желать равенства, верить в справедливость этой мечты. И оно как будто бы и хорошо, но неосуществимо и даже просто противно естественному закону. Когда все равны во всём, младший обращается со старшим как с равным, птица летит к зверю, ягненок пасётся с волком, – начинаются болезни и загнивание. Когда младший не признаёт превосходство старшего, человек среднего ума не уважает мудрого, происходит нарушение природного равновесия, колеблются устои, и земля уходит из-под ног. Образуется не равенство, а дикое смешение. И нет народа, у которого отсутствовало бы понятие сравнительных ценностей.

***

Лицемерие, ставшее нормой нашей жизни в последние десятилетия, стало причиной загнивания и гибели советского строя. Стало обычаем говорить «правду» о человеке по чину. Это было и в литературном мире. Были в нём (и всё ещё есть) свои генералы, полковники, поручики Киже, всевозможные жадные до славы и денег самозванцы. И правду в писательском мире говорили (и всё ещё говорят) по чину. Генералу поменьше и помягче, полковнику чуть побольше, рядовому же навешивают всех собак на шею. Языкастые борзописцы, не стесняясь, назовут белое чёрным и докажут, что дважды два пять. Но стоит тронуть литературного чиновника со стажем, и какой вой поднимется, какой запах поползёт!

***

Читаю статьи и очерки Ф. М. Достоевского, фельетоны, «Дневник писателя». «Натуральная школа» чистой воды, продолжение его молодых штудий о Петербурге. Помните его диккенсовские портреты домов в «Униженных и оскорбленных»? Так что «натуральная школа» не вовсе умерла и в 1870-е годы и даже в 80-е. Жила рядом с романом и повестью; тут и П. Д. Боборыкин («Китай-город»), и А. П. Чехов. Его рассказики в «Будильнике» и «Стрекозе» ― что такое как не «натуральная школа» с юмористическим уклоном? Всё списано прямо с натуры, взято из случая на улице, в бане, из дорожного происшествия, беглого впечатления.

Конечно, очерки Достоевского не просто картинки с натуры, а с идеей. Но это не значит, что они не «натуральны». Просто это жанр в развитии. Как и у Чехова.

***

«Натуральная школа» 1840-х годов только подбиралась к правде, а Достоевский 60—70-х сказал о человеке бесстрашную правду, которая романтикам 40-х и не снилась. Это не просто правда факта, это ещё и сострадание, без которого правда способна убить душу.

Собственно, «натуральная школа» даже и в чистом виде никогда не кончалась. Разве многие очерки раннего Горького, картинки Гиляровского, всякие сборники об уходящем и новом, вроде «Москва и москвичи», ― не натуральная школа? Потребность в изучении физиологии изменяющегося человечества не исчезнет никогда.

***

Январь, а дни такие тёплые, с полным весенним светом. Всё тает, голуби рыдают страдальчески-страстно. И одиночество. Ужасное одиночество. Чужие и получужие вокруг. Нет вполне своих.

***

Смутные сны. Дурные предчувствия, предостерегающие от чего-то. Но ничего не делать нельзя. Идёшь и что-то делаешь с мыслью, надеждой не поддаваться слепой стихии. Между тем, предчувствия сбываются. Что же сильнее: судьба или воля? Судьба. Даже герои, полубоги, боги не могли одолеть судьбу. Мойры оказывались сильнее Зевса, Прометея, Ахилла, Агамемнона, Одиссея. Вся «Илиада», по сути, рассказ о судьбе.

***

Перечитываю «Илиаду» в переводе Гнедича. Самая кровавая поэма в мировой литературе, но не кровожадная, а рассказывающая правду о войне, о кровавых и жестоких нравах, о вечном в человеке.

***

Что если Рим ― это месть сынов Приама за Трою, возмездие за обман и коварство греков? По легенде, «вечный город» основали спасшиеся троянцы во главе с Энеем. Рим как впервые честно высказанный принцип военной силы. За спиной опыт Трои. В противоположность грекам ― честное и грубое мужество новой латинской расы, не признающей коварства, исповедующей одну только честную силу как высший принцип жизненного права.

***

Гомер расхваливает ахейцев, нарушая меру, и через это чувство нарушенной меры сочувствие моё переходит к троянцам. Раз певец уделил им меньше художественного внимания, то читатель исправляет несправедливость своим сочувствием обделённым.

***

Снилось какое-то подземное помещение вроде зала ожидания на вокзале. Много людей, и я в этом потоке всё пытаюсь взойти на движущуюся лестницу, а меня не пускают. Какая-то женщина преграждает путь, зачитывая списки лиц, которых наверх пускать нельзя: и я среди них.

Но вот она говорит, что списки отменили. Лестница в людском потоке выносит меня наверх. Площадь. Тихо идёт поезд. Вагоны маленькие, не наши: и я вдруг понимаю, что попал заграницу. Быстро вспрыгиваю на подножку. Оказывается, это трамвай, и ползёт он по иностранному городу.

Снова какое-то большое здание под крышей, полное людей. Все аккуратно одетые, нарядные, прогуливаются под руку. Какие-то лица кавказской наружности вповалку лежат посреди зала у столба, спят. Один вдруг открывает глаза и смотрит на меня, как смотрят эти люди на чужих и враждебных. И таким же взглядом отвечаю я, долгим, пока кавказец не отводит глаз.

Все вокруг говорят на чужом непонятном языке, а, между тем, я знаю, что среди них много русских, даже, может быть, все русские, одетые иностранцами, только не хотят, стесняются или боятся обнаруживать себя.

Вдруг посреди зала встаёт какая-то женщина в одеянии странном, бедном, и громко говорит по-русски, то ли кого-то стыдя, то ли укоряя. И хорошо одетые господа сперва слушают её с насмешливым презрением. Чувство неловкости шевелится и в моей душе. Все молчат, она одна говорит. И тут меня что-то толкнуло, поднесло к этой женщине. И я заговорил с ней тоже на родном языке, с каждой секундой всё больше понимая, что стыдиться мне нечего, и русское слово может звучать среди всех чужих слов даже в молчании.

Все зашевелились, задвигались, чужие недобрые взгляды скрестились на мне: зачем, де, по-русски говорим. И тут мы запели в два голоса. «По диким степям Забайкалья…». Дико вам русские песни слушать? А мы вот поем. Выводили, старались, чтоб хорошо, ровно было. На, Европа, на, чужеземщина! Русский человек поет. Вы думали, он души не имеет, Ан нет! Имеет, да еще какую!

И трудно было петь в чужом воздухе…

Проснулся я и подумал: неуютно русскому человеку везде, кроме родины. И разве не так, господа? А вот в чём тут причина? Почему мы «чужим господам» как кость в горле? И раньше так было и теперь есть.

***

Без идеи внутренней не живёт никакой народ. Он её и высказать не может, но она есть. В чём была русская идея в прежние времена? В справедливости.

Конечно, каждый народ может сказать о себе то же самое. Но идея справедливости осложняется у многих другими мотивами власти, воинственности, излишнего честолюбия и т. п. Есть все это и у нас: качества эти свойственны всем людям, правда, в разной степени. Тут всё дело в равновесии, в чувстве меры.

Идея справедливости не умерла и вряд ли умрёт, пока на земле есть народы и государства. Они же будут долго, может быть, всегда. А если исчезнут, сольются в одно человечество, то и идея будут общая, но всё равно с какими-то местными особенностями.

И хотелось бы, чтобы идея эта осуществлялась через равновесие мудрости.

***

Идеи осуществляются через первых людей государства особенно отчётливо. И между вождями и всем народом есть несомненная связь. Почему Ленин и Сталин и до сих пор любимы большей частью бывшего советского народы? Они были свои, с общим с простым народом пониманием идеи справедливости. Здесь тождество народа и вождей, единственное, может быть, за всю нашу историю. Не оправдываю жестокостей и не желаю их возвращения, а только думаю, что тут действовали не только личности, но и дух времени.

***

После фильма (т/в) о Светлане Аллилуевой мысль, что мы не можем никого судить с позиции нашего времени (в том числе и Сталина). Личность в истории много значит, но и она не всесильна и тоже вертится, подобно пылинке, в потоке событий, смысл которых невозможно понять до конца никому из участников. Мы не знаем вполне ни причин, ни следствий поступков. Об этом не думают и судят вкривь и вкось все кому не лень и кто не имеет ни малейшего права на суд. Кем бы вы были, господа, в то время и как бы поступали? Пытаться понять ― одно. А оплевывать и глумиться ― другое. Так поступают сейчас с нашей историей.

***

Перечитываю Библию, учащую мудрости суждений о временном и вечном. Подумалось, что Книга Иисуса Сирахова ― один из источников Евангелий. Христос, по-видимому, знал её и учился по ней. Есть совпадения («не ходи на совет нечестивых» – Ев.) и «не сиди на суде грешных» (Кн. И. Сир.. гл. 11, ст. 9).

Есть и в гл. 10-ой, ст. 9 ― 13 нечто, напоминающее строчки Г. Р. Державина: «Я раб, я царь, я червь, я Бог». У И. С.: «И вот, ныне ― царь, а завтра умирает. Когда же человек умирает, то наследием его становятся пресмыкающиеся звери и черви».

***

Творчество не всегда от светлого духа, но и не обязательно от тёмного. Скорее, душа художника – это поле сражения светлых и тёмных сил. А за кем победа, зависит от устремленности души в ту или другую сторону. Сама же способность творчества (творения) богоподобна. А что творчество всегда духовно, в том нет сомненья. Как духовно и всё то, что называется культурой, т. е., накопление творческих созданий.

***

Слушал на пластинке Ф. И. Шаляпина, записи его заграничных гастролей. Думаю, как строилась Русская Земля, как копила богатства талантов. Нельзя не чувствовать глубокой благодарности, гордости и умиления.

После этого чтение «Иоанна III». Очень хороший роман В. Язвицкого, автора, к сожалению, малоизвестного.

Не должно всё это исчезнуть, уйти бесследно. Бывали не раз несчастья и край пропасти. Выживали и к славе поднимались.

***

Снова выборы. Многое мне не нравится. Не о том мы мечтали. «Отчего же вы не голосуете за коммунистов?» ― спрашивает знакомая дама, воспитанница совпартшколы. Отвечаю, что не хочу надевать партийный намордник. Благодарю покорно, сыт по горло. Снова сажать на свои спины полуневежественных номенклатурных вельмож ― увольте. Как ни плохо, но я свободен, у меня есть выбор: идти голосовать или не идти, голосовать за того, за кого хочу.

В сущности коммунистам всегда было плевать на Россию и на человека вообще. А мне то и другое дорого. Вот в чём мы расходимся.

***

Как противна душе всякая муть, как болезненно переносится всякий обман! Вот и отходим, и сторонимся. Уходим туда, куда бесстыдным нет входа. И они дорогу туда никогда не найдут.

И ещё подумал: нет, не удержаться такому порядку, такой власти, которые не имеют прочного основания в народной душе. Вера в то, что есть добро и что есть зло, что обман всегда обман (при всей привычке к нему), а справедливость всегда справедливость – никогда не даст нам встать с ног на голову. Пока внутри у народа есть такой противовес, он всегда, как Ванька-встанька, окажется на ногах. А власть обмана вечной не будет.

***

День переменный, февральский. То солнце выходит и набирает силу, то опять скрывается. И так до самого вечера. К ночи опять белая заволочь в небе.

***

Солнце с каждым днем пригревает всё заметнее, а мороз пресекает. То же что «февраль-бокогрей». С одного боку тепло, а с другого студёно.

***

В руках «Протоколы Сионских мудрецов». Подлинник или подделка, не знаю, но так скучно и бездарно, что удивительно, как это сплотило даже фанатичных иудо-масонов. Не может скука надолго сплотить людей. И потом, что там мудрого? Разве в смысле суемудрия? Те самые серые бесы из «Бесов» Ф. М. Достоевского, которые всякого гения задушат в младенчестве.

Конечно, среди «гоев» тупиц немало, но и «сионские мудрецы» не лучше.

Относительно подлинности – всё может быть. Но вот что подумал: в тексте многословном, водянистом и тяжёлом не заметно ни одного гебраизма, ни одного признака еврейской стилистики. Возможно, оригинал составлен по-французски, или по-немецки. Тогда ищи следы галлицизмов или германизмов. Но их глаз и слух не находят. Возможно, это русский пересказ действительно существующих сионистских идей.

Не знаю, насколько масоны виноваты в наших бедах, но думаю, что корень наших несчастий в нас самих.

***

Какая всё это чепуха: масоны и прочее! Есть только красота и безобразие, талант и творчество. И талантливые берут не кознями, а преданностью Богу, делу, которым занимаются, как и все прочие настоящие люди Земли.

Так-то так! Но не забудем, что: кто платит, тот и правит бал.

«Мёртвые сраму не имут…»

― Позорная война! Позорная война! ― повторяла музейная работница привычные слова о Крымской кампании 1853—55 г.г.

Позорная война бывает, когда бегут с поля боя. А если гибнут героями, тут нет позора, а слава вечная. И не такими словами поминают погибших и живых героев. Павший в честном бою не кладет позора на Землю свою. «Мертвые сраму не имут!».

И сами противники наши не говорили таких слов о севастопольских героях. Не клеймили «позором» ни Бонапарта после 1814-го года, ни императора Японии после 1945-го. У нас же в обыкновении раздавать оплеухи и плевки людям, перед которым должно склонять голову. Кавказские войны с чеченцами ― тоже, по их мнению, «позор», а ведь там декабристы, Лермонтов, Ермолов. Севастопольская страда ― опять «позор». А ведь там Толстой, матрос Кошка, Нахимов, Тотлебен, много других именитых и безымянных героев. Почитайте Сергеева Ценского «Севастопольская страда»! Произнесёт ли тогда ваш язык слова о «позорной Крымской войне»?

Не надо называть «позором» и Афганскую войну. Вот Брестский мир 18-года, действительно, позор. Мир, самим Лениным названный «похабным». Позор правительства, а не народа, не армии.

***

Почему простой народ, бедные люди пошли за большевиками, за Лениным? Потому что видели в них воплощение тысячелетней мечты о правде. Так же думали о себе и сами большевики. Но свободу надо было отстаивать. Так родилась идея диктатуры. Верность революции искупала все грехи, которые для большевиков и грехами не были, а только «предрассудками буржуазной морали». Тогда и пословица родилась горько-шутливая: «Всё пустяки по сравнению с мировой революцией!». С абсолютными ценностями было покончено. Старый мир умер, а с ним и Россия. То, что мы сейчас называем этим именем, нечто совсем другое. Народ русский ещё жив, но России нет. Одно утешение, что страна создаётся в недрах народа. Какой будет эта новая Россия?

***

Главное для Ленина была революция. Всё остальное: честь, национальная гордость, Отчизна ― второстепенно. И, думая так, он считал себя честным человеком. Он шагал через нравственные барьеры, считая их условностями. И на сговор с германскими властями пошёл ради достижения главной цели.

***

Народный хор «Светозар». Теперь называют «фольклорный ансамбль». Мощное раздольное пение; женщины и парни в русских костюмах. Поют, пританцовывая, «играют» песню. Представил себя в 19 веке. Вокруг родные песни, голоса, под ногами своя земля, за спиной ― сила народная. Под защитой такой силы и мощи русский образованный человек чувствовал себя уверенно. Вот откуда мощь ума и сильный голос русской литературы. Этим воздухом, соками этой земли пропитаны были души Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Толстого… Хорошо жилось русской словесности в таком окружении мощи и тепла, на такой почве. Все болезни отлетали от звуков такого пения, столько в нём было здоровья.

И что потом… Подрезанные корни, иссякавшие соки, стебли, разлучённые с землёй, нынешние искусственные люди.

***

Долгое время былины были мне как-то малоинтересны, малопонятны и только теперь открылись. Первые проблески заговорившей народной души; первые впечатления народного младенческого мышления, были, переходящие в мифы. Как первые песни юности, к которым иногда возвращаешься, но самую юность вернуть уже не можешь. Звуки далёкой ушедшей жизни прежних поколений. И там уже был я, но в других личностях и в другом сознании; всё было тем же ― и другим.

***

Говорят о склонности русских к покорству перед властью. Не всё так просто, господа! И власти русские далеко не так охотно покоряются, и отношения с порядком у них весьма самовольные. В основном, это буддийское непротивление власти. Внутренняя же народная жизнь идёт по своим законам. И ещё инстинкт самосохранения. Только под защитой крепкой власти народ имеет будущее перед лицом агрессивных соседей. Хорошо, когда власть эта в руках мудрых и лучших людей.

***

― Ты за что: за социализм или за капитализм?

– Я за жизнь без намордника для людей честных, но с оградой для рвачей.

– Никогда этого не будет.

– Кто знает! Ещё не закат и не конец истории.

Капитализм, основанный на наживе, противен. Нынешняя накипь внушает отвращение.

– – Богатым быть не только хорошо, но и нравственно, ― внушают нам.

Забыли, господа: «Легче верблюду пролезть в игольное ушко, чем богатому войти в Царство Небесное». Богатство заслоняет от человека высшее и лучшее, что есть в его душе. Если ваше сокровище ― нажива, то алчность и жадность правят вашим сердцем, ибо «где ваше сокровище, там и ваше сердце».

Разговор поколений

― Вы невосприимчивы к новому! – говорят молодые старым.

– Так это же хорошо: быть невосприимчивым к болезням века. Ведь время ― это болезнь брожения, порча вселенной, протяженность греха, ― отвечают им старые. ― В грехе мы рождаемся и несём его в себе, судим других, хотя никто не без греха. Да, никто никого не лучше. И никто не может судить другого. Но не можем без этого, потому что зло (следствие греха) в нашей падшей природе.

***

Очевидно, что в отношении Советского Союза, России приводится в действие план Маршалла, Даллеса, Бжезинского и кого-то там ещё: заражение бездуховностью, развратом, разложением под видом всевозможных благ и прав человека. Это тот же Троянский конь, от которого пало великое государство. Не повторяйте ошибки Приама! Но Кассандра, как и прежде, пророчествует впустую. Данайцы уже здесь, за стенами крепости и шастают по всем углам и закоулкам самых секретных приказов вплоть до внешней разведки. Большой вал накрыл Россию. Многое будет смыто, не только плохое, но и хорошее.

***

Долго ничего не записывал и вообще пребывал в каком-то задумчивом недоумении. Возврата к старому, когда на всё накладывался запрет, не хочу. Но не могу не видеть и теневой стороны того, что происходит. Нет, не того мы хотели. Наши мечты не далеко уходили от «социализма с человеческим лицом». В молодости, правда, мои мечты были радикальнее. Неприятие советского было полное и органичное. Но то, что пришло, не снилось и в дурном сне. Не знаю, чего больше: света или тьмы.

***

Что удивляться, что тёмное не только не отталкивает многих, но и привлекает? Даже неправде сочувствуют больше, чем правде. В мире зла зло вызывает больше симпатий, чем добро; заблуждения ближе сердцу, чем истина.

Грех феминизма

То, что происходит с женщинами сейчас, называется общим словом феминизм: борьба за права «слабого пола», за социальное равенство с мужчинами. Но если всё это оборачивается обожествлением пола, поклонением телесной красоте, агрессивностью амазонок, то это грех гордыни. Культ языческий и не новый, а только возобновлённый. Восстание феминисток, как синих чулок, так и сексуалок, ― это бунт против природы.

***

В голове туман, кровь вялая, поражённая ядом болезни. И сейчас ещё слаб, мысли по-детски сонны, мозг спит. Но и во сне, конечно, тоже что-то происходит, только не может собраться в акт творческой силы.

***

Долгие кабинетные занятия, по-видимому, мало свойственны складу моего ума. Вот почему, должно быть, я не учёный (бросил аспирантуру с облегчением). Долгие сухие, теоретически-однообразные умственные занятия воспаляют и иссушают мой мозг. Ему требуются разнообразные живые впечатления, пища для чувств, музыка слов.

***

После В. Ключевского 2-й том Толковой Библии. И в книге пророка Исайи вдруг нахожу тот «пылающий угль», который «шестикрылый серафим» вложил «во грудь» пушкинскому «пророку». «Тогда прилетел ко мне один из серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника, и коснулся уст моих и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен» (6: 6,7).

Очищение сердца и уст огнем ждал Александр Сергеевич, желал как условия высшего творчества.

Долгое время наши учёные не знали, из какого источника этот образ. Написал об этом заметку в газету как об открытии. И, надо же, через несколько дней услышал по радио выступление В. Непомнящего о том же самом. Но было уже поздно. Получилось, будто я выдал чужую мысль за свою. Но, видит Бог, я нашёл этот источник самостоятельно. И мудрёного тут ничего нет для человека, читавшего Библию. Гуляя как-то по территории воссозданного монастыря почти в самом центре города, я прочитал монаху пушкинского «Пророка», и чернец сразу же назвал это место из «Исайи».

***

Что ни включишь по телевизору, всё ковбои, гангстеры, громилы, дебилы… Удивительно, как за много тысяч лет культуре удалось придти к такому типу человека. Но скорее речь должна идти не о человеке, а о художественном образе, у которого, конечно, были предшественники в виде Франкенштейна и его близнецов. Просто раньше этому ужасались, а теперь смотрят как на нечто нормальное, «типическое», как говорили литературоведы советской школы. Фильмы этой странной цивилизации изо дня в день сеют духовную смерть. Всё примитивно, плоско, грубо. Цивилизация тупых и сытых, отнюдь не «нищих духом» в евангельском понимании, вся в грехе и смерти. Нищих духовно, но сытых, ни о чём, кроме «хлеба и зрелищ», не просящих.

***

Я за свободу, но против разнузданности. Наши реформаторы плохо понимают первое и очень любят второе.

Удивительно, как в стране с тысячелетней культурой, удалось так быстро оболванить, обобрать умственно и духовно человека и ещё внушить, что это и есть самое лучшее и достойное состояние.

Чужая цивилизация колонизатором ступила на нашу землю, как некогда Кортес и Писарро на американский континент.

Дух и душа

Был человек, звали его по имени – и он откликался. Но вот нет его. Осталось только имя в памяти живых. Да и то ненадолго.

Куда уходит человек по смерти своей? Тело в землю: и там истлевает. Душа же рассеивается в воздухе, лишённая обиталища, или возвращается к Богу? Спит ли человек до воскрешения его?

Итак, умирает человек по смерти своей ― и нет его? Но сказано, что Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых. До Страшного ли Суда мы мертвы или живы всегда, даже тлея телом и рассеиваясь дыханием?

***

Говорят, не скорбите по мёртвым, живое ― живым. И еще: «пусть мертвые хоронят своих мертвецов».

Пусть и вечная жизнь, но как не скорбеть по земному, по утраченным детству, юности, по радостям и надеждам, по близким? Нельзя не скорбеть по всему, что проходит и обречено исчезнуть.

***

Для чего жить, если неизбежна смерть? Ведь это всё равно что дать жизнь, а потом отнять её. Не лучше ли не быть вовсе, не существовать никогда, никак? И не надо ни ада, ни рая.

Мы живём под страхом смерти, под косой её. Все наши заботы, надежды ― ничто. Всё кончается истомой и горечью. Одно чувство бессмертия держит человека на земле. Когда оно исчезает, рушится мир, уходит желание жить. Стоит ли рождаться, чтобы умереть?

***

При всех таких сомнениях, чем объясняется моё обращение к религии? Отчасти – поисками утешений от горестей, тяжестью душевной, поисками новых ценностей. Но главное, потребностью в идеале, в чувстве тайны жизни. Это – мой способ выхода в область свободы через запретное, поиск обетованной страны.

И, конечно, поэтический язык и пророческий тон Библии.

Добро и благородство

Есть люди, которые в добро бескорыстное, просто так, не верят. Если человек добр и никакой цели для себя при этом не преследует, то его часто называют дураком или видят в этом злой, тёмный, хитрый умысел.

Тьма и тьма. Ещё и потому, что как он смеет быть таким, если мы не таковы? Но человеку скорее свойственно от природы быть добрым, чем коварным и злым. И разве мы все таких людей не встречали?

Бывает, и в благородство не верят. Чем больше, де, человек говорит о благородстве, тем он хуже.

– Знавала я таких, ― рассказывала мне одна женщина. ― Была у меня подруга. Уж какие стихи благородные писала, а в жизни была такая дрянь! Деньги занимала, а долгов не отдавала. Всё её «благородство» ― одно лицемерие.

Но думаю я, что в стихах своих она выражала лучшее, что в ней было. А на большее у нее просто не хватало души. И лицемерие тут ни при чем.

***

Один человек поносил Сократа, говоря, что он зол и порочен. Ученики философа хотели этого человека побить. Сократ остановил их.

– Он прав. Я такой, ― сказал мудрец и прибавил: ― Но я не хочу быть таким.

***

Часто бывает, люди идут от одного и того же, а приходят к разному. Вот в юности почти все мы стремимся к идеальному, благородному, а, глядишь, один потух, опустился, запьянствовал, другой весь в заботах житейских и о бреднях юности давно забыл. Зато третий идёт по выбранной в юности дороге, спотыкается, терпит поношения, но, в конце концов, чем-то хорошим и означает свой путь.

***

Когда-то я спрашивал себя, отчего так много грусти в моих писаниях, в моём чувстве жизни вообще? И отвечал: от невыраженности. Боль целого поколения в этом слове. Кто-то прочитал и прибавил, что мы ― погибшее поколение. Так ли? Нам были закрыты пути в мир, но тем сильнее билось наше сердце, живее работало воображение, тем ближе было нам чужое страдание. Мы страдали и болели от несвободы, но сердце наше не было заперто.

«Чистая кровь»

Толкуют о чистоте крови. Что такое кровь? Нельзя сказать, что это бессмыслица. Это сохранение души рода, его здоровья. В былые времена, сватая невесту, допытывались, какая у неё родня; у молодца спрашивали, какого он рода-племени, т. е., здоров ли, нет ли дурных свойств в его родне. Тут действует закон самосохранения. И жаль, что теперь на это не смотрят.

Но разве родство душ не бывает важнее крови? Когда сходятся две семьи, то говорят, что они роднятся через жениха и невесту. И так произошли все народы. Делала их одной семьёй не кровь, а общая судьба. Когда кровь соединяет ― это одно, а когда разъединяет и делается причиной или предлогом истребления одного народа другим – совсем другое. Вот тут мы и расходимся с расистами. И что такое «чистая кровь» в наше время, когда все народы перемешались?

После Гитлера говорить о «чистоте крови» ― это значит оскорблять память невинно погибших из-за расовой идеи. Сама нацистская верхушка не была вполне арийской. Важно отстаивать те нравственные и физические начала в своём народе, которые ты считаешь хорошими и добрыми.

***

Зло ― это тьма. Кто живёт во зле, тот живёт во мраке, в аду. Отсюда нетерпимость, агрессия, кровь и война. Яркий пример ― Гитлер.

Зло бывает от обид, но и обиды не на пустом месте растут. И так одно тянется за другим. Остается одно: обиды забывать и, если можно, прощать, помня, что и сам не безгрешен. И не спешить осуждать. И так мало-помалу выживать из себя зло.

***

Все эти дни жил с болью от низости, злобы и подлости людской и всё не мог понять, откуда это в людях. Понимать-то, конечно, нечего. Зло ― большая сила в мире. Но вот как через него самому перешагивать? Думал так и болел. Боль долго не проходила. Без бальзама душевного тут, конечно, не обойтись. И последней каплей его была мысль, что глупому вернётся его глупость, низкому ― низость, а подлому ― его подлость. А больше ничего не поделаешь: ни людей не переделаешь, ни себя. Не сделаешь и так, чтобы не страдать от боли.

Стена

Бывает, стена встаёт между тобой и другими. Везде чудится что-то недоброе, чужое или просто равнодушное. Ты точно в лесу. Один, свободен, но счастлив ли? Ведь счастье не в пустоте, а в согласии со всем миром. Тогда тяжесть жизни делишь со всеми – и притяжение случайностей не так гнетёт душу. Личный удельный вес как бы растворяется в общей массе. Личные болячки кажутся не такими страшными, а главное, не вокруг них обращаются твои чувства, а вокруг чего-то большего. Тебя обвевают ветры жизни, омывают потоки текущих вод. Томление скуки не что иное как противоестественная пустота. Иначе говоря, ― смерть. Ужасное состояние смерти при жизни.

***

Уродливые души не понимают естественного. Всякая свобода кажется им вызовом стоячему покою. Вот почему у нас так любят «ставить на место», «сажать в лужу», в тюрьму, вообще, осаживать. Для оскоплённых душ нестерпимо, если кто-то наслаждается жизнью: самыми простыми радостями движения, голоса, сиянием глаз, просто дышит легко и свободно, просто танцует на улице.

Пустые сосуды

Давно известно, что пустой сосуд звенит сильнее. Важно, каким звуком эта пустота наполняется. Если как в храме, то слово и пение слышнее; если в мерзком месте, то эхо усиливает звуки мерзости.

***

Крикливый, развязный тон нынешних молодых считается между ними признаком передовой современности. Но всё это пыль от раздавленного гриба (бывают такие грибы, пустые внутри).

Судьба

От окружающей пустоты, одиночества, от вспыхнувшего вдруг острого чувства утраты, неутолённости ожиданий, оттого, что не пришло то, чего ждал, о чём мечтал, чувствую себя несчастным. Она не пришла, та любовь, для которой, может быть, был рожден, та жизнь, к которой готовился. Остро, как в юности, прошла надрезом знакомая боль по сердцу.

***

Мысль самого заветного из написанного мной: судьба человека, рождённого для любви и оставшегося одиноким. Чего ему не хватало, или наоборот, было слишком много? Была ли на свете его половина? Но случилось то, что случилось. Корабль любви, отправившийся в плавание, так и не достиг гавани и всё ещё качается на волнах, с потрёпанными парусами.

***

Часто бывал я в жизни дерзок, лез на стену и приступом брал крепости. И тем заслужил репутацию человека вспыльчивого, неуправляемого и неуступчивого. Всё это есть. Но есть еще одно, о чём, может быть, никто не догадывается. Я был таким потому, что брал на себя то, от чего другие благоразумно и малодушно уклонялись. Я сражался за всех, чтобы не дать угаснуть в людях огоньку доблести. Теперь, когда доблесть вновь оживает, пробуждается от спячки, я понемногу утихаю, отхожу в сторону. Мир, любовь и согласие мне становятся милее войны. Любовь в людях иссякает, и я перехожу на сторону тех, кто нуждается в любви. Хотя никогда полностью из их стана не уходил и воевал за честь и за любовь, за человека в себе. И как превратно это понимали и понимают!

Чужой ритм

Читаю поэта. Звучно, и что-то есть. Но в душу не просится. Чужой ритм, не моя мелодия; заёмное чувство.

***

Отчего же одиночество моё? Отчего? Или я прошёл этот путь наполовину? Ведь я люблю женщин, детей, тянусь к хорошим людям, язык природы мне ведом – и этой любви во мне много больше, чем у большинства неодиноких. Им эта тяга моя к людям кажется даже чрезмерной. Отчасти эта моя любовь – тоже следствие одиночества. Надо на кого-то и на что-то её обратить. У них же она обращена на близких. Наверно это так. Но не только в этом дело. Бывает (и очень часто), что в семье своей человек одинок. Блуждает душа его в кружении забот или просто спит, не открытая миру и не открывшаяся ему.

Любовь не семейная, а общая не всем понятна. И такой стремящийся всем навстречу человек кажется даже странным. И я хотел быть, как все хорошие люди, но вот остался один, без семьи, и мучаюсь одиночеством, и в то же время наслаждаюсь свободой и покоем. Тихо играет моя свирель, и я не очень-то хочу, чтобы кто-то услышал её. Тогда в чём же дело? Как не думай, ответ один: «Всему есть место под солнцем, и на всё есть свой час». И сколько людей думают сейчас так же вместе со мной?

***

Утром впервые за несколько дней почувствовал прибывание света в душе. Давали в записи по радио Николая Владимировича Литвинова, знаменитого нашего сказочника. Каждое слово его пело, лилось из души… После этого в другой передаче какие-то будничные слова и интонации.

Так вот чего порой не хватает человеку для праздника: душевного слова! Вся красота и радость в нём, и исцеление, и утоление печали. И вот отчего бывают болезни: от отсутствия душевного слова. А как только оно прозвучит, всё становится на свои места. Даже и не слово само иногда, а память о месте, где оно сказано, способна поднять из пыли разрушенное. Замечено, что воздух любимых мест напоён теплом и светом. Оттого, наверное, так дорого нам место, где прошло наше детство. Ведь именно в то время нам больше всего говорили ласковых слов. Тайна родины в этом.

***

«Любовь соединяет мир!». Я не отказываюсь от этих слов юности. Любовь соединяет, чтобы соединить. Но и ненависть тоже соединяет… чтобы разлучить.

Надо страдать

Чтобы писать так, как я писал прежде, надо страдать столько же, сколько и раньше. Но желать повторения страданий… Прошу покорно! Всё сущее в человеке противится этому. Тут можно вспомнить моление о чаше самого сына Божьего. Уж если он просил отвести от него чашу страданий и смерти, то простому смертному тем паче это свойственно.

Что же делать? Надо двигаться, путешествовать, много видеть и чувствовать, нигде не находить себе покоя («покой ― подлость душевная», Л. Толстой). Я никуда не езжу уже много лет, прирос к собственной скорлупе. Но можно внешнее движение заменить внутренним.

***

Вот я говорил, что со временем меньше страдаю. Но вся моя жизнь – непрерывное страдание. Бываю весел, доволен, но счастлив ― никогда. Наберётся ли несколько вполне спокойных, хороших дней?

Конформизм

Бывает так, что человек и мыслит как будто смело и что-то ищет, а в душе трус, обыватель и самый настоящий конформист, боящийся всего неподдельного, настоящего и глубокого. У таких людей не хватает даже мужества правильно оценить чужую мысль. Сколько таких людей!

Просветлённый разум

На философском собрании говорил о бесплодности голого разума.

– Вы всё толкуете о Духе, об откровении. Вы унижаете человеческий разум, ― возразили мне.

Нет, я не отказываюсь от разума. Духовно просветленный ум – большая сила. Но разум бездуховный ― сухая почва, на которой ничего, кроме колючек, не растёт.

***

Восток и Запад ― это география или время? Говорят, что нельзя смотреть на историю народов как на соревнование в беге. Нет ни первых, ни отстающих, у всякого народа своё время.

Но жизнь народов проходит не в пустоте и не в изоляции, а в соперничестве. И потому сравнение с бегунами вполне уместно. Не надо утешаться тем, что судья на финише зачтёт нам время по нашему собственному секундомеру. Оно одно для всех, а благами победы пользуются только славнейшие.

Но может быть и так, как в притче о винограднике.

***

Обыватели только своё состояние считают нормальным. Им не приходит в голову, что для кого-то так же естественен другой стиль поведения. Так же раздражает бездарных и завистливых литераторов непривычный им образ мыслей, резко выраженный чужой стиль речи. С удивлением узнал, что есть люди, не любящие А. Грина именно за романтическую красоту языка, за авторскую отчетливость. И только ли Грина? Не любят и Бабеля, и Мандельштама, и Пришвина. Не любят ― значит, не понимают. Вид эгоистической и эстетической глухоты. Верно говорят, что есть не только талант писательства, но и талант читательства, основанный на способности к сопереживанию. По наличию его можно судить о глубине и широте души человека.

Идеал

Чем сложнее человек, тем больше нуждается он в идеале. Но если идеал ― одно только воображение? Тогда все мы, со своими книгами, обречены на ложь. Но как же быть? Снова становиться зверями, жить, как живут в дикой природе, клыками и когтями? Но и такого зверя будет манить иной раз что-то похожее на идеал.

Иллюзии

Надо ли нам было примыкать к этому миру, именуемому «общечеловеческими ценностями»? Пока это было далёким идеалом, он манил нас своим радужным крылом. Мы жили во внешней несвободе, но что-то было в нашей жизни, что не давало тьме разлиться и поглотить нас. Был внутренний свет, и тень внешняя. Теперь не наоборот ли?

То, что казалось идеальным, приблизилось и оказалось совсем не тем, чем виделось в чудесных снах. Идеалы обернулись иллюзиями, ложью.

***

Недавно спросили, чувствую ли я, что что-то изменилось в сторону свободы? Нет, не чувствую. Цензуры нет, но издаваться почти так же трудно. Надо быть или коммерчески удачливым или своим человеком в издательстве. К тому же, слой гуманности резко утончился. Одичание – уже не призрак.

Освобождение ― это прибывание внутреннего света, возрастание доброй воли. Так нам представлялось. Происходит же нечто обратное. Многие становятся рабами жадности, звериного эгоизма, ненависти, зависти. Слой жизнетворческой энергии иссякает. Чёрный поток разрушения усиливается. Надежды? Надежды, конечно, хорошо. Без них жить нельзя. И их тем больше, чем хуже жизнь. Но иногда надежды – это бегство от правды, улыбчивый бог «авось». Нет у меня розовых надежд. Зло возрастает, и надо готовиться к худшим временам. Свет не вовне, а внутри. И доброе слово часто падает во тьму, но «свет и во тьме светит».

***

Я был свободен, пока меня не печатали, хотя и задыхался с закрытым ртом. А теперь я должен беспокоиться, что скажет какой-нибудь Б. или А. в Художественном совете по изданию книг. А этот А. или Б. ничего не смыслит в художественной литературе, а, может, и просто не любит меня. И снова моя свобода оказывается в клетке зависимости от чьей-то воли. Эта воля творит, что хочет, хотя и тоже не свободна. Она зависима и от собственных слепых желаний, и от коллективного направления, и от хитрости житейской дипломатии.

***

Что принесло в мир христианство? Одни говорят: любовь. Другие ― искупление грехов и воскресение. Любовь была, конечно, в В. Завете и раньше, но как бы неполная, к «своим» в народе «Божьем». С Христом же она стала общей, для всех.

Христианство – это прощение «блудному сыну». Отцовская любовь не за совершенство, а по безграничной милости. И ещё победа над искушениями и соблазнами, которые суть смерть. А, стало быть, и победа над нею. «Смерть, где жало твоё?». Это обещание жизни. Великая и безумная дерзость! Мы тянемся к этому идеалу и не можем достигнуть. И не достигнем никогда вполне. Но, прилагая усилия, становимся лучше.

***

Такой духовной дерзновенности, как в Ветхом и особенно в Новом Завете, в других религиях, не исключая Корана, нет. В Исламе – право грешного человека на земные и небесные удовольствия. Главное – любовь к Аллаху и священная война во имя Его. При этом нет дерзновенности, брани духовного с телесным. Ислам борется с иноверием, а не с греховной природой падшего человека. И этим покупает право мусульманина на чувственные наслаждения в раю близ гурий, а не возле Бога.

Сила любви

Высшая заповедь, без которой нет ничего, даже правды самой. Напрасно античные историки, говоря о славянах, утверждали, что они не любят друга. Чувство взаимной любви свойственно всем людям. Но в ссорах оно затемняется. И, может быть, самые несогласия ― от стремления… к правде. Но правда у каждого своя ― и оттого за правду эту отдельную поднимается брат на брата, и род на род. А когда русские люди соединяются в общем понимании правды, наступает согласие. Правда же общая и полная ― в едином стремлении к свету Истины, которая есть Любовь.

***

Для всего, что следует за творением книги, славой или бесславием, суетой рецензий, похвалами или злословием, автор должен как бы умереть. Его участие в судьбе книги кончается с её выходом в свет.

***

Слушал передачу по радио о М. Горьком. Критик З. щёлкал патриарха по носу, с высокомерием разбирая его «тексты». И всё-то казалось ему нелепым: и образы, и стиль, и мысли. А мне хотелось спросить: «Кто ты такой, чтобы давать законы языку? И откуда они тебе ведомы? Ведь не Господь же ты бог… Каждый ― творец своего языка, говорит, пишет, как подсказывает ему ритм его чувств. Ни Л. Толстой, ни А. Чехов, ни И. Бунин, ни Р. Роллан не брали на себя смелость учить Горького языку».

Чтобы судить кого-то, надо, по крайней мере, стоять вровень с тем, кого судишь. Критик, не написавший ни одной чисто художественной страницы, судит того, кто написал их тысячи и был признан миром. Странная профессия… самозванцев. За самоуверенностью ― глухота, ограниченность, слабосилие, опора на нормативность. И непонимание своеобразия, глубоких источников творчества.

В Горьком мало интеллигентности, много коробящего эстетический вкус, но это его язык, выражающий то, чем полна его душа и души многих тысяч других людей. И «Мать» – сильный роман, и «Самгин» – огромный пласт ума и души. Попробуйте написать что-нибудь подобное, а потом судите. А его драматургия! А окуровский цикл! Да мало ли что ещё…

***

Причина несходства в оценках – разный жизненный опыт и вообще разный состав души. Почему оценки критика должны быть предпочтительнее оценок художника-творца? Это заблуждение. Критика наша часто присваивает себе функции карающего меча, второй цензуры, суда инквизиции и редко бывает объективной. И всё от несвободы, от страха перед свободной мыслью, от чувства неполноценности и непомерного самолюбия.

Нападающие на мертвых, в особенности, похожи на литературных мародёров. Рыскают на поле среди павших – и некому дернуть их за рукав. Живые должны поднимать голос за мёртвых, за отцов и дедов своих, на заботах которых все мы выросли.

Единственный путь

Вероятно, у всякого народа свой, единственный путь. Народы расходятся, чтобы сохраниться. И так ищут свой путь. Ищут… Но найти его не так-то просто. И если народ будет долго блуждать, то может и не уцелеть. Об этом говорил Моисей народу Израиля перед вступлением в землю Ханаанскую.

***

Думаю о себе, что не даёт мой корень плодов в земле сей. Нет мне на то благословенья. Чужая почва и горькая вода. «Плодитесь и размножайтесь» не для меня. Да и страшно. Зачем детям мучиться так же, как мучаюсь я?

***

С какой сладостной болью перечитываю Бунина! Дело не в сюжетах, а в музыке слов. В чем сила её такого щемящего действия на душу? Отчего в самом простом такое бездонное содержание? Он и на земле, и в небе. Высоко летит и видит всё из лазури, не сбиваясь на случайное, сорное. В одно мгновение вмещает бездну времени.

***

«Так, значит, дух наш время измеряет!» – восклицает Байрон в «Каине» в переводе Бунина. Да, так. Великий многое переживает в одно мгновение; ничтожный весь сжимается в ничтожную секунду, в границы ощущенья одного, столь слабого, что от него и лист не шелохнётся.

***

Очерки Бунина о путешествии по Востоку, восславляющие поэзию паломнической страсти. Мои рассказы об Одиссее, Анахарсисе, даже о попугае – из того же источника, из жажды путешествий, тяги к миру, пути в который были для меня закрыты. Я мало видел, но хотел знать, любопытство говорило и во мне – и потому я создавал себе мир из воображения, экзотический мир, а мои критики этого не поняли. Экзотика была запретной темой, свидетельством чуждого, «не нашего» духа. «Синяя птица» прилетала из мира декадентства. Можно запретить человеку свободу передвижения, но нельзя лишить его способности уноситься душой в мир мечты.

***

Теперь мы странствуем по миру с клубом кинопутешествий, но только глазами и эхом звука, не ощущая запахов, всех удовольствий и неудобств физических. Это суррогат жизни, как и всё телевидение. Иногда после странствий по телепрограммам, когда негде бросить якорь, ибо попадёшь в зловоние и глупость, кажется, что попал в сумасшедший дом, и земля всё гуще населяется умственно неполноценными людьми.

***

Не знаю, в какой связи (может быть, всплыл какой-нибудь разговор) подумал, что «всемирная отзывчивость» русского человека оборачивается всемирной расплывчатостью, изменчивостью и изменой. Да и страстная «отзывчивость» возможна только при «гибельной обособленности от души общечеловеческой», как заметил Бунин в «Суходоле». Одинокий человек бросается навстречу другому, видя в нём избавление от одиночества, как Робинзон навстречу Пятнице. Что-то похожее есть и в нашей тяге к «общечеловеческому».

***

«Суходол» Бунина. Совершенно гениальная вещь, до сих пор не вполне оцененная, превышающая, по-видимому, силы обыкновенного читателя. Самая национальная повесть из всех, не исключая «Обломова».

***

Язык мужиков у Бунина – тот самый живой русский язык, на котором сейчас уже не говорят и не пишут. Неспешный, смачный; льётся, сам в себя вслушиваясь, вчувствоваясь.

***

Продолжаю читать Бунина. Не что-то на выбор, а с любой страницы. Всё одинаково прекрасно. Не темы и сюжеты интересны, а течение реки, плавание по ней. Плывёшь вместе со словом.

Какой сказитель! Как играет речью! Точно самоцветы перебирает. Мы Лескова хвалим, удивляемся, «Воительницу» поминаем. А разве бунинская «Хорошая жизнь» не достойна удивления? Да он, может, её и писал, соревнуясь с Лесковым. Или «Ночной разговор». Так тургеневский «Бежин луг» на ум и приходит. «Нет, брат, шалишь, не на того напал». Читаю и вспоминаю: вот так говорили мои дед и бабушка. Они и были родом из-под Лебедяни, из тех мест, где жили все эти бунинские мужики. И мой язык от них.

Язык большей части деревенских рассказов Бунина – это Елецкие говоры, речевая география вокруг Липецка. Там говорят, точно кружево плетут.

Стихи Бунина

Нуждаюсь в его стихах, в их музыке, ритме, как в чём-то необходимом, родном, купаюсь в них. Люблю всю его плывущую речь, но одно из самых любимых стихотворений, открытых недавно, стихотворение «Мушкет» в изд-ве тов-ва А. Ф. Маркса 1915 г. Маленькая героическая поэма в духе Запорожского казачества. Высокий трагизм, героика эпоса, равная «Илиаде» и «Тарасу Бульбе».

Стихи Бунина – это золото из горнила, еще не остывшее, тяжко и медленно текущее, принимающее пленительные формы.

Люблю в поэзии непосредственное чувство, голос сердца, мягкость.

Судьба

Рассказывали об одном человеке из здешних. Когда-то, еще в начале века, встречался он с молодым Иваном Буниным, который вывел его потом в рассказе «Сто восемь» в лице учителя, изучавшего народ, силившегося вникнуть в суть народной жизни, полюбить «народ-богоносец». Силился и не смог. И тогда уже не ждал от народа ничего хорошего. Революция только укрепила его сомнения. Никогда он не был особенно религиозен, но, в двадцать шестом, помыкавшись без работы, чувствуя себя не способным приткнуться к новой власти, новому «режиму», попросил консисторию рукоположить его в священники.

***

Одни писатели (и таких всё больше) роняют своё звание и достоинство, другие (слава Богу, есть и такие) это звание поднимают. Иначе вся писательская братия внушала бы брезгливость и отвращение.

***

Удивляюсь на некоторых людей: какой разрыв между словами и поступками! Какое благородное негодование вызывает чужая ошибка – и какая слепота и немота, когда дело касается себя! Ближнего едва замечают. Зато о дальнем можно пролить слезу. Завидуем с лёгкостью, а признать и помочь не хватает сил.

***

Чтобы чего-то добиться в этой жизни, заметил Стендаль, надо принадлежать к какой-нибудь клике.

Вдали я, на отшибе, от всяких партий и сект. И, может быть, это Бог хранит меня. И то, что я считаю неудачей и немилостью судьбы, есть милость, сохраняющая меня от такого смрада, которым я не могу дышать.

***

Что с нами происходит? Утрачена скромность, даже не похоронена, а просто выброшена за борт вместе с совестью. Всем хочется ломать и крушить. Истинно, тьма и царство зверя. Смешение языков: все говорят враз и друг друга не слышат, не слушают и не понимают. Многозевный оскал глумливого смеха над тем, к чему ещё вчера боялись даже приблизиться, о чём боялись подумать. Сегодня низкая мстительность слабых и трусливых, тяжёлое и злое опьянение, гордыня, бешенство самолюбий и безумие. А безумие – загадочная вещь, её понять нельзя. Так нечего и стараться объяснять мерками здравого смысла то, что творят свихнувшиеся люди. Надо не участвовать в этом.

Банальная истина, но понимание и согласие только в любви. Безлюбовное общество быстро катится к ненависти.

***

Люди обезумели от долгой жизни с заткнутыми ртами. Все хотят быть услышанными. Разве это плохо? Только для этого надо иногда и помолчать, чтобы услышать другого, да и себя тоже. Но в общем шуме не расслышишь отдельных голосов, и голос мудрого смешивается с воем глупцов. И от бесплодности усилий люди стервенеют.

***

И сильный мира сего умрёт, как я. Схоронят нас по-разному, но оба мы будем лежать в земле. И что сила его и превознесение его? Ибо все дела его пойдут прахом. А потому, что мне кланяться перед ним? Земные горести я претерплю, а в вечности он надо мной не властен.

Зло и добро

Светящимся крупным парусом плыла луна, то ныряя в тёмные провалы облаков, то вновь проступая в дымчатой кисее.

Что значат под этим небом наши мелькающие, как тени, жизни? Холодному небу нет дела до нас. Мы согреваемся только друг возле друга. А души наши, как дырявые свитки, в прорехах. Как мы жестоки, грубы, как мало любим друг друга! И что значат под этим небом все наши усилия?

***

Уйти в книги и захлопнуть за собой дверь? Но не для того вхожу в мир великих теней; он для меня продолжение жизни, хотя и сотканной из слов. За словами – живые чувства.

Заметил, что те, кто любят В. Набокова, скептически относятся к И. Бунину, и наоборот. Набоковцы и бунинцы, как две литературные группы поклонников, между которыми соперничество и противостояние.

Я больше ― бунинец. Но это не значит, что я отрицаю Набокова. У него есть прелестные вещи. Хотя по магии языка, тайны слова, общему чувству жизни Бунин глубже. Гений его сильнее. Его сила в корнях и соках земли. Набоков – человек города. Жизнь для него – оранжерея с редкими цветами, насекомыми и зверями. Он наблюдатель. Но по музыкальной способности слышать тайный ритм сердца, видеть и создавать в воображении и в слове призрачные узоры он мастер. Бунин способен выковать кинжал из горячей стали. Набоков – нанести на него рисунок.

Две формулы

Две формулы, два свойства характера определяют русскую историю и русский характер. «Народ безмолвствует» – «и русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Оба определения, как ни странно, принадлежат не историку, не философу, не политику, а поэту. Две крайности русской жизни, две бездны, между которыми, как между колебаниями маятника, умещается вся история Руси. Между ними весь жизненный эпос народа в борьбе и согласии с суровой природой, в войнах с хищными соседями, в радостях и страданиях. Народ безмолвствует перед той властью, которая не хочет его понять и которую он не понимает. А ему есть о чём говорить, плакать, кричать, и это он выражает в песнях, сказаниях, в молчании, в своём поэтическом чувстве жизни.

Тургеневские дни

Золотая осень, а в душе сумятица, боль… Вся она измята чужими вторжениями, истолкана чужими толчками. Сколько унижений за эти дни! От невнимания, непонятного, почти ледяного холода до бесцеремонной и прямой грубости. Сальный чад, угар и дым в душе. И сколько, должно быть, ненужных слов сказал я сам, сколько сделал ненужных движений от одного только желания не затеряться, не дать себя затолкать, от обиды, невнимания!

***

Что происходит вокруг, непонятно. Толкают на что-то, что-то внушают. Какие силы мутят воду и играют страстями – неясно. Нет, пешкой ни в чьих руках быть не желаю. Делаю только то, на что сам решаюсь.

***

Некоторое время назад, размышляя о свойствах языка, чувствуя в себе его полноту, занёс в свою записную книжку: «Когда мне говорят, что писать надо так-то и так-то, я отвечаю, что не могу идти против духа родного языка, как не могу делать вдох вместо выдоха. Я не иностранец, говорю, как говорили мои предки, создававшие родной язык. Их голос, звучащий во мне, единственный закон для меня».

Лёгкий дух

Ведь что главное в слове писателя? Ни правильность языка, ни даже лексические находки, а светлый дух, даруемый любовью, которого ничто не заменит. Бывает, что и язык правильный, и рифмы на месте, и всё как будто хорошо, а не трогает. Нет главного: лёгкого духа – и созданное не живёт. Вот секрет, почему у одного писателя и неправильности формы, а всё полно очарования, всё живет, волнует, дышит, а у другого, обойденного этим духом, всё так себе, ни то, ни сё.

***

Говорят и требуют, чтобы современный поэт или прозаик шёл от жизни, был близок к ней, но при этом ставят знак равенства между поэзией и действительностью, забывая, что жизнь только тот перегной, сор, из которого «растут стихи». Растут, но надо, чтобы они цвели и пели. Для этого им предстоит пройти через очищающее горнило, где получается «чистое золото» поэзии. И у Пушкина, и у Тютчева, и у всех настоящих поэтов есть биография в стихах, есть то, что называют «самой жизнью», но все переплавлено в горне преобразующего творчества. Иначе и стихи, и проза только слепки с быта, более или менее удачные.

***

В печати и на ТВ снова споры о Ленине. Что делать с мумией его в мавзолее? Каким он всё же был? Думаю, не слишком щепетильным в вопросах морали. Цель была для него важнее средств. Но на пути к цели – достаточно принципиальным. И эта компромиссность сказалась во всей практике большевиков двойной моралью.

***

Человек не может видеть слишком ясную правду, выносить слишком яркий свет. Отсюда флёр идеализма. Без покрова правда превращает человека в мыслящую обезьяну, с пустотой в конце его мысли. Отсюда, «честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой». О том же и пушкинское: «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман».

***

Для одних истина дороже друга, отца и матери, и всего на свете. Для других сама истина – в любви. Об этом сказал Ф. М. Достоевский: «Если мне докажут, что истина не с Христом, то я предпочту быть с Христом, нежели с истиной».

Рыцари истины фанатичны, не жалеют людей. Именно они во имя истины начинали войны, разводили костры, отдавали приказы о расстрелах. Что же удивляться, что сами же и гибли от меча истины?

***

В моих руках книга. В ней много правды, всё во имя правды, но больше для ума, чем для души. Логика стальная, честность автора безупречна, доказательства мощны, ощущение классической ясности мысли и речи, но тон авторитарен. Приговоры: «это выдумка», «чистейшая ложь», «подлог» повторяются слишком часто. Сказка есть сказка, миф есть миф. Что оттого, что ты разрушил то и другое? Каково человеку с разбитой верой?

Автор скажет, что задача критики в самой критике. Истина – её цель. Но в чём истина? Она не только в верности факту. Истина проста и не проста. Она складывается и из знания, и из уважения к человеку, даже и в заблуждениях его.

***

Если ты пишешь умные книги, но не умеешь уважать чувства других людей, с которыми споришь, если для тебя есть только одна реальность (ты сам), значит, мудрость твоя хромает.

***

Люди нуждаются в утешении и милосердии. Вот источник религий. Если он иссякнет, кому в наследство достанется земля? Возможна ли будет жизнь на ней вообще? Если нет, тогда и истина не нужна.

***

Постепенность изменения человека, его духовного возрастания отличает религиозную этику Индии от резких пророческих скачков, категоричности духовной идеи Ветхого Завета. При всём том, последняя более отчетлива, но в жизни оборачивается диким фанатизмом, нетерпимостью. Путь индусских мудрецов более плавный. В Индии религиозную этику и философию создавали мудрецы. В Израиле и на исламском Востоке – пророки. В Индии – религиозная философия; в Израиле и у детей Исмаила – теология.

***

В чем феномен еврейского духа? В верности Завету с Богом, в сближении себя с Ним. Отсюда иммунитет к чужому опыту, сознание превосходства над всем неиудейским, верность своему пути. Верность рождает чувство уверенности, надежды на высшее покровительство. Отец всегда простит родного сына, стоит тому покаяться. Вера эта становится национальной идеей исключительности.

***

Наше время – время громких голосов, себялюбивого самоутверждения. Но громкий голос не всегда свидетельствует об истине. Люди собираются вместе, но голос самости мешает им понять друг друга. И от ожиданий радости остаётся оскомина. Надо научиться отличать себялюбивое от личностного, разъединяющее – от общего, главное – от второстепенного.

Символизм

Символизм как попытка вспомнить первоначальный смысл слова ― божественного логоса, звук мировой гармонии. И символизм как тайнопись теософии. И третий вид: архетип сознания, по К. Юнгу. Всё это было в символизме вплоть до демонизма («кровавый отсвет в лицах есть»).

Два неба

Читаю К. Г. Юнга о Парацельсе. Впервые приходит мысль, каким образом в средние века могли так процветать оккультные науки: алхимия, астрология и пр., если они осуждались христианством (ведь господство церкви было полным)?

О зависимости болезней и здоровья от звёзд, а не от Бога. Небо внешнее и небо внутреннее.

***

Нет, не знаний самих по себе я всегда искал, а преобразующего действия на душу через знания. Духовную свободу, душу ни на какие знания не променяю, в особенности на знания тайные, тёмные. Одно с другим и несоизмеримо, и несовместимо. Разные миры, разные сферы.

***

Плохо не то, что всё идет вразброд, а то, что всё приобретает характер узко утилитарный, заземлённый. Дух не пришёл к нам, а отвернулся от нас, вернее, заслонён плотью материализма почти зоологического. Всех окутала плотная завеса забот о дне текущем. И дух подавлен. Оттого нам плохо. Нет ясности в душе – и нет радости.

Умеренность, даже бедность честная охраняет от соблазнов. Духу в бедности легче. Богатство же утяжеляет душу и закрывает духу ворота в мир лёгких чувств. Вот почему сказано, что легче верблюду войти в игольное ушко, нежели богатому в Царствие Небесное. Довольство, как и сытость, усыпляет, обволакивает.

«Киноправда»

Искусство – это мироощущение, идеал, а не прямой документ жизни. И по мироощущению прошлых лет почти все старые фильмы правдивы правдой чувства. Идеал, конечно, в чём-то расходится с действительностью, но на то он и идеал, чтобы жизнь стремилась к нему, а не он расплывался в ней. Правда жизни в искусстве проходит сквозь сито наших чувств. Каковы чувства, такова и правда искусства, даже и документального.

***

А вот другая сторона «правды» жизни в искусстве: порнографический роман. Конечно, он родился не сегодня. Продолжает эстетику античного романа с его свободной моралью или, скорее, отсутствием оной. Это было и в литературе Возрождения (Декамерон), и в искусстве Просвещения. Собственно, никогда и не уходило из западной эстетики.

В серьёзной литературе России с её средневековой религиозной моралью этого не было. Внутренняя жизнь человека, вопросы жизни и смерти – содержание её духовной жизни.

Новая «литература» сексоманов и патологоанатомов перескакивает через отечественную традицию, чтобы попасть на позицию языческого натурализма. Итак, два вида творчества: античный и христианский. В первом: «всё позволено», во втором – свобода выбора: «всё позволено, но не всё мне полезно» (ап. Павел).

Третье тысячелетие

На пороге третье календарное тысячелетие. Каким оно будет? Вопрос сводится к тому, каким будет наше сознание? Сохранит ли моральное наполнение или обернётся неоантичностью, более того, древним язычеством. Будет, вероятно, и то, и другое. Брань духовного и телесного, высшего и животного обострится. Как сказано у пророков, зло стремится проявить себя до конца, разоблачить самое себя, а человек должен будет сохранить свободную нравственную волю, чтобы отбить все атаки тёмной силы, если хочет сохранить образ и подобие Божье и остаться жить на земле.

***

На вопрос, что с нами происходит: идеи больше не управляют людьми. Никто ни во что не верит, особенно в политике. Кризис веры в авторитеты, в справедливость, в человеческий разум, в природу человека. Произошёл обмен ценностей. Дух отступил; на опустевшее место вступила тёмная сила и правит миром. Часть людей ринулась в церковь как в спасительные ворота.

«Евгений Онегин»

Что такое «Евгений Онегин»? Мозаика полубессвязных набросков, свободная игра вдохновения, пересыпанная явными и скрытыми цитатами. Конечно, это не роман в классическом понимании твёрдой формы. Это поток импровизаций, игра молодых сил на утре дней, когда «новы все впечатленья бытия», ток шампанского на пиру юности, лёгкое опьянение, и счастье, и упоение чудом волшебных созвучий, почти безотчётный восторг. Это и благодарность высшим силам, и слезы блаженства. Словом, «собранье пестрых глав», «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет». Всё вместе – плаванье в водах культуры, отзывы на цитаты, быстрые ответы на вошедшие в сознанье образы, впечатленья и идеи времени. Это и состязанье с лучшими умами, и игра, и поиски себя в тумане и круговороте чужих влияний, упоительное плавание в просторах океана, где видятся флаги британской и галльской муз, образы Эллады и древнего мира. И всё это не надо разбирать по частям холодным умом, искать смысла в поступках Онегина, Ленского, Татьяны, Ольги. Последние строфы «осьмой» части содержат ключ к «собранью пестрых глав». Вначале «смутный сон», неясная «даль свободного романа», бесконечная, как сама жизнь. Потому и роман не имеет ни четкого плана, ни композиции, ни конца, как не имеет их и жизнь. Она рождается из ничего, из пены, сора, снов, желаний и уходит в песок незаметно, как вода.

***

«Онегин» рождался свободно, случайно – и так же кончился, затерявшись в туманной дали, где бесконечно много новых впечатлений, образов и слов. Но перечислять их все бессмысленно, потому что «ничего нет нового под луной», и «всё томленье духа». А самое лучшее – лишь те мгновенья, в которых «и божество, вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь». Всем этим и полон «Онегин». Сочинялся для души, был обращен к друзьям. Но «иных уж нет, а те далече», и не с кем говорить и спорить, в горячке тосты говорить. Как молодость кончается, с её надеждами, яркими мечтами, так кончается и поэма о ней.

К молчанию приводит сладкий ток вдохновенных созвучий, к молчанию, из которого всё рождается и к которому возвращается? Многоглавое путешествие не кончается, а просто не хочет продолжаться. Всё увидено, перечувствовано, обозначено.

***

Татьяна не понимает, почему Онегин полюбил её теперь. «Ведь прежде я была моложе, я лучше, кажется, была». Уж не за богатство ли, не за знатность, не за положение ли в свете?

Как с вашим сердцем и умом

Быть чувства мелкого рабом?

Как будто страсть знакома с достоинством, с доводами рассудка!

Удивительно ли, что нераскрывшийся цветок не вызвал в сердце Онегина пылкое чувство? Он не сладострастник Карамазов. И за это столько поколений женщин шпыняют и глодают бедного Евгения. Татьяна-женщина – другое дело. На лице её страдание, роднящее её с Онегиным. Женственное цветение неотразимо привлекательно. Вот и вся разгадка.

***

Пушкин не стал ни объяснять побуждения своего героя, ни выпрямлять сюжет. Пересмотрел написанные главы, нашёл, что «противоречий очень много», но всё оставил, как есть. Не сюжет ему был дорог, а вкус испытанного вдохновения. Он и читатель прошли вместе часть пути и расстались. Пусть каждый идёт своим путём, храня в памяти царственные созвучия, игру ума и боль сердца.

***

Один из уроков творчества: делать своё дело посреди любой смуты, суеты и растерянности. Это спасает от распада, сохраняет чувство цельности, меры и гармонии. А в чём ещё смысл человеческой жизни, как не в том, чтобы остаться человеком? Но как быть людям, не обладающим творческим даром? Делать своё поведение, искать, двигаться, падая и поднимаясь, из тьмы к свету.

Хрустальный кубок

Всё это, конечно, так. Но вот писатель создал нечто, что ему самому нравится, делает его даже счастливым. Но ему хочется большего. Чтобы кто-то разделил с ним это чувство. А вместо этого встречает непонимание, более того, какую-то вспышку агрессивного неприятия. Как будто эта агрессия долго сидела внутри и вырвалась наконец, как лава вулкана. Просто погромное настроение, таившееся на дне души. Удар молота по хрустальному кубку писательской мечты. От кубка остались бы осколки, если бы он был сделан из обычных земных материалов. К счастью, кубок этот прочнее стали. И никакой молот ничем не может ему повредить. Однако удар не прошёл бесследно. Отзвук его остался в душе художника, отразился искажённым от гнева лицом обидчика.

Отчего произведение художника, пусть и не понятое, вызвало такую бурю в чужой душе? Конечно, человек этот чего-то не понял. В нём вспыхнуло чувство унижения, когда он встретился с чужим, непонятным ему миром. Этот мир, и сама личность художника показались ему враждебными. И это чувство досады и обиды взорвало молчавший до этого вулкан, бывает, с лавой, а бывает, и грязевой.

***

Вышел в кухню. Не зажигая света, чтобы отдохнули глаза после чтения, смотрел на тёмное небо. Бесчисленные стада каракулевых облаков покрывали его, окружив зеленоватую чашу лунного колодца. Синяя пастушья звёздочка задумчиво стояла неподалеку. Музыка сна беззвучно стала обволакивать сердце. Вот так бы и умереть, подумал я и тут заметил что-то мутное внизу на стекле. Полоска инея? Но нет, это был целлофановый пакет, положенный мною сушиться. Мелькнула мысль, что надо бы записать это сравнение целлофана с инеем, вызванное ошибкой зрения. Но лень было возвращаться в комнату к письменному столу. Однако мысль об этом толкнулась ещё раз и ещё. Может быть, в том, что след этого мгновенья появится на бумаге по моей воле, что-то есть? Пройдёт время, я прочитаю (или кто-нибудь) – и мгновение оживёт, и я вместе с ним. Вот так и появилась эта запись. Одно какое-нибудь мгновение – и вот след его на бумаге. А могло бы исчезнуть навсегда.

***

Пушкин – это живой разговор поэта со своим временем. Настолько насыщены его стихи и проза эхом разнообразных голосов. Это и энциклопедия дворянской жизни его поколения, и летопись текущего времени, и прошлых эпох, и обращение к вечности. «И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть…». Может быть, это больше чем историзм?

***

Отчего-то подумал и удивился, как мне удалось вырасти на такой бедной почве, какой была моя юность, при сильных ветрах противодействия. Во всём этом мне помогли книги, хорошие люди и моя способность добывать мёд из всякого цветка. Занимать ни ума, ни чувства ни у кого не пойду.

Искусство парадоксов

Современная литература ищет сложности, эксцентричности. Искусство вольных рассуждений, парадоксов забавно, утончённо; в нем много ума, иронии, но в этом ли главное? «Поэзия должна быть глуповата», – сказал Пушкин, имея в виду непосредственность и искренность чувства. Кроме того, есть теплота и вера. Ум и ирония – от древа познания, песня сердца – от дерева жизни. Можно обойтись без дорогого фарфора к обеду, но без содержимого сосудов не обойтись. Так не от лукавого ли оно, искусство парадоксов? Как бы там ни было, но в нём открываются такие углы и точки зрения во взгляде на мир вещей и понятий, которые сродно великим открытиям. Прежде всего, в себе самом. Хотя и в этом свои секреты ремесла (вначале), а потом просто приёмы словесного искусства. Гимнастика ума, акробатика плюс искусство болтовни. Не в осудительном смысле, ибо без этих приемов подключения к высокой культуре искусство парадоксов не существует.

А как отнеслись бы к такому искусству Тургенев, Толстой, Достоевский, Чехов, Бунин? И сам себе ответил, что тут и спрашивать нечего.

Ад и рай

Глядя на всё, что делается вокруг, так и хочется сказать: земля из испорченного подобия рая превращается в ад. Может быть, приходит последний час человечества. Ничего не изменишь, если это предопределено. Узкие врата есть, но изменить в целом ничего нельзя. Разве только через себя. Если каждый изменится, ад снова опустится в отведённое ему место, и Земля опять будет напоминать об утраченном, но всё-таки рае, а не о близкой преисподней.

***

Свободолюбие и своеволие. Кто слишком любит второе и не способен пожертвовать долей своеволия, тот обречён нести оковы рабства. Архаично, но верно. Можно и проще. Свобода – это порядок, высокая организованность, отказ от своеволия, хотя и в том, и в другом слове общий корень -сво– или —сва-. Восходит, возможно, к индоарийской птице Сва-Сво – матери всего сущего. Отсюда и свобода, и свой, своя, свои. Корень общий, а дальше пути расходятся.

***

Горе-критики во всём русском находят недостатки: и в языке ошибки, и песни не те, воспевают жестокость («Стенька Разин»). Замкнуты на неприятии русскости, не зная, не желая знать историю других культур. Не слышат, что в том же «Стеньке Разине» воспевание не только лихости и решительности казачьего характера, но и сочувствие княжне, и чувство высокого трагизма, равное «Илиаде».

***

Эпос рождается в героические эпохи. Требование благополучного конца буржуазно, сусально и пошло. Все настоящие произведения искусства берут трагические темы, потому что жизнь в основах своих трагична. Иначе не было бы ни «Ромео и Джульетты», ни «Гамлета», ни «Тихого Дона», ни «Илиады», ни самой Библии. Искусство в кружевах, приглаженное и припудренное, несвободно и лживо. А оно по природе свободно, как всякое сердечное, искреннее чувство. Но значит ли это, что не может, нее должно быть примиряющего сюжетного завершения: «И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть, / И равнодушная природа красою вечною сиять»?

***

Народ делает свой выбор будущего каждый миг своей исторической жизни, даже не сознавая этого. Из свободы выбора складывается его характер и судьба. Ничто не оправдывает потери лица. Оно в основе всякого своеобразия.

История – это борьба народов между собой, и внутри самих себя. И в этой борьбе определяется участь племён, место их в естественном отборе.

***

Я живу не в той России, в какой хотел бы жить, какую ношу в душе. Сколько омертвевших, грубых душ, сколько непонимания, бездушного упрямства в людях, желающих влиять на ход событий! Какая зачерствелость, глухота ко всему, что зовёт к покаянию, очищению и взаимному примирению! Нет ни понятия греха, ни представлений об идеале, ни чести, ни достоинства. Многие ослепляют себе глаза, чтобы не видеть свет правды. Безнадежные люди. Что они готовят своей стране, своему народу, что оставляют в наследство? Жестокость, тупость и фанатизм.

***

Откуда разрушительность русской души, неплавность её истории? Думаю, всё началось с неправильно заложенных основ. Неправильно задуманное здание даёт и крен, и трещины. И потому в душе русской живет стихийное желание дом этот разрушить. Но основание остаётся. На нём строится новый дом. И всё повторяется.

Начать бы жить с самых-самых начал, ещё до того момента, как была допущена ошибка. Но куда деть нажитый опыт? В русской душе есть много хорошего, доброго, человечного. Не знаю, каким образом, но надо бы соединить это корневое чувство с новым опытом Может быть, этот путь к здоровью лежит вообще не в возвращении назад, а в поиске и обретении. Не в этом ли смысл истории?

***

В «Круге чтения» наткнулся на критику книги Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки». Книга оценивается строгим критиком как бред пьяницы с типично еврейской манией преследования. Сложились строчки в виде ответа такому «критику» с глазами, непременно, как жидкий навоз (бывают такие грязные, жидкие, полные нечистоты глаза). И сказал бы я этому писаке: «Венечка Ерофеев, конечно, пьяница и еврей, что одинаково плохо, даже ужасно, но „Москва – Петушки“, несмотря на это, всё-таки гениальная вещь».

***

Готовлюсь к вечеру сонета. Начать с вопроса: отсутствие сонета в современной поэзии есть признак неподключённости к культуре, огрубения, или естественное освобождение от груза прошлого? Можно ли сказать, что поэт, не владеющий этим жанром, есть поэт вне истории?

***

Вечер начался с музыки Чайковского. После глубоких звуков музыки душа располагается к поэзии как к продолжению наступающей гармонии. Пусть её нет и не может быть в жизни. Она есть в сердце нашем. Её можно услышать в созвучьях стихов.

Говорю о том, что нам предстоит встреча с сонетом-аристократом среди стихов (не разделяю презрения Базарова к «аристократам»). Вечер сонета, по-видимому, – первый в истории города. Поэты 20—30-х, любившие бурные, скандальные вечера, позавидовали бы нам, а, может быть, наоборот, освистали бы.

***

Кто живёт во лжи, тот и мыслит лживо и выражается криво. Это так заметно в писаниях некоторых кривоумных лазутчиков от литературы. Ложь поселяется в душе и мешает думать и говорить прямо. Вид социальной шизофрении. Всё смешано и всё подчинено одной цели: выдать чёрное за белое и наоборот.

***

Об одном поэте: «Нарцисс, влюбленный в собственное отражение в лживом зеркале болезненной мечты».

***

Никто из отдельных людей не больше мира, чтобы судить мир, и никто не больше всех, чтобы судить всех.

***

Думаю о странной мертвенности русской души, о косности, несмелости, молчании. Израиль на пути в землю обетованную был и слаб, и малодушен, но иногда всё же поднимался духом. И тогда совершал великие дела. И хочется сказать народу моему: если бы, хотя бы иногда, загораться духом, можно многого добиться. Под лежачий же камень вода не течёт.

***

Говорили о странностях нашей жизни. Старый мудрый человек сказал: «Русский человек так устроен, что пока его не доведут до белого каления, он будет терпеть и молчать».

Если в этом и есть «тайна» русской души, то она не многого стоит. И не тайна это вовсе. Слабость, подавленность лежит в основе её. Правда, это не всегда так. Русский человек легко возбудим, но только между своими, перед чужой же силой и наглостью немеет. Какой-то столбняк находит на него. В общем, всё же это слабость духа, нетвёрдость души. Прискорбно часто и постыдно. И что досадно: на поднимающих голос против силы наш народ смотрит как на возмутителей спокойствия и на них обращает гнев свой. Пусть лучше рабство, но тишина! Слабость, малодушие, конечно. Но загадка не в слабости, а в том, почему это происходит.

***

Ужасаемся тому, какая нынче пошла литература, какой вырос тип писателя, какая жизнь в писательских организациях. Он и всегда был «цех задорный» людей эмоциональных, с неспокойными самолюбиями. Но то, что делается в наши дни, оставило далеко позади эскапады футуристов, имажинистов и прочих истов. Классика наша золотого и серебряного века создавалась все-таки по преимуществу людьми культурного слоя, хорошо образованного, воспитанного. Большинство нынешних не имеют ни того, ни другого, ни третьего. Культурных писателей ― единицы. Отсюда пестрота сил, зависть, непонимание, дикая вражда между собой и к культуре, самопревознесение, гордыня и ограниченность с ненавистью ко всему, что выходит за пределы усреднённости.

***

Обязательно ли трагична судьба поэта? И что такое трагедия? Разрушение личности, растрату себя наблюдаем часто, восстановление же сил, восполнение энергии, таланта не происходит. Человек сгорает, изнашивается и угасает. Не значит ли это, что такой поэт не поднимается до благодати, омывающей, исцеляющей и восстанавливающей его силы (или утрачивает её)? Творчество изнурительное, разрушающее и выкачивающее из человека соки жизни ― не признак гения, а признак неблагодатного пути.

Изначальный трагизм, жертвенность в судьбе поэта, конечно, присутствуют. Но переживаются по-разному. И думаю, Моцарта сгубило не творчество, а работа ради куска хлеба.

***

Андрей Платонов – не «тупик русского языка», как пишет И. Бродский, а естественный развивающийся русский язык без подпорок латинского, греческого и французского, язык необразованных людей, нового исторического сословия наподобие купцов и мещан А. Островского; бредёт в тумане по незнакомой дороге новой жизни, ищет себя. Мучительно рождается новое сознание, мысли и слова как тяжёлые глыбы, из которых надо построить новый храм.

***

Всё, что происходит, это, конечно, и расплата за грехи истории, за рабство одних и господство других. Но это ещё и расплата за неумение жить. Как у Виктора Астафьева: «жили нелюди, и умрем непокойники».

***

Разгадка судьбы народа в его генотипе. А генотип зашифрован в мифах, фольклоре вообще, в особенностях психики, антропологии и, прежде всего, в языке. Всё это можно отнести к этнологии, дисциплине, считавшейся у нас до последнего времени вредной, лживой и антинаучной.

***

Но так ли уж несчастен русский человек? Он счастлив, когда его бессознательное в согласии с сознанием. И несчастлив, когда то и другое в разладе.

***

Долго бился над стихотворением о Тургеневе. Всё не то. Литературно. Нет единственности, простоты. Попадаю в плен размера, мелодии. Смысл на втором месте; на первом звук, мелодия. Смысл, если ему суждено быть, возникает из музыки, спрятан в ней, просвечивает, как сквозь воду. Но он всё же должен быть. Никогда не подгонять ни стих к мысли, ни мысль к стиху.

***

Как часто бывает, отрываясь от работы, встаю из-за стола и выхожу в кухню. Не зажигая света, смотрю в бездонную пропасть неба. Темнеет. Солнце скрылось, но ещё не далеко ушло за горизонт. Смотрю с земли, с маленькой точки в безбрежный неподвижный океан. В нём всё медленно меняется. Блекнет цвет лазури, просыпаются звёздочки. На чистом холодновато-опаловом атласе белеет рожок молодого барашка.

***

Возвращаюсь к столу, снова берусь за чтение. Стихи Тургенева. Рождается сравнение: литература русская подобна саду или лугу цветущему; всякий цветок дорог сердцу: и пушкинский, и лермонтовский, и тургеневские розы, и тот его «сиреневый цветок», который растёт в Спасском и исцеляет болезни. Такими исцеляющими цветами были и стихи русских поэтов «золотого века». Помимо всего, русская словесность прошлого – эталон благородной русской речи.

***

«Любить Россию – духовное достояние», – сказал Михаил Пришвин. И, значит, – не любить, всё равно, что ввергать себя в духовную безлюбовную скудость. Разрушать же царство любви внутри себя, обкрадывать самого себя есть безумие, зловещее искушение тёмных сил. Но что такое любить Россию? Этого не скажешь словами – и не надо. Это – жить, дышать, чувствовать и думать по-русски.

Первое января

С ночи и весь день Нового 1999 года тяжёлое настроение. Безмыслие, остановленность и оставленность. Ненужность, выдуманность праздника. Обман. Участия не хочу. Лёг в одиннадцать, не дожидаясь боя курантов. Спал плохо. И день такой же. По приметам и году быть впору.

Не оттого ли так плохо, что не могу проявить себя с лучшей стороны и проявляю в суете, волнении?

Вечером стало что-то возвращаться за чтением «Катарсиса» Р. Соловейчика о преодолении экзистенциального одиночества второго Адама. Покой и порядок стали возвращаться: от мыслей ли книги, или от возвращения привычного образа чувств, внутреннего ритма переживаний, сбитого в эти дни. Вновь почувствовал вкус самоуважения. И всё стало отвечать этому строю, все вещи в доме опять взглянули ласково. Мой мир опять открылся, и я стал понимать смысл происходящего. Свет просочился в мой ум. Без этого нет счастья. Когда в душе свет, порядок, всё ласково и нет вражды мира.

Все эти дни я был как отвергнутый и сейчас ещё не вполне очистился. Но какой внезапной и чистой может быть сила исцеления!

***

Внешние обстоятельства не всегда можно победить, но быть верным себе – это в воле человека. Пусть я не там, где хотел быть, не могу физически перенестись в пространстве, но в своём маленьком доме, в тишине, почти в безвестности, могу жить, чувствовать по-своему, радоваться и печалиться, пить из своей чаши, не проливая вина её на землю, не боясь чужих толчков и случайностей.

***

Мороза нет. Дождь. Даже уже и не дождь, а просто влажная пыль, пыльца небесная, напояющая землю.

***

«Всегда радуйтесь, непрестанно молитесь, за всё благодарите» (Ап. Павел). Близко мне это, и хочу оставить на памяти.

***

Вокруг стало слишком много грубых людей и почти не видно благородно-мужественных – результат выбраковки лучших.

***

Время имеет несколько измерений. Каждый живёт в том, какое для себя избирает. Так отдельные люди, так же и народы.

***

Душа духовная, детская много лучше души телесной, взрослой, чище, светлей, шире и благородней. Тело бренно, тленно, обольщает короткими радостями и бичует болью, горько обманывает ожидания; слабея, дряхлея, внушает отвращение. Душа духовная легка, не оскорбляет чувства ни запахом, ни видом. А главное – добра, легка, прозрачна и так прекрасна в своем полёте бескорыстия, в подвиге жертвенности, что телесный ум только дивится её высоте, не в силах постигнуть, сравниться с ней. А между тем все мы смолоду главную прелесть жизни полагаем в удовольствиях тела. Даже и страдания его для нас важнее и чувствительнее, чем боль душевная. Телом, его ощущениями постигаем и мерим радость и горе. Душевные же недуги считаем случайными и верим, что они пройдут так же легко, как и возникли. Может быть, и потому, что силы жизни душевной очень велики и редко покидают нас полностью. И всё же телесное, тяжелое, земное нам ближе, милей и понятней. Тело с нами, мы видим его, ощущаем; душа же таинственна и призрачна, легка, как воздух, и неощутима.

***

Вспоминаю разные случаи из своей жизни, из жизни страны, как несправедливо поступали с людьми. Цинизм и надругательство над достоинством человека и здравым смыслом невероятные. Личность не ставилась ни во что. Всё – пыль. Но отчего? И вот думаю, неуважение к личности идёт от самонеуважения, от неумения постоять за себя. А что за этим стоит? Родовой характер, доверчиво-добродушный, на коем утверждалось рабство, терпение с надеждой, что всё перемелется? Авось да небось? И чего же ждать от унижаемого веками человека, особенно в тех случаях, когда в его руках власть? Низкая мстительность – плод униженности.

***

Во сне вспоминалось детство московское, дом, школа. Всё близко, всё в сердце, как будто и не проходило. Хотелось вернуться в то время и, казалось, довольно одного усилия ― и грёза станет реальностью. И в то же время пришла мысль, что не зря разорвалась эта нить. Не для того ли, чтобы показать, что есть нечто выше места рождения, кровных привязанностей. Есть нечто выше, больше и шире этого. Есть мир, жизнь, страдания. Да, есть нечто, что выше привязанности к месту рождения, но нет ничего ближе сердцу, чем родина.

Свой путь

Из привычного мира я был выброшен в другую среду, вырван из родной почвы, как деревце, едва успевшее дать завязь. Кровоточащая, не затягивающаяся рана осталась в сердце. Жизнь моя разделилась надвое. Большая, лучшая половина осталась в прошлом. Всеми силами я рвался назад. Но соединить разрубленные части было не суждено. Судьба вела меня иной тропой. Я сопротивлялся всеми силами души, но спорить с судьбой бесполезно. В конце концов, поиски дороги к родному дому превратилась в поиски дороги к себе.

Вот на этом чувстве своего пути я и строил свою жизнь, мерил им и добро, и зло. И в этом всё моё счастье, правда, и красота.

***

Что такого особенно хорошего было в моей старой московской жизни? Всё в ней было особенное: воздух, улыбки, игры, голоса, даже и плохое было понятное и близкое. Даже радужные отливы луж после дождя, запах бензина, дома, улицы – всё наполняло счастьем; всё было легко, просто, радовало, как не радовало уже потом в новом городе, где всё чужое, грубое, отторгается душой.

***

Строчки, пришедшие во сне, может быть, под влиянием воспоминаний о пленных немцах, строивших дом из красного кирпича в соседнем переулке. «Немец по фамилии Niderland лежал лицом вниз, выбросив перед собой правую руку с зажатым в ней томиком Гёте». Думаю, конструкция фразы значила здесь не меньше, чем сам образ. Ничего подобного в жизни я не наблюдал.

***

Читаю новые толстые журналы со старыми названиями. Бог их знает, что они там пишут. Литература должна же существовать… Кроме того, что-то там, действительно, получается. Но остаётся ли в душах читателей, восходит ли вверх поэзией, чтобы упасть дождём на жаждущую землю?

***

Нарастающее беспокойство есть верный признак близкого взрыва. Долго подавляемое извне и изнутри несогласие проявляется в бурном всплеске. Такова природа «русского бунта». Безмерное терпение оборачивается безмерным взрывом. В долготерпении – оправдание взрыва. А то бывает бунт без долготерпенья, а просто от разнузданности. Видим это в парижских погромах молодёжи.

Пришло во сне, просилось наружу, но записалось только утром, и не в тех классически ясных, юношески гордых словах, как слышалось ночью.

Праздник огня

Праздник огня в Севилье в клубе кинопутешествий. Fiesta de fallo. Мистерия сотворения мира, его радость и гибель в огне.

***

Тургенев в своей знаменитой речи 1880 года на открытии памятника нашему гению, отказывая Пушкину в звании национального поэта (вслед за Белинским, вероятно), шел извне, судил с точки зрения европейца, для которого не Пушкин открывал национальное своеобразие, а Гоголь, Л. Толстой. Для Тургенева главным в Пушкине была способность протеизма, необычайной художественной гибкости. Достоевский же смотрел изнутри, глазами русского человека, для которого Пушкин и был национальным выражением художественного и нравственного идеала.

Тургенев смотрел из Европы, Достоевский ― из России; один извне, другой ― изнутри. Впрочем, у Тургенева было двойное зрение: он смотрел и изнутри, и извне.

***

Журнал «Волшебная гора», номер 8, 1998 г., стр. 330. В статье Л. Гурченок утверждается, что автором «Слова о полку Игореве» был некто Василий Щековицкий, один из трубчевских дружинников Игоря. Кажется, какая разница, под чьим пером рождались строки Великой песни о походе Игоря, Игоря Святославича, а вот, поди ж ты, хочется узнать имя этого человека, кто он, каким был. Ибо был человек!

***

Ни к какой современной партии или движению я не имею доверия, не чувствую никакого внутреннего родства. Если бы меня спросили, какая партия мне ближе, я ответил бы, что это партия русской литературы.

Душа народа

Душа народная ― тончайшее сплетение нервных волокон, то, что называют архетипом, генотипом, или ментальностью. Любое прикосновенье со стороны, даже запах, дыхание чужое вызывает естественную настороженность, отталкивание, недоверие. Инстинкт самосохранения. Такова причина раскола в 17 веке, противодействия Петру. То же с каждым новым движением, задевающим сущность души. К размышлениям об А. Мене.

***

Отец Александр Мень продолжал забытое назначение первых христиан: миссионерство, открытые проповеди на площадях, ристалищах. «Диким племенем», которому он нёс свет учения, назвал А. Аверинцев наше общество, и вряд ли справедливо. Мень пришёл не на пустое место. Но наша церковь считает, что Евангелие давно проповедано, путь указан, и надо только свободной волей избрать дорогу в храм, домом молитвы Его нареченный.

Он – священник православной церкви. Отчего же такое недоверие этой церкви, её паствы, такое резкое неприятие? Вероятно, дело в непривычно интеллигентном, светском облике, в тембре голоса, во всем, от чего хоть чуть-чуть веет не своим.

Не слишком ли он был «от себя»? Не мешала ли деятельность созерцательности, внутреннему смирению, отказу от себя, привычным для православной традиции? Может быть, и не мешала, если Благодать вела его на путь деятельности. Но слава земная? Этого соблазна боялись все святые.

***

Устойчивость, заглушающая рост зерна, переходит в смерть. Река, перегороженная плотиной, перестает течь, превращается в болото. То же происходит и с людьми. Жизнь ― это движение. Но движение это должно совершаться изнутри и в свой срок. Внешний толчок может вызвать болезненное потрясение. Тот, кто приходит разбудить, знает ли, в какой час надо взывать к бодрствованию, и как, каким прикосновением?

Для многих и пришествие Христа было внешним, хотя и ожидаемым толчком. Оттого смутился Иуда, оттого кричал народ: «Оставь нам Варраву!»

Литература

Флобер говорил, что литература это, прежде всего, описание. Всё остальное потом: смысл, содержание, сюжет, даже стиль. Сначала описание, начало чуда письменного слова. Прежде чем создавать эпические полотна о жизни, надо научиться описывать её. Снова начать с очерка, как начиналась реальная литература 19 века с физиологий.

***

В курсе иностранной литературы в институте сонеты Маршака. Из переводов принимаю то, что может быть равно оригиналу. Шекспир Маршака ― прекрасный перевод, хотя, может быть, это и не вполне Шекспир. Закрадывается даже мысль, что кое-что и лучше оригинала.

Не принимаю переводов Пастернака, потому что это слишком явно сам Пастернак. И так во всём, что бы он ни переводил. Лучшие переводы те, в которых переводчика не видно, как в «Илиаде» Гнедича и в «Одиссее» Жуковского. Да и переводы Гомера Вересаевым.

***

Время от времени возвращаюсь к Библии в синодальном переводе. Сильно и поэтично. Оказывается, книгу Иова перевел с древнееврейского здешний священник Макарий Глухарев, что вызвало противодействие в церковных кругах. Всё хорошее люди почему-то не хотят принимать с первого раза.

Продолжаю думать о том, чем привлекает людей религия помимо чувства тайны, поэзии, преобразующей духовной силы. Она учит различать главное и суетное, отделять одно от другого и освобождаться от второго. Во всём: и в жизни внешней, и в чувствах, и в смутных состояниях души, и в чтении, и в отношениях с людьми.

***

Как хорошо не иметь суетных желаний! Какой блаженный покой! И даже не только суетных желаний, но и приходящих не во время, смущающих стройное движение души. Да, движение происходит средь окружающего покоя. И только такое плодотворно. А желания, даже соблазны, пусть приходят, но изнутри, а не со стороны. Или со стороны, но в своё время.

***

Надо ли знать прошлое народа своего? Не лучше ли быть свободным от памяти, особенно от травмирующих воспоминаний? Когда человек назван: я тот-то, у него возникает самосознание, и он вырастает, определяется в собственных глазах и в глазах окружающих. Тут даже мелочи дорогого стоят. Вот читаю в книге Б. А. Рыбакова «Язычество Киевской Руси» (М. «Наука», 1988, стр. 273), что пятиструнные гусли соответствуют пятитонному строю русской народной песни, и это что-то добавляет к моему пониманию души моего народа.

***

Пришлось мне за мою жизнь перечитать, отчасти по учебной необходимости, отчасти по собственному интересу, много книг. Литература нашего средневековья, к которой открылся доступ после серии памятников под ред. Д. С. Лихачева, сильно притягивает меня. И вот что я отметил. Древняя наша словесность как-то органичнее, естественнее по языку, чем опыты 18 века. Язык петровской эпохи не справлялся с массой новых мыслей и фактов. Литература восьмого на десять века переживала ломку сознания, болезнь. И только в следующем столетии стала выздоравливать. С Пушкина началось цветение. А целителями были и Карамзин, и Жуковский, и Загоскин и весь отряд теперь забытых писателей, заполнявших журнальные страницы, не исключая и Булгарина с Сенковским. Ломоносов, Тредиаковский, Сумароков, Радищев, Фонвизин, Крылов прорубали пути в чащах языка. Вправляли и ломали суставы. Державина не отношу ни к тем, ни к другим. Скорее, он плотник, грубо и рельефно работавший топором. Впрочем, и Ломоносов ― плотник, работавший куда точнее со словом. Итак, хирурги, плотники и целители.

***

История – не сумма знаний. Она должна помочь разгадать душу народа.

***

Сознание ― материя очень тонкая, расплывчатая, как дым. Если не иметь путеводной вехи, чутья дороги, можно заплутаться. В минуты растерянности особенно чувствуешь, понимаешь, откуда это потребность в высшем разуме, высшей благой воле, в Боге. Это то, что не дает расплыться, погибнуть в бесформенности, то, что сохраняет единство. Вот почему Бог един. Это центр. Без него всё расползается, растекается (по древу познания). Вот почему знание само по себе не даёт счастья. Сознание дробится и дробится, как это видим в бесконечно усложняющейся современной жизни, литературе, театре, везде и во всем.

Традиция

После знакомства с учением о традиции (Р. Генон), школой тайных знаний Г. Гурджиева и пр. Думается, что это пустяки, почти ничто в сравнении с настоящим, невыдуманным Словом классики, особенно русской художественной и философской; ещё один поворот мысли, поворот, а не откровение. В сущности, нужно ли это душе? Моей душе? Скорее, нет. Просто это замещает пустоту, происходящую от неполноты, духовной слабости. Всё сокровенное внутри каждого из нас. Я знал это уже в юности и умел молчать об этом. Впрочем, и говорить ― тоже. Знающий не говорит, говорящий не знает. Даже и учиться особенно не хотел, понимая под этим усвоение чужих знаний, уверенный, что это ничего не прибавит, кроме количества знаний.

Несравненно больше давали моей душе книги. Уму вполне хватало того, чем жило сердце. Воды жизни текли и с Запада, и с Востока, особенно музыка слова, тон её, за которыми скрывалась тайна молчания. Запад говорил словом Стендаля, Бальзака, Флобера, Золя, Хемингуэя, Экзюпери, Р. Ролана, Р. дю Гара, Мариано Хосе де Лара, Т. Манна, П. Мориака, и мн. Др. Всех не перечислишь.

Сердце само выбирает. Никаких вмешательств. Никакого насилия над душой. Истинное знание не в традиции, а в сердце.

***

В конце концов, традиция ― это то, что думают и делают все. Большинство людей не смеют вырваться из традиции, не смеют даже одеваться против моды, надеть шапку, когда все ходят раскрытыми, даже если это неудобно и холодно.

***

Сердце моё выбрало И. Бунина-поэта, а ум объясняет, почему. Стихи Бунина ― это золото «Серебряного века», сердечная глубина, предметность и глубинный смысл, подлинный символизм. Творчество наполняло его душу счастьем. И это же передается читателям. По этому чувству узнается своё, родное.

***

Что нужно в поэзии, так это простота. Рифмованная книжность безумно надоела.

Открытие

К рецензии на спектакль «Борис Годунов» в постановке Петербургского Александринского театра.

Когда Дмитрий Самозванец снял штаны и стал мочиться в фонтан, на душе сделалось как-то легче. Подумалось, вот великий смысл драмы, до сих пор никем не разгаданный, вот открытие, которого жаждала наша душа. Ай да Дмитрий! Ай да режиссёр, ай да сукин сын!

***

Идеи часто хороши, люди всегда несовершенны. Несчастливы не только оттого, что страдают и болеют, но и оттого, что мало милосердны друг к другу. В жизни мало милосердия, а в сердце – любви. Одной любовью и жалостью можно спасаться на этой земле. Всё же остальное: все наши потуги, споры, успехи, поражения – всё ложь, мнимый свет. Мы так ничтожны, мелки, и при этом так любим себя, такого высокого о себе мнения!

Если жизнь ― приуготовление к будущему, то как нерадиво и плохо мы готовимся! Если же она – только вспышка чадящая, то всё бессмысленно, скучно. Всё кончается смертью. Работа, занятия, игры как способ спрятаться от бессмысленности жизни. Литература – хорошо, но временно.

***

Современная литература «правды без красоты» пугает оголенным реализмом, бесстыдством. У «жестоких реалистов» нет религиозного понимания души человека. Нет романтизма, нет поэзии жизни, природы. Она для них не храм, а свалка, тюремная зона, вместилище пороков, жестокости, потаенных комплексов. Да и в самом деле, в каком храме творится то, что клокочет в душе человека! Разве что в сатанинском. Такую ли душу жалеть? Но что же делать? Как быть? Оставаться человеком ― это лучшее, что может сказать литература «жестокого реализма». Не человеком с большой буквы, не тем, имя которого звучит гордо. Нет, дай Бог остаться просто человеком в этом аду! Вот «герой нашего времени», как в одном современном романе.

***

Всего, что истинно хорошо, наши люди как-то стесняются, может быть, потому, что чувствуют себя ниже, недостойными хорошего. Куда уж, дескать, нам! Зато всё посредственное, конфетное, даже просто серое приветствуется охотно.

***

Кто-то из учителей П. И. Чайковского говорил, что «минорный лад есть прародительский грех, а мажорный ― его искупление». Кюи был «молодцом». «У господина же Чайковского нет ни искры, ни дарования». Но скорбь сродни любви и покаянию, ибо, прежде чем радоваться, надо покаяться в грехе и очиститься и, только получив прощение, радоваться.

***

На прогулке, возможно, в такт шагам и дыханию: «Ни сам, ни гам, ни людям не дам». Что и почему выражается в бессмысленных, по-видимому, словах, подобных этим?

***

Дефицит книг исчез. Давняя моя мечта: иметь словарь Брокгауза и Ефрона осуществилась. Сижу, читаю вечером при свете настольной лампы, нет-нет взглядываю на книжную полку. Ах, как блестят корешки, каким золотом отливают! И душа моя точно погружается в «золотой век», чувствует что-то новое, непривычное. И как я искал слова, чтобы это выразить!

Пример для подражания

В молодости есть неизбежное стремление найти себе пример для подражания. И молодежь, даже самая революционная, испытывает потребность в вожде, наставнике, почти боге. В этом есть нечто теократическое, свойственное романтическому возрасту. Идеал, как солнце, ослепляет, если смотреть на него в упор.

Так и теперь. Молодые хотят нового, одни верят в чистоту идеи свободы, другие ― в себя, третьи – в бога наживы. Но ведь это тот же золотой телец, мамона. «Кумир златой» заслонил многое, ослепил очи сердца, стал смыслом жизни и препятствием подлинного творческого обновления.

***

«20 писем к другу» Светланы Аллилуевой. Хорошо тем, что не однобоко и без ненужных «догадок». Сталин, как и Ленин и все большевики, есть произведение среды и времени. Такое же явление русского духа, как и все остальные. Было тяжёлое, страшное, кровавое время, но в нём была своя строгая, трагическая красота, да простят меня все опаленные огнём этой зловещей «красоты». В ней неизбежны такие кровавые фигуры, как Ягода, Ежов, Берия и иже с ними.

Но вот я спросил себя: хотел бы ты жить в этой «строгой», безобразной красоте? Да ведь я в ней и жил, и страдал под каменным сводом. И, продлись сталинский порядок ещё лет пять, неизвестно, что было бы со мной. В чем же «красота», почему она всё мерещится в этих кровавых потемках? Думаю, потому, что трагичное всегда кажется величественным. Да и в людях, несмотря ни на что, сохранялось больше веры в естественное добро и достоинство человека, веры в то, чему мы теперь ужасаемся и от чего отворачиваемся.

***

Отчего вообще у меня это чувство трагического? Тяжела и горька была моя юность. Началась не с праздничных чувств к миру, а с боли, страданий, уязвленного и оскорбляемого сердца. И самый праздник юности был окрашен в тона скорби. Всё вокруг было чужим, грубым. Болезненно ранило. И надолго осталось нотой скорби, горького и звенящего трагизма, упоения не радостью, а печалью.

***

Сколько обид, сколько тычков! И от кого? И за что? Отчего мы так обижаем друг друга? Посмотришь, у других народов: все с уважением к своим, один за одного стоят. Мы же малодушны, отвёртливы. Впрочем, говорить так, значит не замечать, что в меру сил своих мы участливы, готовы помочь друг другу, насколько позволяют возможности. Мы таковы, как есть. Требовать большего нельзя. В час испытаний народ способен и на подъем духовный.

***

Кто мешает расти колосьям на своём поле, не видит в ближнем добра и не почитает достойного, глуп тот человек и беду собирает на свою голову, но не видит этого. Просвети его, Господи, дай ему силу разума и верни Подобие Твое.

***

Время моего язычества прошло. И стал я не старее, а старше, и, может быть, даже в чём-то моложе. Имеющий уши, да слышит, и имеющий разум, да понимает.

Музыка чувства

Поэзия как музыкальное чувство. Стихи ― это инструмент музыки чувства, а не рифмованный натурализм. Часто то, что называют искусством, есть не что иное как воспевание наших несовершенств. Мы смотримся в них и видим в зыбкой воде своё отражение. Нам то и мило.

***

Вкус и чутьё к художественному слову начинаются с воспитания гуманных чувств. Это совет тем, кто опоздал на поезд искусства, но ищет дорогу к Слову жизни.

***

Надо больше слушать, чем говорить. Слушать, слушать! И только в редкий миг помогать рождению звука, очищая его от случайных примесей.

Не говорите много! Не сорите словами, не боритесь за первенство (кто громче и умней), не заглушайте шумом своим таинственный гул и чудную тишину, иначе никогда не услышите музыку, которая слаще и прекраснее всех звуков мира.

***

Разное понимание свободы у разных народов. Идея Северной Америки, Нового света ― внешняя свобода. Старый мир, Индия, Китай, Россия бьются над загадкой внутренней сокровенной свободы.

***

Человек рождается свободным, говорят одни. А другие им напоминают, что малому дитяти не до свободы, она для него просто не существует, весь он в тисках необходимости, под гнётом несвободы, чужой воли, во власти своих потребностей, от которых зависит его жизнь. Какая тут свобода, и на что она?

Несвободен человек и в течение всей своей жизни. И, значит, что-то другое составляет цель и смысл его существования.

То же самое и о так называемых «правах человека», будто бы прирожденных ему органически. Нет никаких прав, пока нет государственных институтов. Шум о «правах» только оправдание наступательного индивидуализма, рождённого в протестантстве с его идеями человеческой предпринимательской воли, человекобожия.

***

Часто бывает, что человек не слушает и не слышит другого. И таких людей становится всё больше. Станешь ему говорить, а он: так выражается моя свобода, принимай меня таким, каков я есть. Но это не ты свободен, а стихия, которая в тебе. Она играет тобой, как ветер листиком. Если ты будешь нести бог знает что, не слушая никого вокруг, если я буду отвечать тебе тем же, и пятый, и десятый, то это будет сумасшедший дом, где все передерутся.

Абсолютной свободы вообще не существует. Везде: и в природе, и в человеческом обществе действуют законы притяжения и отталкивания. Ты свободен, пока не задеваешь локтем другого. Свобода человека ― это возможность выбора пути. Выбрал, пошёл ― и дальше ты уже не свободен. Все разговоры о какой-то безграничной свободе без берегов ― чепуха.

***

После чтения и заметок гуляю, вбирая всё, что вижу. Лето, 22 июня. Печальный день. Но это уже в прошлом. Новые поколения, как молодая поросль, ничего этого не знают.

Девочки на школьном дворе прыгают через скакалку, как козочки. В предчувствии близких женских перемен, тягостей и забот им хочется набегаться, наиграться чуть ли не на весь век.

***

Прогулка над Орликом, в лесопарке «Дворянское гнездо» с фронтовиком, ученым биологом Ф. К. Он называет латинские имена разных трав. Ежа сборная ― Daktilis Flomerata. Овсяница луговая (забыл латинское название); клевер красный ― Frelorium protense…

***

При обилии чтения собственное мнение на какое-то время замолкает. Так и у меня теперь. Наконец после чтения научных книг пробиваются собственные мысли. А то было так, как будто вместо меня думает и говорит кто-то другой. Каждый читающий это знает. Тургенев, в молодости перечитавший много книг по немецкой философии, переживая этот кризис сознания, так и сказал, что нельзя одновременно наполнять резервуар и выпускать из него воду.

***

Работа моя над повестью о Тургеневе продолжается всплесками, а то и вовсе короткими уколами в тексте. Вдруг всплывет какая-то фраза, которую нужно вставить, или, наоборот, что-то надо убрать. Отрывки печатаются в газетах. Отклики в общем благоприятные. В надежде на внимание издателей время от времени повторяю, что это одно из немногих художественных произведений о Тургеневе среди тысяч научных работ о нем, к тому же, написанное на его родине. Многие не знают, как к этому отнестись. Разве может что-то путное придти из провинции, даже и с родины Тургенева? «Серьезные» писатели, дескать, боятся взяться за эту тему… «Серьезные» писатели должны прожить в этой теме десять, а то и двадцать лет (кто из них на это пойдёт?), быть близкими к культуре того времени, его языку и пр. Много ли таких?

***

Некоторые хотят, чтобы я «вывел» Тургенева к «свету православия», хотя известно, что умирал он без исповеди и причастия. Живое теплое христианское чувство в нём, несомненно, было. Но были и сомнения в возможности вечной жизни, в божественности творения вообще. Он верил в любовь, добро и красоту, но, по большой внутренней стыдливости, не называл себя верующим. Наоборот, «неимущим». Но его стремление к равновесию душевных сил как основе здоровья и счастья и есть то, что называют Царствием Божьим: мир внутри себя, хотя и под ним шевелится хаос.

Его называли слабым. Но не слабость, а стремление к равновесию ― его отличительная черта. И не о таких ли слабоверующих сказано: «Блажены нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное»?

История книги

После многих лет трудов книга моя о Тургеневе закончена. Вложил я в неё много трудов. Несу в издательство. Через некоторое время звонят, просят забрать рукопись под тем предлогом, что издательство дышит на ладан и рукопись может пропасть. Лучше, если она будет храниться у автора. Да, говорю, играя в дурачка, конечно, мудрое решение.

К неудачам не привыкать. И как-то даже не слишком огорчён. В рукопись даже не заглядываю. И только месяца через два, открыв её, обнаруживаю пометки, сделанные, вероятно, рукой рецензента. Какие-то фразы ему не нравятся. Особенно возражает против выражения «Охваченный вольным фригийским ветром…». Это о вольнолюбии молодого Тургенева, попавшего в Париж. Откуда, де, во Франции фригийский ветер? Мысленно объясняю, что в эпитет «фригнйский» принято вкладывать понятие о вольнолюбии. Фригия ― родина Спартака. Оттуда вышел обычай носить красные шапочки или колпаки, означающие революционное настроение. Так пошло выражение «красный». В Национальном собрании Франции в эпоху Великой революции якобинцы надевали красные шапки.

Пробегаю дальше: «рукопись требует редактирования». А как же иначе? На то и существует институт редакторства. В советское время ни одна книга не выходила, не пройдя редакторскую правку. Писатель ведь всегда что-нибудь недосмотрит, а редактор поправит, увидит глазами читателя. Некоторые книги вообще переписывались редакторами заново. Моя книга такой переработки не требовала. Главы из неё печатались в местных газетах. Она имела две положительные рецензии. Но я не вписываюсь в планы издателей. Бог знает почему! «Темна вода в облацех».

Душа и стихи

В издательстве в ожидании редактора пролистал какую-то местную литературную газету. Сплошь стихи. И ни одно стихотворение не тронуло, не взволновало, не задело. Даже не постучалось в сердце. Написано куда-то в пространство, «без божества, без вдохновенья». Ни одно не поёт. А ведь стихи зародились как пение по воле муз. Музы, музыка и лира ― близкие по смыслу слова.

Двумя часами раньше в музее на выставке поэта-эмигранта «первой волны». Стихотворение об одиночестве как о кресте, данном свыше. Всё родное, своё, понятное, близкое, от дыхания до строя слов и музыки. Там, в издательстве подумал: «Какова душа, таковы и стихи. Нет музыки внутри, нет её и в стихах».

***

Среди какого-то всеобщего помутнения разума «Красные протоколы» некоего Г. Климова. Тяжелое впечатление. Правда с полуправдой. Всё под подозрением, товарищество и дружба огажены. Вся история ― куча грязи. Нехорошо о людях, которыми гордится история. А вывод один: истреблять «гнилую интеллигенцию». Как будто неинтеллигенция лучше!

Идеологическое обоснование тоталитаризма, фашизма во имя здоровья. Было. И ничего не решило. Откровения выгребной ямы. Духовная инквизиция. Жаль, что из этого источника черпают «знания» малообразованные люди, падкие на сенсации такого рода.

***

Грубость – не самый главный признак мужественности. Равновесие сил, ясность чувств и мыслей, твёрдость воли ― вот качества мужчины.

Упрощение в подходе к человеку происходит от безрелигиозного отношения к жизни.

***

Западный человек давно привёл в порядок свой дом. Русский же его собрат всё ещё не может справиться со стихиями внутри себя. Так резко это видно по лицам, по быту, по типу поведения. И это после тысячелетних усилий, оставивших, конечно, несомненный след в душе и внешней жизни. При всем том Россия ― не «ледяная пустыня, по которой ходит лихой человек», как полагал К. Победоносцев. И все же – неухоженная земля. В наши дни особенно. Разрушается даже то немногое, что было сделано.

***

Удивляюсь, глядя на некоторых людей, какой разрыв между теорией и практикой нравственности! Какое благородное негодование вызывает спорный или откровенно неправильный поступок человека с историческим лицом! И какая слепота, когда речь заходит о себе. Не видят, не желают замечать ничего плохого за собой. Даже и в голову не приходит. Судьба ближнего не в счёт. Зато о дальнем можно пролить слезу.

***

― Что вас привлекает в Тургеневе? ― спросили меня на тургеневском празднике.

Я никогда не пробовал сказать об этом в нескольких словах, но, как это часто бывает в таких случаях, слова пришли сами.

– Лиризм, чистота, глубинная простота и любовь к культуре.

Конечно, всё это бегло и неполно, может быть, неточно, но искренне.

***

Глубокая осень. Дождь пополам со снегом. Собрались у мемориальной доски на месте давно исчезнувшего дома, в котором родился Тургенев. Удивительное чувство ожившего времени, реальности события.

В слове своём я сравнил культуру с цветущим островом посреди океана суеты, забот, сора «низкой жизни». «Фламандской школы пестрый сор». Судьба культуры драматична, но и величественна. А праздники её делают нас счастливыми, наполняют душу благодатью, исцеляют и радуют. Ещё сравнил культуру с садом, который не вырастает сам, но требует ухода. И все мы призваны быть садовниками в этом саду. Многие этому призванию изменяют. Усилиями других сад живёт. Одни цветы топчут и вырывают, другие любят и берегут.

***

Как много в людях древнего, звериного! И видишь, как это древнее проблёскивает то в сверкании глаз, то в оскале зубов, то в мелькнувшей гримасе.

***

Что такое культура? Это способность увидеть, на что похож дым из трубы. Это счастье. Особенно, когда удается выразить это в слове, в музыке, в красках. Только для этого надо иметь в душе поэтическое чувство.

***

Бывает, всё просто, как у Пришвина: вот куст, паутина, дятел стучит, ветер шепчет. Кто-то скажет: «пустое»; другой прибавит: «нет идеи». Но не всё так просто, как кажется. Неважно, о чём пишется; важно, что чувствуется.

Во всем океане жизни разлита музыка.

***

Как живём, это ещё не всё. Важно, как умираем. И, может быть, еще важнее, что будет с нами потом. Если что-то будет…

***

Может быть, счастье в том, чтобы не думать о несчастье.

***

Телеспектакль «Странная миссис Сэвидж» с В. Марецкой. Вспоминаются: «Соло для часов с боем»; «Милый лжец» Б. Шоу, с Ф. Раневской и Р. Пляттом. Вот что очищало наши души, растило, поднимало к свету. Помню в «Современнике» «Добрый человек из Сезуанна», «Валентин и Валентина». Я жил театром; почти все мои вечера в Москве проходили в зрительном зале. Потом от драмы я перешёл к музыке. Раем моим сделался театр им. Станиславского и Немировича-Данченко. Всё нравилось мне в нем: и бронзовые ручки двери, и калорифер в сенях, и помещение кассы, и вестибюль, и буфет, и зрительный зал. Я чувствовал себя в раю. И, как Адам, изгнанный из Эдема, скорбел, когда приходило время покидать театр. Я, как и мой герой из рассказа «Лицо в оркестре», мечтал жить в суфлерской будке, только бы не покидать театр. «Прекрасная Елена» Оффенбаха! Моя любимая комическая опера. Слушал несколько раз, а впервые попал на этот спектакль в саду Эрмитаж, где гастролировал Музыкальный Театр летом. Я был поражён. Мне казалось, что я попал в древнюю Грецию, увидел живыми Елену, Менелая, Калхаса. Всё это делало меня счастливым.

***

Писатель должен с кем-то беседовать. Но с кем? Уж лучше с книгой, чем с живым плохим человеком. О себе скажу, что я всё ещё учусь и, стало быть, имею право на сходство формы по сходству переживания. Пришвинские зарисовки для меня такой же источник чувств, какой для него – весь его жизненный опыт. Круг моих впечатлений узок. В последние годы почти ничего нового не вижу, не бываю даже в Москве. Только язык мой ― из жизни. И язык Пришвина, язык моих лебедянских предков, моей московской семьи – с теми же корнями. Его и слушаю.

***

Наивный читатель верит всему. Но если я говорю от лица моего героя, это вовсе не значит, что всё описанное было со мной или я разделяю все чувства моего персонажа.

***

Удивительный мы народ! Весь в разногласиях, разномыслиях, в раздробленности сознания. Судим вкривь и вкось. То власть нерешительна, то слишком решительна. Стоит ей сделать какой-то шаг – и тут же шум, вопли. Вот война в Чечне. Трагическая необходимость, что говорить! Иначе никак нельзя. Очаг пожара и преступности. Кто из здравомыслящих людей станет осуждать спасательную команду за то, что она тушит огонь огнём, если вода переговоров бессильна.

Не так было в прошлом. Больше единодушия, меньше своеумничанья. Больше молились за православное воинство. В жизни не всё можно лаской, приходится и мечом. Что делается в казачьих станицах на Тереке и на Кубани? Казаков убивают по поводу и без повода, безнаказанно. Жизнь человеческая, русская для абреков ничего не стоит. А что делают банды чеченские по всей России? Вырезают лучших русских людей. Разве это не достаточное основание для возмездия?

У жизни строгие законы. Не надо прятать голову в песок, подобно страусу. Такое зло, с каким мы имеем дело, можно победить только силой и твёрдостью. Над мягкостью оно смеется. С вялостью воли не поднялась бы Русь на Куликово поле ― и не было бы России. Пора вернуть в сердце мужество. Справедливость требует действия, не падает сама с неба на голову.

***

Всё на земле чередуется: жизнь и смерть, любовь и ненависть, новый восход и новый закат. Но ничто не повторяется.

Загадка писательства

Писательство ― выход из чего-то к чему-то. Так было и у Пришвина, и у Толстого. Да и у Пушкина, при всем размахе и глубине таланта, сочинительство тоже было радостным входом в себя и выходом из себя.

А ещё писательство ― это преображение мира. Что-то в нём тебе не нравится ― и ты создаёшь свой по образу и подобию желаемого как говорят, в свете идеала.

Но иногда переносишь отблеск существующей красоты, какого-нибудь прекрасного мгновения. Желая запечатлеть его навеки, сделать совсем своим.

***

Передо мной задача: простота языка. Не налипли ли на киль моей лодки литературные ракушки? Без литературы, конечно, нельзя. Но надо, чтобы литература не подчиняла себе. А то пишешь – и чувствуешь, не ты пишешь, а сила культурной письменности твоею рукою водит. Остаться свободным, простым, самим собой много труднее, чем научиться писать литературно. Для этого надо, чтобы не было внешних сил, вожжей, которыми кто-то управляет. Этот кто-то ― извозчик литературы. Лошади его из книжного стойла, колёса на бричке уже не колёса, а полозья, скользят, как по маслу, и вся дорога, как натёртый паркет в танцевальном зале. Телега, конечно, должна быть на хорошем ходу, но землю тоже надо чувствовать.

Понимаешь по себе, что нет ничего труднее простоты. Всё время что-то вмешивается. А творчество ― это чистота, свобода. Так что высшую свободу знает только тот, кто в простоте творит, без посторонних примесей. Всё есть ― и ничего лишнего. Ну и радость от этого тоже самая чистая.

***

От простоты уходят, потому что боятся, что в ней мало красивого. Это от неглубокого чувства. Глубоко вспахивать трудно, но этот труд даёт и большую радость. А неглубокая вспашка даётся легче. И всё вроде бы то же: и борозда прямая, и лошадь тем же шагом идет, и за плуг держишься, но не так, не с тем усилием. И всходы будут не те. Так что всё начинается с вспашки. А уж потом и сев, и прополка, и покос, и веяние, и хлеб на столе. А кто начинает сразу с листа бумаги, тот и пашет неглубоко – и стебли всходов слабы, и хлеб не тот.

Но и в простоте опасность есть, как бы не отойти от искусства, не превратить чудо творчества в простой труд пахаря для хлеба насущного. Бывает творчество как пахота (Лев Толстой), а бывает как полёт: просто подхватило и понесло. Всё там, в полёте ― вся цель, всё богатство, весь смысл. Для меня простота ― это чистое сердце. Почувствовать землю, её притяжение и воспарить ввысь, и снова приникнуть к ней, и снова взлететь.

***

Снова Бунин. Элементы беллетристики у него в его парижский период, лубочности, жира и золота, избытка этнографии, библейской цитатности. Некоторые вещи сейчас воспринимаются как слащавые картинки («Мадрид»).

И ещё видно, что во всех своих лирических излияниях любит прежде сего себя, свои ощущения, муки и радости, услаждается ими. Конечно, это у всех лирических писателей, но всё же, всё же…

***

Неужто источник всего высокого и прекрасного, великого и низкого только в силе эгоизма, которую мы называем «любовью к жизни»? Но отчего же тогда скорблю я об уходе из жизни человека не только мне не близкого, но и враждебного, к гробу которого я не пришел даже проститься, не отпустив ему сделанного им оскорбления? Казалось, я должен, если не радоваться, то испытывать нечто вроде злорадного удовольствия. И, может быть, испытал ненадолго. И простить не простил и зла старался не держать, помня: «Мне отмщенье, и Аз воздам». И вдруг через несколько дней, когда многое уже призабылось, я испытал такой укол жалости и скорби, какого не ожидал. Тоже эгоизм, или чувство неизмеримо более глубокое и сложное? Чувство связи всего живого со всем живым, боли не за себя, а за жизнь. Но, конечно, и боль оттого, что никогда не увижу того, кто жил рядом со мной, был частью моей жизни. Значит, всё-таки эгоизм? Да, но происходящий не только из любви к себе как к единственному, а как к частице непостижимо огромного мира, в котором есть место и вражде, и прощению, и любви, и ненависти.

***

Судьбу изменить нельзя: она записана в Книге жизни, в коде генотипа. Но отношение к ней ― можно.

***

Ничтожное и пустое блестит, кричит о себе, бьёт в глаза. Настоящее же золото лежит, до времени срытое в земле, молча и тихо. Есть нечто более высокое и прочное, чем вкусы и страсти, пустая пена сиюминутных лихорадок.

***

Всякое страдание ранит меня так сильно, остро, долго мучит даже пустяшная неприятность, что уже много раз думал о том, чтобы остановить колесо жизни, в каждом повороте которого таится опасность. Я устал от ударов, не хочу их, сердце моё жаждет покоя, тишины, равновесия, ровного теплого (но не знойного) солнца, живой и мирной красоты, согласной с желаниями природы. Но, увы…

Отчего же такая ранимость: от особого ли устройства нервов, наследственной ли памяти о каких-то тяжелых обстоятельствах? Кто знает! Темна душа наша и непроглядна в истоках своих.

***

«Чистый понедельник» И. Бунина. Как и у Тургенева, тайная психология, скрытая музыка души, косвенные намеки на то, что происходит в неисследимых глубинах души. Как у Тургенева, Лиза в монастырь, так и у Бунина. Но первая без опыта греха, вторая через подспудное очищение, через женскую тайну ― оттого решение и кажется внезапным.

Двойственность души человеческой: внешняя жизнь, с одной стороны, и глубокая внутренняя потребность в очищении ― с другой. У Тургенева путь намечен. У Бунина же ― это тайна «воскресения»; воля подчиняется зову Божию, не слышимому другими, знакам, не видимым другими.

У Тургенева «личные наблюдения над типом русской девушки», у Бунина ― личные переживания от разрыва с Ликой, воспоминания об этом, как не закрывающаяся рана. Может быть, это и есть главный эгоистический мотив рассказа. Остальное ― только живописное усиление боли, художественное её растравливание. Оттого такая непрояснённость, эскизность женского образа. Тайну трогать больно.

***

Подумал вдруг так ясно, что для людей превыше всего не истина, а собственная воля. Каждый навязывает свою волю, думая, что в ней истина.

***

Спорим о свободе. И вдруг мелькнуло: а ведь это так просто! Что такое свобода? Сказано в Евангелии: «Не заботьтесь о завтрашнем дне. Ищите Царства Божия, а остальное вам приложится». Вот лучшее определение свободы.

***

Болезнями и страданиями посмотрела на меня жизнь в начале пути. Да и потом не слишком баловала. Что удивительного, если и я смотрю на неё сквозь эту детскую память и весь опыт болезней и страданий молодости?

***

Есть два типа ума: один беспощадно аналитический. Ему удовольствие всё разрезать, расчленять по жилочкам.

Созидающий же ум целомудрен, наивен и не предвидит многих возражений. И особенно удобно первому нападать на второй.

Совершенен тот человек, в котором едины ум и чувство. Вся мудрость в этом. И мудрецы всех времен это понимали. Наши теософы, символисты «серебряного века» говорили об одном: о сплаве ума и чувства, о «чувстве мысли» или чувстве ума. Так это просто: сокровище лежит перед ними, нагнись, подними, а люди не видят этого, не понимают, бродят окольными дорогами, ищут давно открытую мудрость, принимая за алмазы блеск стразов, а то и вовсе простое стекло.

***

Дерёмся между собою страшно, безжалостно, дико, чаще всего по пустяковому поводу. Я уж не говорю о Гражданской войне! Откуда это в мирном в общем-то народе? Куда девается наше добродушие? Как расточительно, бездарно, бестолково тратим собственные силы, ослабляя себя самих! Калечим друг друга под презрительно-насмешливые взгляды других народов. И на это уходит жизнь. Зачем? Ради чего?

***

Такая жизнь, которой мы живём от рождения до смерти, есть отрицание жизни. Муки ― наш очистительный огонь. И в них, а не в радости, весь смысл нашего существования. Жизни же без ненужных зигзагов, тупиков и ошибок, отчаяния и молчаливого гнёта, нам не дано. Есть только предчувствие жизни, которое мало у кого сбывается, разве что у самых простых, не успевших ни испортиться, ни осознать призрачность надежд. Но где теперь такие люди?

***

Всё лучшее приходит к нам из книг или из рассказов тех, кому удалось пожить в «земном раю», за морями и долами. Книги эти вызывали в нас тоску по несбывшемуся, горько и сладко заставляя ныть сердце. После них собственная наша жизнь казалась убогой. Они пробуждали почти забытые чувства, иные желания, напоминали о более тонком и благородном мире, чем тот, который окружал нас, давил, ломал, лез отовсюду: из щелей, подъездов, из грязных переулков и зловонных улиц. За нашими окнами нет почти ничего, что может радовать, наполнять надеждами паруса, нет попутного ветра в страну счастья, а веет какой-то злой и мёртвой скукой. И мы переносим эту скуку в чужие земли, заставляя содрогаться устоявшиеся миры, и вызываем ненависть и страх.

***

Написав это, выхожу на улицу прогуляться. Первое, что вижу: баба, низкая, плотная. Зовёт кого-то, должно быть, товарища по выпивке: «Эй! Эй!». Нетерпеливо, тревожно, требовательно. Голос гибкий, упруго-хриплый, злой, как жужжание рассерженной осы.

Откуда-то из подъезда выползает мужик, опухший от водки и сна.

***

Впрочем, истоки нашей жизни совсем иные. И, если посмотреть на них другими глазами, со спокойной душой, то многое покажется совсем не таким. И, может быть, всё дело в том, как отзывается душа на запах нашей русской жизни. И нет ничего особенно плохого в нас, если только не наполнять себя злобой, слепотой и нетерпимостью. Избавьте душу от этих чувств – и идите с миром. И мир будет отвечать вам улыбкой. Если же в душе досада и недовольство, то будут и злоба, и страх, и ненависть.

***

Серьезную литературу читают всё меньше. От «тяжёлых» фильмов отворачиваются. Что-то случилось, как будто стержень серьезности вынут из человека. Всё, что глубоко, требует участия серьезных мыслей и чувств, не нужно. Ни Л. Толстого, ни Тургенева, ни Гончарова, ни пьес Горького, ни Бунина. Что-то надломилось. Кончилась эпоха великих мыслей, больших людей. Всё однодневно. Души не откликаются на трагическое. Всё прежнее осмеяно. Изверились во всём, измучились, устали. Не надо величия. Душа не выдерживает серьезности. От этого ёрничество, паясничание.

Что случилось? Отчего мы так внезапно ослабели, что утратили?

***

Полная заботами жизнь лишает людей созерцательности, пути к богообщению, а, значит, к разуму и истине в их полноте.

***

Уже не одну неделю чувствую себя пустым, тусклым, поглупевшим, словно забыл всё, что знал, что передумал. Едва ли не первая мысль после пробуждения: «Ничего-то я не понимаю. Сколько перечувствовал, перестрадал, сколько книг прочитал, был мудрым ― и вот слетело всё, как пух с тополя. И стал я глуп, гол и беспомощен!»

***

«Язычниками» называем мы всех людей, не верующих в Христа. «Язычниками» именуем и наших предков до крещения Руси. Есть в этом нечто унизительное. Презрение к язычникам перешло в христианство из иудейства (Талмуд), где людьми объявляются только исповедующие единого еврейского Бога, все же прочие обзываются свиньями. Подобной нетерпимости нет в индуизме, вообще в ведических религиях.

Иудеи и к христианам относились так же, как христиане к «язычникам».

***

Нужна власть одного мудрого человека, чтобы проявилась мудрость и истина, считал Сталин. Ибо истина не может быть у всех. Она едина и единственна. И он её носитель.

И, может быть, правда, так. Но вот власть достигнута, враги истины уничтожены, загнаны в лагеря: страна обескровлена. И для кого же истина? Для одного человека?

И другая сторона. Сталина нет, истины, нужной для всех, нет, а есть смута, всё увеличивающаяся, в которой каждый ищет истину и не находит.

Кто же прав?

***

Много самоубийств, случайных смертей, несчастий на дорогах, пожаров и т. п. Недовольство, растерянность, эпидемия безумств. Базар жизни кипит. Все торгуют и товаром, и собой, набрасываются на пирог с жадностью голодных, хотя с голоду никто не умирает. Ни справедливости, ни чести, ни простого разума. Одни хватают премии, звания, деньги. Другие удивляются, почему не им, чем они хуже, а те лучше? И, действительно, чем и почему? Принцип один: хватай, где плохо лежит. Нет главного: простого уважения к человеку, к знаниям, к таланту. Да и когда было, скажут мне? Известно, «нет правды на земле». Но это уже не утешает. Нет правды, справедливости, нет и охоты жить.

***

Правда правдой, идеалы идеалами, разум разумом, а стихии нет до них никакого дела. Нет ей дела ни до царей, ни до великих имён, кумиров истории, самой красоты. Всё это только тени в её глазах, игрушки человеческого ума, а она – жизнь.

***

Простоты надо держаться. Но не той, что хуже воровства. Жизнь моя вся почти в четырёх стенах, в чтении, в литературе. Появляется незаметно привычка говорить по-книжному. Меня выручает мой инстинкт слова, память живого языка.

Бояться образованности не нужно. А то некоторые наши писатели доходят до того, что не могут правильно написать слово «одеяло» и чуть ли не гордятся этим. Надо только в образованности доходить до того момента, когда знания в писателе не видны, не лезут наружу.

***

Модно стало говорить о символизме, который прятали семьдесят лет как нечто позорное. Раньше искали буквальности. «Реализм» не сходил с языка. Теперь наоборот. И «Деревня» Бунина ― символизм, и всё ― символизм. Если так понимать, то всё на свете ― символы. Так Шеллинг когда-то и говорил, что весь мир ― только отражение высшего прообраза, всё ― символы высшей действительности, осколки идеального, Абсолюта. Так-то так. А всё же лучше, когда писатель просто и искренно передаёт своё понимание жизни в живой речи, не думая ни о символизме, ни о реализме, а только о правде чувства.

***

Символизм в литературе как попытка вспомнить о первоначальных смыслах слова, божественного Логоса, мировой гармонии, об архетипах сознания. Всё это было в поэзии символистов, от Божьего света до демонизма («… кровавый отсвет в лицах есть…»).

***

Должна быть у каждого начинающего писателя своя священная книга мудрости, своя Библия, книга тайн и чудес ремесла. Такой Библией были для меня дневники Михаила Пришвина «Глаза земли».

***

Есенин был для меня в юности плачем моей души. Значил для меня много, поил горько-сладкой отравой слёз, пел о печали жизни и утратах сердца. Убили ли его наёмные убийцы? Не знаю. Поэта убивают не только пулей и петлёй, но чаще жестоким словом, подлостью, режут и ранят сердце сплетней и клеветой. Кроме того, есть что-то изначально трагическое в судьбе поэта. Остро чувствовал Есенин боль жизни, остро чувствовал смерть, стремился к ней, как к избавительнице от боли. Чувство это было неразлучно у него с чувством жизни от юности его. На это мне возразили, что я преувеличиваю его тягу к самоубийству. Есенин, де, был православный. Ему о самоубийстве и думать грешно. Однако думал. Жизнь сложнее, чем запреты религии. Чувство, которое внутри нас, неизведаннее, глубже и сильнее. И у человека есть свобода воли распорядиться даже собственной жизнью.

Два лика

Бунин и Есенин ― два лика одной русской души. Бунин ― славизм западный и византийский одновременно, славизм княжеский, аристократический. Есенин ― славизм народный, восточный. Бунин выразил совершенство своего типа. Есенин ― несовершенство своего, смуту, хаос, разинщину, пугачевщину. Один ― высота и требовательность княжеская; другой ― мужицкая бесформенность, мучащаяся в судорогах родов, «и дубина, и икона». Чувственное богатство, глубокая внутренняя одаренность и здесь, и там. Мужицкое свинство вызывало у Бунина омерзение; но и сам он был так же чувственен до потери меры, как и мужик.

Тайное учение

Как я отношусь к оккультным учениям? Что-то в них не то. Купил, однако, книгу «Папюса» (доктора Жерара Энкоса), переиздание 1911 г. «Основы оккультизма». Оказывается Николай II и Александра Фёдоровна были склонны к оккультизму. Даже приглашали доктора Папюса ко двору. Да к чему не были склонны в то время весь Двор и декаденствующая интеллигенция?

***

Оккультный, т. е. находящийся за культом, скрытый от непосвященных, но не обязательно связанный с тёмными силами. Важно, какие это знания, от кого. Бог сказал нам через пророков, Моисея и Христа всё, что нам надо знать и исполнять. Но и из этого мы не всё понимаем. Более того, не всё понимали и сами пророки: не всё выразимо вполне на человеческом языке. Несомненно, что и раньше, в эпоху первых сокровенных знаний, Бог открывал людям глаза ума. Без этих знаний невозможно понять далёкую, тёмных времен историю. Нельзя даже понять Библию, книги Египта, Греции, Вавилона, Индии, а через них и замысел Творца.

Беречься нужно не сокровенных знаний вообще, а чёрных знаний, в особенности Чёрной Магии, губительной для души. В таком понимании, оккультизм есть просто наука древности, скрытая от непосвященных. Интересен характером мышления древних цивилизаций.

***

Смотрю запутанные таблицы чисел и знаков. Не это ли знание Христос отменял, давая начало новому мышлению, основанному не на зависимости от судьбы и кармы, а на Божественной свободе, на милости Отца, жертве, прощении и искуплении? Он был началом новой эпохи человечества, от судьбы к свободе. Не волю отдельного лица (своеволия) приносил он, а свободу, основанную на Благодати. Кабала и все её ответвления до Гитлера делали ставку на сильную волю человека, способного силой присвоить себе мудрость и власть, творили человекобога. Христос пришёл как богочеловек. Творил не своей человеческой волей, но волей пославшего его Отца. Сторонники же черной магии творят волей дьявола, отца гордыни.

***

Далеко уходят оккультисты и в толковании Библии, предлагая понимать всё как шифрованный, тайный язык. Но в Библии многое говорится прямо, а не волшебными знаками и переносными значениями. Иначе от Богооткровения останется книга атеизма, материализма древних.

Журнальная культура

Наши журналы народного направления и националистического толка очень далеки от того уровня, на котором стояла настоящая европейская культура России до 17-го года. Вряд ли патриоты эмиграции захотели бы печататься в этих распинающихся за Россию, отождествляющих себя с нею, изданиях. Это Россия, но другая, не европейская, а восточная, языческая.

Славянский гений

Славянский гений, конечно, ни в чём не уступает гению германскому. В нём есть всё: и воинская крепость, и глубина мысли, и пластика чувств. В этом даже и превосходит. Но то гений. Не гений же, середина обычной жизни и характера уступает очень во многом, и, прежде всего, в культуре, точнее, в проявлении бескультурья. Может быть, и тут причина в широте славянской души.

Поведение захватчика

Один мой друг, старый крестьянин Смоленской области, чей дом заняли немцы под жилье своему начальнику и денщику, рассказывал, как немцы, желая полакомиться вишней, срубали целый сук, а то и само дерево, не желая утруждаться сбором ягод по одной. Ничего подобного я раньше не слышал и очень удивился и даже не понял сразу, зачем они это делали. Типичное поведение захватчика: ломать и рушить всё чужое. Хороша культура, переходящая в пакость! Да и только ли это одно?

Но что самое неприятное, так это то, что и некоторые из наших переняли ту же привычку.

Родина

Родина моя ― это мои родные по крови люди, которым я всё прощу (они ― это я). Это друзья и близкие, вообще добрые люди. Это и место, где я родился, вдохнул воздух, изведал первые радости и горе. Но ведь и всякая гниль вокруг ― это тоже моя родина.

Героизм

У Жорж Санда где-то брошена мысль, что есть героизм великодушия. Значит, героизм ― чувство не только воинское. Есть героизм милосердия, духовного подвига, верности себе. Помимо героев войн, есть герои-мученики, страдальцы, герои труда и т. д. Вообще наша история ― пример героизма массового, народного, при неизбежных слабостях людских. Есть, может быть, даже героизм семейный. Недаром «мать-героиня». Но и вся хорошая семья ― это тоже героизм.

Отрицают исторический народный героизм России только люди с низкой душой.

Русская почва

С большим трудом удавалось поддерживать в России порядок, и только крепкой властью. Может быть, потому, что порядок власти никогда не совпадал с народным представлением о порядке. Сказать, что душа русская вовсе не нуждалась в порядке, не была способна к нему, значит, сморозить чушь. Без внутренней и внешней организации никакой человек, никакое общество существовать не могут.

Варяги дали «Русскую Правду», но и после неё и до всё в наших землях ходило ходуном. Тряслось, шаталось, грозило поглотить, затянуть трясиной, закружить и уничтожить. Крепкая власть и церковная дисциплина удерживали Русь, Россию как государство, как христианское сообщество. Нанести удар по этим двум столпам – значило выбить твёрдую почву из-под ног.

В составе России, в самих составляющих её народов, много безответственных частиц. Из-за сырых, неспелых душ мучаются люди, способные к высокоорганизованной жизни.

***

Всё, что происходит, это действие закона возмездия за накопленную внутреннюю черноту. Без покаяния очищения нет ― и потому всё плохое будет продолжаться, пока не исполнится закон возмездия. Если что и смягчится, то только подвижниками и праведниками, которыми, как известно, земля держится. В какой лжи привыкли мы жить, если даже перестали отличать ложь от правды!

***

Не много ли я говорю о плохом? Нет. Его, может быть, в десятки и сотни раз больше. В то же время понимаю, что наше «зло» – больше от глупости, чем от природной склонности к злодейству. Гонкур когда-то сказал Тургеневу: «Вы, русские, более человечны». Может быть, ему это только казалось издалека, или он и в самом деле был прав? Конечно, народ изменился, но не пал окончательно, не возлюбил зло больше добра. Но всё же, всё же…

***

Жёсткая, «неживая», недобрая вода могла стать причиной накопления отрицательной энергии, перешедшей в людей. О воде говорят, что она живая и может даровать и здоровье, и болезни, и добро, и зло. Вспоминаются какие-то «горькие воды Меривы», и: «Приведи нас, Господи, к источникам сладких вод».

***

Холодно. Не топят. В музее Тургенева перед тем, как начать выступление, сказал: «С удовольствием бы походил в нанковом кафтане, но увы… Где его взять?»

Все, даже недруги, заулыбались.

Свобода воли

Думаю о свободе воли в Ветхом Завете. Есть ли она, и насколько? Меньше, чем в христианстве, это ясно. Но допускалась ли вообще, или всё было в воле Бога? Ведь все молитвы в В. З. основаны на одном: «Господи, я прославлю Тебя, Ты же сделай для меня то-то и то-то».

Исполнение Закона также вне сферы свободной воли. Новое в идее Евангелия, помимо любви, воскресения, обращения язычников, ещё и идея свободной воли, резкого разделения Царствия земного и Небесного. В. З. просил счастья здесь, на земле. Новый З. устремлял к небу.

***

Странное утверждение в Евангелии, что Царство Божье берётся силой. Может быть, неточный перевод? Но и неточность не случайна. Нет, не силой оно достигается, а только Верой и Любовью! А ещё больше Милостью, Благодатью Господней. Благодать же суть величайшая загадка.

***

Нет сомненья, что в вере Израиля главное ― чувство исключительности, избранности, господства одного народа над другими. «Проси у Меня, и дам народы в наследие Тебе и пределы земли во владение Тебе» (Псалтирь, псалом 2-й). С другой стороны, чувство это могло возникнуть как самозащита в ответ на преследования. Вопрос в том, что вначале: чувство исключительности, вызывающее нелюбовь соседей, или нелюбовь и зависть соседей к своеобразию народа? Возможно, то и другое одновременно. Евреи изначально в конфликте с этим миром. Аврам ― «другой», в переводе «еврей». Из этого изначального чувства несходства с окружающим миром и происходит сознание исключительности, а потом и мессианства. Более того, всякий «другой» в своём народе ― еврей.

***

Что главное в наших реформах? Для меня это чувство возвращения в мир, удаление «железного занавеса». Нельзя всё время жить в островной изоляции, как жили мы семьдесят лет, превращаясь в какой-то особый вид человечества. Следствие открывшегося простора ― свобода движения, мысли и слова, без которых не может существовать и развиваться нормальный разумный организм.

Сохранить бы разум в этой свободе, в этой оргии опьянения свободой!

***

Отдаваться слепым блуждающим импульсам ― не свобода, а анархия. Свобода ― это способность быть самим собой, а не игралищем страстей. Но что это значит: быть самим собой ― вот гамлетовский вопрос!

***

Перечитываю Гоголя «Нос». Вспоминаю все хитрые толкования этого образа то как фаллоса, то как странной химеры в духе Гофмана. Подумал, что, может быть, это просто гиперболическое внимание к детали, вырастающей в целое, ставшей целым. К той детали, о которой говорил Гёте.

***

«Невский проспект» как слабая тень малороссийских рассказов. Праздника, веселья не вышло. Южный смех на севере стынет. Так Гоголь понял разницу между небом Украйны и стылыми туманами севера, связь человека с климатом.

***

В школе, где я веду занятия по литературному краеведению, попросили заменить заболевшую учительницу. В средних классах даже приятно. В старших ― неинтересно. Девятый «Б» из бывших петеушников ― республика ШКИД. Относятся ко мне хорошо, но совершенно неспособны к учебному процессу.

Нервные силы на пределе. Чтобы восстановиться, ложусь, против обыкновения, рано. Но вот, кажется, мучениям конец. Не надо больше вставать тёмными зимними ночами, усилием воли заставлять себя двигаться, умываться, идти в морозный мрак. Ещё какое-то время ощущаю сладкую усталость по вечерам, почти блаженное предчувствие сна.

Учительница, вместо благодарности, выражает заглазное недовольство. Чем? Но Бог с ней! Главное, что это кончилось.

***

Удивления достойны не только некоторые наши школьные учителя, но и редакторы. По мнению одного из них, нельзя начинать фразу со слова «Вот».

– Но, как же, ― говорю, ― у Некрасова: «Вот моя деревня, вот мой дом родной, вот качусь я в санках по горе крутой…»?

Вспоминается и другое: «Вот парадный подъезд…».

У Тютчева: «И вот опять увиделся я с вами, места немилые, хоть и родные».

Не говорю уж о Библии, где «вот» одно из излюбленных слов.

– Убедили, ― соглашается редактор. ― Только у вас кроме слова «вот» еще и «но» в начале предложения! А уж этого никак нельзя.

***

Мёртвые правила в искусстве вообще немыслимы. Искусство ― не остановленное и замершее мгновение, а вечно живое. И не смерть, а жизнь вечная. «Остановись мгновенье»? Да. Но это влечение не к смерти, а к живой, вечно текущей жизни.

***

Май. Всё дышит теплом. Цветут разом груши, яблони, вишни, черёмуха и сирень. В воздухе облака ароматов. Солнечные веснушки одуванчиков веселят землю. К вечеру 14-го появились первые стрижи. Проследить в конце лета, когда они улетают.

***

Много ли человеку земли надо? Этот толстовский вопрос можно уложить и в два метра в длину и во столько же в глубину. А можно растянуть на тысячи километров. Много ли человеку для счастья надо, тоже ответ растяжимый. При равных условиях человек может быть счастлив и несчастлив в разной мере. Всё зависит от того, какой мерой он счастье и несчастье мерит, чего хочет, какой путь избирает. Одному мало всего. Другой счастлив тем, что есть.

Мы, конечно, не берём крайности: узника в темнице, каторжника на галере, или несчастного, умирающего медленной мучительной смертью. Речь идёт об обычных условиях существования. Избирайте умеренность, смотрите изнутри на мир, как на иконе с обратной перспективой: тогда и несчастий будет меньше.

***

Основа нравственности ― быть, а не казаться. Да, но ведь многие дурные люди откровенно такие, какие есть, и даже не стараются этого скрыть. Очевидно, это правило «быть, а не казаться», хорошо только для людей с совестью. Всякое притворство для них ― искажение состояния души, позволяющее различать дурное и хорошее.

И может быть так, что человек ― актёр и не может без позы, но совесть у него есть, и он страдает от каждого неверного шага. И в глубине души, а то и явно, хотел бы быть актёром только на сцене, а в жизни быть правдивым, тем, кем он себя чувствует, а не притворяться, не казаться. И это тоже требование совести.

В стиле Гомера

Малым успехом (равно как и бОльшим) хвалиться не должно.

Сложилось после чтения Гомера, отозвалось в душе через три тысячи лет после того, как пропел свои стихи древний аэд, как эхо, как обратный ответ, перекличка, прямая связь через сотни рукопожатий.

А вот и подлинный гекзаметр из «Одиссеи» в переводе В. А. Жуковского:

«Люди несходны: одни любят одно, другие другое».

Так сказал Лаэртид, Одиссей многоумный,

На пиру у феаков царя, благородной царевны

отца Навсикаи.

Памятка

Меннипова сатира ― смешное о серьёзном. В таком роде моя «Кукла без имени». Иначе ― меннипея или Меннипова сатира.

Можно и словами И. Ф. Шлегеля: «Взрыв связанного сознания». Связь с эстетикой романтической иронии. И ещё, конечно, это вещь в духе экзистенциализма, бунта одиночки, как и «Была весна», «И просил вернуться».

***

Давно собирался записать о Есенине. Несколько дней в ушах звенят его строчки. Крик открытого сердца! Отсюда яркость красок, звуковых, прежде всего; щемящая пронзительность интонации, очень звонкий голос. Открытость как черта юношеского сознания. Он чувствовал и жил громко ― отсюда скандальность поведения.

И похабничал я, и скандалил,

Для того, чтобы ярче гореть.

Он кричал сердцем.

***

После радиопьесы Ф. Дюрренматта «Ромул Великий». Теодорих заразил немцев заразой славы, власти, грубой силы, национализма. А, может быть, сам заразился ею, как идущей из глубины болезнью немецкого духа. Ромул разрушил латинскую империю, основанную на крови и страданиях других народов, и создал новую на тех же началах, «Священную Римскую империю германской нации».

***

Если народ хочет стать народом героев, это великая беда, говорит Одоакр, князь германцев. Немцы захотели. Славяне не хотели стать народом героев. Но потом и мы поневоле стали таким народом. И стали империей. И всё же не такой, как Римская и Священная империя германской нации. Мы воевали не ради славы, не ради героев и вождей, не ради страха, а ради жизни на земле. И не поэтизировали войну как насилие и смерть, торжество одних и унижение других. Наша военная поэзия скорбная от «Слова о полку Игореве» до афганских и чеченских страниц. Ни песен об Ахиллесе и Геракле, Сиде и Роланде, ни о Нибелунгах, а только о великой трагедии войны.

***

Читаю «Собрание исторических песен» П. В. Киреевского. И всё думаю, что в них такого? Отчего они, такие часто неловкие, неуклюжие, были поэзией народа? И вдруг понимаю, что в них главное: естественность. Не задумывались певцы, как сказать и спеть, а пели, как Бог на душу положит, как вылилось из сердца. И всё – пережитое, непридуманное. Вот в этой естественности, первой свежести чувства и есть их цвет. И вот чему надо учиться писателям и вообще современным городским людям у народных песен: естественности и свободе.

***

Римляне ввели бритье бороды и усов. Волосатое лицо стало признаком варварства. Тем не менее, многие римляне отстояли кто усы, кто бороду. Так было и у нас на Руси.

***

Прочитал одну краеведческую книжку из тех, что умиленно расписывают добродетели земляков, и подумал: «пряничная литература». Оно и сладко, и приятно, и в меру полезно, но нужен и простой хлеб на честной муке.

***

Вывалился с научно-литературной конференции, точно из давильни, весь измятый в свалке самолюбий. Чуть ли не мерещился клубок каких-то возбужденных, не очень светлых, а то и просто тёмных духов. Отчего мне так трудно в таких собраниях? Наверное, причина в моём болезненно развитом самолюбии, в повышенном чувстве личного достоинства. Очень не люблю быть статистом. Помню всегда, что тщеславие ― грех. Знаю, что исцеляет смирение. Но как трудно и малоуспешно это лечение идёт. Редко, редко бывает и хорошо, и уютно, и для души полезно. И как тогда светло на душе!

***

В современном человеке так много избыточной энергии от жирной, сладкой и разнообразной пищи, комфорта и пр., что если нет духовного света, она неизбежно превращается в тёмную силу, обращается на низшее: разрушение, злобу, жестокость и всяческие гадости.

Понимание

Долгое время думал, что то, что понимаю я, понимают и другие. Так это было ясно и просто. Если и бывали споры и несогласия (а они, конечно, случались часто даже между друзьями), то я принимал их просто как другую точку зрения. И, может быть, раньше люди, действительно, лучше друг друга слушали и понимали. Теперь же такого внимания всё меньше.

И оказалось, что то, что кажется мне простым и ясным, не кажется таким многим другим. Сделав это открытие, я удивился и огорчился. И, когда поделился этими печальными мыслями с одной мудрой женщиной, она сказала:

– Милый мой! Откуда такая наивность? Люди так редко вполне понимают друг друга. Что вы хотите? Гармонии? Но её нет в жизни. Понимание ― это редкое счастье.

***

«Слух ― источник более духовного восприятия, чем зрение», ― говорится в Торе (Исход, ХХ, 15, прим.).

Мне ближе слух, звук, мелодия, музыка в речи, пение, чем рисунок и живопись, чем даже изобразительное слово. Изобразительную поэзию без музыки я не принимаю, она не трогает мое сердце.

То, что видит глаз красивого, я люблю: зелень трав и яркость цветов, лазурь неба с нежными пастелями облаков, цветение весны, золото осени, море Айвазовского, «Незнакомку» Крамского, но в самые красивые зрительные образы мне почти всегда хочется влить музыку, даже без слова. Музыка уже таится в молчании образа.

***

Всё проходит на этой земле, всё проходит, что временно. И не только на земле. Само время не вечно. А что там дальше, неизвестно.

Всё обречено времени, а мы это временное любим, страдаем оттого, что приходится когда-нибудь с ним расстаться.

«Не ищите вечного в мире временном, не обольщайтесь надеждой на счастье, не ждите встречи, ибо за ней приходит разлука. И тогда не будете страдать», ― учит Будда. Но ведь это и не жизнь!

«В любви (не к себе, а к Богу) находится источник текущего сквозь время счастья, вечного блаженства жизни бесконечной», ― учит Бог Нового Завета. Если бы это было так! Но возможна ли жизнь бесконечная для конечного маленького человека? Он ли в ней растворяется, или она в нём продолжается? И не устанет ли он от жизни вечной? Да и страшно: ну, как там опять что-нибудь приключится? Ведь это жизнь, движение, борьба. И потом, если уж Вселенная не вечна, то как может быть вечным человек?

***

Красиво сказано в еврейских книгах: зло это «шлак золота», «гуща вина, вода с осадком». Ещё говорится, что мир Сатаны там, где строгость Божья отделяется от милосердия.

Будь строг, но милостив. «Не вели казнить, а вели слово молвить». Строгость с милостью ― отражение Божественного единства в помазаннике. Такова мистическая природа Бога. Любовь ― изначальная Его природа. Строгость ― для воспитания человека, для исправления падшего мира.

***

По Библии Бог избрал народ Авраама и Исаака своим поручителем на земле, исполнителем Его воли не потому, что Израиль был самым лучшим, а по прямо противоположной причине: потому что он был одним из самых грешных и нуждался в Боге. «Я подобрал тебя на дороге, когда ты лежала в грязи окровавленная», ― сказал Господь. На верности был заключён Завет. Так, самый последний становится первым по воле Избравшего. И, чувствуя в себе Божье присутствие, Иаков-Израиль позволяет себе всё, даже спорить и бороться с Богом и нарушать его закон. Отсюда свобода и смелость мысли.

***

Кто как молится? Одни, погружаясь в себя, поднимаясь в высшие миры и пребывая и странствуя там. Другие, прося: «Господи, сделай для меня то-то и то-то!» Одна молитва созерцательная, медитативная. Другая ― прагматичная. Высшая молитва ― созерцательная, бескорыстная; созерцая слово, звук или чувство, познаёшь одно из свойств Создателя.

***

Европу давно упрекают в рационализме, оскудении духа сравнительно с Востоком, Но, может быть, это не так. Что, если Европа нашла равновесие ума и сердца, которое не далось никакой другой культуре, отыскала искомую «меру вещей»? Европейцы естественны, просты, не скудны сердцем и не бедны умом. Из этого и произошла великая и, пока неповторимая, цивилизация. Может быть, это если не рай земной, то преддверие рая. Но рай земной противопоказан грешному и слабому человеку. Дети Адама становятся слабыми и ещё более подверженными греху. А слабыми в жизни быть нельзя. Соседи почувствуют это и, кто знает, как себя поведут.

***

Европа мы или Азия? Или Евразия? Говорят, то и другое. Но всё же, в какую сторону двигаемся? Не в обе же одновременно. Или именно в обе? Цветение нашей культуры со времен Петра происходило по-европейски. Свежий ветер шёл с Запада. Пусть наша культура евразийская по необходимости, но по свободе воли она тяготеет к Западу.

Нельзя представить себе, что у нас были бы Пушкин, Тургенев, Толстой, Достоевский, если бы мы смотрели только на Восток. Нет, не зря острие нашего внимания было направлено на Запад. Это меньшее из зол, это путь к жизни. В культуре ― оправдание сделанного нами выбора. Мы остались самими собой. Срединное наше место на карте мира уравновешивает крайности Запада и Востока.

***

Культура наша двойственная, и душа тоже. Одна её часть обращена к Западу: это светская культура. Другая ― к Византии, древнему восточному православию. Это её верующая христианская часть.

***

Не есть ли одна из разгадок истории Руси в том, что собственно славянское зерно не развивалось у нас вполне. Господствовало то варяжское, то тюркское, то монгольское начало. Правда, тут же встаёт вопрос: что такое славянское зерно? И это ещё большая загадка, чем тайна «русской души», многосоставной по своему содержанию. Удельный вес какой критической массы стал решающим?

Жизнь и судьба, как из зерна, вырастают из характера.

Наша первые книги на кирилице

Первыми переводами на славянский язык наших просветителей были: молитва «Отче Наш…» из Евангелия от Матфея, и начало 1-ой главы Ев. от Иоанна «В начале бе Слово…».

***

Кабала различает три элемента, три уровня души: нефэш, руах, нешама.

Низшие души не понимают настоящего благородства. У них всё перевернуто, поставлено с ног на голову: плохое и хорошее, чёрное и белое. Мертвецы, живущие для смерти.

***

Катарсисом поверяется, есть ли в произведении искусства божественная искра или нет. Писатель пишет добросовестно, чисто, гладко, придраться не к чему, да и незачем. Но не волнует, потому что идёт поверху, внешним слоем сознания ― и потому катарсиса нет. Другой же пишет, как дышит, и неровно, и взволнованно, и прерывисто, но волнует. Сердце читателя плачет ― есть катарсис. Но таких писателей всё меньше, а грамотных, поверхностных беллетристов всё больше.

Штрихи к портрету одной дамы

При всём своём несомненном уме и вполне достаточной славе она разделяла предрассудок, свойственный посредственности. Он состоит в том, что для сохранения авторитета надо не признавать чужих успехов, ни за что, ни при каких обстоятельствах не уступать своего места под солнцем. Она даже не слишком задумывается над этичностью такого типа поведения, считая это неизбежным средством в жизненной борьбе, атрибутом социального дарвинизма. И это притом, что разделяет все основные положения религиозной христианской морали, как 10-ти заповедей, так и Нагорной проповеди.

Этюд лица

В литературном кружке говорили о способах создания портрета. Есть портрет прямой, зеркальный, с перспективой и без, дальнего и ближнего плана, косвенный и т. д. А есть портрет без портрета, как, например, такой: «Тень упала на его лицо. Оно стало невидимым. Облик его померк».

Неудавшийся эскиз

Белый клочок дыма резвым подростком быстро нёсся по небу. Повыше дремали неподвижные, не желавшие движения, розовые волокна.

Записал не сразу, только придя домой. Первое впечатление или исчезло или не было поймано. На улице всё было схвачено в едином слаженном образе. Нет, впечатление не передашь ни логикой, ни правильным грамматическим порядком. Но разве западное искусство утратило эту способность передавать образ внелогическим способом? Пейзажи Г. Флобера, например, «поток сознания» Д. Джойса и М. Пруста, или тайная музыка Э. Хемингуэя?

***

Вижу новых людей, здоровых, сильных и скучных, жестокосердных, лишённых обаяния, ни то, ни сё, ни злодеев, ни ангелов. Сердце их не захлестывает ни страсть, ни ненависть, ни пронзающая жалость.

***

Б. Зайцев «Жизнь Тургенева». Умно, зрело, с достоинством, знанием той жизни. Точность мысли, своеобразное строение фразы. Но со стороны, на расстоянии, с прохладцей. У меня, в моей повести, изнутри, порывом сердца, внутренним чувством. Этим и отличается биография от романа, художественный подход от всякого иного: щедростью сердца.

***

Читаю новые литературные журналы. Многие авторы одержимы стремлением к простоте. Оно и раньше пышности не замечалось, но теперь какое-то физиологическое желание опроститься до уличной примитивности и в сюжетах, и в языке. Всё яркое мешает, кажется лишним и не уважается. Естественно желание простоты, но так же естественно и желание метафоричности. Без метафоры происходит скатывание к беспредельной простоте.

***

«Никогда не забывать о фоне повествования. Сдержанность в тоне. Меньше прилагательных. Не надо длиннот в предложении», ― читаю в одном журнале для начинающих авторов. Длиннот не надо, согласен, хотя иногда и без них не обойтись. Иногда они даже необходимы. Прилагательным-то место всё же оставим. Куда же без них? В них краски. Какой народный язык без эпитетов? А о подробностях ещё Гёте сказал, что они ― «бог литературы». И вообще, если общее настроение требует, не бояться ничего, писать, как хочется: и длинно, и коротко, и просто, и сложно. И к чёрту грибные авторитеты! Сегодня они есть, а завтра уже сошли.

Время, говорят, не то, чтобы писать, как Л. Толстой или Тургенев. Но есть время на календаре, и есть время внутри нас. Время ― это последствия наших поступков.

Самовыражение

Самовыражаться может каждый и по-разному, даже в стихах, иногда нецензурно. Но самовыражение ещё не есть поэзия. Не каждому выражающемуся дано быть поэтом.

Стиль

Стиль может быть простой, почти аскетический. «Ветер завыл. Сделалась метель» (Пушкин «Капитанская дочка»). А может быть многокрасочный, с деталями и подробностями, с эпитетами, придаточными предложениями. Внутреннее чувство, слух скажут, где прибавить красок, где – нет.

Для малой формы (бунинских «кратких рассказов») уместен простой синтаксис, при внутренней напряжённости, подтексте. Для крупной формы – более сложный язык, выражающий сложные авторские чувства и задачи, как в «Жизни Арсеньева». О Л. Толстом же и вовсе помолчим.

Застывших правил нет. Музыка и чувство диктуют писателю, какую форму избрать, какую песню петь.

***

– Вчитываюсь в каждую фразу, в каждое слово – не могу вчитаться, – говорит иной читатель, сталкиваясь с непривычным для него способом выражения.

Не надо вдумываться в каждое слов, в каждый знак, вгрызаться в смысл. Улови звук, поймай мелодию – и дальше всё пойдёт, как по маслу. Ты поплывёшь по течению волшебной реки. Река же течёт, не думая о мелях.

***

Литература наша, как и вся жизнь, в совершенном упадке. Тёмное и чёрное окрашивает страницы журналов и книг. Всё в прошлом и нынешнем плохо. Мы мстим прошлому, унижая и настоящее. Время черноты. Прорвался гнойник. Чума собирает обильную дань, и, кажется, выздоровления уже не будет. Но эта болезнь пройдёт.

***

Русская литература 19 века продолжает оставаться кладезем идей и образцом стиля. И напрасно некоторые из нынешних в самоуверенности своей «колеблют её треножник», воображая, что превзошли своих учителей. Это начали футуристы. Но верно сказано: «Ученик не может быть больше своего учителя».

***

Небо яснится. Что-то детски весёлое, улыбчивое в голубеющем воздухе. Господи, как сладка жизнь! И как редко это замечаешь. И как это печально и больно: жить, чтобы умереть!

***

Что-то мешает писать, запускать машину на полный ход. Вода в переполненном сосуде должна сама перелиться через край. «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон…». Не надо и нельзя торопить рождение раньше срока. И даже если его вообще не произойдёт, такова воля Божья. Печать молчания на устах тоже признак поэта.

***

Продолжаю в институте курс по «Серебряному веку». 20-е годы. Какой пышный и буйный расцвет перед большой неволей! Жизнь ещё кипит, слетают головки цветов под саблей и косой, но почва ходит, дышит, расцветая всё новыми яркими злаками. Некоторые головки никнут, закрываются в предчувствии близких заморозков, засух, но луг всё родит и родит новое изобилие. Ренессанс перед инквизицией.

***

«Серебряный век» ― это культура, а не время, не стиль, ибо вилась его кудель и в 30-е годы, и в 40-е, и далее; вьётся и теперь. «Серебро» просвечивало и в «золотом веке». Что такое «пушкинская плеяда», как не серебряные нити, серебряные струны в золотой арфе Аполлона?

***

Не пора ли относиться к «Серебряному веку» не как к параду имен, к экзотическому саду, а как к целому явлению, к культуре, в которой каждая звезда и звёздочка не пропали в пространстве вселенной, а жили и продолжают жить? Из их света и тени и состоит небесный свод поэзии.

***

«Серебряный век» ― не игрушка, не набор дорогих побрякушек, а целый музей, алмазная палата, в которой каждое имя блистает, как бриллиант своим особым блеском, и из которой ничего за деньги не продается, всё «не имеет цены» и даётся даром принимающему сердцу. Каждое имя ― целый мир. Век этот много глубже и интереснее, чем может показаться на первый взгляд. Он представлялся в наших учебниках как игра формы, изыск и соблазн, как декадентский выверт, уклон от большой дороги литературы.

***

Поэтов, артистов упрекают в слабости психики, разумея под этим хрупкость и впечатлительность. Но не все поэты и художники таковы. Сильные натуры есть и здесь. Тонкость чувств ― не слабость. Главное же: без этих качеств нет культуры. Общество «сильных» ― это мускулистые торсы, тупые головы, грубость и жестокость, отрицание культуры и истории вообще.

***

Культура как равновесие между инстинктами и просвещенным разумом и чувством.

***

В эпоху перемен нельзя без жертв, говорят реформаторы и революционеры, и идут к цели, не слушая стонов людей, из которых мостят мосты и строят дороги истории. Равнодушие, ненависть и презрение государства к людям приводит, в конце концов, последних к таким же ответным чувствам.

***

Да, жить в России ― это миссия, особое назначение. В ней всё другое, не так, как в остальном мире. Говорят, кто жил и мучился в России, уже заслужил рай.

***

Не жизнь опротивела (жизнь ― это благо), а такая жизнь-существование.

***

Задача искусства в примирении с жизнью, с природой, с Божьим миром, а не разлучение, не дисгармония. Искусством надо жить, а не закрываться от жизни, и, тем более, не убивать жизнь, множа в ней зло.

Поэт, художник проявляет в слове то, что уже существует в языке мира.

***

Говорят, в музыке возможности гармонии почти исчерпаны. Ищут новые созвучия, находят, но слушать невозможно. Так же и в поэзии. Благозвучие стиха будто бы исчерпано. Повторяться невозможно. Пусть скрежет, но новое. Однако при этом исчезает красота. «Да, ― скажут, ― это ново, любопытно». Но душа не дрогнет, не отзовется. Где же искра жизни, ответное чувство? А ведь без этого искусство существовать не может. Божий мир и Божье Слово красивы. И говорил Создатель так, чтобы его поняли.

***

Стихи И. Бродского как бы с того света, с луны. Иногда поражают нездешностью, чаще оставляют в недоумении. Увлекательное путешествие, но как бы по ту сторону жизни, на полузнакомом языке. Технически очень интересно, хотя и монотонно, как заклинанье, со своим взглядом и ключом, вглубь идей и явлений.

***

В сущности, человек живёт надеждой. И верой в то, что надежда исполнится. Вот почему молодость счастлива, несмотря на несчастья. А когда вера и надежда уходят, жить становится нечем. В чём же секрет надежды ― этой иллюзии счастья? В неиспытанности того, что желается, в молодом аппетите, в голоде чувств. Сытый же умирает. Ему уже нечего желать.

Счастье ― это свежесть чувств, детство души.

***

Какая идёт борьба, сколько несправедливости! Писатели враждуют, завидуют друг другу. Так много мутного, лишнего ― и кажется, что никто никому не нужен. Но если в будущем наступит великое оскудение! Тогда каждая сохранившаяся строчка будет читаться с благодарностью, радовать и питать душу, как при начале письменности; будет казаться чудом, как при изобретении печатного станка. Что сейчас в спешке ― ничто, копейка, мимо чего проходят, как мимо сора, то в будущем ― целый рубль, сокровище, и нашедший его ― богач.

***

Наконец-то по-настоящему тепло. Сухой лёгкий жар, пестрящая солнечными пятнами листва. Люблю жаркое лето, когда можно ходить в лёгкой одежде, пить холодное, плескаться в воде ― и не болеть. Удивительное чувство после зимы, когда нельзя шагу ступить без осторожности.

Но лето проходит, как и всё на свете.

***

Сколько пишут о Пушкине: книги, доклады, диссертации, а свежего мало. Исключение ― Валентин Непомнящий. Самое имя Пушкина ― «притча во языцех». Он бы, наверное, пришёл в бешенство и послал бы своих толкователей куда подальше. Уже не человек ― кумир; рядом как будто никого, один в степи. Исполин, титан, а титаны, как известно, борются с богами. Как трудно, должно быть, душе его выносить жуткую тяжесть такого груза. Глянец, глянец и глянец во сто слоев. Несчастье ― такое безжалостное внимание. Нет укромного уголка, куда бедному Пушкину можно было бы укрыться.

***

Изучены подробности, открыты тайны, а Пушкина как не было в душе у многих, так и нет. Голос его, «душа ― в заветной лире». Он оставил нам свои стихи, а не жизнь.

А кто не слышит голоса поэта,

Тот только варвар, кто бы ни был он.

И.-В. Гёте

***

Что вообще стоит наша жизнь? Пока мы здесь, тело наше и болеет, и радуется, с ней вместе и душа. А уйдём… останется только звук, отзвук, да и то от многих недолгий.

***

Телу моему в болезнях плохо, но и в этом состоянии я могу думать не только о хворях, воображать что-то, уноситься куда-то в пространстве и времени. Свободна только моя душа; тело ― нет.

Вот сейчас, несмотря на головную боль и ломоту в костях (грипп), переношусь в прошлое, в родной переулок, вышагиваю вдоль стен домов, вижу свой дом и соседние дома, школу напротив, трамвайные пути… Могу лёгким усилием оживить лица и движения друзей и недругов. Голова болит, но душа моя свободна. Что заботиться о теле? Оно все равно обречено. И вся-то жизнь телесная мало стоит.

Думаю об этом и в то же время смотрю в окно на дорогу. Там проносятся туда и сюда автомобили. Рождается метафора: «с крысиной наглостью проносятся остромордые иномарки».

Включаю ненадолго радио. Мелодии Востока. Тягучие, заунывные и бесконечно печальные, как будто жалуется и плачет душа падшего человека, изгнанного из рая. Люди Востока ещё помнят об этом.

В ранней юности, брошенный в этот город как в бездонную яму тоски, как-то вечером, уже в постели, услышал индийское сказание о принце Народе и вине (музыкальном струнном инструменте, на котором он играл). Густая, глубокая печаль лилась из звуков смычка и струны; прошлась по сердцу и так и осталась там.

***

Утром всё так же плохо. На минуту радио. Песни-рок на иностранном языке. Хрип, рёв, истошные крики, судороги, точно беснуется ад, радующийся, что прорвался на землю. Потом что-то ритмически-монотонное, переходящее в визгливое, с мужских обертонов на женские. Бессмысленные песнопенья ополоумевших сирен.

Выключаю ― и сразу тишина, в которой таится всё: молитвы и плачи Востока, божественные мелодии Моцарта и Чайковского, и дикий рёв беснующегося, ненавидящего божественную гармонию Зверя.

Сократ

Перечитываю «Диалоги» Платона. «Апология Сократа».

Школа безупречной логики. Напоминает «Логику» Аристотеля, над которой я бился в шестнадцать лет в читальном зале библиотеки в теплые майские вечера, постигая софизмы о птице, которая пела за окном, знать не зная ни о логике, ни об Аристотеле, ни о Платоне с Сократом.

***

Вспоминания о Льве Николаевиче Толстом, думаю, что главное в этом человеке ― нравственная требовательность к себе, поиски истины в свете совести, как с фонариком в руке. «Не спи, душа!» ― говорит он. И всё, что заключено в десятках томов его сочинений, можно заключить в эти три слова. Вот что привлекает. И, конечно, расцветающее в сердце чувство мудрости. Свет её приятен, поит душу молоком жизни, и повзрослевшая душа входит в мир, где неприятное и обидное становится мельче, чем это казалось в минуту обиды и потом, в целые часы боли и смуты. Душа свободна и счастлива, и способна простить обидчикам, как детям неразумным, «не ведающим, что творят».

***

Славянская душа по природе своей мягкая, уступчивая. И этим пользуются наглые люди. Но, когда она ожесточается, то отвердевает, становится суровой, непроницаемой для жалости и страшной для врагов.

***

Сомнение подрывает веру в свои силы. Привыкший сомневаться человек, теряет веру в себя. Так же и народ. Сомнения Гамлета, нерешительность ― это враг изнутри.

***

Не должно быть кротким правителю при буйстве народном, при глумлении врага ― тем более.

***

Демократия ― не только царство свободы. Она поднимает и личную общенародную ответственность за судьбы страны. Вместе с тем увеличивает и гордыню.

***

Чем отличается романтизм от реализма? Предметом, темой, стилем? Есть литература романтизма, написанная вполне рассудочным языком (Гофман), и есть книги реалистов, выплавленные из раскаленной породы (лирические страницы Тургенева, Толстого). И даже, более того: у одного и того же писателя есть страницы спокойные, с сознательно организованной речью, даже когда пишется о подсознательном, и есть поток беглых чувств. Тогда меняется и речь: лаконизм, скрытые ассоциации, особый стиль, ритм, свойственный музыке.

Думаю, литература разделяется не на романтическую и реалистическую, а на сознательную ― и поэтически вдохновенную, пророчески неясную, как в «потоке сознания». Одна трезва, другая опьянена звуком, волнением чувства. У первой смысл на первом месте, у второй смысл – в слугах у звука и чувства.

***

Редкая книга читается так, как роман о Тристане и Изольде: наивная средневековая сказка, но полная такого живого любовного волнения, что сердце невольно откликается. И вот: главное ― это чувство, изливающееся в звуках и словах, речь как образ этого чувства.

***

«Насильно мил не будешь…» Как мудро и давно это замечено! Самые благие намерения будут отвергнуты, если они навязываются силой. Отчего не действовали самые справедливые предупреждения, пророчества? Свободная воля дороже человеку самого мудрого разума. Она стихийна, она старше разума. Это низшая свобода, но справиться с ней разуму удаётся далеко не всегда. Когда же разум диктует своё решение, возникает сопротивление. Как у Достоевского: «Хочу по своей, по глупой воле пожить…». Нет и быть не может ни идеально разумного человека, ни идеального государства.

Ревнители порядка! Вы правы, поправляя нас и даже поучая. Но, поправляя, не погасите души. Помните, что ваш порядок ― дело важное. Но не важнее жизни!

***

Страшна и мучительна не жизнь и смерть, а наше представление о них, сознание, усиливающее во много раз муки и страхи, особенно ночные.

***

Хорошо просыпаться, когда утро в полном цвету. Все сомненья, предутренние тени, болезненные призраки и страхи позади, забылись или рассеиваются, подобно лёгким облачкам. Только чистый радостный свет в освобожденной душе. Ни намёка на неопределённость, на томительное ожидание промежуточной поры. Всё четко, ясно. Тени смыты. Солнце уже начинает свой победный путь. Жизнь идёт в славе и торжестве. Да благослови, Господи, души давших нам жизнь на этой земле, чтоб и им было хорошо в обителях Твоих, в чистом свете, ласке, тепле и покое!

***

Утром после тревожной ночи ― в церкви Пресвятой Троицы. Служба кончилась. Двери открыты. Служительницы моют храм к Пасхе. Люблю бывать в церкви после службы. Так умилительно, как в Доме Божьем, не чувствуешь себя больше нигде. Может быть, это чувство пережили наши предки в византийском храме, пораженные не только яркостью росписей и блеском утвари. И то, что почувствовали, назвали Красотой, имея в виду не только благолепие убранства, одежд и обрядов, но и лёгкость духа. «И не знали, где мы: на земле или на небе».

***

Хорошо быть в храме наедине с Богом. Такой покой в душе, такая высота!

Подумал о своей повести (тургеневской). Написаны многие её страницы в таком состоянии сосредоточенности, собранности, что и от читателя потребуется такая же сила внимания.

Цветная фотография с портрета Тургенева Харламовской кисти. Такие печальные глаза, такая привычная боль, и жалость, и далёкие слёзы, и обида, и ещё что-то затаённое, трудноуловимое. Как передать душу этого человека? Мысленно спрашиваю, то ли я делаю, не обижаю ли? Иногда кажется, что он смотрит скептически, даже неодобрительно; иногда, что улыбается, «ничего, можно».

***

Вечером этого дня в темноте на кухне слушаю «Встречу с песней». Как много хороших песен за тридцать с лишним лет! Как много счастья! Время прошедшее, невозвратное оживает в голосах давно ушедших людей, детство моё с патефоном в окружении родных лиц, юность с её мечтами, болью разбитых надежд!

***

Год, наверное, на полке моей стояли два тома поэта И. Елагина. Издание очень хорошее, на отличной бумаге с графическим портретом автора на суперобложке. Мне подарили их студенты-заочники «в благодарность за знания». Ничего об этом поэте я не знал. Заглянул и забыл. Подумал: подарили, как дарят иногда, желая сбыть балласт с рук. Пренебрежительно даже думал: «Какой-то Елагин! Чем замечателен, что так издали? Из-за его эмигрантства?» Стихи показались совершенно непоэтичными. Может быть, открыл не на той странице. Я признавал тогда только поэзию музыки, с мелодией на первом месте. Теперь же открыл сборник ― и пелена с глаз. Какой талант! Какое сокровище! Какие неожиданные образы, удивительный язык! Необычное зрение, слух! В обычном состоянии такие образы и сочетания слов не придут в голову. И трагическая судьба…

***

Да, есть поэзия настроения, она передается через мелодию, интонацию, звучание авторского голоса. Но есть и поэзия, прошедшая через мысль. Поэзия непосредственного переживания, вся заключённая в чувстве музыки, и поэзия, рождающаяся в разреженном воздухе гор: она холодновата, а непосредственное чувство не хочет холода высот, а хочет ласки и музыки. Но это для какой души, скажите вы ― и будете правы. Ведь есть опасность заласкать душу, усыпить, убаюкать. В угоду звуку легко пожертвовать содержанием, смыслом, что немаловажно в поэзии. Поэзия мысли взыскательнее, ищет новые образы, избегает банальностей. «Поэзия должна быть глуповата»? Только в том смысле, что ей не надо умничать, но она умна даже и в бормотанье своём. И не всегда поэзия обречена петь; она может говорить и простым человеческим языком, хотя от музыки ей всё же никуда не деться.

***

Отчего современная поэзия так немузыкальна? Боится банальностей? Резонно. Или музыка стиха исчерпала себя? А, может быть, поэты воспитаны на грубых отрывистых звуках? Главное, конечно, катарсис. Если стихи достигают своей цели, при всей своей «немузыкальности» и грубости, значит, это поэзия. И все же…

Раньше поэты пели, как птицы, а теперь работают, как каменотесы. Но и в той, и в другой культуре есть своя красота.

Поэтесса

Она говорила о стихах, о музыке, о волшебной тайне поэзии, а я думал, к чему всё это, смотрел на её лицо и руки, и мне было отчего-то неловко.

Скорее бы всё это кончилось, думал я. Какая скука!

Несколько раз я вздохнул, посмотрел на часы. Она ничего не замечала.

Я вспомнил героя какого-то рассказа Чехова, который хлопнул папкой по голове замучившую его своим чтением писательницу Мурашкину. И суд его оправдал.

***

Что ни говори, в стихах должно быть настроение, музыка, живое дыхание.

От сочинения стихов развивается внутренний слух, способность инструментовки. Однако это ещё не поэзия. Для поэта это важно, как для певца – музыкальный слух; но нужен еще и голос, и музыкальная канва, и все её наполнение.

***

Всё ищу слово, которым бы определилось бы моё отношение к литературе постмодернизма. Вероятно, это отсутствие серьезности, глубины и сердечного лиризма. Дефицит мягкости. Постмодернисты её стесняются; лучше ёрничать, чем быть сердечным. Влияние современного города с его размытыми нравственными чертами; каток прошёлся по душам и катит дальше, всё давя и подминая. Здесь прошёл разлом, разрыв, борозда, превращающаяся в пропасть, разделяющую литературу новых текстов и искусство «стариков», с их лирико-музыкальной традицией и песенностью.

***

Но любая поэзия, даже газетная, божественна по сравнению с тем, что делается и о чём пишется в жёлтой, полосатой и чёрной прессе. Многие поняли демократию как свободу греха, низших инстинктов. Но можно ли давать порочным инстинктам свободу действий? Ответ как будто очевиден. А, тем не менее, он составляет предмет спора в печати и на высоких трибунах. О том, что такое свобода, что позволено, спорят и философы, и религиозные пастыри разных толков. Здравый смысл, античные толкования свободы и справедливости, заповеди основных религий ― все в один голос говорят, что разнузданность это не свобода, а рабство сатане, служение ему. Но мир не хочет с этим соглашаться. Ему хочется сатанизма.

***

На литературном вечере говорил о том, что поэзия меняется, отзываясь на скрежет и грохот жизни. И было чувство, что здесь что-то не так. Потом, придя домой, отчетливо понял, что муза вовсе не должна отзываться теми же звуками, какие издаёт улица. Сила поэзии в том, что она способна преодолевать закон тяготения времени. Меняются наши чувства и слух, и эти изменения могут повести и к лучшему, и к худшему. Как остаться на высоте поэзии посреди мусора, воя и скрежета зубовного ― вот задача!

В конце концов, всё дело в силе поэтического чувства, в его искренности и правде. Но разве «правда» века сего ― вся Правда?

***

Насытиться днями жизни ― и тогда смерть не страшна. Она как сон после приятных трудов и лёгкой усталости. Вспоминаю, что так и у Платона в «Апологии Сократа», и в Библии: «И умер он, насыщенный жизнью, и приложился к народу своему…».

Особенности поэзии

Она умеет говорить не прямо, в лоб, а намёками, создавая настроение. Сказать многое, не сказав ничего прямо. Хотя бывает и наоборот.

Поэзия звуковая, поэзия изобразительная, и поэзия смысла не то же самое, что «поэзия мысли», которая «как соль в воде, растворена в музыке». Евг. Винокур о стихах А. Фета.

***

Не могу понять, как это люди живут, что-то делают ― и всё это с чувством вечной жизни. А потом всё больше ощущают приближение неизбежного конца. И умирают. Всё оказывается бессмысленным. Ничего нет более странного.

Хотел бы сказать об этом в стихах. Но зачем?

***

Спорим не слыша друг друга. Истина, де, рождается в спорах. А надо бы сказать: истина вырождается в спорах. В спорах же рождается истина о том, что нет единой истины, а есть стремление к тому, чтобы оставить последнее слово за собой.

Хорошо сказал М. Пришвин: «Разговор выявляет желание первенства, а внимание помогает найти друга».

***

По телевизору фильм «Кабаре». Вспомнил, как смотрел его в 80-е годы. Было неприятно. Болезнью, распадом несло от этой ленты. Так что виноваты в приходе коричневой чумы не только «белокурые бестии» из Мюнхенской пивной, но и те, из «кабаре». Простые люди инстинктивно боялись болезни распада, ненавидели богему ― и этим воспользовались нацисты. Люди из кабаре были одним из катализаторов фашизма.

То, что в фильме выдается за гуманизм, есть вырождение.

***

Наши либералы никогда не спрашивают у народа, что ему нужно. Они убеждены, что понимают всё лучше всех и что их желания есть желания всех. За либерализм без берегов и «без предела» народ и ненавидит их как разносчиков чумы, отравителей колодцев жизни.

***

Тургенев не разделял половую любовь на моральную и аморальную. В его понимании это чувство вне этики и всегда в противоречии с моралью. «Любовь ― болезнь».

***

Самая большая мудрость держать себя в состоянии счастья. А что такое счастье? Это близость к творчеству, жизнь по его законам, а не по законам случайности и стихии.

***

На прогулке возле дома в нашем саду. Бывший деревенский житель, с двенадцати лет на тракторе. Мужики все на фронте. Одни бабы да пацаны. Трактор старый.

– Остановится, зачихает, я кручу, кручу ручку ― не заводится. А пахать надо. Женщина со мной работала, здоровенная такая. Вылезет из кабины: «Ах ты, мать твою так, что ж ты? Дают тут на мою голову…»

От него пословицы и прибаутки:

«Чай не пить ― какая сила? А попьешь ― совсем ослаб».

«Ох-ха-ха! Ох-ха-ха! С кем ты будешь жить, сноха?»

«С богом, батюшка, с богом!»

«Ну, пусть тебе бог и лапти плетёт!»

«Господи, господи, все люди толстые, один я сирота, не пролезу в ворота».

***

В счастливые минуты душа поэта живёт в ином мире, а тело принуждено влачиться по земле, удивляя окружающих своим странным видом. Таким всё кажется чужим, ненужным, случайным, далёким от того, что видит, чем живёт душа!

***

Среди тайн творчества есть одна, о которой художники часто и не думают, даже на словах отвергают: это состояние души, то, что М. Пришвин называл «творческим поведением». Можно быть каким угодно, но если в душе есть творческое поведение, музыка будет звучать. Если нет, будет одно модное порхание по темам и словам.

Новые времена

2000-е гг.

Да, дневники могут стать главной книгой, когда всё уже позади. Тогда достаточно капли, намёка, чтобы душа заговорила неясным и беглым сновиденьем. Большой, шумящий, буйный мир только обтекает душу, но уже не позовёт, не обманет.

Память глубока, как колодец, на дне которого можно увидеть не только своё отражение, но и образ всего пережитого.

***

Вот и дотекла река времени до порога третьего тысячелетия. Что там за ним: водопад Сивуч, Ниагара, или спокойное течение? Судя по шуму вод, тихого плавания не будет. Посмотрим. А пока оглядимся. Много мы сказали дурного о прошлом. И как бы не догнало нас эхо выпущенных в прошлое стрел.

***

В нашей разъедающей самокритике мы не знаем меры. Складывается образ народа, заплёванного, затыканного и болезненно самолюбивого.

Невнимание, неуважение к человеку отравляют его кровь, парализуют способности и волю, веру в себя. Это так и в отношении к целому народу, и многое объясняет в его характере и судьбе.

***

Современное искусство всё более становится фантомом мозга, а не подлинности чувств. Многое интересно, но так усложнено, что между автором и читателем ― «дистанция огромного размера». Театр, литература, живопись идут в «черную дыру» элитарности.

Сложность сложности рознь. «Войну и мир», «Братьев Карамазовых», романы Тургенева читали тысячи грамотных людей, а ведь в этих произведениях не меньше сложности, чем в нынешних элитарных шедеврах.

***

Чтение некоторых современных романов становится тяжёлым трудом, малоприятным занятием и нравственно вредным делом.

***

Читаю «Юлиана Милостивого» Г. Флобера в переводе И. С. Тургенева. Великолепный язык античности, средневековья, язык «Тристана и Изольды».

***

Готовлю новый сборник стихов. Как и прежде, главное ― музыка. Поэзия прибавляет в мир красоты, удерживает его от распада, хаоса. И я горжусь тем, что в меру отпущенных мне сил и способностей, участвую в этом. В том, что мир ещё существует, есть и моя скромная доля.

Звуковую поэзию (идущую от звука, созвучия) отношу к поэзии, сохраняющей гармонию ладов в мире.

***

Просто о простом и сложном ― это и есть высшее мастерство творца, торжество его искусства. Но, вероятно, и в творчестве есть свои мастера и подмастерья. Одним под силу кое-что, другим почти всё. Но без веяния духа никому ничего невозможно.

***

Глядя на всё, что происходит, ищу разгадку охватившего мир безумия. Думаю, что это от сытости. Хлеб стал слишком лёгким, и от этого дух человеческий опустился, понятия добра и зла, красивого и безобразного расплылись и смешались. Заповедь «в поте лица будешь есть хлеб твой…» нарушена ― и все скрепы полетели. Ведь «пот» ― это цена за благополучие. Труд и умеренность держали разум и чувства человека в равновесии. Алчность, жажда денег (любым способом) заразили его безумием.

***

Стихи Александра Грина. Может быть, это то, что называют «стихи прозаика». Но какого? Романтика. Дух жизни прошедшей. Мы настолько искривлены, что нам уже никогда не стать такими, какими были наши деды и прадеды.

***

Что происходит с природой осенью? Костром ли она загорается, или просто теряет жизнь? У деревьев – кровь зелёная. Откуда же этот румянец? Вот берёза под моим окном пошла какими-то бурыми, рыжими пятнами. Это вместе с исчезающей зеленью уходит из неё жизнь. И если так смотреть глазами натуралиста, то это просто химический процесс, и жалеть тут не о чем. Сердцу же обычного человека печально: лето уходит, надо прощаться. Глаза видят ещё и огоньки какие-то: зажигаются они среди листвы, пестря однообразную пожухшую зелень. А дальше клён весь занялся огнём, бледно-жёлтым, с красными язычками, в белёсом туманном воздухе.

***

Роман Б. Акунина «Азазель». Красиво, хотя и несколько многословно. Похоже на оранжерею с удивительными цветами. Что-то напоминает. И Тургеневым пахнёт («Первой любовью»), и Достоевским (Настасья Филипповна). Много знает про старину. Читается, захватывает, закручено лихо. В 19 веке имел бы успех почище «Мёртвого озера».

Талантливый имитатор, лёгкое перо!

– Вот, ― говорят, ― несерьёзно… Детектив.

– А разве «Шерлок Холмс» не детектив? Плохих жанров, как известно, нет, есть скучные.

Богато и хорошо сделано, разнообразно по содержанию и приёмам, оригинально по идее. Динамичный сюжет, чего часто нет в нашей литературе, медлительно-созерцательной ― особенность «русского романа», как это называют на Западе.

История

― Зачем нам знать историю? ― спросили школьники. ― Это всё прошло. Мы живём в другом веке.

– Конечно, ― сказал я, ― мы живём в своём веке, но и в тех веках жили такие же люди, наши предки, почти мы с вами. История во всех видах возвращает память, будит мысль и воображение, соединяет поколения и оживляет прошлое. Разве плохо ― жить во всех веках сразу? Чем не бессмертие? Время стягивается в единый клубок, где живы все мгновенья, близки все люди.

Памятники

Бывают памятники, поставленные дурными людьми самим себе. Их ли не свергнуть, чтобы и духу от плохих людей не осталось? Есть, точно, злодеи, о которых и спорить не стоит. Памятник Гитлеру означал бы прославление этого величайшего злодея. А как быть с Лениным? Не всё так просто в жизни. Тут нужны весы истории.

Стоит же, говорят, в Италии памятник Муссолини, Юлию Цезарю; во Франции ― Генриху Четвертому, повинному в гибели тысяч гугенотов в Варфоломеевскую ночь; в Монголии ― Чингиз-хану… И много таких странных и спорных знаков. Нет согласия между людьми в оценках добра и зла. Даже памятники поэтам вызывают споры.

***

С Лермонтова, возможно, начинается зрелость русской литературы. Большая требовательность к себе, к жизни, к человеку, нужда в более широком круге свободы. И рядом, конечно, Гоголь.

***

Две отчетливые линии в поэзии: декламационно-торжественная, ломоносовско-державинская ― и интимно-лирическая, пушкинская, фетовская, есенинская. Есть ещё и третья: разговорная, некрасовская. Первая громыхает, двигает ассоциациями, смыслами; вторая движется музыкой. Третья, некрасовская цвела в десятилетия народной советской культуры (Твардовский).

Есенинская, щипачёвская казалась подозрительно-мягкой, расслабляющей. Ей не было места в идеальном государстве (по Платону). Державинская ожила в годы оттепели в среде элитарной интеллигенции, поэзии площадей и стадионов (Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Р. Рождественский).

***

Высшая поэзия ― это музыка слов, как во Вселенной ― музыка сфер. Более того, это безмолвие между слов и за словами.

***

«Я не творец, а исполнитель Божьей воли», ― говорил создатель Кирилло-Белозерского монастыря (Серков?). Так и мы, писатели, должны помнить, что исполняем высшую волю. «Творцы», «творчество» ― звучит претенциозно. Мы только восстанавливаем распавшиеся миры.

Совет писателю

Никогда не спешить с окончанием работы, потому что завтрашний день принесет ещё что-то, чего нет сегодня, добавит, прояснит. Предела совершенству нет. Хорошая книга должна рождаться долго.

***

Равнодушие ― самая большая услуга, которую могут оказать глупцы умному человеку.

***

Трудно любить того, кого любить трудно.

***

Оставляя в памяти о человеке хорошее, ты заботишься о душе своей, как о доме, в котором не должно быть сора и хлама.

***

Конец декабря. Прибавилось солнышка. Зима начинает потихоньку поворачивать на лето. Солнышко на лето, зима на мороз.

***

Иметь ум ― это ещё не всё. Надо научиться им пользоваться. Это поймет тот, кто уже испытал такое состояние. Напрямую мало кто пользуется разумом, чтобы определить поведение. Умом считают или догадку или рассуждения. Но умение пользоваться разумом, жить в согласии с ним ― нечто совсем другое. Таких людей немного. Их-то и называют мудрецами.

***

В каждом человеке есть общее всем людям. Задача писателя найти это, изобразив индивидуальное. И, если образ правдив, общее, типическое проступит само.

***

Счастье ― это достижение желаемого, чаще всего приятного. Но такое счастье временно. Именно поэтому не надо отказываться от того, что есть и неизбежно должно пройти. И бояться такого счастья не надо. Нет опасности заснуть в лености и покое, уснуть в тине эгоизма. «Несчастье ― школа», «за битого двух небитых дают» говорят в утешение несчастным. Но «счастье ― лучший университет». И пусть оно ― только миг. Воспоминание о нём наделяет человека силой жизни, надеждой. Утрата надежды разрушает хрупкое равновесие жизни.

***

Три стадии проходит человек, одарённый задатком творчества: почувствовать первую вспышку таланта, осознать её и ― самое трудное ― научиться проявлять свои способности.

***

Смысл жизни… В юности кажется, разгадаешь эту загадку ― и ворота в страну счастья сами собой раскроются. Но загадка так и остаётся не разрешенной. Ворота лишь чуть приоткрываются, и силой берётся то, что представляется счастьем. Но сорванный с ветки цветок увядает. Есть нечто больше смысла жизни. Это сама жизнь.

***

В Союз культуры вхожу с шуткой, телефонные разговоры с женщинами начинаю с шутки.

– Вы всё играете?

– А как же без игры?

– А жизнь ― тоже игра?

– В известном смысле, да. Жизнь начинается с любви, любовь с игры. И потом Шекспир: «Вся жизнь ― театр…»

***

В спорах о том, почему Советский Союз пал, держусь того мнения, что падение произошло не оттого, что всё в нём было плохо, а потому, что мы не выдержали испытания идеалом. Видно, идеалы хороши только в искусстве. Жизнью же управляют другие законы, а, может быть, и вовсе ― брожение хаоса, только стремящееся к гармонии.

***

Всё осмеяно, затоптано. «Нет правды на земле…». Одно утешение: каждый займёт своё место в мировой гармонии.

Ранней весной

Что-то молодое, свежее и бодрое в воздухе.

Обмен

После лекции перед студентами о литературе 1960—70-х годов. В связи с романом Ю. Трифонова «Обмен». Сам себе задаю вопрос:

– Что с нами происходит?

И отвечаю:

– Постепенная и всё ускоряющаяся замена (подмена) ценностей, «обмен» идеалов на пользу и выгоду.

Мелькнувшая строка

Должно быть, под влиянием апокалипсических страниц современной прозы и телекадров о вырубленных сплошь без разбора лесах, сваленных без толку в реки и гниющих там деревьях возникла странная фантазия

О возвращении к старому. Вырубленные леса снова выросли. Выжженные деревни ожили. Люди вернулись на старые места. Старый лесоруб научил, как рубить деревья, сплавлять брёвна. И тогда сказал: «Пусть наши дети забудут о том плохом, что было. Пусть живут, как жили их отцы и деды».

Теургическое сознание

Без теургического сознания культура немыслима. Всякое общество человеческое (да и весь мир вообще) иерархично. Культура держится на именах и культах. Везде преемственность: ученичество и учительство. Чем больше уважения к учителю, тем ближе к теургизму. Яркий пример: Пушкин. То же у англичан в отношении к Шекспиру, у всего мира ― к Гомеру, Льву Толстому, Достоевскому. Всё построено на теургизме, вся система ценностей: от низшего к высшему, от обычного к идеалу. Горизонтальное сознание ни к чему не ведет.

Слово автора

«Жизнь Арсеньева» И. Бунина. Авторское слово преобладает. И это делает художественную автобиографию скорее повестью, чем романом. Проза и стихи Бунина, при всей их «традиционности», аристократичности, замкнутости, полны свежести чувства, красочности переживаний, вечным отблеском абсолютной красоты и вызывают ответное чувство художественной благодарности, катарсиса.

Этой природной свежести нет у его подражателей, а есть изобретательность словесная на небольших запасах чувства.

***

«Тридцать пятый год» А. Рыбакова. Вспомнились «Дети Арбата» ― одно из открытий конца 80-х. Язык информативен, скуп, рисует не внутренний мир героев, а их социальные связи, представляет человека как звено в цепи социальных событий.

***

О пушкинском «Евг. Онегине» как новой форме романа. Но если вспомнить многочисленные романы в стихах в европейской литературе, русскую «Телемахиду» В. К. Тредиаковского, поэмы-романы Хераскова и пр., то предшественники были. Но, конечно, не с той степенью таланта.

***

Поэзия меняет свой цвет, как хамелеон. И в этом нет ничего для нее обидного. Можно сказать, что она меняет облик, как Протей. И это тоже верно. Она может и говорить, и наговаривать, и заговаривать, и даже едва складывать слова. И может просто навевать музыку слов, как ветер навевает что-то шёпотом листвы.

Член Союза

Человек пишет стихи. Их одобряют. Но он не член Союза писателей. Его не называют поэтом. Он литератор. Хотя литературного образования не имеет. Его принимают в профессиональный Союз. Теперь он поэт. Но кем же он был, когда двадцать лет до этого писал хорошие стихи? Он и был поэтом. Теперь же стал членом писательского союза. И будет ли писать так же хорошо, неизвестно. И даже если не будет, он всё равно «поэт».

***

Все поэты – разные, но все они – люди одного цеха, и потому между ними не должно быть ни подобострастия, ни заискивания, ни высокомерия. Сами они так и считают, но многие читатели, по наивности своей, думают иначе и разделяют поэтов на тех, кто, волей ли случая, по иным ли причинам, вознесён на вершину Олимпа, кому надо поклоняться, и тех, кем можно пренебрегать. Им так внушили. Сами же они далеко не всегда могут отличить хорошие стихи от не очень хороших и даже совсем неважных. Между тем, больших и хороших, оставшихся в неизвестности поэтов, гораздо больше, чем принято думать.

Мужчина и женщина

В молодости мужчина смотрит на женщину как на предмет вожделения. Ему и в голову не приходит, что она такой же человек и даже более тонкий, умный, во многих отношениях лучший. У Бунина в «Жизни Арсеньева» «женщина даже не человек», а что-то другое, непонятное и загадочное. Вожделение застилает мужчине глаза. Многие так никогда и не прозревают.

***

Отчего так по-разному понимают люди одно и то же? Оттого, конечно, что и люди разные. Но они бывают и единодушны, особенно в сплетне. Здесь их роднит уродство собственной души. Через это уродство они и видят мир, других людей, судя о них по себе, создавая карикатуру, списанную с себя. Наделяют этот образ своими тайными и явными пороками, прячась за этой тенью, злорадствуя над собственным вымыслом и радуясь удачному созданию ― единственному виду творчества, к которому оказываются способны.

***

Лучшее, что написано мною, написано в состоянии острой тоски, страдания, как теперь говорят, депрессии.

Страданиями оплачивается радость, и так устроено, что платим вперёд, не зная, что из этого будет. Да никто и не думает о страдании как об авансе судьбы. Все воспринимают его как несчастье.

Критик и разбойник

Мало кто думает об этической стороне критики. Между тем, критик с топором в руках сродни разбойнику на большой дороге. Тот и другой совершают преступление. Одни из корысти, другой будто бы ради чистоты убеждений; в сущности же, оба творят зло. Тот и другой ранят, грабят, а то и вовсе убивают: разбойник ― тело, а критик душу, а заодно и человека в себе. Разбойники иногда раскаиваются; критики ― никогда. В то же время без критики нельзя. Критик должен быть отцом и матерью, наставником, даже строгим, но не бандитом.

Воды жизни

Сегодня с утра опять заглянул в дневники М. Пришвина. И опять, как и прежде, окунулся в эти воды жизни. Подумал: многие оттого не понимают, не чувствуют слова его, что думают, будто истина в сложности, между тем как она в простоте. Вода проста, привычна (говорят даже: «много воды»), а в ней целая формула жизни.

Лицейский сад

Юность как возраст садов лицейских. «В те дни, когда в садах лицея я безмятежно расцветал…». Поэзия юности как сад лицейский.

Разоблачители

Можно смотреть на всё совершавшееся после Октября 17-го года как на трагедию, не опускаясь до глумления и визга, и можно ёрничать и плеваться ядовитой слюной, сводя всё к пошлости, как делают наши наёмные разоблачители. Но чего ждать от наёмников? Разоблачают они не только и не столько эпоху, сколько себя, свою продавшуюся совесть.

***

Лучше работать на том поле, которое определила тебе судьба, чем мотаться там и сям, нигде не оставляя следа.

***

Вечером по телевизору какой-то фильм-сказка, где животные говорят. Подумал, что с говорящих животных и спрос другой. Пока они поступают бессознательно и бессловесно, мы ни за что не можем их судить. Но речь всё меняет. Они становятся как люди, и то, что вчера было неподсудно, сегодня становится фактом морали. Всё, как у людей.

***

Каждое утро просыпаемся ― и всё то же: свет или сумерки за окном, умывание, чай… Но жизнь не надоедает, как не надоедает единственный из всех продуктом ― хлеб. Надоедают страдания, и иногда до того, что хочется прекратить и самую жизнь. Без них, кажется, мог бы жить вечно. Чувства жизни у человека так много, что душа могла бы существовать в личном образе гораздо дольше, чем тленное тело.

***

Думаю о войне, что это последнее дело. Но крестовые походы остановили исламскую экспансию. Русско-турецкие войны не дали османам проглотить Балканы и Кавказ. Испанская реконкиста очистила Пиренеи. Лучше обходиться без войн, но если война неизбежна, важна цель её. Без кровавых жертв человечество обходиться не научилось. Если на вас нападают, приходится защищаться.

***

«Господи!» ― молимся мы. Поминаем Святую Троицу. Вот произношу утреннюю молитву ― не те слова, не чувствую любви, света. Должно быть, потому, что они придуманы кем-то другим. Душа ждёт солнца и тепла, в которых растворяется всё, что не свет и не любовь. Молитва должна быть личной, как у Давида; только тогда в ней возможен Бог. Молитва как творчество. И дело не только в словах, а в том личном чувстве, с которым молишься. Есть оно ― и слова оживают.

Под божьей крышей

― Вы, ― говорят, ― не его человек. Не рыпайтесь.

А я и вообще ничей, божий от ног до плечей, да и выше под божьей крышей.

Гладиаторы

Писатели ругаются, дерутся на потеху всей страны. Кто в ужасе, кто смеётся. Одуматься бы мастерам пера, сказать: «Мы вам не гладиаторы, не клоуны в цирке!»

Куда там! Пух летит, кости трещат, рубахи рвутся. Подхалимы подъелдыкивают, мол, хлеще, хлеще. А писателям кажется, как они красиво рубятся!

Колесо

Ловко, бойко пишет. Откуда такая прыть? Думаю, тут, как в часах: большое главное колесо движется, а от него и маленькие колёса. Большое колесо ― писательская жизнь, а маленькие ― те писатели, которые от неё получают движение. Остановись главное колесо ― и маленькие тут же потеряют силу движения.

Природа

На Празднике «День природы» пригласили выступить перед школьниками. Думаю, что сказать. Мазать розовым сиропом ― ни к чему. Говорить о природе как о страшной стихийной силе ― можно напугать. Не того ждут. Хотят праздника. Да, природа, и мастерская, и храм ― предмет лирического восторга поэтов. Но она же и «равнодушная» стихия.

Всё в этом мире нестойко, зыбко, меняет лик ― и сказать всю правду значит указать и на «черную дыру», медленно втягивающую всё живое в свою загадочную пустоту, которая когда-нибудь вновь взорвётся огненной массой новой жизни. Она долго будет остывать, пока на промежутке между огнём и холодом затеплится жизнь, чтобы снова процвести и исчезнуть.

Я сказал детям о том, как понимали природу Пушкин, Тургенев, Тютчев, Пришвин. Прочитал стихи. И теперь пусть думают сами, что такое жизнь, зачем живёт человек. Тяжёлая, непосильная для детского сознания задача; для взрослого и то мучительная, но, слава богу, дети, как боги Греции, не знают долгих страхов. Страхи мелькнут и исчезнут, а жизнь будет продолжаться, несмотря на то, что и как мы о ней думаем.

Научиться жить в согласии с природой легко. Надо только быть добрым, любить жизнь и славить счастливый случай, приведший нас, может быть, на единственную планету в галактике, а то и во вселенной, где вспыхнуло сознание. А дальше… «Дальше молчание», как говорил тургеневский Базаров, повторяя Гамлета. И говорил так, конечно, сам Тургенев, великий почитатель английского гения, а не нигилист Базаров, не признававший литературу за серьёзное занятие.

***

Мы ― сознающая часть природы, её разумный лучик, ищущий смысла посреди огня и холода вселенной. Тургенев хорошо сказал: «природе всё равно, что она создает, что разрушает. С одинаковым равнодушием покрывает она плесенью мрамор гения и простой камень».

***

В искусстве, в воображении человека, природа приобретает человеческие черты; наполняется поэзией и красотой. В жизни она не такова. В лице человека природа движется по пути творческого самовыражения. И пусть как можно дольше в зеркале человеческого сознания «красою вечною сияет» небесный свод, зеленеет трава, благоухают цветы и поют птицы.

Да, природа наша земная разная: полна спокойной прелести и красоты и в то же время грозящая взрывами вулканов, наводнениями и вихрями. Из глубины космического пространства отнюдь не по-доброму глядят на нас молчаливые звёзды, прокалывают пространство своими острыми шипами метеориты. Радиотелескопы ловят и стараются понять странные сигналы квазаров, а души поэтов слышат музыку гармонии в этом вселенском шёпоте.

Заметка на полях

Вспыхнувшая в сознании фраза как деталь для возможного рассказа: «И он когда-то любил, хотел обнять весь мир, ждал счастья, да не дождался. Закрылся в ответ на чей-то неприветливый взгляд, на грубое слово, на жестокий поступок».

Семь жизней

Снова представил себя в Москве. Я вернулся насовсем. Но большая часть жизни позади. Что осталось? Жизнь московская летит незаметно. Не успеешь оглянуться, пройдёт. И надо бы мне не одну, а несколько жизней. Одну на возвращение в детство, другую на игры, третью на любовь, на чтение и учение, четвертую на просто жизнь из всего-всякого… а одну десятую, нет, сотую ― на страдания, без них не обойтись. Семь жизней ― и того мало.

***

Итак, для счастья мне нужно семь жизней и даже больше, при несчастьях довольно и одной. Не зря представление о вечной жизни связывается с раем-счастьем на седьмом небе, а страдание ― со смертью-адом, который не жизнь, а мука.

***

Почему-то подумалось: пройдут годы, я достану свои записки из стола, газетные публикации и, может быть, подумаю: «У меня неплохо это получалось». И кто-нибудь согласится с этим.

***

Вчера едва вышел из дома, за спиной мат, гулкие дикие голоса. Вот так живём в грязи день за днем, год за годом, тысячелетие за тысячелетием. Как назвать таких людей? Маргиналы? Но их слишком много относительно нормальных. Критический вес отрицательный. Маргиналии ― отдельные заметки на полях книги. Но если книга состоит почти сплошь из маргиналий (да еще каких!), то это уже не книга, а неудавшийся черновик.

***

«Страна дураков?» Нет, скорее слишком умных, умничающих задним умом, обращающих ум на хитрость. Ум, направленный на плохое, и есть главная наша беда. Уж лучше бы такого ума не было совсем.

***

Никуда мне не хочется, ничего не жду. Ни в Париж, ни в Нью-Йорк, ни в Иерусалим. Было когда-то: мечтал о мире, о путешествиях, об Аргентине… Но всему своё время. Время гореть и время остывать, время впитывать и время отдавать. И того, что впитано душой, довольно. Цветущей весной, летом и ранней осенью окно открыто до вечера. А после захода солнца милее тепло очага. Вот так и в жизни.

***

Где наш, русский мир, в котором бы нам было отрадно и хорошо? Мы одиноки, разобщены, несчастливы, не купили обрезанием сердца радости братской любви.

Но не вся душа ради этого мира и того, что в нём. Благополучие земное хорошо, но есть и что-то выше. А всё-таки надо бы нам поучиться любить друг друга, если это возможно. Что-то у нас здесь не то и не так.

Мы – народ беспокойный, лишённый мира в душе, что-то потерявший, ищущий, многосуетный и остронаблюдательный.

***

В номере ж. «Знамя» большая работа о Л. Толстом и его дочери Саше. Выдержки из его писем о том, что главное дело жизни ― становиться добрее, любить «всех людей». С каждым годом труднее с этим соглашаться. Могу лишь «оставить долги должником нашим», но не простить, тем более полюбить.

***

Недалеко от дома кавказец мостит подступы к новой продовольственной палатке.

– Скоро открываете?

– Через месяц.

Голос доброжелательный, лицо приветливое, что не так часто встречается среди этих людей.

– Что же будете продавать? Хлеб?

– И хлеб, и воду, и пельмени…

По дороге поговорил со школьником. Бабульки на базаре, поймав взгляд, зазвали ценой. Всё по-утреннему светло, легко. В доме умные люди знают меня за хорошего человека. Никто меня не оскорбил, не задел ― и я людям друг и брат. Как мало нужно для счастья! Но и этой малости часто не бывает.

Иногда, когда меня уж особенно донимают, хочется уехать в какую-нибудь хорошую страну и никогда сюда не возвращаться. Осудят ли меня мои предки? Может быть, и нет. Они мучились здесь полторы тысячи лет до полного истощения сил, до полного отторжения от всего плохого, что съедало их жизнь. Мои обиды ― продолжение их обид. Всё лучшее, родовое я взял бы с собой и, возможно, там, на новой почве, посеял бы новую жизнь.

Я люблю землю отчичей, с хорошими людьми готов терпеть невзгоды; с плохими же устал быть рядом. Я отрекаюсь не от родной земли, её истории и судьбы, не от отцов и дедов (все они во мне), а во имя их от людей, оскверняющих мою родину хороших людей.

***

Толстой говорил: «Если на душе хорошо, то и везде хорошо». Это верно, но только отчасти. Извне приходят к нам страдания и становятся частью нас. Не всё зависит от нас.

***

Наука даёт нам уверения, что при всей несхожести людей, 99/99% их генома тождественны. И значит, ненавидеть людей всё равно что ненавидеть себя, а это невозможно. Ненавидя людей, мы ненавидим не их самих, а их враждебные для нас проявления. При дружелюбии и покаянии ненависть исчезает. Но как странно, что одна ничтожная доля от целого способна вызывать такую ярую ненависть, что её не могут залить потоки крови!

Злобная ссора, вспышки гнева, даже домашние скандалы ничто иное, как молитва сатане (прости, Господи!). В иных семьях не проходит дня без такой «молитвы». Да и каждый из нас не совершает ли такие молитвы, не замечая этого? Сатана радуется, когда люди выходят из себя, впадают в бешенство и оказываются в его чёрном храме на чёрной мессе.

Уважение к мудрости

Разброд мыслей и мнений безграничный, как расширяющаяся вселенная. Ни в чем нет единомыслия, никто никого не слышит. Горизонтальное качество сознания. На вече новгородском хватило ума призвать варягов-посредников. Теперь и варяги не те, и доверия к ним нет. Наступит ли время, когда люди насытятся погоней за знаниями, за торжеством самолюбий, откажутся от избытка ненужных сведений и станут слушать тишину? Ибо мудрость – в молчании и редком слове. В тишине слышнее станут нужные слова, и возвратится уважение к мудрости.

Времена и нравы

Вспомнилось, как в издательстве «Просвещение» лет сорок назад забраковали мой набросок о Тургеневе. «Поражает напряженный эротизм», ― написали в отзыве. Это после «Первой любви» и «Вешних вод»! Конечно, по тем временам всякое живое чувство пугало. Между тем, это была вдохновенная и чистая вещь, что-то вроде «Песни Песней» или «Суламифи» А. Куприна. Сравнивая её с нынешними «странными Тургеневыми», удивляешься её романтической невинности. Рукопись погибла, сохранились какие-то клочки. Написать так уже не могу, даже если бы и захотел. Того огня нет. Теперь же чего только не пишут! Так получается всегда: не даём расти лучшему, появляется худшее.

***

В музее разговор о Бунине и Пришвине. «Бунин аналитичен, а Пришвин только намекает, но не открывает всей тайны». Да, Бунин стремится к последней точности в слове, но и Пришвин так же настойчиво вглядывается в жизнь, оставляя тайну, ― и в этом ближе к тургеневской «тайной психологии». Его излюбленный приём ― поэтический намек, а не лезвие скальпеля. Но его цветок пахнет от этого не менее пленительно и загадочно.

Русский роман

Насчет сюжета думаю, что и у Бунина он не главная пружина повествования. Бунин исследует память («Жизнь Арсеньева»), Пришвин ― состояние души в данный момент. Бунин занят наложением сегодняшнего состояния души на её прошлое, на уже пережитые чувства. У Пришвина то же в «Кащеевой цепи». Во всех других романах ― состояния, переживаемые сейчас. Собственно, тот и другой сходятся в отношении к сюжету как к вспомогательному средству. Главное ― переживания человека. Оба в одном направлении так называемого «русского романа», в котором действие ― не главное. Это чеховский свободный сюжет «Степи», а тот восходит к пушкинскому «Онегину», к гоголевским «Мёртвым душам», к лермонтовскому «Герою…», к толстовским «Казакам», тургеневским «Запискам охотника» (да и романы Тургенева держатся не на сюжете). Такой тип мышления называется на языке современной психологии «эмоциональным интеллектом» в противоположность логическому или деловому. «Эмоциональный интеллект» не исключает аналитичности, даже склонен к ней, но в особых формах.

Ну, а разве роман Д. Джойса, М Пруста, Э. Хемингуэя не того же типа?

***

«Русский роман» ― это яркая живопись душевных движений, подспудное движение сюжета, перевес психологизма, внутреннего действия над внешним.

Троя

Телевизионная передача о поисках Трои. В Микенах Шлиман нашел золотую маску, а под ней череп Агамемнона с сохранившейся плотью. Лицо обычного человека южного типа. Все герои Троянской войны (как и других событий истории) обычные люди. Наше воображение делает их великими. Так рождаются мифы о богах и героях. Но именно их обычность есть доказательство их реальности.

***

В человеке есть всё, и глубина падения неизмерима. Задача не в том, чтобы пытаться измерить глубины падения и на этом остановиться, а в умении выбирать между низким и высоким.

***

Многое важно в литературном творчестве: и сюжет, и мысли, и посыл, но самое важное ― сокровенное слово с его скрытой музыкой, невидимой энергией чувства, тем, что называется духом созидания.

Сотворение Вселенной

Неразвитое сознание цепляется за сюжет, очевидный смысл в произведении. И только человек, одарённый даром импровизации, понимает, что такое стихийный поток сознания, внешне неуправляемое письмо. Связи и крепления в нём не выступают наружу, не ведут читателя за руку в направлении внешнего сюжета. Спонтанное письмо, словесный поток сознания, то, что я называю «самотёк», есть знаковое изображение бессознательного творчества. Импровизатор, как итальянец у Пушкина в фантазии «Египетские ночи», не знает, что выльется из его уст в следующий момент. Кто скажет, что в этом огнедышащем потоке нет смысла, не понимает, что это особый род путешествия, где за каждый новым словом, поворотом пилигрима ждёт неожиданность: цветущий остров, полный пьянящих благоуханий и райских плодов, или скала, о которую с брызгами разобьётся лёгкий, летящий «без руля и без ветрил» бриг. Это приключение почище самого острого детектива. Между словами, звуками, полубесформенными в первый момент сочетаниями, внутри этого опьянящего потока, в огне и жаре бега аполлоновых коней, такая связь, похожая на рождение гармонии при сотворении мира, что трезвому разуму её не постичь, за переливами не угнаться.

В наплывающих звучащих образах столько накопленных за миллионы лет глубинных, плывущих значений, что стоит только задеть одну звучащую струну, коснуться одного намёка, как сразу же приходят в движение и все остальные. Оживает весь первозданный океан звуков и красок. Успевай только подставлять ухо и нажимать на грифель карандаша, миндалинку шариковой ручки или клавиатуру компа, чтобы привести пышущий жаром поток словесной лавы в гармонию.

***

В современной литературе много ума и знания. Она острит зрение. Но не обращена к звуку и мало говорит собственно художественному чувству.

***

Середина лета. Июль. До Ивана Купалы сушь. На Петровки дожди с грозами. С утра седое небо плачет дождями.

***

Пора ярких всплесков для меня, похоже, прошла; силы убывают. Я опираюсь на традицию, как уставший путник опирается на дорожный посох.

***

Ф-м «Чапаев». Что ни говори, дух лучших людей из народа был чист. Странно, что теперь так много пошлых анекдотов о Чапаеве. Что случилось? Когда это началось, что пошлость пересилила честных людей? По-шлость по-низу ползет. За ней долгий животный путь. За честностью ― человечность, она много моложе.

***

Август. Дообеденный жар. Вечера дышат прохладой. В изобилии все плоды земли, арбузы и дыни. Вчера исчезли стрижи. Мухи делаются настырнее и злее. Осень тихой змейкой вползает в дверь.

***

Предосенняя печаль среди сна, похожего на смерть. Жизнь проходит. Достиг ли я того, к чему стремился? Невозможную для смертного задачу возвращения в прошлое не решил. Но разве в воображении тысячу раз не возвращался в пережитое, не мечтал? Ведь мир грёз ― такая же реальность. Почти такая же. Но в этом «почти» – вся запятая.

***

Думаю, останься я в Москве, живи той жизнью, которой жили все окружавшие меня люди, вряд ли мечта моя стать писателем стала бы реальностью. Весь мой путь страданий был платой за достигнутое. Если бы кто-то всесильный спросил меня, что я желаю: вернуться в прошлое, жить незаметной, заурядной жизнью и быть этим счастливым, или выбрать пройденный путь, я затруднился бы ответить. Может быть, выбрал бы первое. Но если я выразил то, что мне дано было выразить при крайнем напряжении сил, о чём жалеть? И выразил в поэтических звуках, ярких красках, в разнообразных оттенках чувств. Я пропел музыку моей души. Всё остальное ― суета, мелочи жизни. Но в этой суете, в этих мелочах так много милого сердцу: воспоминание лучших, дорогих мгновений, желание их сохранить и, может быть, предчувствие повторений.

***

Если бы у меня была возможность заново прожить жизнь, я хотел бы прожить её совсем не так, как прожил, а более полно, счастливо, здорово, в соответствии с моими лучшими склонностями и способностями, в более благоприятных условиях. А, между тем, знаю, немало людей вполне довольны жизнью и не хотели бы другой. Значит ли это, что они с рождения попали на свой единственный путь?

***

Язык художественной литературы без поэзии для меня всё равно, что птица без крыльев, небо без Бога, цветок без запаха.

Счастье, что есть золотые эталоны прошлого. Лучше и выше русское слово уже вряд ли когда-нибудь поднимется. Это камертон музыкального слуха, душевного здоровья и то исцеляющее Слово, о котором сказано, что Оно было в начале всего.

***

Повторяли по телевидению «Тихий Дон» С. Герасимова. Лучше экранизаций не знаю. И роман, и фильм гениальны. Потрясающая мощь жизни. Язык богатырской земли. Настоящая, подлинная Русь, мыслившая просто, выражавшаяся живописно.

***

Великолепный образчик др.-египетской религиозной поэзии.

Из «Сказания о возвращении Хатор-Тефнут из Нубии».

Дендера залита хмельным питьем, прекрасным вином…

Филы исполнены ликования…

Идёт Хатор к своему дому…

О, как сладостно, когда она приходит!

Иди, спустись к Египту, о газель пустыни,

О великая. Могучая в Бугеме…

Сестра прекрасная, Тефнут на троне великом,

Сестра прекрасная, владычица Обносская,

Тефнут, диадема отца её Ра…

Не напоминают ли эти гимны поэтичностью и пышностью своих оборотов «Песнь песней»? 400 лет жизни в Египте не могли пройти даром для сынов Иакова. Даже идея Бога-Слова, творения мира из ничего – из египетских мифов. Узнать имя ― овладеть частью чужой души. Вот почему еврейский Бог хранил свое имя в тайне и открыл её только избранным.

***

Огромная религиозная литература была в др. Египте: «Книга мертвых», циклы других мифов. Совершенно замечательны «Песни арфистов» ― сомнения свободной мысли в существовании иного мира, бессмертия души.

Следуй сердцу своему, пока ты жив!

Возложи мирру на твою голову,

Оденься в тонкие ткани,

Умащайся прекрасными истинными мазями богов,

Умножай ещё более свои наслаждения,

Не давай своему сердцу огорчаться,

Следуй желаниям его и благу твоему,

Совершая свои дела на земле согласно велению твоего сердца,

И не печалься, пока не наступит день плача по тебе!

Итак, празднуй радостный день и не печалься,

Ибо никто не уносит добра своего с собой,

И никто из тех, кто ушёл туда,

Ещё не вернулся обратно!

Горькая мудрость этих стихов не отдалась ли в «Екклесиасте», в «Премудростях Соломона», «Псалмах Давида»?

***

Есть два типа писателей: мастера и таланты. У первых придраться не к чему, но и зацепиться не за что. У вторых есть то и другое.

***

Говорят, Тютчев ― поэт мысли. Справедливо. Но сама мысль для него не самоцель, а путь к правде. Тютчев ― поэт правды. Это я и хотел сделать главной мыслью своего выступления на юбилейном вечере поэта в большой аудитории. Говорил тезисно, помня о просьбе уложиться в пять минут.

Чувствовал себя напряженно и, наверное, поэтому не сказал всё то, что мог бы сказать. Раз даже сбился, заглянул в бумажку, чем вызвал чью-то радостно-злорадную усмешку из зала. Всегда это чувство «не то», когда оказываюсь в полувраждебной, ждущей скандала аудитории, заполненной людьми с болезненными самолюбиями.

После меня говорил историк, местная знаменитость. Витийствовал полчаса и имел, кажется, больший успех. Такая манера ближе слушателям. В общем, получилась дуэль, исход которой неясен.

***

Тютчев сложен… Это стало общим местом. Но как же слова Тургенева: «Всё, что он хотел сказать, он сказал просто и прекрасно»? Наше восприятие часто отстаёт от движения мысли великих поэтов.

***

Финская затаённость и славянская стихийность ― не в этом ли тайна русского характера?

***

У медлительного народа медленное историческое время, медленное понимание, запоздалый отклик на историческое событие. Такой народ живёт точно в полусне, зрение его неясно, ум в тумане.

***

Во сне мысль, как писать о Тургеневе: силуэтами, пятнами, мазками, иначе рассудочность одолеет. Не отказываясь от оттенков, от пастели, карандаша и масла, глубины и точности. Главное же: плывущая музыка слов, движущийся пласт, поток сознания в его поэтическом чувстве, тот самый «самотёк», о котором писал в юности. Чувствую так же, как и тогда, и, значит, в главном не изменился.

***

Слишком деятельная жизнь без пауз, с одним только вдохом без выдоха лишена подтекста, ощущения тайны, глубины и значительности. Всё заполняется делами, шумом, суетой ― и кажется, что земля вертится быстрее, и время несётся, точно снежный ком с горы.

***

Вчера дали почитать книгу таинственного Макса Фрея «Лабиринт». Обещали нечто необыкновенное. Читается трудно, скорость речи выше нормальной; мозг возбуждается, запускается и несётся, как белка в колесе. Нечто негуманное в таком способе письма. Нет подтекста, выговаривается всё с избытком, страшно многословно. Наверное, это то, что на Западе называют созданием текста, металингвистикой. Душа не впитывает такой пулеметной скорости. Решительно, не мой стиль. Свой стиль нужно иметь не только писателю, но и читателю: стиль чтения, когда знаешь, что тебе нужно, и с первых строк чувствуешь, твоя ли это музыка или её нет совсем.

Думаю, что автор ― женщина-мистификатор. На мысль о псевдониме наводит и имя Фрей (вольный, свободный).

***

По телефону говорили с моей старой приятельницей, радикальной диссиденткой в молодости. Сошлись на том, что мы были скромны, хотели немного: социализма с человеческим лицом. А ожидания обернулись звериным оскалом. Человеческие же лица по-прежнему остались в тени. Безумный рынок ведёт в никуда, к пропасти. Где всё продаётся и покупается, там нет ни чести, ни совести, ни красоты.

Вспомнились строчки Хайяма:

«Честь не криклива, доброта тиха,

но громок голос злобы и греха».

***

Есть русские как общность государственная, и есть вятичи, радимичи, кривичи, поляне и т. д. Печать племенной ограниченности. И так в каждом народе и в каждом человеке.

Родоначальники генотипов

Адам ― образ и подобие Божие, Авель ― беззлобие, жертвенность и мир, Каин ― фашист, урбанист, зачинатель городов, технического прогресса, атомщик и убийца, отец насилия. И все эти типы давно перемешаны в нас, а стремление к «чистоте» есть желание сохранить в наибольшей полноте черты прародителя. Лучше, если это Адам ― богочеловек до грехопадения.

***

Говорят о России как о стране взяток, как будто это русское изобретение. Но оно известно с древнейших времен, пришло к нам вместе с деньгами и вообще свойственно природе падшего Адама. 90% народа, состоявшего из крестьян, рабочих и честной интеллигенции не имели понятия о взятках, пока не сталкивались с «крапивным семенем».

***

На занятиях в институте разговор со студентами о подтексте. Обычно указывают на Чехова. Но без подтекста, подводной части айсберга нет искусства вообще. Искусство – не логическое исследование, а намек на тайну, акт пробуждённого воображения, переход в состояние измененного сознания.

«Постучи кулачком ― я открою…»

Постучи кулачком ― я открою;

Я всегда открываю тебе…

Это у А. Ахматовой о мальчике Вале Смирнове, лет пяти, соседе по ленинградской коммуналке. Она послала его за папиросами, и он погиб под артобстрелом.

…И с Невы или с Мойки

Принеси мне в пригоршне воды ―

И с твоей золотистой головки

Я кровавые смою следы.

Одно из самых сильных стихотворений о детях войны на тему «об одной слезинке замученного ребенка». Но собственной, хотя и невольной вины, не видно. Мучило ли её это чувство невольной вины в гибели ребёнка?

***

Ахматова шла величаво. Только так можно было победить голос сплетен, силы зла, возвысившись над ними. Такой язык жизнь уважает. Знать свою стезю. Этика и эстетика возвышения над злом и пошлостью «серебряного века».

***

У Ахматовой была поддержка и покровительство (Светлана Сталин), а Цветаевой предлагали второсортность (разрешение вернуться без почестей, как бы «через секретаря», по выражению А. Н. Толстого). Не вынесла «статистического равенства».

После телепередачи Л. Аннинского «Серебро и чернь».

***

Свобода ― это не «познанная необходимость», по Марксу, а совпадение воли с необходимостью. Это – и не возможность выбора, а нечто иное. Выбор возможен и необходим как следствие разлада со средой. В первобытном, семейно-родовом обществе человек слит с природой и со средой. Необходимость выбора не возникала, или возникала крайне редко. Выбор сам по себе ― тяжёлая необходимость. И свобода выбора не делает человека счастливым. Да и сам выбор вряд ли свободен. Скорее необходим.

***

По радио М. Глинка, П. Чайковский. Подумал, что можно быть вполне счастливым, слушая такую музыку, впитывая ту нетленную пищу, которую оставил нам один только 19 век.

Но и на счастье нужен свой час. Быть беспрерывно счастливым невозможно.

***

Во сне звонил по нашему старому московскому телефону в коммунальной квартире. Будь у меня вторая жизнь, и тогда его не забуду. Спросил себя. Женский голос ответил: «Его нет. Он где-то на другой квартире». ― «Надо бы встретиться». Она ни «да», ни «нет», что-то неопределенное. И опять это чувство ненужности, точно стучусь в эту жизнь с того света. Забегая вперед, думал, что может быть такой разговор меня, здешнего, с тем, московским: «Как дела? Как жизнь»? Я помнусь. Потом скажу: «Ничего. Или почти ничего». Да, кое-что сделал, кое-чего достиг, но так много потерял, так мало внешних признаков успеха, что почти не видно и следа. Главное же, не вернул утраченную жизнь.

Проснулся, как всегда после таких снов, с горечью в сердце. А часа через два после пробужденья подумал, что всё это неважно. Главное ― жизнь.

***

Частная собственность ― основа личной независимости. Так я сказал себе давно, когда и думать об этом было запретно, тем более, говорить. Но вот и частная собственность во всем разгуле необузданности. И ни свободы, ни гарантии прав человека. Мерил по себе, по своим друзьям, по совести. Такая частная собственность, дикий рынок, социологический дарвинизм не могут быть целью и смыслом человеческой жизни.

Идеи социализма, испорченные казарменностью и сталинским паханством, не умерли. Они ещё вернутся в жизнь в более очеловеченном виде.

***

«Все говорят: нет правды на земле…». И верно. Но есть закон возмездия. Отвергая достойных, общество слабеет, шаг за шагом отходит в сторону от пути справедливости и тем обрекает себя на страдания и болезни. И здесь одна из разгадок печальной судьбы России. Честные уничтожаются, раболепные и трусливые остаются ― и кровь рабов становится кровью целого народа.

Обижая достойных, общество наказывает само себя, не понимая этого. Закон борьбы и низких инстинктов преобладает над справедливостью и истиной. Жизнь продолжается с потерями, а истина отдаляется. Более того, речь идёт не только о лучших людях, а о человеке вообще, о подавлении личности, оскорблении Божьего начала в человеке. Изнасилованный, подавленный человек ― раб.

***

Всё меньше нахожу общих точек со своим временем. Не принимаю многого в новой цивилизации. Не хочется даже вступать в диалог с людьми, во многом мне чуждыми. Я человек прошлого. Мой народ в 19-ом веке и в первой половине 20-го.

***

Небывало стремительное, всё ускоряющееся развитие человеческого вида похоже на болезнь роста с бурным воспалительным процессом. Выживет ли больной или погибнет, не знает никто. Мутация на всех уровнях.

***

Кроткие ли наследуют землю? Ведь жизнь груба по сути своей. Кротость побеждает в Евангелии. В природе же нет жалости, есть борьба. Если воцарится Божья истина, жизнь остановится.

Великодушные терпят, мелкие суетятся и интригуют. Так движется прогресс.

***

Кто-то из «стариков» сказал, что если хочешь чего-нибудь добиться в жизни, надо принадлежать к какому-нибудь клану.

Я человек внеклановый, одинокий поневоле, а не по природе своей. Моё одиночество – это фильтр с бронированной сеткой, а не глухая броня.

Камень порядка

Часто ищут причины несчастий вовне, а не в себе, перекладывая вину на какие-то внешние обстоятельства, на других. «Вот, дескать, если бы не они, мы бы были сейчас другими!» Такими примерами полна наша история. Униженные татарами, рабством, блуждающие во тьме и смуте, от отчаяния искали козла отпущения. Одна из причин нашей ненависти к инакочувствующим и инакодумающим.

Подумал об этом в день памяти Петра Великого, основателя Санкт-Петербурга, города Святого апостола Петра. На трёх языках: греческом, латыни, немецком название города означает камень, противостоящий песку, зыби, хаосу, стихии и русской смуте (Пётр – камень). И на болоте может быть утверждён камень порядка.

«Не дай бог жить в эпоху перемен», ― говорят китайцы. А мудрость европейца устами Фёдора Тютчева отвечает:

Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые.

Его призвали всеблагие как собеседника на пир.

Он в их совет допущен был и заживо, как небожитель,

Из чаши их бессмертье пил.

«Не дай бог жить в эпоху диктатур», ― сказал бы я, ибо перемены нужны, как смены воздуха, и не все из них к худшему. Диктатура же ― всегда сапог над поверженным.

***

Читаю Виктора Суворова, бежавшего на Запад. Его книга о второй мировой. Много интересного. Умеет находить связующую нить между фактами. Но к концу чтения уже тошнит: все диктаторы (и Гитлер, и Сталин) одинаковы, их деяния стоят на лжи, а отец лжи ― дьявол. Мысль банальная. Не слишком ли просто, однобоко?

***

Из всех русских «логий» филология ― единственная, где есть корень «любовь», заметил Сергей Аверинцев, замечательный словесник и философ. «Не так важно, нравится ли Вергилий нам; важно, понравились ли мы Вергилию». Это надо понимать так, что причастность к культуре требует смирения, а не самоутверждения. «Рассуждать о падении культуры бесполезно, пока мы не научимся видеть истинных врагов культуры в самих себе».

Кто-то отмечал, что Аверинцев очень хорошо говорил, а «при советской власти хорошо говорить уже было диссидентством».

(Из статьи М. Л Гаспарова «Памяти Сергея Аверинцева», ж. «Новый мир», №6, 2004 г., стр. 124).

***

Всё, что мы знаем, мы знаем через слово, через рефлексию. Слово не бесплотно: у него есть грамматика, стилистика, поэтика, риторика. Не зная этой организации слова, мы не можем постигнуть и дух. Выражаться иррационально, через заклинание и гипноз ― значит, употреблять слово не по назначению, считал Аверинцев.

С последним можно и не согласиться. И в гипнозе, и в заклинании слово есть слово. Я люблю слово и как логос, и как мелодию чувства. Учёный исследует предмет с помощью логики, разума. Художник – с помощью и чувства, и разума. У художника мысль вырастает из чувства.

***

Если перевести эти мысли на язык художественной литературы, то получится, что и в прозе, и в поэзии наших дней (преимущественно) преобладает слово с рефлексией. Отсюда сложность, немузыкальность языка. Лирическая проза и стихи цельного чувства, собственно лирика ― с другой эстетикой гармонии. Господствующее направление сейчас ― рефлексия.

***

Чувствую себя осколком времени, разбившегося, исчезнувшего, как пыль, затянутого новым культурным слоем.

***

К какой школе мог бы я отнести свои стихи? С символистами меня роднит тяга к музыке, с акмеистами предметность. Но вся поэзия предметна, кого ни возьми. Акмеисты ничего нового в этом смысле не сказали, только определили предметность модным и непонятным словом.

Можно ли вообще новую поэзию послесеребряного века, в которой переплелись, переплавились приметы всех школ, отнести к какому-либо направлению? Всё в ней смешано, растворено (или недоразвито до степени различий?). Значит ли это, что серебряный век был более эстетически развит?

***

Чувство и разум. Платон и Аристотель. Восток и Запад. Если чувство ― Восток, то я ближе к Востоку. Всегда стремился понять мир через себя и из себя через чувство. В шестнадцать лет мне тогда подарили книгу дневников М. Пришвина «Глаза земли», и она легла на душу как откровение, как своё, родное. Это и было моё «воспитание чувств», материнское молоко моей души.

Пришвин ― не западный человек, хотя и жил в Германии несколько лет, учился, любил Вагнера (к которому я совершенно равнодушен). И, тем не менее, его способ чувствовать и думать был близок мне в молодости и остаётся близким и теперь.

***

В одно из воображаемых путешествий в Москву. В родном переулке вижусь с товарищами, друзьями детства, хорошие были ребята, без гнили. Вот прихожу к одному, говорю: «Что ж, вот и жизнь незаметно прошла, / представлялась же нам бесконечной». Начало неродившегося стихотворения. А, может быть, уже стихотворение-двустишие.

***

Та жизнь, которой я хотел жить, не удалась, а другой начинать не хочу, да и не к чему. Всё отлилось, определилось. Не хочу и не могу изменять той, которая была в моей душе, мучилась, пытаясь родиться, и так и не родилась, умерла в родовых муках. В сущности, может быть, и я не родился или уже давно умер. Живёт кто-то отдалённо похожий на меня.

***

Красивые и нежные цветы не растут на отравленной почве, зато уродов и сорняков она родит в изобилии. Опрокинутый во зло мир лежит вокруг. Жизнь стала суетой. И в этом «слепые вожди слепых» видят её высший смысл, тогда как в ней теряется всякий здравый рассудок; способности же духовные и вовсе угасают.

Рынок, базар, где я был сегодня, только сгусток новых ярмарочных отношений, основанных на жадности и наживе.

***

Питомцы Лит. Института считают себя исключительными людьми. Немногие попадают в обойму, немногие оправдывают аванс судьбы. Лит. Институт, конечно, поддерживает культуру письма, грамотность, держит штандарт, но и фабрикует писателей, как инкубатор цыплят. Создаёт кризис перепроизводства. Для учившихся там и преподававших это, конечно, святыня, питающая матерь, своего рода Тибет для посвящённых, с его ламами и буддами, и мастерская тайн ремесла. Атмосфера близости к богам, к вершинам остаётся на всю жизнь. Но писателя создаёт жизнь, а не учебное заведение.

***

В одном из номеров «Невы» воспоминания К. Ковальджи о встречах с Твардовским. К. спросил его, отчего в его стихах нет любовной лирики.

– К счастью, эта напасть миновала меня, ― отвечал Т. ― Я рано женился, в 19 лет.

Вряд ли это что-то объясняет. Всегда я чувствовал, что в стихах Твардовского чего-то не хватает. И вот, думаю: этого любовного волнения, тумана тайны, томления, музыки любви. Всё просто, ясно, и нет дыхания бездны.

***

Судьба не слепа, у неё есть свой план, свой узор. Наверное, на роду написан каждому свой путь. Почему я не постучался в Лит. Институт? Ведь я писал с юности, мне было о чём сказать. И даже, думаю, лучшие мои вещи были бы замечены. Но мне и в голову не пришло стучаться.

***

От густопсового реализма современной литературы не продохнуть. Её отравленным воздухом легче отравиться, чем очиститься. Вся цель искусства с первых его шагов ― в исправлении сознания, в чувстве очищения, достижении радости. Кто-то сказал, что искусство – это побег из низкой действительности в мир идеалов. Зачем такое искусство, от которого в душе ад? Говорят, нужна правда, но правда нужна в суде, а в искусстве нужна радость, даже если речь идёт о самых печальных вещах. Как это сделать, в этом и состоит тайна творчества.

***

Почти не нахожу из журнального чтива ничего «по себе». И, напротив, от многого просто не по себе, как будто жую и глотаю грязную, неприятную пищу. Да, изобразительно, изобретательно, оригинально, но не моё. Без поэзии для меня нет литературы. Каков человек, таковы и его песни.

***

Сколько ни читаю новых, не нахожу, не слышу общей ноты, родственной моей душе. То же, впрочем, и в музыке и уже давно. «Лёгкая» песня кончилась для меня на Л. Утёсове, Л. Руслановой, К. Шульженко, В. Козине. Из слов и музыки ушёл лиризм, душевность. Новое режет слух и коробит душу.

***

Мы переживаем состояние похорон имперского русского сознания и перехода в региональное государство. Но сможем ли мы найти опору для существования без великой объединительной цели, если наша ассимиляционная способность ослаблена. Если мы и в самом деле народ имперский, объединительный, если в этом и заключается наша национальная идея, то в потере её не кроется ли для нас прекращение истории? Выживет ли русский народ в скромной роли заштатного мещанского этноса, без имперской объединяющей идеи или исчезнет, как исчезли римляне, византийцы, османы, вавилоняне и остались итальянцы, греки, турки и пр.?

***

«Тело умирает, душа же вечна…». Но ничего вечного, неизменного нет. Всё непрерывно изменяется. То же, что перестаёт изменяться, умирает. Да и что за жизнь, да ещё вечная, с одной бесплотной душой, без всех радостей, которые приносит нам тело!

***

Отчего это «Мёртвые души» Гоголя ― поэма? Вся она ― кривое зеркало, как в комнате смеха. А в кривом зеркале и название имеет не прямой смысл, а искажённый. И герои ― не герои, а карикатуры. Вереница пародий: Чичиков, Ноздрёв, Манилов, Плюшкин. Образы эти затмевают тревожно-грустный смысл поэмы. «Герои» века, в котором, по Гоголю, не может быть героев. Образы из дантовского ада. Птица-тройка несётся, устремляясь туда, где нет ответа, или к апокалипсису, к 17 году и далее в пространство.

А, может быть, и так, что и такие герои заслуживают поэмы, как и всё на свете.

***

Несчастье ― от одиночества, одиночество ― от непонимания. «Я» становится центром, глухим ко всем другим звукам, «богом», а такому «богу» диалог не нужен. Он один во вселенной, быстро превращающейся в пустоту, в тёмную ночь, которую населяют зловещие призраки. Сполохами, миражами питается одинокое сознание. И когда сходятся такие «боги», слышен только нестройный шум невнятицы, крики отчаявшихся одиноких «я», навязывающих себя другому и отвергаемых с порога.

***

У мусульманского Востока нет мифа об утраченном золотом веке, потому что у него нет сознания времени. Время ― это несчастье, грех, утраченный рай. В раю не было времени. Недаром «счастливые часов не наблюдают». Запад с его идеей прогресса заставляет крутиться земную ось всё быстрее и быстрее, выбивая почву из-под ног. Кружатся и головы человеческие. И вот причина, почему Восток, вообще старый свет, так ненавидит новый Вавилон за океаном. Всё его богатство построено на крови и преступлениях, на стремлении к ещё большему богатству. Ни покаяния, ни совести ― единая польза. Но не будем забывать, что идея богатства, денег, финансового капитала пришла с Востока.

Грабили, наживались всегда и везде. Мир весь жесток, но в нём было сознание греха. В новом же Вавилоне грех богатства превратился в добродетель. Стало стыдно быть бедным, но не стыдно быть богатым и грешным. Чтобы богатство перестало быть грехом, нужно понятие свободы греха. Богатство стало религией золотого тельца. Ему поклоняются, не стесняясь, не боясь наказания.

***

Раньше говорили, что искусство есть подражание природе. Теперь постмодернисты утверждают, что искусство ― подражание уже созданным образцам и даже весь смысл его в пародировании этих образцов. Если взглянуть в прошлое, то окажется, что примеров подражания образцам гораздо больше, чем неподражания. На основе ученичества, заимствования, переклички ― шаг или несколько до самостоятельности. Так развивается культура, где верхний кирпичик покоится на нижнем, а не висит в воздухе. Если это кирпичик, а не подражание кирпичику.

Нынешний же постмодернизм, особенно концептуализм с его обыгрыванием контекстов, перетекает в пародию и самоиронию. Переворачивание постулата здравого смысла ― вот содержание концептуализма.

О лжи писателя

Гоголь выдумал своих «героев» такими, какими они вышли из-под его пера. Он выдумал своих Чичиковых, Ноздрёвых и т. п., сделал из них карикатуры, заострил черты. Но их прототипы существовали. Вот почему мы верим в Чичиковых, Хлестаковых, Коробочек, Собакевичей и пр.

Молчание в речи

Относительно молчания, думаю: это не немота, а пауза. Немота ― даже не молчание, а просто неспособность сказать. «Онемел» ― «язык проглотил». Молчание же ― не немота. В молчании рождаются слова, оно может быть воздухом, в котором плывут слова. В нормальной речи молчание может занимать до трети времени и пространства. Оно в роли паузы так же, и даже более красноречиво, чем слово, но только вместе со словами, на фоне слов. Молчание без речи невозможно. Если человек не говорит совсем, то он просто не говорит, а не молчит. Молчание ― место для мысли, возможность диалога. Пространство молчания, его глубина могут быть значительнее произнесённого слова, но только в нераздельном слиянии со словом. Примеры тому – актёрская пауза.

Базаров

Евгений Базаров для нас ― это, прежде всего, литературный герой. А какой он в жизни, и кто из известных нам лиц похож на него? Базаров в жизни ― это Сеченов, Павлов, Мичурин, Королёв… Люди яркие, не лишённые поэзии. Посредственность базароидов ― другое дело.

Базаровский тип в политике пострашнее.

Вторичность

Часто говорят о вторичности как о чём-то лишённом самобытного сока, цвета и запаха. И это справедливо, если речь идёт об эпигонстве, о ряженности в чужие одежды, о краже чужой творческой собственности. Но бывает «вторичность» как обращение к образам других культур или других поэтов. В сущности, без такой вторичности культура невозможна. Это не присвоение чужого, а перекличка.

Плохо, когда поэт смотрит чужими глазами, слушает чужими ушами, говорит чужими словами и даже чувства заимствует у другого. Если же он пропускает чужое через сердце, это уже разговор по душам. Так было у Пушкина, в ещё большей степени, у Жуковского. Должен быть свой голос в стилистике другой культуры. Сколько поэты берут из мифов, из преданий, друг у друга, наполняя тему, приём своим содержанием!

Обращение к мифам древней Греции, к её философии, науке, медицине означало для северных народов приобщение к родоначальному европейскому типу мышления, а вовсе не симуляцию, не бездумное подражание. Вероятно, то же можно сказать и о России по отношению к Европе.

Одиночество

Есть одиночество среди людей, и одиночество перед вечностью. От последнего спасает только вера в бессмертие души, в вечную жизнь. Но есть одиночество как средство духовной сосредоточенности, самопознания.

***

Два русла: московские и петербургские журналы. Река одна, но северный рукав, кажется, почище, поинтеллигентнее, не так засорён. Во всяком случае, так было до недавнего времени. Московская литература ― гигантская воронка, втягивающая в себя всё: и хорошее, и дурное. По ней видно, как современная литература разрушает стереотип старого гуманистического подхода к человеку. Новая «правда» тяжела, безотрадна, тяготеет к низшей природе человека. То же и с театрами. Похоже на то, что нормального театра в Москве уже нет: одни фантазии больных или уступающих больной моде людей. Говорят, какова жизнь, такова и правда искусства. Но человек всё же изменился меньше, чем литература о нём. Чехов на сцене ещё возможен и по-чеховски, а не по-модернистски.

***

Бывает правда без красоты, как и красота без правды. И это ― неполная правда и неполная красота. Хорошо, когда то и другое вместе под солнцем добра.

***

Ещё о петербургской и московской школе. Петербургская более отчётлива по форме. Собственно, о московской школе вряд ли вообще можно говорить. Москва ― литературный космополис без границ, Петербург тоже космополитичен, но сознаёт свои берега. Впрочем, и они размываются.

«Чайка»

Американский кинофильм «Чайка». На удивление отчётливое толкование пьесы. Динамичное действие, точные акценты, прояснённый подтекст, что не удавалось нашим. Странность русской души, тема национального характера, русской судьбы ― тот тайный шифр, который заложен в тексте и так трудно прочитывается. Разорванность сознания, внутренний сумбур ― отсюда недовольство жизнью. И в этом свете становится понятным то, что плавало в тумане.

Гамлетовское что-то в Треплеве, в его отношении к матери. Комплекс оскорблённого самолюбия, неполноценности, нервность, ревность, уязвлённость ― черты героев Достоевского. В странной пьесе Треплева ― проблеск символизма, сознания, стремящегося освободиться от рутины повседневности, конформизма.

Тригорин истолкован не по-чеховски. В пьесе он самодоволен. В фильме ― слабый, порабощённый страстью к Нине человек Тургенева, Достоевского. Спорно, но определённость в образе есть.

Западная трактовка. Становится понятным, чем поразил Чехов западный мир: обаянием, глубиной, человечностью, трагизмом обыкновенной жизни. Всё трогает самые глубокие струны души.

Итак, Чехов-драматург открылся мне через американцев. Кровью и страстью наполнили пьесу ― и она ожила. Шекспировский театр соединился с чеховским.

***

В чём преимущество драматургии перед эпосом? Может быть, в том, что говорить и слушать всегда легче, чем писать и воспринимать написанное. В процессе письма и чтения происходит некоторое омертвение мысли, вернее, того чувства, которое мысль и письменное слово выражают.

Чувство собственности

Чувство собственности в природе человека, как, наверное, и каждого живого существа. Но тяга к общему, доходящая до самопожертвования, тоже не чужда всему живому. Идеал может быть и у собственника, и у альтруиста. И всё же, как общее больше отдельного, так и альтруизм больше и благороднее эгоизма. На буржуазных ценностях собственности можно построить великое государство, но нельзя создать великого искусства. И в этом одно из отличий искусства от культуры в общем смысле этого понятия. Служение высшему, надличному создало Библию, Веды. Способность к абстракции внесла в сознание человека представление об идеальном. Культ золотого тельца ничего подобного создать не может. Его идеалы ― прагматизм, нажива.

И у животных, и у человека всё начинается с эгоизма, с утверждения отдельного, но неизбежно переходит к служению общему, хотя бы в воспитании потомства, в жертвенной защите малышей (тургеневский «Воробей»).

Истина

Вопрос «что есть истина» и где она, к литературе, может быть, вообще не приложим. Наивно думать, что тот знает истину, о ком и пишут, и говорят как о таланте или даже гении. Полной истины не знает никто. «Конечно, истина ― это не вкус и каприз, но и то, и другое мы склонны принимать за правду-истину, если об этом много кричат. Побеждают часто в борьбе за внимание читателей не те, кто талантливее и мудрее, а те, кто напористее и наглее.

Так было, так есть и, вероятно, будет всегда, пока не изменится человеческая природа. А изменится ли она, может ли измениться? И не дай бог, к худшему. Даже страшно подумать.

Свобода воли

Шопенгауэр не делает различия между свободой воли и влечением. Между тем, «воля всегда свободна, и только влечение несвободно, – пишет О. Вейнингер в книге „Пол и характер“. – Нет вопроса о свободе воли, есть лишь вопрос о существовании воли. Для Канта не существует несвободы воли: воля никак не может быть детерминизирована».

«Всякая воля есть воля к ценности, а всякое влечение есть влечение к наслаждению; нет воли к наслаждению, как и воли к господству; есть лишь жажда и неутолимый голод владычества».

Но разве у Цезаря, Ксеркса, Чингиз-хана, Наполеона, Гитлера, Сталина не было воли к власти, а было лишь влечение к господству?

***

Поиски истины всегда имеют истоком духовность. Духовность же немыслима без нравственной взыскательности. Не имея понятия ни о том, ни о другом, можно ли принимать и исполнять правильные решения? Культура существует как преодоление низших инстинктов, в число которых входят ложь, жажда власти, господства, алчность, утверждение эгоистического «я». Прежде чем исправлять общество, навязывая ему сомнительные, а то и вовсе ненужные законы вроде зимних каникул, отмены льгот и т. п., надо очистить душу, прояснить замутнённую голову, чтобы отличать ложь от правды, бессмыслицу от смысла. Побольше молчать, вслушиваясь в слова мудрецов, всматриваться в примеры истории. Из ценностей культуры и человеческой жизни надо исходить, а не делать то и другое придатками рыночных отношений. Мудрость политика в том, чтобы слышать эти истины. Если политик Перикл следует советам философа Сократа, дела в государстве обретают смысл и стройный порядок.

***

Говорят, мы живём в условиях другого социального строя и по его законам. Но это не значит, что законы должны стоять выше человека или в стороне от него. Ценность всякого строя определяется тем, насколько он отвечает ожиданиям и потребностям людей, иначе какой смысл в самом его существовании? Не человек ради строя, а строй ради человека. У нас же, да и не только у нас, пока всё наоборот.

***

Никогда ещё не было такого наступления на человека, такого нарушения его естественных прав, как теперь. Вот когда бы правозащитникам встать грудью на защиту «униженных и оскорблённых»! Но они шумят только по команде своих хозяев. Кто в здравом уме строит дом, в котором нельзя дышать, который не защищает от непогоды, да ещё и стены со стропилами грозят рухнуть на голову, в двери лезут сборщики налогов со всё более ненасытными требованиями? Жизнь в таком доме теряет смысл, превращается в страдание. Примерно так чувствуют себя сейчас граждане России в своём ненадёжном доме. Так кто для кого: дом для человека, или человек для дома?

***

На столе компьютер. Поглядывая на него, чувствую беспокойство. Всё ещё не могу привыкнуть к тому, что я владелец этого чуда техники. Для меня это почти то же, что купить имение или машину.

***

При всяком обращении в какую-нибудь контору вроде домоуправления или жилищное бюро появляется у меня чувство оскорблённости, унизительного неуважения со стороны сидящих там людей. Всю тысячу лет нашей истории народ, с точки зрения, чиновников, существует для того, чтобы стричь с него шерсть. Живого и равного себе, тем более в чём-то его превосходящего, чиновник в просителе не видит. Человек для него ― понятие отдалённое, люди ― досадливые тени, циферки для отчёта.

***

Говорят кому-нибудь, нарушающему правила поведения: «будь человеком!». И, бывает, это напоминание отрезвляет, но не каждого. Человек ровно настолько может стать человеком, насколько он человек.

***

Алла Александровна, вдова Даниила Андреева, почти слепая, 90 лет. 20 из них в сталинских лагерях. Объездила чуть ли не весь мир с литературной программой о муже. Читала в музее Тургенева его большую поэму наизусть. Проникновенно, безыскусно, благородно просто, в тон тихой музыке, которая там заключена. Сама поэма ― цветущий сад. Каким светлым, чистым духом она полна, как легко льётся рассказ этой женщины! Я выступил, сказал, что поэма напоминает начало «Божественной комедии» Данте: «Земную жизнь пройдя наполовину, я очутился в сумрачном лесу». Там, и тут – лес, чащоба внутри человека ― и наконец голос светлого ангела, выводящий на дорогу. Кажется, этого никто раньше не замечал. Алла Александровна обрадовалась: «А ведь и в самом деле…». ― «Перед явлениями культуры такой высоты мы все должны чувствовать себя благодарными должниками», ― закончил я. И поцеловал ей руку. Она поцеловала меня. И посреди насторожённой тишины: «Вы поэт?»

Как редки такие встречи с такими людьми! Благодарю судьбу за то, что она привела меня на этот вечер. Я всё это сказал, прибавив, что счастлив представившейся возможностью познакомиться. Девяностолетней, слепой, но бодрой, высокой, стройной женщине, показалось мне, это было приятнее, чем все подарки, которыми её одарили.

***

Личность Даниила Андреева отсылает нашу память к Владимиру Соловьёву. Тот и другой ― рыцари мистической розы, бессеребренники. Наша поэзия ХХ века ― под знаком нескольких культовых имён поэтов авангарда, ломавших традицию русской поэтической речи. У Даниила Андреева при глубине смысла ― ясность языка, мелодический строй речи. Так писали Пушкин, Полонский, Фет, Бунин, Есенин. Живая неизломанная речь, звучащая музыкой. Поэзия, поднимающая душу. Именно она не только примиряет нас с существованием, но и дарит сознанием счастья жизни на земле, счастья, неизвестно почему выпавшего нам среди безжизненной пустыни вселенной.

***

Слушал по радио передачу о писателе И. А. Новикове. Его роман о Пушкине не был абсолютным успехом. Но каким почётом был окружён этот человек! Моя повесть, меньшая по объёму и, может быть, по затраченным усилиям, всё же не худшее слово о Тургеневе. Во всяком случае, так о нём ещё не писали. И что же я вижу? О финансовой поддержке нет и речи. Издательство местной писательской организации под разными предлогами печатать отказывается. Центральные даже не откликнулись на мои письма. Федеральное агентство при администрации президента отписывается. Чуткие читатели благодарят за появляющиеся в периодике отрывки из повести, но у людей, от которых зависит многое, попросту говоря, не хватает души, чтобы понять и оценить то, что мною сделано. Не о славе здесь речь, а только о справедливости. Но, видно, чувство это, как и чувство благодарности, доступно не всем, слишком высоко для маленьких душ.

***

«Пусть будет как будет, если ничего нельзя изменить», ― говорят мудрецы. Но не означает ли это отказ от свободы воли? С другой стороны, имеет ли право человек, не будучи совершенным, претендовать на свободу воли? Деятельное несовершенство увеличивает несовершенство мира. Свобода сладка, но плоды её часто горьки.

***

Почти всё, что происходит вокруг, ― безобразие, наступление на человека, разворовывание страны, уничтожение народа, совести, будущего. Величайшая смута в умах при общей растерянности и продажности государственных людей. Соревнование в воровстве, в неправедно нажитом богатстве, которое оборачивается ежедневными несчастьями.

Что будет дальше? Неужели мы так и уйдём с чувством безнадёжно несчастной страны?

Время и мы

«Такое время», ― говорим мы, объясняя плохие нравы. Не лучше ли сказать: «Не время портит нас, а мы портим время»?

***

Сетуем на судьбу, и клянём её, и упрекаем за горечь, которой она потчует нас вместо сладости. Но судьба ласкова к тому, кто сам ласков.

***

Чтобы говорить всю правду, которую способен постигнуть, надо обладать известной долей суровости, даже жестокости. Вот Тургенев не был столь жесток по природе своей, чтобы базаровским скальпелем расчленять душу своих героев, беспощадно, как Толстой, докапываться до самых последних глубин. Отсюда его «тайная психология», намёк, музыка вместо прямого называния, хотя у него было своё сатирическое жало.

***

Пришёл по почте восстановительный перевод Нового Завета издательства «Живой поток», Анахайм. В Евангелии от Матфея строчки: «Ни один неспасённый не может быть восхищен и прийти к судному престолу Христа». Вспомнилась сцена с прощальным полётом из «Мастера и Маргариты». Влюблённые подняты на воздух Воландом, но доставлены к престолу Божьему. Это потому, что земля до второго пришествия отдана во власть сатане, особенно сильной в последние времена лжечудес и лжепророков. «Покой» же Мастера не означает, что он отлучён от спасения и царства Божьего. В покое нуждается потрясённая душа.

Роман М. Булгакова не только роман, это ещё один миф о Христе, ещё одно апокрифическое сказание, что вовсе не означает «Евангелия наоборот», как думают некоторые.

О фильме «Мастер и Маргарита»

В романе Булгакова говорил дух, в фильме ― человек. И потому в романе ― откровение, а в фильме ― рукотворное искусство.

***

Важно не принимать что-либо абсолютно. Нужно равновесие между «да» и «нет». Так и в религии. Бери то, что близко душе, но оставайся самим собой. Изменяйся, но не отрекайся от себя.

***

В истории как в вечном споре «отцов и детей» дети всегда считают себя умнее и смотрят свысока на «отцов». Но родиться позже не значит быть умнее и ближе к истине.

***

Одни нуждаются в истине, другие в самоутверждении под видом истины.

***

Почти каждый день возвращаюсь к повести о Тургеневе, что-то правлю, вношу что-то новое. Раздумываю о том, что в ней есть и чего нет. Есть остранение, поток сознания, подтекст, музыка, и почти нет сюжетных препятствий, необходимых, как уверяет В. Аксёнов, в современном романе.

***

И. Бродский говорил, что стихи не нуждаются в музыке, имея в виду песни, наложенные на стихи, а не отсутствие внутренней мелодики. То же и А. Кушнер: «стихи не нуждаются в подпорках».

Чем провинциальнее поэт, тем больше льстит ему, если на его стихи пишут песни, обычно местные же композиторы. Даже видят в этом доказательство народности, близости к мелосу.

Нет, конечно, стихи поют сами по себе, в них уже заключена музыка, они из неё и рождаются. Песни на стихи ― совсем другое дело. Часто пишутся из компанейских побуждений. Но иногда стихи хорошо ложатся на музыку, и именно те, в которых внутренняя музыка не слышна. Тогда песня дополняет нехватку звука.

Стихи О. Мандельштама

Необычность сознания, неожиданные сближения образов и лексических значений. Такой способ мыслить раздвигает границы сознания, меняя структуру стиха. Ещё ярче эта особенность у Бродского.

***

Внимание одной сочувствующей души стоит больше безучастия или пустой болтовни сотен невежд. Но и капля зла способна отравить праздник души.

Друзья и враги

Бывает, что два хороших человека хотят быть друзьями, а становятся врагами. Отчего? Вот пример Толстого и Тургенева. Духовное и душевное сталкивались в их отношениях. Духовное было сильнее в Толстом, хотя и под сильным влиянием душевного. В Тургеневе, наоборот, преобладало тёплое, душевное. Духовное начало Толстого оскорблялось преобладанием душевности в Тургеневе. Он ждал одного, а получал другое. Так же и Тургенев.

Масленица

Солнечный день. А на душе темно. В поликлинике в кабинете, где делают лечебные уколы, одна из медсестёр улеглась на кушетке за ширмой, куда обычно проходят больные. Ей не было плохо. Просто так захотелось, благо народу было мало. И всё это с полным равнодушием к тому, как отнесутся к этому больные. Плевать она хотела на всех. Пришлось идти к окну и там раздеваться перед окнами другого здания.

***

Люди болезненно переносят замечания, указания на ошибки. Ошибки ― это особенности личности, часть её. Поэтому так болезненно воспринимается неосторожная критика. Как будто, указывая на ошибку, посягают на всю личность.

***

Проснувшись утром на следующий день, подумал, глядя на солнечное сияние, плеснувшее в комнату: «Солнечный свет ― самое лучшее, что есть на свете».

В стиле летописей

Об одном нынешнем грузинском вожде сложилось в стиле русских летописей: «Телом зело был велик, умом дерзостен и не весьма здрав». Но найдётся Мстислав и на такого Редедю.

Всему своё время

Писать так, как я писал в молодости, уже не могу. Наверное, это так у каждого писателя. У всякого возраста свои законы. Нет прежней лёгкости в чувствах. Страшно бросаться вновь с головой в то море, о котором я тогда ничего не знал и потому был так безоглядно отважен. Плата была дорогой, но ещё по сердцу. Теперь сердце не хочет такого страшного пожара, такой высокой цены.

Мнение

Одни без ума от компьютера, говорят, что владение им повышает «качество жизни». Для работы над текстом удобно: не надо перечёркиваний, нет «грязи». Может быть, для пишущего в этом и есть улучшение качества жизни.

Другие утверждают, что компьютер ― зло. Я не стал бы ставить знак равенства между техникой и моралью. Однако связь всё же есть. Техника сама по себе ― не зло и не добро, и облегчает, и усложняет жизнь. Компьютер с его Интернетом, как и мобильный телефон, отвлекает внимание от главного, теснит созерцательную жизнь в человеке, и тем служит суете. Суета ― не зло, но отводит от добра и в этом смысле ― не союзница добра.

Еврейский тип

Народ с ярким сознанием своей исключительности, с комплексом религиозного учительства, священства, избранности. В чём-то наивный, но всегда верящий в себя. Всё происходящее воспринимает с позиции, как это скажется на судьбе евреев. Даже Вторая Мировая оценивается с точки зрения за и против еврейства

Среди причин вражды к этому племени (зависть к талантам, успеху, деловитости, эгоцентризм) можно назвать и борьбу против «еврейской энергии» по закону естественного отбора. Вся идеология антисемитизма из этого источника. Стихийный антисемитизм.

***

Долгое время судил я о моём русском народе по себе. Но оказалось, что многие русские совсем не таковы и никак не входят в мой образ русского. Вижу, что люди моего рода в меньшинстве и не определяют характер народа. А большинство совсем не такое; чуждое мне и с течением времени всё более чужое. Так кто же из нас по-настоящему русский? И что такое русский в своём изначальном виде?

***

В лучших людях разных наций есть нечто похожее. Но и худшие похожи тоже. Во всех есть частица той крови, из которой образован род человеческий: это часть Адама (А ― Ашер, имя Бога; из Ашера ― аш: человек; …дам ― кровь). Адам на иврите ― кровь Бога.

***

По талантливости своей еврейский народ ― это Моцарт человечества. А у Моцарта всегда есть свой Сальери.

Справедливости ради надо сказать, что Сальери есть и внутри еврейского Моцарта.

Поучение реби

«Никого не презирай, не считай ничего лишним, ибо нет человека, у которого не было бы своего часа, и нет ничего, что не имело бы своего места». «Поучения отцов», 4: 3. Из книги «За буквой Закона», составленной на основе высказываний Любавичского Реби Менахема-Мендла Шнеерсона по поводу книги «Пиркей Овос» тридцать девятого трактата Мишны. Издательство «Лехаим», 2005 г.

***

«Еврейский народ ― Моцарт человечества». Звучит вполне националистически. Но из уст человека другого народа. И у меня, оттого, что я так говорю, не убудет ни Пушкина, ни Чайковского, ни Толстого и ещё сотен и тысяч славных русских имён. Зато умолкнет, может быть, хотя бы один юдофобский голос.

***

Продолжаю чтение «Лехаим» и с удивлением замечаю, что еврейская речь, с её своеобразным синтаксисом (непрерывности) и стилем, развязывает мне язык. В ней ― веяние внутренней свободы.

«Поздняя любовь»

По телевизору спектакль по пьесе А. Н. Островского с этим названием (в записи). Великая человечность! Разве можно это забыть, пожелать что-нибудь другое? Но всё это в прошлом. А что любить в настоящем?

***

Толпа всегда идёт за тем, кто обещает как всеобщую любовь, так и право на ненависть.

9 мая

Великий праздник, а в доме стучат, что-то строят, должно быть, дворцы из хижин. И так часто. Раньше как будто этого не замечалось. Праздники были праздниками, а будни буднями. Теперь всё перемешалось.

Восторженная ложь

Есть такой вид лжи, опьяняющих признаний в любви к «родному краю». И есть люди, так и застрявшие на такой ступени сознания, полуправде во всём. Неспособность видеть сочетание света и тени, создавать объёмную картину жизни. Сусальный рай, потёмкинские деревни, без которых полуразвитое сознание не может существовать. В искусстве это называлось лакировкой и, кажется, вывелось. В краеведении же цветёт махровым цветом. Иллюзорная опора самосознания. Воспитание в квази-патриотической патоке лжи, приятной и одурманивающей. Своеобразный душевный инфантилизм.

Суровый язык правды ― признак взрослого сознания.

***

Мир переживает кризис мужского начала. Женщина больше не верит в благость и мудрость Адама и полагается на себя.

***

Надо смотреть не только глазами, но и внутренним зрением. Тогда сердце увидит то, что недоступно глазу.

Жестокость

С какой ненавистью встречается в обществе всё непохожее на привычное: особое выражение лица, поступки, даже походка! С какой злобой преследуется! Конечно, чем примитивнее среда, тем с большей остротой это проявляется. В таком обществе культура всегда будет Золушкой. И само общество обрекает себя на состояние вражды к культуре.

Всё хорошее, чистое, доброе для этих людей только соблазн, повод для насмешек, издевательств, презрения, ненависти (П. Чаадаев, А. Кольцов, К. Циолковский и бесчисленное множество других). И жестокость всего этого массовым сознанием не сознаётся. Правда, и в таком состоянии сквозь невежество и жестокость пробивается милосердие. Но человек уже изранен.

***

Можно простить многое: обидное слово, сорвавшееся с языка в гневе, пустяковую сплетню, даже явную вражду. Но трудно простить намеренное посягательство на честь. «Никогда не прощай обдуманных обид», ― завещал Александр Сергеевич Пушкин брату Льву.

Мгновение

Мгновение кажется прекрасным, когда оно прошло. Так будут благословенны перемены! Они печальны, потому что несут утрату. Но и прекрасны, потому что проходят.

***

В предисловии к повести о Тургеневе хотел вставить слова: «Переносятся ли на героя какие-то черты автора, опыт его собственной жизни? Безусловно, да. Создаётся не одна, не две, а несколько, множество биографий в одной идеальной истории жизни». Но, подумав, решил, что будет непонятно. От меня ждут биографии Тургенева. И слова эти вставлять не стал.

***

Солнце ещё кипело в мареве вечерних облаков, а луна, со склонённым бледным лицом, в красивой позе роденовского мыслителя уже склонилась над землёй.

Отцы и дети

Сказано в Писании в заповедях Первого Завета: «Почитай отца твоего и матерь твою, и будут благословенны дни твои». Значит, непочитание старших, споры между поколениями означали нарушение заповеди и смерть духовную. Разлад между поколениями омертвляет, примирение даёт жизнь. Тургенев на основе своего семейного опыта знал это и хотел выразить в романе. Павел Петрович ― к смерти, Николай Петрович ― к жизни. Базаров, как и базароиды, ― к смерти в своей вражде к отцам. Аркадий возвратится к жизни в любви к Катеньке. Базаров выбрал путь к смерти. Но над смертью ― природа; вечность царствует над враждой, «жизнь бесконечная». Так Тургенев примиряет отцов и детей.

Тургенев мог бы назвать роман «Дети и отцы», ибо дети упоминаются в заповеди первыми, поскольку неприятности, по большей части, от детей. «Дети, слушайтесь своих родителей в Господе, ибо это справедливо» (Из послания ап. Павла к эфесянам, 6:1 ― 3). «А отцы ― не возбуждайте гнева в детях, а растите их в воспитании и вразумлении Господнем» (6:4).

***

И смерть прекрасна, если есть жизнь вечная, ибо она открывает путь в вечность, где не может быть места плохому. Остаётся только хорошее.

***

Лучше всего душа узнаётся в творчестве, особенно, в поэзии. Есть в ней музыка, и какая она, видно в стихах. Лучший полиграф (детектор лжи) ― поэзия. И лучший инструмент психоанализа и определителя личности ― опять-таки она.

***

Вся история говорит нам, что для неорганизованного народа народовластие, демократия губительна. Это не значит, что нужна тирания, но какие-то организующие моменты необходимы.

***

На рынке торговка во всё горло захахатывается с парнем. Всё окружающее пространство только для них. «А что? Демократия есть демократия», ― ликующе говорит она на моё замечание. Конечно, пусть лучше смеются, чем хмурятся, но и у демократии должны быть берега и правила. В сущности, каков народ, такова и демократия.

***

От фильмов о войне, песен, маршей, пронзительных воспоминаний, которых не могу видеть и слышать без слёз, всё во мне звенит скорбью, отдаётся героической музыкой. Это детство оживает с голосом Левитана, с жаром болезни, с радостью и гордостью победы. Сколько по всей стране в моём поколении таких сильных, благородных и высоких, не разрушительных для душевного здоровья чувств! Святые чувства нужны, в детстве и юности они окрашены восторгом. Но вот церковь говорит, что молиться нужно без экстаза. Высший дух преображает страсти.

Сам праздник 9-го мая, безусловно, должен оставаться священным и питать сердце торжеством и скорбью, сознанием правды, высоким предназначением прожитой народом жизни. Праздник, выстраданный бесчисленными страданиями.

***

Почему-то взял с полки письмовник Курганова и в подражание ему написал: «Об одной некрасивой девице говорили, что она стыдлива не в пример прочим. На что иные ответствовали, что она стыдлива потому, что иного позволить себе не может».

***

День Кирилла и Мефодия. Думаю, как начать выступление. Может быть, так: «Сегодня великий праздник, значения которого, как мне кажется, многие не вполне понимают. Весь славянский мир славит день обретения письменности, без которой культура медлительна и недолговечна…». Но ни этого, ни всего остального сказать не пришлось. Писателям ― носителям письменного языка, за недосугом слова не дали. Зато все другие кричали до надрыва. Много шума, суеты, скверная организация, плохая самодеятельность. Языческий балаган, не имеющий никакого отношения ни к братьям-просветителям, ни к письменности. И всё это с самомнением, чванством, полувраждебностью к людям другого цеха, откровение неуважение к писателям, равнодушие к писательскому слову. Вот показатель общественного отношения к «властителям дум». Думаю, дело не в том, что выступать собрались местные литературы. Будь тут приезжие и даже знаменитые, всё было бы то же. Горько и досадно. Совершенное непонимание священного значения праздника, отсутствие элементарной культуры. Писатели оскорблены, собираются жаловаться.

***

Поскорее хотелось забыться, заслониться чем-нибудь добрым, хорошим. Взялся за Фета. Много раз читаные стихи, а всё ново. Видно, читались прежде не так, не с тем вниманием и душевным настроем. Ничто не радовало все последние дни. И вот теперь кажется, что самое большое счастье в жизни ― поэзия. Ей ничего не нужно от тебя. Она, как ясное летнее небо, как детство, похожее на сон.

Странности психологии

День независимости России. Странный праздник. Независимости от кого? От татар, от шведов, от Литвы с Польшей, или от Коммунистического Интернационала? Ещё более странно, что по радио почему-то о шашлыках. Вероятно, праздники у нас неотделимы от мясоедства. Дикий печенежский способ приготовления пищи, недостойный христианина и европейца. А, между тем, культ шашлыка у нас в большом почёте. Культура жареного мяса, возвращающая к культуре костров. Удивляет эта вечная неразборчивость русского человека, больше того, тяга его к подражательности с настроением восторга перед чужим. Своё ― ничто, чужое ― всё.

«Живые» и «мёртвые» души

Перечитываю «Записки охотника» Тургенева. Отчего эта книга была воспринята современниками как выпад против крепостного права? О политике там ни слова, половину занимают лирико-философские размышления о природе и человеке. Оттого, вероятно, что в ней «живая» душа народа, «живые души» вопреки гоголевским «мёртвым душам». После страшных масок Гоголя живые лица простых людей.

Жизнь в провинции

Провинциалы влюблены в свою тихую родину, в её тенистые уголки, во всякое проявление культуры в ней. Это и понятно, и даже похвально. Надо жить любовью, и есть что любить. При этом болезненно относятся к критике. Но ведь и для критики причин более чем достаточно. «Ничто в мире не портит так человека, как жизнь в провинции», ― можно было бы сказать по прочтении романа Герцена «Кто виноват». Провинциалы с этим вряд ли согласятся. В тиши провинции есть свои преимущества. Но для столичного жителя, оказавшегося в глуши, это трагедия.

***

Включаю телевизор. По первой программе конкурс какого-то хип-хопа. Перехожу на другой канал. Блатные песни (известный режиссёр и компания). Господи, какая всеобщая пошлость, умственная расслабленность! Какое непонимание вкуса, достоинства!

Сказки

Сказки ― откровенная детскость. «Гарри Потер» ― взрослая подделка под сказку, отнимающая у детей детство.

***

Глядя по телевизору на играющего пианиста, на его быстро бегающие, стройно ударяющие по клавишам пальцы, создающие не сумбур звуков, а стройное звучание, подумал о том, что нашлось ещё одно простое определение культуры. Это порядок. Порядок звуков, знаков, движений, мыслей, слов. Это и отличает культуру от стихийных созданий природы: движений ветра, обтачивающего скалы, случайных звуков, свалившейся с горы лавины снега. Конечно, и в природе есть ритм, гармония, но обретают они своё значение в сознании человека. Азбука пульсаров, движение планет по орбитам, подчиняющихся закону тяготения, не есть культура. Сознательно, творчески достигнутый порядок ― вот её существенный признак.

***

Говорят, культура начинается с запрета, а как же свобода? Вначале: «хочется», а потом выбор: порядок. И, значит, культура ― не только табу. Из одних запретов каши не сваришь. Но, странное дело: самые высокие произведения искусства часто создавались в те эпохи, когда свобода ограничивалась запретами; под давлением создавались шедевры. Это, конечно, не правило, и чтобы петь о счастье, свободе и красоте, совсем не обязательно сидеть в темнице. Но бывает, что ограничение в одном, становится средством выражения неосуществлённого желания ― и тогда возникает великая поэма. И вот это, точно, правило. Такое творчество достаётся дорогой ценой, ценой страданий.

И часто при свободе незаслуженной искусство становится средством развлечений, а не выражением страданий, радостей, надежд, всей трагедии жизни. «Хочу» должно встречать сопротивление. Тогда напор желания сильнее, как струя воды под давлением. Если же свобода не знает сопротивления, то и струя воды вялая, как будто неживая.

***

Свобода… свобода… Сколько копий сломано из-за этого слова! Сколько и сам я ломал голову из-за определения этого то ли чувства, то ли понятия! Конечно, свобода родилась из необходимости. Надо было выбирать между «можно» и «нельзя», между вкушать или не вкушать запретный плод, различать добро и зло, правое и левое. Свобода ― это выбор пути. Но выбрал ― и дальше, хочешь-не хочешь, иди по выбранному пути. Самая лучшая свобода ― это, говоря словами М. М. Пришвина, путь к «творческому поведению». Мудрыми словами говорит он об этом: «Радость жизни заманивает нас в глубину свою, как охотника заманивает удаляющийся зверь. Заманит эта свобода в глубину, а потом по необходимости выбирайся».

Так выходит, что свобода непременно оканчивается необходимостью, и чем дальше уходит человек по этой дороге, тем повелительнее действует необходимость. Для всего живого необходимость ― закон более притягательный, а свобода до некоторой степени мечта и в качестве таковой занимает меньше места в жизни, чем необходимость. Последнюю можно сравнить с законом тяготения, удерживающим в равновесии материальные вещи. Свобода же ― прорыв к более высокой необходимости, реализуемой лишь частично. Это больше потребность, чем явление. Свобода равна тому месту во времени и пространстве, которое занимает сознание. Свобода не существует вне нас.

***

Так получается, что у каждого своё определение свободы.

Необходимость же гораздо шире. Она равна всей тяжести мироздания. Необходимость, в таком понимании ― нереализованная свобода. Необходимость и свобода проявляют себя только во взаимном отрицании. Когда возникает желание свободы, препятствие осознаётся как необходимость. Без свободы как проявления сознания нет и необходимости, а есть только хаос случайностей. Круг жизни состоит из стремления необходимости к свободе и из свободы в необходимость.

***

В книге М. М. Пришвина «Глаза земли» есть чудесное образное определение свободы. «Начинается всё на свете с того, что самому хочется. На горе навис снег, и ему, конечно, хочется упасть. Одуванчик ждёт ветра, и ему хочется разлететься в зонтики. Мальчику хочется… Так всё начинается с того, что хочется.

Но только свалился снег с вершины горы, и прощай «хочется»: снег собрался в огромную массу, и лавина летит, как ей надо лететь. И одуванчик по ветру летит, куда ему надо лететь, и мальчику захотелось уйти ― и пошёл, и теперь больше нет ему своей воли: ему надо уйти».

Выходит, свобода ― короткий миг, заглушаемый необходимостью, косным первобытным порядком. Но и у него есть свой качественный предел. Как только порядок начинает костенеть, возникает импульс к свободе. И так идёт мировой порядок чересполосицей, сменой одного качества другим.

Но и сам толчок к свободе из чего-то возникает. В таком случае, какая же это свобода и есть ли она вообще? Как явления абсолютного, её, вероятно, нет. Она возникает из противодействия необходимости как застоя, чтобы поддерживать жизнь. Вспыхнула, дала толчок и пропала.

И ещё о свободе как о мечте. Тот же Пришвин. «… Свобода является людям только в покрывале и не должна обнажаться в простом произношении слова. Свобода ― это тайна личности. Выскажи свою тайну ― и свобода со всеми своими прелестями… разойдётся в общей жизни, как дым».

Пустые плоды

Люди начинают говорить всё быстрее и быстрее, точно спешат куда-то, или убегают от кого-то или чего-то, может быть, от себя. И слова у них заменяют мысли. Как пустые плоды ― ткни, а там ничего нет.

***

Среди людей, объединённых в некую партию, мелькающих на экране, иногда попадаются хорошие лица; произносятся честные слова. Впрочем, лицо человеческое способно изобразить всё что угодно. Посмотришь на таких людей, послушаешь их речи: вроде всё правильно, и, всего вероятнее, люди эти искренне хотят добра. А народ им не верит, за ними не идёт. Почему? Потому что за ними в прошлом дорога разрушения. И люди не хотят, боятся ступать на эту дорогу вновь. И хорошие, правильные слова так и остаются словами.

***

Думающие и рассуждающие люди всё время возвращаются к мысли о свободе, определяют её и так и этак. Но нужно ли чисто умозрительное решение этого вопроса? Нужно. Мы хотим не только чувствовать, но и понимать, что с нами происходит.

Свет и тень

Всё живое тянется к свету, без света нет жизни, но свет без тени губителен для всего живого. Ночь и день сменяют друг друга. Так и свобода и необходимость. В необходимости содержится желание свободы, как в зерне, брошенном в землю, потребность выйти к свету. В миге свободы ― тяготение к необходимости, тяга к постоянству. Но не может мгновение остановиться. Наступает необходимость, а с ней желание свободы. Свобода ― это избыток накопленной энергии, выброс её. И вновь накопление количества, стремящегося перейти в качество. Закон диалектики. Если изъять одно звено, процесс жизни остановится. Вот почему, сетуя на необходимость, мечтая о свободе, не забывай, что то и другое необходимо.

Это свобода и несвобода философская. Но есть несвобода человеческая, отнятая насильно, и тут уж философия молчи.

Генетический код

В работе с редактором над книгой, мучительной и малоприятной, подумал, что стиль ― это генетический код человека. Вмешиваться в текст ― значит, воздействовать на глубинную структуру личности. Но, бывает, что код записывается не вполне правильно ― и тут помощь редактора, повивальной бабки при рождении, необходима.

***

Есть язык культуры, звучащий как музыка (Гендель, Моцарт, Пушкин, Тургенев), и есть язык цивилизации. Есть книги, написанные с сочувствием к языку культуры языком цивилизации. Это полупопулярные тексты, пытающиеся объяснить чудо культуры. Напряжение при их чтении ― признак языка цивилизации. В переводе на простую речь, язык культуры ― это язык души. Язык цивилизации ― это информация, знания. Мою книгу о Тургеневе надо читать как язык культуры, а не информации. Я писал её как музыкальную партитуру, слышал как музыку. И её звучание важнее тех сведений об истории, которые по необходимости в ней содержатся.

Кто ты?

Давно замечено, что люди судят о других по себе. И свои особенности и пороки переводят на другого, понимая его по себе. И так, из себя, создают образ другого человека. Так что, скажи мне, что ты думаешь о другом, и я скажу тебе, кто ты.

***

Чтобы не врать в словах, надо не врать в чувствах.

Неореализм

Вечером по телевизору фильм «Два бойца», снятый, кажется, в 1942-ом. Настоящий неореализм задолго до итальянского.

Гамлет и Дон Кихот

В связи с повестью перечитал статью Тургенева «Гамлет и Дон Кихот». Смысл её ― любовь. Дон Кихот любил людей. И в самом Тургеневе есть черты Дон Кихота, хотя он сам себя, как и людей 40-х годов своего века, относил скорее к гамлетам.

Откуда это чувство к женщине как к возвышенной мечте? Всегда ли оно было таким? В пору влюблённости, наверное, это есть почти у каждого мужчины. Но культ возвышенной любви к прекрасной даме зародился в средние века, когда естественные чувства были под сильным подозрением и даже в презрении.

***

Естественные чувства были всегда, но милосердие, сострадание развиты в нас нравственным воспитанием.

Жизнь и смерть

История человека началась с убийства животных. Охотились и убивали, чтобы жить. Попутно развивался и мозг. Смерть и жизнь оказывались неразлучны, как восход и закат. Смерть необходима, чтобы поддерживать жизнь. Жизнь вынуждена убивать, чтобы поддержать себя через смерть.

Смерть и жизнь, жизнь и смерть как мерный топот копыт скачущего коня. Без убийства оказывалось невозможной красота Гомера и Архилоха, Фидия и Праксителя, Леонардо и Микельанджело, Шекспира и Пушкина.

Смысл жизни

Мечта человечества о бессмертии, о бесконечной жизни. Одни верят, другие сомневаются, третьи сокрушённо машут рукой: какое, дескать, бессмертие… Смысл жизни, говорят, не в иллюзорном будущем, а в том, что здесь и сейчас. И если полно живёшь сейчас, то что-то, возможно, остаётся и для будущего, но уже без тебя.

Есть ли будущая жизнь, нет ли, жизнь ― это самоутверждение. Не обязательно в сторону атеизма, можно и в сторону веры, не обязательно в сторону эгоизма, можно и в направлении альтруизма, но при этом обязательно быть самим собой, иначе бесформенность, расплывчатость до состояния амёбы, энтропия.

***

«Здесь и сейчас» не означает, что надо жить одним днём. Если будущей жизни нет, станем есть, пить и веселиться, сказано в Писании в осудительном смысле.

Но если я умру завтра, это не значит, что сегодня я буду жить, как скот. Я и согрешу, да покаюсь и не загашу в себе искру разума.

***

Может быть, то, что происходит сейчас в мире, сводится к победе временного, сиюминутного над вечным, к победе «как» над «что», над тем, что называлось идеализмом. Утверждение «здесь и сейчас», отрицающих будущее и прошлое и проваливающихся в пустоту настоящего, расплывающихся по плоскости. Глубину и высоту, объёмное измерение содержит только нераздельное триединство прошлого, настоящего и будущего. Только оно образует полного человека, а не «здесь и сейчас».

***

Сначала тому, что происходит с человеком, мы ужасались. Теперь привыкли и даже с интересом наблюдаем. Но это не то, чего всё ещё ждёт душа.

Всё чаще охватывает её чувство пустоты, бессмыслицы происходящего, ненужности существования. Всё пресно, впереди ничего нового. Всё прожито, многое пережито. Жизнь продолжается как ненужное движение по инерции. Колесо едва вертится на месте. Обманываться надоело, без обмана же не на что надеяться.

***

У Л. Толстого где-то сказано, что жить надо только настоящей минутой. Она в моей власти, будущее же в руках божьих. Но что такое настоящая минута? Каждый миг настоящего связан с тем, что только что пережито, более того, с памятью о прошлом. Настоящее только что было «здесь и сейчас», миг один ― и оно уже в прошедшем, а мы уже заглядываем в будущее.

Смирение

Тот же Лев Николаевич, по воспоминаниям М. С Сухотина, говорил, что смирение само по себе не есть добродетель, но без смирения невозможна никакая добродетель.

И у него же о вреде учительства-поучения. Надо заниматься собственной душой, а не поучать других. Это самое важное, для чего дана жизнь. То же у Серафима Саровского: «Спасись сам ― и вокруг тебя спасутся тысячи». Не просто быть самим собой, а быть лучше самого себя, но самим собой ― обязательно.

Современный реализм

Новая литература считает своим долгом говорить об уродливом, низменном, изображать человека, преисполненного скверны, в свете «основных инстинктов», как теперь выражаются. Да, в основе человека всё это есть, но есть и желание над этим возвыситься. И это не ложь, не притворство, а признак культуры, развития. Так же и писатель, изображая человека в благородном свете, благородным языком, не лжёт, а изображает его в развитии.

Как-то тяжко, безотрадно от чтения многих современных авторов. Чтобы не отстать от жизни, читаю роман одной современной писательницы, талантливой, умной, не дай бог попасть ей на кончик пера. И что же? Кунсткамера уродов, псевдонародный язык, что-то от «Города Глупова» Салтыкова, что-то от Ремизова. Не читается. Автор же с явным удовольствием бродит среди уродов, не испытывая к ним ни сострадания, ни жалости.

***

Молодой человек принёс рукопись, нечто вроде ранних ностальгических воспоминаний о минувших школьных годах. Лёгкий, хороший, грамотный язык. Слова текут, собираются в потоки, а души, глубоких чувств нет, романтического порыва – тоже. Всё плоско, катится по поверхности, неизвестно зачем и куда. Для мемуаров рановато, для повести не хватает материала. Нет зерна, из которого вырастает история души. Впечатление, что некоторые из нынешних молодых и благополучных хотят стать писателями не от пережитых страданий, сильных чувств вообще, не от желания выразить что-то новое, своё. Жизненный опыт в пределах средней школы.

Спрашиваю:

– Учитесь?

– Да. В университете.

– На филологическом?

Большие глаза:

– Почему? На финансово-экономическом.

Тут удивляюсь я. Если тянет писать, зачем загружать себя знаниями о том, «чем государство богатеет»? Но у нынешних на первом месте благополучие, ранняя практичность: как устроиться в жизни так, чтобы сразу стать богатыми. Раньше родители говорили, сначала получи специальность, разумея верный кусок хлеба, потом занимайся искусством. Теперь молодые повзрослели и начинают сразу с практического интереса.

***

Вошло между поэтами в привычку быть одетыми небрежно (не дай бог в костюм с галстуком). Вл. Солоухин приводит в пример Японию. Там ценят красоту как необходимое условие жизни, как правильное питание, мытьё, чистота в доме. То же должно быть и в душе. По ландшафту можно судить о состоянии души народа. Что можно сказать о душе народа, живущего среди мусора, более того, враждебного чистоте, уюту? Если кругом грязь, то о какой красоте душевной может идти речь? В грязи чувствуют себя как в питательной среде все пороки и преступления.

Красота как условие душевной жизни, чистоты, порядка, возможно, способна спасти мир. Что-то в этом роде, должно быть, и имел в виду Фёдор Михайлович.

Правда

«И слово правды…» стоит на обложке книги И. С. Аксакова. Правду в то время опознавали как противоположность неправде. Так легче было распознать ложь.

Золотые слова

Из книги И. С. Аксакова «Речь о Пушкине», произнесённой в Обществе любителей Российской древности в Московском университете 7 Июня 1880 г. по случаю торжеств и открытия памятника поэту на Тверском бульваре. Он напомнил слова Пушкина: «Нет убедительности в поношениях и нет истины, где нет любви». Прямое эхо слов ап. Павла в 1-ом Послании к коринфянам (гл. 13, ст. 8). Люди никак не могут усвоить это мудрое поучение.

***

По радио «Чёрный монах» А. П. Чехова. Его манера, всегда казавшаяся мне слишком бесстрастной (А. Ахматова называла её «лишённой мужественности», и, кажется, несправедливо), холодноватой и вялой, вдруг предстала как высшая художественная правда.

***

Очерк И. С. Аксакова о Тютчеве. Насколько это превосходит обычное состояние наших сил и ума! И это автор, который на нашей шкале ценностей занимает весьма скромное место, читается мало, отнесён к деятелям культуры чуть ли не третьего ряда! Если третий ряд таков, то каковы же первые два и каковы мы? Откуда в нас это чувство самодовольного превосходства? Не от ограниченности ли, полуневежества, полуобразованности, полувоспитанности?

***

Относительно Тютчева и Фета, которых почему-то всё время хочется сравнивать (может быть, тоже от недостаточно воспитанной культуры различать, но и не только). Если у Фета «мысль, как соль в воде, растворена в музыке» (сравнение Е. Винокурова), то у Тютчева она не растворена, а заключена в «магическом кристалле», который источает и музыку, и раскрывает дали и откровения. Мысль Тютчева не расплывается. Вопрос о бессознательном творчестве для него даже теоретически не стоял. И мысль, и чувство в равновесии. Мысль вспыхивает в чувстве и почти никогда не остывает раньше чувства.

У Фета чувство преобладает над мыслью, выражает себя в полуосознанных неясных образах, в музыкальных предчувствиях, что придаёт ей очарование тайны. Она ближе к пению-бормотанию детства. Фет ― юноша с едва пробуждающимся сознанием. Тютчев даже в ранних своих стихах ― взрослый человек отчётливой европейской культуры.

Тургенев

175 лет со дня рождения. Что осталось от этого имени? Материальная оболочка 19 века почти истлела, но чувства человеческие те же. Они ещё трогают сердце и питают ум. То же чувство, как ни удивительно, когда читаешь античных авторов.

Вся наша классика ― золотой фильтр на пути сора и пошлости. Достигнутая высота не позволяет опускаться, соскальзывать в ямы с навозом.

Если русскую литературу, её благородный язык, стиль мышления сравнивать с горной цепью, то одна из самых высоких вершин, видная и поныне, должна носить имя Тургенева. То же и в созвездии имён. Целая галактика могла бы называться этим именем. Гора Тургенева, созвездие Тургенева.

Сегодня, когда литература работает на понижение вкуса и сердечного чувства, имя Тургенев ― напоминание о высоком в литературе прошлого.

***

В чём вообще смысл дней памяти, посвящённых писателям? В возобновлении угасающего от времени чувства сопричастности тому миру, который создан Словом. Чувства эти заключены в созвучиях, как аромат в чашечке цветка. Без них человек перестаёт быть человеком, оказывается способным к жестокости, к уничтожению артиллерией и авиацией мирных спящих городов, расстрелу из танков и автоматов женщин и детей. Такие люди вызывают отвращение и не заслуживают права носить человеческие имена и причисляться к великим народам. Память о них ― проклятие.

Память же о тех, кто славит жизнь ― естественная литургия души.

Звёздное небо

С вечера хорошо, крупно вызвездило. Глядя на эти путеводные знаки внешним зрением и из тайников сердца, подумал, что мы должны совершать свой путь, оставаясь детьми неба и земли, как благодатного супружества. Забудешь о небе, ты ― «червь», оторвёшься от матери-земли, ты ― дым.

***

Не всё нужно выговаривать, многое должно остаться неназванным. Эстетика Тургенева ― чувство такта, деликатности, ощущение тайны жизни, боязнь оскорбить её неосторожным прикосновением.

Для писателя важно не только что и как он пишет, но и как он молчит.

***

Что вечно, непреходяще в Слове? Почему одно помнится, а другое, ещё вчера владевшее умами современников, забывается? Вот прошло несколько лет со дня трагической гибели А. Меня, а о нём как будто забыли. Нет его живого слова, нет проповедей, нет человека ― и память о нём постепенно исчезает, выветривается. Конечно, о нём помнят, но, боюсь, как о чём-то прошедшем, важном, из вчерашнего дня. Душа не знает, на что ответить при имени этого, несомненно, достойного человека.

***

Что такое искусство? Это восстановление времени, «Поиск утраченного времени». Всякое художественное воспоминание ― таинство восстановления времени через язык, его звучание: говорит из прошлого в настоящее и будущее.

Читать и чувствовать сладкий вкус вечной жизни, полноту жизни в слове!

Бывает литература, в которой слово умирает, едва будучи написанным и прочитанным. Оно истлевает прямо на бумаге. И бывает такое, которое наполняет жизнью. Написанное для чтения не умирает, потому что исходит из живой души и в живую душу возвращается. Сколько времени будет читаться, столько времени будет жить.

***

Думаю, не вредит ли мне чтение «умных» книг, не разрушает ли полноту восприятия? Вспоминаю М. Пришвина. Мудрец в тишине, отделённый «железным занавесом» чуть ли не на полвека от того, чем жил западный мир. Вся мудрость – из себя, из пережитого, из природы, из чувства языка. Но в молодости мир немецких буршей, Вагнер, «Тангейзер». И всё же собственное «чувство мысли» ― самая сердцевина мудрости и поэзии, то самое «Царствие Божие внутри нас».

Так бывало не раз со мной: в конце странствий по чужим землям возвращаюсь в русскую литературу как в родной дом.

Эскулапы

В зубной поликлинике в кресле ожидания. Врачи, не обращая внимания на пациентов, как боги на Олимпе, обсуждают ушедших клиентов. Тот чудак, и этот, ну, что ж, у каждого своё. Такое домашнее обсуждение, столько уюта, добродушия! Им и в голову не приходит, что каждый сидящий в кресле может принять это на свой счёт, а, может быть, и на счёт самих врачей. При этом полная убеждённость в безупречности своего поведения. Недержание болтовни.

Пища для души

У Пришвина сказано: слава как вода. Довольно одного стакана, когда хочется пить. А дальше уже только надуваешься.

Приятен успех и сладок, как мёд. Но знай же, что в нём яд. Как приучить сердце и ум помнить об этом постоянно? Всё это в связи с выходом из печати моей книги о Тургеневе. В ней есть свои достоинства, но есть и недостатки, о которых я знаю лучше читателя. И даже если бы были одни достоинства, нельзя было бы жить одним успехом, отдавая ему сердце.

Знания и музыка

Повесть о Тургеневе наконец вышла. Я сам оплатил её издание. Вышло, как говорили в старину, в копеечку. Непонятую аллегорию «фригийского ветра» на всякий случай убрал, но сам ветер остался.

– Читала вашу книгу всю ночь. Не могла оторваться. Сколько знаний… ― желая сделать мне приятное, сказала одна дама.

– Дело не в знаниях, ― ответил я.

– А в чём?

– В музыке души.

Знаний может набраться каждый, но никогда они не подействуют на душу как просветление, никогда не тронут сердце. Из знаний нужно сделать музыку души.

***

Книгу нужно уметь читать сердцем, питаться словом, как мёдом и молоком.

***

Гёте говорил, что есть вещи, которые нельзя постичь одним разумом; нужно чувство. Та же мысль о тайне, постигаемой не умом, а сердцем, не словом, а молчанием. Даже не постигаемой, а признаваемой без всякого бунта, со смирением. У Тютчева: «Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои…», «Умом Россию не понять» и т. д.

Всё «тайное», противопоставленное разуму, идёт у Тютчева от Шеллинга, от немецких романтиков. Тайна молчания как воплощение божественно непостигаемого. Тут и влияние восточных воззрений, перешедших через античность в натурфилософию и романтизм: мир как неполное отражение абсолюта, идеального универсума, божественной матрицы.

Главный принцип

В каждом произведении должен быть главный принцип. Отыщи его ― и ты всё поймёшь. Главный принцип моего рассказа о Пушкине ― «глубинная смуглость», далее всё, что за этим стоит.

Слова

Моцарт сказал: «Я люблю звуки, которые любят друг друга». И я хотел бы сказать о себе, что люблю слова, которые любят друг друга.

Вечер цитат

В передаче о музыке по телевидению из Гейне: «То, что отнимает жизнь, возвращает музыка». Я бы добавил: «и слово» как выражение музыки. Иногда я строю свою импровизированную речь как сочетание музыкальных созвучий.

***

После повести Ю. Нагибина «Перекур» подумал, найдя в себе что-то общее с героем, что нечего мне жалеть и плакаться, и жизнь моя прошла не даром. Она не хуже ничьей другой, и нечего мне смотреть на себя как на неудачника. Я был равен в ней себе самому. И на этом стою.

***

Как трудно сказать правду о себе, даже о своём герое литературном! Нельзя открыть правду, не потеряв целомудрия. Надо потеснить стыд, чтобы сказать правду. Стыдно сказать полную правду о физической любви, например. А говорить об этом со стыдом, значит, проявлять ханжество. То же и о жестокости жизни. Замалчивая жестокость, впадаешь в сусальность.

В обычной жизни можно лгать из целомудрия, из приличий, во имя спасения. Но в литературе это оборачивается художественной слабостью, одномерностью, однотонностью.

И всё же правду можно сказать по-разному.

***

Но вот какая штука: где нет стыда, там нет и жалости, и сострадания, и литература становится игрой. Если литература говорит о человеке (а только о нём она и говорит), то человеческие чувства должны быть её содержанием. И стыд, и совесть, и освобождение от них. Всё, что в жизни, то и в литературе с одним отличием: жизнь всеядна, а литература одарена творческим вкусом.

Осень

Ноябрь. В воздухе сырость и серость. И на душе так же пасмурно, но не от погоды за окном. Осень внутри. Всё прошло, и ничего, как хотелось, не совершилось. Последние чувства опавшими листьями печалят сердце. Всё проходит, и, значит, всё обман.

***

Странно, новая проза читается взахлёб, но как-то лихорадочно. Хочется поскорее проглотить, добраться до конца и избавиться от этой ноши, сбросить её с плеч. Любимые книги я читал не спеша, наслаждаясь воздухом мысли, музыкой слов, вероятно, благодаря разлитому в них лиризму. В современной прозе лиризм, нежность чувств если и есть, то скрываются за иронией и табуированной прежде лексикой. С проговариванием запретных некогда мыслей и чувств идёт и маргинальная лексика. Идеальный мир литературы разрушен. В неё стремится войти вся жизнь со всей её правдой. Низшая стихия, из которой состоит обыденная жизнь, теснит идеальный слой. Сознание этому противится. Когда говорят о похоронах литературы, имеют в виду прощание с нежностью чувств и музыкальностью речи, с чистой лиричностью. А, между тем, как ни груба и жестока жизнь, в ней всегда найдётся место нежности. Современные авторы стесняются её. Они смелы, но их смелости хватает на то, чтобы быть грубыми. Время наивного и радостного открытия романтических чувств прошло. Литературе уже не быть прежней. А жаль!

Безрадостная литература

Что происходит? Откуда эта безрадостная литература? Жёсткий язык, заземлённость чувств, грязный натурализм, как будто романтика вовсе умерла в душах людей. Низший слой правды, забрызганное похотью кривое зеркало больных душ, жалкие карикатуры на людей. Мужицкая литература? «Мужики» в литературе были и в дворянское время (А. Кольцов, Никитин). Но они не были мужланами. Почти вся советская литература из «мужиков», но имевших над собой идеал. Теперь же идеал литературы ― помойка, отбросы, уродства ― и в результате тьма.

Нет, это не «мужики». Это особая порода людей, получивших высшее образование, талантливых, но лишённых благородства. Огромный профессиональный потенциал с разрушительным зарядом. Нечто подобное атомной катастрофе с последующим одичанием, как в романах фантастов. От чтения одна скорбь, если не омерзение. Нет катарсиса, сладости жизни, радости творчества, надежды.

***

Неужели только дворянская литература способна к благородству тона? Кончилось её время ― и началась литература люмпенов. Но, может быть, современная жизнь такова, что писать о ней невозможно без грязи? И если литература ― зеркало жизни, то какова должна быть наша жизнь, чтобы давать такое отражение?

Конечно, литература ― не безличное зеркало. Всё созданное писателем, проходит через его сердце. И что в сердце, то и на бумаге. Нет в сердце музыки, нет её и на бумаге.

Языком владеют, как машиной на хорошей дороге, говорят хорошо, но всё о маленьком, с подробностями и деталями удивительными, но не поднимаются не только на высоту Андрея Болконского, но и «Хозяина и работника»; застилают вязью слов всё пространство листа, но душу трогают мимолётно. Дух не захватывает от их испещрённых знаками полотен. Нет ни огненности Достоевского, ни лиризма Тургенева, ни магии Бунина, ни мудрости Пришвина, ни мощи Толстого и Шолохова.

Проза нынешних дней

Опасения, что утрачиваются достижения классического прошлого, не оправдываются. И, слава Богу! Богатая изобразительность языка, лексическая смелость. Но не слишком ли всё высказывается до конца? Не остаётся открытого пространства, воздуха, загадочной дымки, того, что называется подтекстом, подводным течением. Жёсткий анализ, дознание до конца. Направление толстовско-достоевское. Впрочем, есть и тургеневско-чеховское, игра намёков, полутонов. Но музыкальное начало звучит всё слабее, то, что я называю музыкально-словесной партитурой.

Новое слово

Утро бесснежное, довольно морозное. На улице знакомая: «Говорят, ваша повесть ― новое слово о Тургеневе? В чём оно? Факты же все известные».

Не знаю, как насчёт «нового слова». За открытиями в биографии я не гнался. Отличие же моей повести от многих книг о Тургеневе в том, что они писались учёными. Научные книги пишутся умом, художественные ― умом и чувством, что вдвое труднее. Я шёл от чувства, а это даёт новое освещение известным фактам. Научная логика навязывает читателю доказательства; художественное чувство приглашает войти внутрь созданного мира.

***

Удивляет невосприимчивость гуманитарно образованных людей к художественному слову. Читают всё меньше (в основном специальную литературу) и не испытывают потребности в художественном слове. Наслаждение от чтения художественного текста многим просто неведомо.

Чувство языка

― Откуда у вас чувство языка? ― спросили меня.

Я задумался. И в самом деле, откуда? В детстве, подростком я читал, не задумываясь о загадках слова. Но, конечно, всё, что читалось, впитывалось незаметно.

– И всё же, кто были ваши учителя?

Первым моим учителем слова был, несомненно, Пришвин, его книга поэтических дневников «Глаза земли». Она стала для меня лет на сорок настольной, воспитательницей мысли и исцеляющим бальзамом для души. Одна эта книга перевешивала многое плохое, что было тогда в моей жизни, восстанавливала равновесие и душевное здоровье. Пришвин был для меня гуру, Буддой, «старцем», «учителем».

Потом М. Шолохов «Тихий Дон». В этом ряду и К. Паустовский, и Вл. Солоухин. И уже потом Бунин с его культом формы, языка.

Но вообще, всё, что читалось: И Л Толстой, и Достоевский, и Тургенев, и Чехов. Для меня нет плохих писателей в нашем «золотом веке». Да, наверное, их нет и вообще. Каждый ― большая литературная личность.

Из иностранных, особенно в юности, Д. Лондон, Э. Хемингуэй, Т. Манн, М. Пруст, Д. Джойс, Н. Саррот, которых я знал в отрывках. Потом Г. Бёлль, Стейнбек, Селинджер, К. Воннегут и автор «Чайки по имени Джонатан Левинстон…».

Самый же близкий в смысле языка ― Г. Флобер. Пример сладостного стиля. Такого наслаждения, как от чтения «Воспитания чувств» в переводе А. Фёдорова, я не испытывал ни от какой другой книги.

Но, конечно, загадка языка этим полностью не объясняется. Музыка живёт в душе, переплавляется чувством в очистительную и сладостную мелодию слов.

Тонкие миры

Всё чаще говорят о «тонких мирах», о «божественной матрице», как там всё лучше, чем здесь. И, в самом деле, если посмотришь вокруг остранённым взглядом на то, что считается красивым, многое покажется жалкими, смешными потугами на красоту. Мир наш груб, жесток, безобразен более, чем красив, а людям хочется верить, что есть мир иной, вознесённый над грубой материей. Но ведь дом строится не с крыши, а с земного основания. Так и жизнь начинается с насущного, простого и только потом поднимается ввысь. И мироздание вряд ли начинается с духовного, но если и начинается, то всё равно имеет основание вещественное.

Цивилизация

Новый шаг цивилизации. Прежнее, привычное, освящённое веками кончается, просто рушится, сметается неудержимым потоком, подобным цунами, смывающему всё на своём пути. Всё меняется, но человек может этим изменениям не подчиниться. Он свободен. Пусть все поют новые песни, а я буду петь то, что полюбил в юности. Но, чтобы этого захотеть, надо любить своё прошлое, детство своих чувств, и к тому ещё иметь ясное сознание.

Викторианский стыд

У Н. Берберовой в «Железной женщине» говорится, что был некий «викторианский стыд» у людей века девятнадцатого и даже ещё в середине двадцатого. Я очень хорошо помню это чувство. Может быть, оно было на грани пуританства и даже ханжества. Большая часть правды скрывалась, но всякая ли правда полезна душе? Стыдно было сказать о чём-то неприличном или казавшемся таковым. Детям не говорили правды о зачатии и рождении, и о сексуальном воспитании в школе никто не мог и подумать. И, кто знает, чего больше: хорошего или дурного принесло это воспитание молочным душам, нуждающимся в пище нежной больше, чем в грубой!

Теперь думаю, не это ли чувство «викторианского стыда» мешало и мешает мне выговаривать «всё», принимать эстетику бесстыдной правды, обязательную в современной литературе? Что ни говори, стыд ― чувство не напрасное.

Молодость

Долго думал, что буду всегда молод, и верил, что так и будет. Но вот ломота вступила в суставы, и понял я, что старею и время жизни не остановить. И сказал я себе, как говорили все люди до меня: «Время твоё в костях твоих».

***

Не топят. Стены в доме остыли, отсырели. Сильная простуда. Глухой кашель. Знобит, и не спится. В голове бессвязные картины. То представится Москва, родной переулок так явственно, точно я там и в самом деле.

Вечером по телевидению передача «Суд времени». Судят Иоанна Грозного, был ли он выдающимся государственным деятелем или кровавым диктатором. Можно быть и тем, и другим в одном лице. Так в истории часто и бывает. Исключения редки. Но вот вопрос: почему в памяти простого народа остался именно этот царь, а не Иван Ш, или Василий? Жестоки были и тот, и другой, и третий. Царь без характера вызывает в народе презрение (пример, Николай Александрович Романов). Дело не в этом, а в том, что всё, связанное с Иваном Грозным, грандиозно, драматично, и страшно, и привлекательно. Такова природа людей. В памяти остаётся не ничтожное, а грандиозное. И я бы поставил вопрос так: грандиозная или ничтожная личность этот несчастный царь?

Остаётся в памяти народной не только зловещее, но и доброе, как Владимир Красное Солнышко, но тоже в силу необычности поведения и масштаба личности.

В качестве доказательства, каким кровавым деспотом и неприятным человеком был Иван IV, показали отрывки из фильма «Царь». Личность Ивана противная, мелкая, не царственная, отвратительная даже внешне. Если это что-то и доказывает, то только плохой вкус режиссёра. Не тот образ хранится в памяти народной. Так, либерализм, стремящийся во имя свободы всё развенчать, разрушить мифы, выплёскивает из ванны вместе с водой и ребёнка. Чуждый взгляд людей, которым всё в русской истории противно. Уместно вспомнить замечание А. С. Пушкина по поводу такого взгляда на русскую историю: «Нет справедливости в поношениях, и нет истины, где нет любви».

***

Жизнь наша насыщена событиями. Каждый день что-то случается: то взрывы, то катастрофы, то новые вспышки террора. Внимание рассредоточено, скользит по поверхности, не успевает погрузиться в глубину, почувствовать сердцем смысл совершающегося. О таком состоянии сказано в Библии: «Вы взвешены и найдены лёгкими». Опыта, знаний стало больше, а чувства меньше. Вот это нарушение равновесия между чувством и разумом и есть грех цивилизации. Мысль не новая, но плоды её так же горьки на вкус, как и прежде.

***

Странное тяготение к восточным учениям. Почему? Не зная, не чувствуя своего, родного, бросаются на экзотику, как бабочки на яркие цветы.

Бесконечно удивляюсь людям: вот рядом с ними, только внимательно взгляни, такие богатства: Лев Толстой, Михаил Пришвин. А люди, ослеплённые чем-то, проходят мимо, ищут чужую мудрость. Видно, уж так устроено у них сердце, так поставлен глаз.

Такая странная наша черта! Заграничное всегда лучше своего. Рюрик лучше Вадима или Гостомысла. Импортная психология!

***

Красота ― то качество, которое стоит выше политики, религии, власти. В этом смысле, может быть, и следует понимать предсказание Достоевского, вложенное в уста святого младенца, князя Мышкина: «Красота спасёт мир!» Спасёт не ум, не социальность, а бескорыстие, вызываемое духом Красоты.

***

Сложна диалектика жизни: добра и зла, красоты и безобразия. «Масштаб личности определяется не умом, даже не талантом, а добротой», ― сказал кто-то.

Увы! Все масштабные личности в истории не были добрыми людьми и прославились, большей частью, не добрыми делами, начиная с Каина. Все Цезари, Александры Македонские, Наполеоны и им подобные были людьми масштабными. Многие же добрые люди прошли по жизни, оставив едва заметный след.

Не правильнее ли сказать: личность определяется тем духом, который ведёт её по жизни? Так что, кроме доброты нужно что-то ещё. На одной доброте далеко не уедешь.

Стремясь к доброте, надо помнить о своём несовершенстве.

***

Жалуемся, что книг не читают, никто никого не понимает, каждый хочет быть пупом земли. Исчезло коллективное сознание. Изменилось и коллективное бессознательное. Нет согласия. Все или почти все стремятся к одному внешнему благополучию: обладанию машинами, домами, землёй, деньгами, богатством. Каждый для себя. И чем больше самость одного, тем сильнее ответное желание в другом быть ещё самее.

***

Всякому хочется встретить в другом человеке доброту, но при этом забывается, что прежде чем требовать доброты от другого, надо самому быть добрыми.

***

Начало мая, третий день по календарю. Тепло, сухо. В небе первый стриж-разведчик. Проходит ещё несколько таких же дней. Небо пусто. Наконец, появляются ещё стайка стрижей. Но весь их народ не спешит. Не верит раннему теплу. И вот почти середина мая. Захолодало, подули северные ветры. И даже прилетевшие птицы куда-то исчезли.

***

Выписал формулу «золотого сечения», положенного, как уверяют, в основу скульптуры, архитектуры, рисунка и т. д. Интересно, а можно ли измерить этим числом литературно-словесное произведение, «поверить алгеброй гармонию»? Если да, то можно считать решённой задачу творчества. Но только какое же это творчество, в котором нет места загадке, вдохновению, восторгу, внезапному открытию? Незачем творить, когда всё можно рассчитать с линейкой в руке.

***

Праздник Победы 9 мая. Один из участников прямого телеэфира:

– Для меня 9 мая не праздник, а день памяти.

Память о погибших ― святое чувство. Но без победы не было бы и Дня Памяти. О погибших надо помнить и скорбеть. Но в день Победы надо радоваться «со слезами на глазах» и за них, и за нас: их детей, внуков, и правнуков.

***

Фашистские бесчинства во Львове. Чем меньше культуры гуманизма, тем больше фашизма. Чем меньше уважения к лучшим людям прошлого, тем гуще тьма. Чем больше безразличия к памятникам старины: Дворянскому гнезду, дому Калитиных, месту, где стоял дом Тургенева, Ермолова, Лескова, тем меньше света в душе. Потёмки же разума, как известно, рождают чудовищ.

***

Все эти дни ощущение надвигающейся старости, неизбежности конца. Потом лекции, встречи с детьми ― и всё как рукой сняло. Мы не думаем о смерти, когда жизнь наполнена до краёв, как в детстве.

***

На литературном празднике попросили прочитать маленький кусочек из повести. Читал в мегафон. Остался недоволен. Слова лирические и тихие не звучат в уличном шуме.

***

Долго не понимал, откуда в людях столько глупости и злобы? И теперь, кажется, нашлись слова: от пустоты души. От пустоты зависть, враждебность, пересуды и сплетни. Скучают от лени, хватаются за каждую мелочь, чтобы положить её на зуб, похрустеть, пожевать, полакомиться. Испытывают при этом неловкость, тайный стыд и от того делаются злее и мстительнее.

***

У Ф. М. Достоевского где-то сказано, что если бы каждый рассказал о себе всю подноготную, какой бы смрад поднялся! Мир задохнулся бы. Для очищения воздуха существуют в обществе правила этикета.

То же можно сказать и о литературе в изображении мерзостей жизни. Правда правдой, но необходимы в искусстве и правила этикета, общественной гигиены, иначе можно задохнуться.

***

Замечательный писатель Сергеев-Ценский, ныне почти забытый. С глубокой правдой о старой жизни, которую теперь поэтизируют. «Из конца в конец по огромному пустырю выла метель. Полновластной хозяйкой носилась она по его земле, купленной трудами целой жизни…». Это из рассказа «Дифтерит» о человеке, положившем жизнь на то, чтобы разбогатеть, и настигнутом смертью.

«Моя земля», ― говорили когда-то и теперь снова повторяют. Вспомнилась мысль из рассказа Льва Николаевича Толстого» Много ли человеку земли нужно», что земля не может принадлежать человеку. Не земля принадлежит человеку, а он ей.

Орфическое имя

― Как вы открыли для себя Пушкина? ― спросила у меня девушка-телеведущая.

Я хорошо помнил, когда и как это произошло. Была ранняя осень. Я учился в восьмом классе школы. По программе положено было читать «Евгения Онегина». До этого, как все дети, я читал ради содержания, не понимая значения формы, а тут открыл для себя красоту слова, был очарован, осчастливлен беглой лёгкостью стиха. Целые страницы так и ложились на память. Потом я ещё много раз перечитывал «Онегина» и знал чуть ли не весь роман наизусть. Это было начало сознательного чтения.

Пушкин вообще связывается у меня с чувством начала, первооткрытия. Родился он в начале лета, в пору цветения садов, посетил О. в начале своего путешествия на Кавказ в 1829 году. Был у начала нового литературного языка, дал первые совершенные образцы гармонии. «Тебя, как первую любовь…», ― сказал о нём поэт тоже как о неповторимом чувстве начала жизни.

– А как вы считаете, будет ли когда-нибудь второй Пушкин? ― спросила телеведущая.

Я немного подумал.

– Если Пушкин ― начало, то двух начал быть не может. Он был и останется первым. Будут другие гении, но первоначальность повторить нельзя. В литературе нельзя уступить первородство за чечевичную похлёбку. Он сказал: «Да будет свет!» И стал свет. Никому другому сказать это уже не дано.

Пушкин как Орфей. Этот древнегреческий поэт и певец был когда-то реальным человеком, но греки через тысячу лет сделали из него миф. Так и Пушкин через тысячу лет станет орфическим именем.

Дети индиго

По телевидению дети с особенными способностями к языкам, математике, спорту. Конечно, человечество умнеет, но важно не только и не столько то, с какой лёгкостью усваиваются языки и формулы, а становится ли человек при этом лучше. О современных детях этого не скажешь. Они больше, чем мы в нашем детстве, устремлены на себя, высокомерны, заносчивы, недоброжелательны и необщительны. Все точно маленькие наполеоны, «двуногих тварей миллионы для них орудие одно».

Раскрываются ли их лучшие человеческие возможности? Большой вопрос. Пушкиных и Толстых среди новых поколений что-то не видно.

***

Жить люди хотят всё лучше и лучше, понимая под этим прежде всего материальный достаток. Но чем безграничнее возможности такого человеческого «я», сосредоточенного на «хочу», тем тревожнее на душе. Нельзя жить хорошо и легко, не зная страданий и сострадания. Нарушается равновесие. Чаша весов слишком склоняется в одну сторону. Чем «лучше» живётся людям, тем большая опасность их подстерегает.

Будда, Христос, Лев Толстой, Ганди своими проповедями смирения, умеренности, даже бедности хотели спасти человечество от гибели, но чувство меры не стало знаменем человечества.

***

Старый фильм «Белые ночи» по телевидению. Сколько всего пережито за эти годы, сколько утрачено, приобретено! Было сомнение, вызовет ли он те же чувства, что и в юности.

И какой благодатной волной омыло сердце, едва оно погрузилось в мир чувств милых и благородных, детски чистых героев!

Есть ли в какой-нибудь другой литературе что-нибудь подобное по силе любви и сострадания, нежности, тонкости и благородству чувств? Пожалуй, три повести стоят тут в одном ряду: «Ася» Тургенева, «Олеся» Куприна, его же «Гранатовый браслет».

Зрение и слух

Снова Сергеев-Ценский: роман «Бабаев». Мучительный психологизм, хотелось сказать, русский. Какая-то чрезмерная мощь литературного Святогора, которого едва носит земля, зоркость, переходящая в пронзительность рентгеновского просвета. Изобразительность без сфумато, без дымки, глазам больно. Не может так видеть и чувствовать обыкновенный человек, герой романа, офицер. Слишком изощрённое видение внутреннего мира. Но для лаборатории, для школы полезно. Художник рисунка и кисти, буйных красок, линий и форм, провидец того, что скрыто за ними.

Я сначала слышу музыку, и через неё проступает поток слов, как нотный ряд. Это от музыки, от лиры. С.-Ц. ― от рисунка и живописи. Иероним Босх с его адом внутренней жизни героя.

Пора бодрости

Почти целое лето не обращался к дневнику. Занят повестью. Каждое утро что-то новое, хотя бы несколько строчек. И после этого чувство исполненного долга, сделанного урока как оправдание целого дня: я что-то сделал и имею право жить. Эта заметка едва ли не первая за два месяца. Если мысли сдвинулись, пошли, значит, осень, пора бодрости, близка. И, правда, вечером похолодало.

Портрет

Портрет Гоголя кисти художника Моллера. Чудесный колорит, ясные глаза, улыбка, подобная улыбке Монны Лизы. Одно из самых прекрасных изображений человеческого лица. Но, как ни прекрасно самое прекрасное лицо, всматриваясь в него, понимаешь, что и оно грубо, как груба всякая внешняя оболочка, что за ним едва намечается предвестие чего-то недосягаемого.

Болото

Чтение в «Роман-газете» очерков В. Огрызко «У нас была великая литература». Входишь в мир большой профессиональной словесности с её высокими мерками, крупными людьми, у которых, со всеми их слабостями, не убывает масштабности. Последние могикане, способные на великодушие, на крупные поступки.

День рождения

Сколько их было на моей памяти, этих дней! Вот и ещё один. 28 октября/9 ноября. День, как почти всегда в эту пору, пасмурный. Редкий снежок. Сыро и пасмурно. У памятной доски на месте дома, где родился знаменитый писатель, ежегодное собрание почитателей. Все ёжатся, прячутся от ветра под воротниками пальто.

Но что такое холодный ветер по сравнению с тем, что приходилось и приходится терпеть нашим писателям? Да, у нас была великая литература. А, может быть, есть и сейчас. И всё это благодаря тому, что у нас были такие учители, как Тургенев, Толстой и иже с ними.

Стоит вспомнить хотя бы одно имя из дорогого пантеона, как тут же рядом возникает другое, третье ― и встаёт блистательный ряд наших защитников и учителей.

Три ключевые фигуры держат на своих плечах свод нашего золотого века, не в обиду будь сказано другим богатырям нашей художественной прозы: это Тургенев, Толстой, Достоевский.

Так восславим небо за то, что оно ниспослало нам такое яркое дарование, как сегодняшний именинник!

Сказав это, я приподнял картуз. И все зааплодировали.

***

Чтобы понимать историю, надо чтобы она была населена живыми людьми, как в «Исторических очерках» В. О. Ключевского. Портреты М. Ф. Ртищева и Аф. Лавр. Ордин-Нащокина как предшественников преобразований Петра Алексеевича.

История глубоко человечна. Не в смысле сентиментальности, а в том значении, что всё делается людьми, со всеми их достоинствами и недостатками. И люди эти – единственные во все времена. Не бывает и не может быть двух одинаковых, если это не клоны. Чем больше вникаешь в историю человечества, тем яснее, что вся она ― путь человеческих прозрений, заблуждений, сбывшихся и несбывшихся надежд.

***

Как трудно доставалось нам устройство государства, общественного порядка! И тем больше нужно дорожить тем, что достигнуто.

***

Национализм и патриотизм ― дети одной матери, но какие разные! Национализм ― беспокойный, нервный, противопоставляющий свой народ другим, внутренне и внешне агрессивный. Узкое острое чувство своего народа, настороженное чувство самозащиты, проистекающее из страха и неуверенности.

Патриотизм ― чувство более спокойное. Это любовь к Отечеству, где живут разные люди и народы. Любовь же «терпелива, не гневается, всему верит, всё прощает».

Сила

Безграничная сила, не управляемая разумом, погубит человечество. Ещё хуже, если культивируется агрессивная и грубая сила как всеразрешающее средство.

***

Человеческий род несовершенен ― и полагаться на одно своё хотение не должен. Одно это уже делает жизнь печальной и трагичной.

***

Думая о смысле жизни, все мы предполагаем что-то высшее, объясняющее необходимость нашего движения. Мы идём ― следовательно, куда-то должны придти, лучше туда, где ждёт нас если не награда, то объяснение великой тайны. А что если весь смысл этого движения в том, что жизнь сначала дарит нам красивый обман, а потом открывает глаза на это?

Табу

Безграничная свобода ведёт к пропасти, к войнам и самоуничтожению. Свобода должна соединяться с категорическим императивом. Вся цивилизация стоит на стремлении к свободе, ограниченной запретами, табу.

***

Сказать, что не удался эксперимент с жизнью на земле, от кого бы он ни исходил: от Творца, инопланетного разума или от природы, значило бы взять на себя слишком большую ответственность. Страшно признать такую правду.

***

Чем больше цивилизации, тем меньше души. Отчего? Цивилизация ― это разум, знания, навыки, техника, а душа ― это чувство. Чем больше мы пользуемся благами цивилизации, тем меньше живём сердцем.

Ритм речи

Читаю рассуждения М. Т. Цицерона об ораторском искусстве. Мои давние мысли, что звук, музыка в художественной речи первичнее рассудка.

В рассуждении стиха могу сказать, что ритм важнее рифмы. Стихи могут быть и без рифмы. Но без ритма разрушается музыка стиха. Из ритма рождается мелодия. Ритм означивает её границы, скрепляет их и не даёт музыке распасться. Последнее слово может быть неблагозвучно, но если оно совпадает с предшествующим по внутренней мелодии, по ритму с предшествующим словесным рядом, его неблагозвучие ослабляется.

Разум

Зачем нам разум? Он помогает выживать, но он и умножает скорби. Никто из живых существ на земле не страдает от предчувствия, предвидения неизбежной смерти, кроме человека. Все живут настоящим и мучаются предощущением смерти только перед самым её приходом.

***

Жизнь ― это мгновенье, то, что происходит сейчас. И надо жить этим мгновеньем, как можно ярче и полнее. «Люби, покуда любится, встречай, пока встречается…» И даже погружаясь в историю, в прошлое, мы живём чувством любознательности в настоящем.

И всё же без ощущения, сознания того, что позади и что впереди, без мечты воображения жизнь наша была бы бедна и скудна.

Грех

Вероятно, разум и есть грех Адама и Евы, за который они изгнаны из рая детского неведения и простоты сердца. «Во многом знании многая печаль». Разум, умножающий печаль.

Искусственный разум

Почти всякий раз, когда у меня с компьютером что-то не ладится, мною овладевает сильнейшее волнение, что-то вроде паники. Мысль в лихорадке бежит бог знает куда, не могу сосредоточиться. Вероятно, та же причина и моих сложных отношений с математикой. Реакции моего мозга слишком быстры. И я пролетаю мимо тех точек, на которых нужно остановиться, не хочу границ и законов, диктуемых мне извне. Моё образное мышление, воображение, быстрота нервных реакций опережают ритм математики и, не в силах остановиться на соотношениях знаков и формул, летят дальше, сами не зная куда. Выходит, образное, эмоциональное мышление быстрее математического и не может работать с ним в одном ритме.

***

Всякое приближение к Богу: в буддизме ли, в христианстве, в иудаизме ― освобождает от шероховатостей жизни, но она же и есть высшая степень зависимости, такая же, как у пьющего ― зависимость от вина, у курящего ― от табака, у наркомана ― от зелья? И всякое сопротивление, удаление расценивается как попадание в плен жизненной несвободы? В сущности, две несвободы, но одна в согласии с желаниями, другая ― вопреки им.

***

Нужно иметь живую, широкую и чуткую душу, чтобы принять в сердце и отозваться на послание, предназначенное всем, но не до всех дошедшее. Многие не хотят раскрывать сердце, не желая признавать чужое слово. Узкое, личное, своё, мелко самолюбивое застит свет, наполняет сердце чёрной завистью. Примерно то же самое произошло и с моею повестью о Тургеневе и с книгой рассказов о русских писателях. Люди с открытым сердцем, незашоренными глазами, неотравленные завистью и больным самолюбием, приняли и ту, и другую с радостью. Те же, учёные, критики, которые могли бы оценить тему и исполнение с наибольшей полнотой, отмолчались. А ведь автору необходимы признание, обратная связь; не для межзвёздного же пространства он пишет.

***

В тесных рамках приходится жить, с частой тревогой и огорчениями в душе. Сколько шрамов остаётся на сердце после каждого такого «подарка»! Одно лекарство, которого никто не может у меня отнять: сесть за письменный стол, писать, работать и не думать о том, что и как о тебе говорят. Мир не переделать. Так было, так будет!

Говорю это вовсе не для того, чтобы уколоть, отомстить людям, с которыми так или иначе связана моя жизнь, не одни горькие, но и много светлых переживаний. Я только исправляю пером то, что наспех, в ослеплении обманчивых чувств, в плену привычных предубеждений, набросано сырыми красками жизни. Жизнь не перепишешь, но картину можно поправить.

Дело не в обиде. У меня достаточно опыта смирения. Я знаю его очистительную силу. Но как преодолеть это чувство стыда за этих людей? Бог им судья!

Истоки

Каждый должен иметь свои истоки, свою родину в душе, чувство прошлого, настоящего и будущего. Перекати-поле не врастает в почву и плодов не даёт. А если и даёт, то такие же сухие, никого не радующие, неглубокие, как и сами пыльные колючки.

Раннее лето

В самом начале мая после короткой весны за день-два всё зазеленело, распустилось. Поднялась трава, проклюнулись листики из набухших почек на деревьях. Зимы как будто не было. А весна мелькнула серым рукавом прошлогодней ветоши ― и, не успели оглянуться, из неловкого застенчивого подростка превратилась в молодую цветущую девушку.

Сегодня, гуляя по аллее вдоль наших домов, заметил мелкие горошинки нераскрытых цветов липы. Каштаны уже давно опушились. Всё точно спешит и рвётся куда-то, конечно, к радости лета, тепла, полной жизни, но ранний жар несёт в себе и раннюю усталость, как раннее познание ― разочарование.

Жизнь

Думаю, откуда берётся страдание, всё тёмное, жестокое и грязное? И возможна ли жизнь без этого? Возможен ли рай как безмятежное, неизменно чистое существование? Вряд ли.

Всякая жизнь уже таит в зародыше и добро, и зло, и тёмное, и светлое. Жизнь как нечто или что-то содержит в себе все возможности. Чем выше организация живого существа, тем чувствительнее оно к противоречиям. Чем гуманнее человек, тем острее ощущает он неприятные и враждебные проявления. Сама материя ― уже есть зло. И только ничто, не жизнь не содержит в себе неприятного, враждебного, угрожающего, потому что не содержит в себе ничего. Не жизнь ― ничто, ни хорошо, ни плохо. Но хочется жить, радоваться, наслаждаться. В этом желании и есть зерно зла, греха и мучений.

Что-то в этой мысли сходное с буддизмом, нирваной.

Может быть, эти мысли от тьмы. Когда Бога в душе нет или очень мало, Его место занимает враг. Вот и объяснение того, «что с нами происходит». Мир движется в сторону зла, тьмы всё быстрее и быстрее. Однако не принимаю ли я состояние собственной души за болезни всего мира?

Солнце на склоне. Его сияющая голова за крышей высокого здания. Неизвестно почему во время прогулки по тенистой дорожке нашего парка вдоль дома вдруг всплыли слова: «Чем сильно художественное слово? Глубиной». Мысль, конечно, не новая, но пришедшая в сознание как новая.

Гуманизм

Слово это долго означало только что-то хорошее, доброе и высокое. Но оказалось, что за ним скрывается и попустительство слабости и потакание порокам, признание чрезмерной терпимости как закона свободы. «Не запрещайте ничего, признавайте право на все желания!» ― призывают сторонники такого сверхлиберального гуманизма. Но это значит, что не надо останавливать и руку убийцы и насильника, ибо они желают убивать и насиловать.

Философия Ницше была протестом против такого гуманизма. Нельзя бесконечно потакать слабостям. Надо быть здоровым и сильным (каким сам Ницше не был, оттого так и тянулся к силе). Это привело к фашизму.

Гуманизм и антигуманизм должны находиться в равновесии. На этом держится жизнь. Всякий перекос нарушает равновесие, приводит или к жестокости «сверхчеловека» или к либерализму без границ, вырождению, деградации, как в случае с однополыми браками.

Мысли и смыслы

Какие удивительные мысли можно выражать словами! Даже не мысли, а узоры каких-то трудно выражаемых словами, едва постигаемых умом конструкций, как, например, стихи символистов или тексты таких высокоумных людей, как М. Гаспаров, С. Аверинцев или английский славист К. Льюис. Смысл текстов закрытый, герметичный, но читается текст с наслаждением, и сама эта непонятность ― как очаровательный сон. Как райская река, в которой не страшно утонуть (всё равно не погибнешь, не захлебнёшься, не задохнёшься), как путешествие в безграничную Вселенную, от которого захватывает дух, кружится голова ― и всё это одним усилием ума и внимания.

Вся острота мысли в этом сочетании сокровенной глубины и взгляда со стороны, извне, что приводит к перевёрнутости сознания, к парадоксам ― эти приёмы способствуют остранению сознания, его расширению, состоянию пророчества.

В обычном состоянии мы смотрим на жизнь из себя и оцениваем её по себе.

***

Отчего такая ненависть украинофилов к России, где корни этой ненависти? Они глубоко в почве веков, как и неискоренимое подспудное чувство родства, которое ещё глубже. Не оттого ли эта ненависть, что «незалежники» борются с глубоко сидящим в них самих русским началом? Это болезнь раздвоения, приводящая в бешенство одержимых.

Меньшая часть хочет быть самостоятельной, такой же, как большая. Но вес и размер большей части мешают этому, оттягивают на себя внимание судьбы. Этот комплекс точит душу Украины. И её вождям хочется, чтобы России не было совсем. Ассирийский древний способ самоутверждения.

Но разве нельзя жить рядом без ненависти, не истребляя друг друга? Тёмные силы в одной части украинской души взяли курс на нарушение христианских заповедей: «не убий» и «возлюби…», отступив и от основ православия. Страшная печать Каина ложится на чело наследников Мазепы и Бандеры. Какие лица, выдающие весь внутренний мир их носителей! Обалдевшее мурло бандита одного, неподвижный злой взгляд из-под нависших надбровных дуг другого, пышущее фанатичной ненавистью лицо третьего, источающие яд, дьявольскую злобу и бешенство бессилия черты четвёртого! Может быть, и для них назначен свой срок покаяния и прозрения, но вот какой уж день Христова Воскресения, а раскаяния нет и следа.

Смысл жизни

Заботы дня заедают наш мир, а мы всё ещё говорим о смысле жизни. И не только «чудаки», но и обыкновенные правильные люди задумываются о том, для чего мы живём. Вопрос о смысле бытия, а не проживания, занимает умы людей.

Никакого так называемого смысла жизни-бытия, конечно, нет. Космические законы – не ответ на сакральный вопрос. Есть временные цели, желания, то, что многие принимают за смысл жизни. За границами же этих целей простирается всё та же пугающая неизвестность. Жизнь как стремление к практической цели имеет смысл, но бытие бессмысленно, хотя и порождает мысль.

***

Человечество ― мозг, мысль и самосознание Вселенной, высшая форма её существования, вершина эволюции, разум природы, безмолвной и безмысленной без человека. Будут ли формы более высокие, неизвестно. Значит ли это, что самосознание есть единственно доступная цель существования человека? Остаётся ли это качество самодостаточным, бесплодным и бессмысленным или это путь куда-то, залог неизвестной нам цели, о которой пророчествуют сказки, мифы, религиозные прозрения?

***

У верующих сомнений в цели и смысле жизни нет: это стремление приблизиться к Богу, уподобиться Ему ― и тем обрести вечную жизнь. «Блажен, кто верует, тепло ему на свете». У размышляющих, сомнения есть, и выводы из них, увы, неутешительны.

Театр

Иногда бывает такое состояние, как будто я уже умер и смотрю на жизнь, на всё, что совершают люди, на их радости и страдания, со стороны ― и всё кажется таким смешным, детским. Может быть, так Бог и смотрит на нас, как на детей, и потому прощает даже самые большие злодеяния, ибо дети не ведают, что творят. То, что для нас ― радости и трагедии, заключающие всю полноту бытия, для него ― только театр. Он взирает с улыбкой на наши драмы, как смотрят взрослые на игры и ссоры детей в песочнице. Иногда, конечно, и вмешивается, но почему-то допускает серьёзные увечья, раны и даже насильственные преждевременные смерти, допускает (попускает) войны, как у древних греков? Неужто и это для Него только театр, а Он ― только зритель? Нет, он и играет, и творит вместе с нами. Он и автор, и актёр, и зритель.

Языческое понимание Бога, скажут верующие. Но всякий мыслящий человек не может миновать этих мыслей. Всякий мыслитель по природе язычник, как Платон, признающий существование Бога как Идеи, но сомневающийся в его милосердии.

Счастье

Что такое счастье? Есть ли оно, или это только иллюзия, слово, обозначающее нечто, чего мы жаждем, но никогда не достигаем? Есть русская сказка с названием «Пойди туда, не зная куда, принеси то, не зная что».

Одни уверяют, что счастья нет вообще, что это только сон, предчувствие, ожидание. Проснулся ― и нет его. Другие понимают под счастьем достижение того, о чём мечтал и что сбылось, третьи убеждены, что счастье ― короткий миг наслажденья. Четвёртые ― что это воспоминание о прошлом, украшенное поэтическим вымыслом.

Думаю, что счастье ― это и предчувствие, и мечта, и переживание счастливых мгновений, и воспоминание о них.

***

Для чего мы пишем, читаем, вообще что-то делаем? Словами объяснить можно, но за первым объяснением встанет второе, за ним третье ― и так без конца.

***

Утренняя радиопередача о Блезе Паскале. Изобретатель, математик, убеждённый, что вся мудрость и красота мира заключена в числах и формулах. Его «Мысли» превозносятся как вершина мудрости. Я пожимаю плечами. Никогда не понимал привлекательности точных наук. Все эти теоремы «о равенстве углов треугольника» для меня не что иное, как примитивная логика. У меня нет ключей к этим дверям, как у людей рассудочного ума нет отмычек к миру чувственной мысли.

***

Некоторые, не зная, как объяснить моё желание быть самим собой, называют это тщеславием. Может быть, это и было в молодости, кто из молодых не распускает павлиний хвост? Но всё это в прошлом. Теперь даже простое внимание чуждых по духу людей, часто бесцеремонное, вызывает во мне раздражение. Даже маленькая слава ― вериги, не дающие свободно дышать, ложные огоньки, сбивающие с пути. То, что многие называют тщеславием, скорее ― честолюбие. Тще-славиться (тщетно славиться, не имея на это права) ― одно, а любить и хранить честь, не быть хуже, чем это возможно, ― совсем другое.

Май

Конец мая. Жара. Выцветший ситец неба. Ни единой грозы над городом. Земля и воздух жаждут и не получают очищения. Где-то в стороне, далеко-далеко, однажды ночью ослепительные белые всполохи разрывали чёрноту неба. Однако звуки небесной канонады едва слышались. Где-то там бушевал, должно быть, ливень. Но здесь, над городом, не пролилось ни единой божьей слезинки. В старину молились и каялись, и Господь посылал дождь. Молятся и теперь, но мало, грешат больше.

Ночью всё же прошёл тихий незаметный дождь. К утру всё высохло. Небо испятнали белёсые, размытые облака.

Не видно стрижей. Их эскадрильи с криком и визгом не режут небесное пространство. Нелётная погода? Но куда они подевались? Прячутся в стрехах больших домов под крышами, в щелях балконов? После полудня, когда распогодилось, появились, но в малом числе и без ликующих криков.

Всё давно расцвело. Пышная зелень, но птицы не поют. Одни голуби, вороны да галки снуют по дорожкам. Майские жуки заканчивают свой пир жизни, медовый месяц любви. Пущенные из невидимой катапульты то и дело шлёпаются на землю маленькими живыми снарядами-камикадзе. Коричневые панцири усеивают асфальт. Шевеля лапками, обречённые самураи пытаются подняться, но тяжёлые доспехи приковывают их к земле. Закон Ньютона, сила притяжения дают свой зримый урок. Некоторых я пытаюсь спасти, переворачиваю на лапки, подталкиваю к траве. Оказавшись на ногах, в первое мгновение они как будто не верят себе. Потом, слабо шевеля ножками, ползут навстречу испепеляющему свету на тот же горячий асфальт, где их поджидает неминуемая смерть. Уже не в силах взлететь проживут в судорогах ещё день-два и застынут неподвижными полуживыми комочками. Последнее шевеление лапками ― и жаркий вечный сон. Майский пир жизни, медовый месяц любви закончен. Истосковавшаяся земля раскалена. Всё в природе ждёт очистительного ливня, а его всё нет. Сроки майских гроз миновали. Что происходит?

Культура

Помню, с каким радостным чувством читал я в студенческие годы «Исповедь» Ж-Ж. Руссо. Естественный человек, свободный от искусственных правил ― как мне это было близко!

Руссо не против культуры вообще, а только против её излишеств, портящих человека. Но иногда, увлечённый романтическим отрицанием общественной лжи, поэтизацией свободного чувства, обидой на себялюбивую посредственность, вместе с грязной водой выплёскивал из ванны и ребёнка. И тогда получалось, что вся культура ― ложь. Нужна новая Элоиза, абсолютная свобода, голос сердца, торжество чувства… Вся последующая литература вышла из этого, вся эмансипация, права человека, толерантность и прочее, от чего нынешняя Европа погибает. Оказывается, свобода стихийного чувства ― тоже культура, и от этого никуда не уйдёшь. Мы обречены жить в мире культуры со всеми её недостатками, и это лучше, чем торжество одичания, животных инстинктов, злобы, костров, на которых сжигают книги, в том числе и «Эмиля», и «Элоизу», и «Общественный договор».

Культура неизбежна, без неё нет истории. Всё дело в том, что сама культура нуждается в культуре, в воспитании, в самовоспитании ― сильнейшем регуляторе общественной жизни.

Маниловщина

Жаркий июньский день с сильным ветром. На заседании нашего философского клуба в садике музея говорили о цветах и о том, какую роль они сыграли в жизни Тургенева. Страстно любила цветы его мать, Варвара Петровна. И, возможно, это чувство природы он получил от неё.

По сторонам узенькой дорожки, обозначенной гравием, буйно цветут асфодели, никнут к земле тяжёлыми головками пионы, на отшибе краснеет жимолость, синеет иван-чай. Две сосенки, посаженные лет десять назад, вытянулись и стоят молодыми стройными деревцами. Между скамеечками, на которых мы сидим, расстилается довольно просторная солнечная полянка.

– Как хорошо было бы поставить на ней беседку! ― сказал я. Мне так и виделись её лёгкие белые очертания.

– Не растравляйте душу, ― ответили мне. ― На какие шиши?

Вмиг светлый образ обратился в маниловскую мечту. И так чуть ли не каждую неосуществимую сейчас фантазию люди привыкли связывать с образом медоточивого толстяка-помещика из гоголевских «Мёртвых душ». Но разве появление самолёта, телевизора, космического корабля и пр. не предварялось сказочной мечтой о ковре-самолёте, волшебном зеркальце или яблочке на блюдечке? Получается, что маниловская мечта живёт в душе каждого изобретателя и не так уж жалок и смешон этот гоголевский помещик, тешивший себя прожектом хрустального моста от своего имения до Петербурга. Пухлый толстяк был в душе поэтом и инженером.

Интересно было бы бросить такой взгляд вместо надоевшего всем из школьного учебника. Обломов давно переосмыслен. Может быть, настала пора и для Манилова? Образ только эскизно намечен автором, но не прописан. У Гоголя была другая задача.

Одиночество

Когда буря утихает, на суше и на воде наступает затишье, каждый звук точно рождается заново. На деревьях и травах благодать покоя, воды яснеют, искрятся под солнцем золотом и серебром.

Так же и в душе человека. Уходит он с бурного собрания, с дружеской пирушки, где вино и жар возбуждения правят его языком, ― и шум внутри постепенно стихает. Тонут, исчезают случайные впечатления, ненужные слова. Морщилась поверхность души, искры летели вокруг. Она сама себя не помнила, её почти не было; разбитая на мелкие кусочки она летела в призрачном тумане почти не узнавая себя.

Но вот водоворот пузырьков утих, ненужные звуки не возмущают больше слух. Пир кончился, остались лишь досада и стыд за неверные звуки. Теперь бы услышать себя, попасть на свою волну! Но сбился тон, гармония потеряна. Где найти ту тишину, из которой она рождается? Я силюсь глянуть в душу, как в прозрачную воду, и не вижу своё отражение. Вода всё ещё темна, неспокойна, в ней плавают чьи-то тени. Надо подождать. И вот, когда постепенно замолкают посторонние шумы, я начинаю слышать свои звуки. Гляжусь в душу, как в прозрачную воду, и различаю в ней своё отражение. Только в тишине одиночества человек становится самим собой.

Сила судьбы

Доволен ли я жизнью своей? Нет, недоволен. Надежды мои не все сбылись и не так. Судьба не хотела пойти мне навстречу. У неё был свой план, у меня свой. Надо ли бороться с судьбой? И что такое судьба? Русская Судьба, конечно, не Фортуна с её поворотами колеса, с её слепым случаем. Скорее, Фатум ― грозная неподкупная сила, высший суд над человеком. Можно ли бороться с тем, что ни убедить, ни победить, ни обмануть нельзя? Борьба эта бессмысленна и к добру не приводит. И личная воля, и личная мудрость не могут быть выше воли Судьбы. Здесь Закон стоит выше человеческих чувств и даже Божьего милосердия. И даже если Судьба посылает нам то, чему противится сердце и в чём мы полагаем себя несчастными, то для неё и это ничего не значит. Более того, судьба, по большей части, расположена к нам дружественно. Надо только уметь слушать голос её. Он открывает то, что нам на роду написано.

***

У каждого, конечно, своя судьба. Но неужели на роду написано одному быть злодеем, другому ― бедным и несчастным, третьему счастливым и богатым, и человек ―только кукла в руках невидимой силы? Есть ли что-то роковое в судьбе? Предопределение, готовность, склонность к поступку, конечно, есть, но есть и воля человека, свободная и ограниченная природной данностью. В случае с преступлением есть ещё и покаяние, и очищение, но это уже потом, после совершившегося. В выборе же жизненного пути, в том, на какую дорогу заносят человека обстоятельства, много тёмного, неясного. Можно «бороться, искать, найти и не сдаваться». Можно бросить вызов судьбе, стать героем, но одолеть судьбу ещё никому не удавалось. И слава героя, и несчастия ― всё с самого начала записано в книге жизни. Участь великого Ахилла была предсказана, как и исход Троянской войны. Сами боги живут в очерченном судьбой круге. Нет ещё компаса, позволяющего и человеку миновать опасности путешествия от рождения до смерти, разорвать притяжение той силы, которую называют «Чёрной дырой», нет волшебного слова, по которому не совершались бы с человеком несчастия, сбывались бы самые сокровенные желания. Не все усилия человека вознаграждаются, не все приводят к желанной цели. И что было бы без судьбы? Хаос, тьма и самоистребление. Да, вначале было Слово-Логос, а вслед за ним ― великая организующая сила Судьбы.

***

Не ходи туда, где тобой пренебрегают, где не видно твоего лица и не слышно твоего голоса, дабы не ныла твоя душа от обиды.

Ходи туда, где тебя привечают, где видно твоё лицо и слышен голос твоего разума.

Серьёзность

– Отчего вы всегда такой серьёзный? – спросили женщины.

– Не всегда, ― ответил я. ― Люблю и пошутить. Но жизнь такая большая, вокруг так много всего, что надо много думать, чтобы хоть что-то понять.

Недоумение

Жизнь во Вселенной, сама Вселенная – странная затея, не имеющая, возможно, никакого смысла. И только сознание ищет в ней какой-то цели. Всё, имеющее начало, имеет конец, и всякий конец имеет начало. Идея бессмертия – утешительный миф перед лицом неизбежного конца.

Если Вселенная не вечна, то как может быть вечен человек?

Лермонтовские дни

«Лермонтов – поэт личной грусти, а не мировой скорби», – написал когда-то В. Ключевский. Да, Лермонтов во всём искал отражение своих чувств, но разве чувства эти не выражали надежд и чаяний многих, только с такой силой, какая многим была недоступна? Через своё «я» Лермонтов говорит с миром. «Белеет парус одинокий», «Выхожу один я на дорогу» и т. д. – это голос большого человека, заключившего в себе большую мировую душу.

***

Не хотел он принять в себя только женскую душу. Никогда он не создал бы ни Татьяну Ларину, ни Машу Миронову. «Я не унижусь пред тобой…», «Как знать, быть может, те мгновенья, что протекли у ног твоих, я отнимал у вдохновенья, а чем ты заменила их?», «Пускай она поплачет, ей ничего не значит…» Гордо, красиво и жестоко. Пушкин мягче и шире.

***

Чудесный Лермонтовский вечер. Трансляция из Кремлёвского дворца съездов. Как вся благородно, высоко. Хватит сгребать сор вокруг его имени, как жухлую и гнилую листву. Невероятной величины человек!

В тот же вечер позже по телевидению французский фильм «Превратности любви» по роману Поля Элюара. То лучшее, из чего состоит жизнь человеческая: мучения и радости любви, и боль, и горечь утрат. Всё, что придаёт ей смысл: сладость очарования, иллюзия счастья. Другого и нет. Ибо «всё проходит». Да и что такое счастье? И есть ли оно?

Счастье – это вечная жизнь с теми, кого знал, любил, и даже с теми, кого ненавидел. Вечная жизнь! А настоящее несчастье – не те горести и огорченья, которые отнимают у нас радости, а то, что несёт с собой смерть. Но больше счастья и несчастья, жизни и смерти – время. В нём начала и концы желаний, молодости, любви, ненависти и разбитых надежд.

Счастье

В старости всё реже человек испытывает мгновения острого счастья. Самое ожидание счастья покидает его. Отчего? Может быть, оттого, что счастье требует усилий для достижения. Но запас сил в человеке ограничен. К старости их остаётся всё меньше. И, чувствуя это, сознавая, человек ощущает себя неспособным на усилия для достижения счастья.

***

Что такое счастье? Никто не дал определения этому чувству. Что это чувство прежде всего, нет сомнения. Длительное ли это состояние или только предчувствие, ожидание желаемого? Скорее, второе. Человек живёт надеждой на то, что рано или поздно сбудется. Счастье – это предчувствие, ожидание момента, в котором заключены наслаждение, радость достижения, обладания. В молодости это очарование мечты, чувственное наслаждение, волнение эроса. В зрелости – стремление к обладанию тем, в чём заключена главная ценность, чаще всего практического характера. Как только цель достигнута, желание удовлетворено, миг счастья уже в прошлом. Хочется нового, начинается погоня за следующим желанием, как у охотника в азарте охоты растёт жажда застрелить или поймать ещё одного зверя.

Настоящее счастье в неведении того, что ты счастлив, в «нищете духа» как состоянии блаженного неведения. Но человеку хочется полного обладания счастьем, осознания его, продления в вечности. Однако время не стоит на месте. Не вечна любовь, не вечно и то, что называется счастьем. И понимание этого делает человека несчастным. «Любить, но кого же? На время не стоит труда, а вечно любить невозможно».

Для писателя счастье – это ощущение прибывающей словесной полноты, невидимого волшебного потока.

***

Утрата счастья – в утрате непосредственности. Препятствиями встаёт на пути чувства рассудочность. Знания без чувства гасят радость и волнения ожидания. Вот почему знания без чувства старят сердце. Да и чувственные знания, опыт пережитого покрывают патиной свежесть неизведанного. «Во многих знаниях много печали». Счастье – это путь в неизведанное, на который подталкивают нас желания сердца.

Иначе говоря, счастье – это нерасплёснутые желания, едва пригубленный напиток «из чаши бытия», в котором ещё не ощутим медленно действующий яд горечи, обмана, болезней и старости.

***

Очень близко состоянию счастья та расслабленность внутренняя, то примирение с миром, которые наступают после напряжённого противостояния с людьми и обстоятельствами. Отсутствие вражды, напряжения, любовь ко всему сущему и есть счастье. Может быть, такое состояние и есть признак душевного здоровья и доброты.

***

Когда я говорю о музыкальности писательского языка, я понимаю, что музыка языка многообразна, меняется в зависимости от музыки времени, но всё же из её стихии рождается то, что называется звучанием и смыслом художественного слова.

***

«Ночь, Улица. Фонарь. Аптека». Вот, говорят, ужасно, что сколько ни живи, всё будет то же. Но разве плохо вернуться в прошлое, где всё на своих привычных местах?

Нет, печально не это, а то, что это невозможно.

***

– Какая густая ностальгия! – сказала женщина-редактор, прочитав мой роман «В поисках рая» и «Листья на ветру».

Интонация плача по утраченному времени звучит особенно сильно в этих двух последних книгах. Но и всё моё писательство началось с минорного лада. Он очищал, омывал в слезах испытанное мною горе.

Что было главной нотой моего писательства? Это ностальгия, которая не прошла и вряд ли когда-нибудь оставит меня. Я чувствовал бы себя другим человеком, предателем, забывшим корни свои, если бы она прошла. Я мог бы жить без неё (и был бы рад), если бы вернулся к истокам вод. Но это невозможно. Река не повернётся вспять.

Ностальгия заменяет мне отсутствующую жизнь. Это поминальный плач по несбывшимся мечтам. Я обязан исполнить погребальный обряд. Нельзя бросать покойников без отпевания. Это тризна во славу жизни, прервавшейся слишком рано.

***

Пишу это 1 декабря в день моего рождения, некогда столь радостный, а по мере уходящего времени всё более печальный. Гостей давно не зову. В одиночестве горько, но горечь в тишине чище и мысли яснее.

Мне 75 лет. Юбилей. Нельзя сказать, что я оставлен вниманием, обделён любовью. Был творческий вечер, встречи, поздравления по телефону. Я не оставил за собой пустыню. Сказали даже, что я приношу радость людям своим существованием, в чьей-то душе оставляю светлый след. Однако на душе всё равно печально и одиноко.

Но вот написал об этом – и как будто легче. В самом деле, о чём грустить? Я жив, относительно здоров, кому-то нужен. Чего ещё желать?

***

Быстрота, быстрота… Каждое утро слушаю новости по радио. Мир летит с головокружительной скоростью. Куда? Зачем? Никто не знает. Страшно заглянуть в будущее.

В репортажах молодых журналистов юношеские и особенно девичьи голоса частят так, что трудно разобрать слова, проглатывают окончания. Зачем они? Вперёд, вперёд? Думать не надо. Главное – скорость, не отстать от других, угорелых и оголтелых.

В погоне за скоростью стирается форма, сгорает обшивка нашего мира. Губительная радиация сжигает кислород. Сотрётся форма – свернётся мир, пожухнут, как осенние листья, культура и мысль.

***

Общечеловеческое, конечно, шире, выше, чем узконациональное, но всеобщее выражается через многоцветие национальных культур.

К «бестиализму» может вести не только деградирующий национализм, но и бездуховная цивилизация. Духовным лидером мира, скорее, может быть не отдельное государство, не государство вообще, а сообщество идеалистов, в самом хорошем смысле слова. Но это утопия. Между мудрецами-идеалистами и «денежными мешками», которым служат политики, нет общего языка. Сильнее и прочнее, чем военная и экономическая силы, мир могла бы объединить религия, но в наш атеистический, научно просвещённый и материалистический век это вряд ли возможно. Да и вряд ли нужно.

Что же делать? Ждать, когда человечество поумнеет, подобреет? Торопить приближение царства земного не следует, но и сидеть сложа руки тоже не стоит. Надо по мере сил увеличивать количество добра в людях.

***

Глобализм и либерализм – явления очень сложные. Либералы требуют безусловных свобод, полной отмены цензуры. Но человечество антропологически ещё духовно, нравственно и умственно незрело. Разве можно вручать существу умственно и физически неполноценному безграничную свободу? Оно нуждается в воспитании, а воспитание не бывает без запретов, в иных случаях, и принуждения. Культура начинается с табу и сохраняется благодаря табу. Свобода от всего невозможна.

Не уместнее ли говорить об умеренном либерализме и умеренном национализме на гуманных основах, о равновесии этих двух начал?

***

Вечером по телевидению музыкальный фильм 1938 года «Волга-Волга». Блистательная лента, великолепный, динамичный сценарий А. Александрова, Н. Эрдмана, звёздная игра (И. Ильинский, Л. Орлова), прекрасная постановка во всех частях, от звукозаписи, речных натурных и простых павильонных съёмок, до грима. Жемчужины диалогов, крылатые выражения, живущие и поныне, лёгкий беззлобный юмор. Радость жизни свободных людей. Таково было доминирующее народное чувство, несмотря на политические репрессии, диктат идеологии и пр. Конечно, это заслуга сценаристов, в известной степени, государственный заказ. Но зритель об этом не думал, а радовался, и смеялся, и пел вместе с героями. Сейчас такие фильмы называют мюзиклы.

Год, когда были молоды мои отец и мать, молодые тёти, дядя. Все они, и, может быть, дедушка с бабушкой, конечно, смотрели этот фильм, жили энергией того времени, чувствовали себя счастливыми и думать не думали, что когда-нибудь будут старыми, а потом и вовсе умрут.

Эти полтора часа я жил вместе с ними. Хотя в 1938 году меня ещё на свете не было, но год моего рождения приближался. Мама и отец, наверное, уже были знакомы и, возможно, сидели в полутьме кинозала, взявшись за руки, где-нибудь в кинотеатре «Экспресс», «Ударник» или «Колизей».

***

Чего бы я хотел от будущего? Как, наверное, многие, желал бы, чтобы не возвращались телесные боли настоящего (с душевными я справлюсь сам), чтобы вернулось лучшее из прошлого, чтобы ожили желания любви даже с их страданиями, чтобы всё внутри и снаружи обновилось и пришло в то состояние, в каком было в благополучную пору жизни. Как было бы хорошо! И как горько, что этого не случится!

***

Какие тяжёлые поздние декабрьские рассветы! Природа как будто не хочет просыпаться. Сама жизнь не рада себе. А когда-то казалось, что нет месяца лучше и радостнее. День рождения, бабушкин яблочный пирог с плетёными из теста словами поздравления, первый снег, зимняя бодрость, каток. А там близящиеся новогодние праздники с ёлкой, подарками, школьными утренниками. Во всём особое чувство гордости: первое декабря (день рождения), первый месяц зимы, первый снег, первый раз на коньках. Всё такое первое неслучайно, всё для тебя! Ты – первый.

А теперь всё наоборот. И месяц – последний в году, и туманы, и хмарь, и ты – не первый; коньков, катка, нет; ёлка не нужна. Что в ней? Одни хлопоты. И чувства, что всё для тебя, что живёшь в первый раз, тоже нет. Праздник жизни кончился. Всё и для всех на земле кончается.

***

Много опасностей угрожает Земле людей: космос, вулканы, наводнения, ведомые и неведомые болезни. Но самые страшные, созданные сами людьми: шовинизм, стремление к мировой гегемонии и религиозный фанатизм. Стремящиеся к мировому господству, к победе одной религии над другими думают, что принесут мир и покой, а сеют ещё больший раздор и ненависть.

***

Счастье – это не всегда достижение. Иногда и избавление от ненужного, от боли, от избытка чужих мнений, вредных привычек, докучных забот, неприятных лиц, лишнего шума и многого в этом роде.

***

Счастье – это отсутствие несчастья. Но главное – это любовь к человеку и его ответное чувство. Так бывает в детстве у большинства людей. Мать, отец, все близкие любят ребёнка – и он отвечает им и всем людям тем же. Мир улыбается ему, и ребёнок отвечает улыбкой.

***

Происхождение, древность рода, семейные предания – всё это хорошо, но это только условия для благородства. Человека делает благородным его сердце. Без воспитания, здесь, конечно, не обойтись. Без самовоспитания, тем более. Иначе как объяснить, что условия, среда одинаковые, а люди выходят разные.

Значит, одухотворённое сердце плюс воспитание – вот что нужно человеку для благородства. И, конечно, расположенность самого человека к такому пути развития.

***

Мы слишком много думаем, мыслим по-западному. Скальпель анализа вырезал из нас чувство. Может быть, поэтому с приятным волнением ждал по телевидению старый индийский фильм «Бродяга». При первых же титрах и кадрах вспомнилось то время – 1954 год. Значит, я учился в седьмом классе. Фильм, по-видимому, вышел на экраны зимой. Была влажная оттепель, я бежал без пальто с патефоном в руках в другое парадное, в квартиру на пятом этаже; там две девушки-студентки достали только что вышедшую пластинку с песней из фильма. И мы собирались её послушать.

Смотрел одним чувством, без критики. Много хорошей музыки, танцев. Это не мюзикл, а просто индийское кино со вставными музыкальными номерами вроде зонгов Б. Брехта.

Всё в душе зашевелилось. Сна ночью не было. Перебирал в памяти страницы моего романа «В поисках рая» о том времени.

***

Вечером следующего дня польский «Пепел и алмаз». Непонятно, чем он тогда, в 60-е, так поразил нас, показался ошеломляюще революционным. Может быть резкостью, жёсткостью языка, вызывающе дерзкой игрой Збигнева Цыбульского, всей непривычностью западной манеры поведения? Теперь и самая эта манера, и резкая смена кадров, и все приметы западного быта, и бунтарство главного героя кажутся малоубедительными, психологические мотивы поступков бегло набросанными. Резкая чёрно-белая плёнка неприятна, сцены с бельём (красное на чёрном), смерть на свалке – вычурными.

Ничего общего с тем, что мы испытывали тогда, даже напротив: от безмерного обморочного шока с холодком безысходности и трагизма, – к досаде и разочарованию.

***

Каким бы ни был человек, он имеет право быть самим собой, если это не угрожает чужой жизни. И мнения, и привычки, и характер – неприкасаемое достояние человека. Но как трудно это входит в сознание людей! Все конфликты вырастают из этого противоречия. То же самое и в отношениях народов. Как тут быть? Выход один: свободу и уважение к человеку ставить выше нетерпимости. По степени свободы и уважения к человеку измеряется зрелость общества и личности.

***

Я выстраиваю своё высказывание как произведение искусства, как монолог, в котором не должно быть недостатков. И это не имеет ничего общего с категоричностью.

***

В руках книжка стихов. Хороших, честных, но слишком прямо всё называющих. Десятилетней давности, но уже вчерашний день, ушедшая эпоха. Как это могло случиться? Слишком густы приметы времени. Эпоха ушла – и приметы никому не нужны. В поэзии вечны только те детали, которые это вечное выражают.

***

Говорят о людях, пишущих с первым непосредственным чувством: это человек черновика, в том смысле, что там есть что править, приглаживать, причёсывать. А для меня (а, может быть, и многих других), едва ли не самое лучше время писательства – это время черновиков. Не в том смысле, что они были плохи, а в том, что как будто не мной были написаны, а приходили из того источника, где всё уже было готово и только ждало прикосновения пера и карандаша. Всё, что было чистого и лучшего, что ещё не успело окислиться и покрыться пятнами, всё было в этих первых страницах. Они и были черновиками, и там было что поправлять, но я никогда этого не делал, потому что благодарность моя не имела границ и чувства не нуждались в повторных прикосновениях. Перечитывать их я мог бесконечно и всегда с наслаждением, но прикасаться вторым и третьим пером было просто не нужно. Типичное дилетантство, юношеское неведение подводных ям и подвохов! Строчки прорастали из меня, как листья и цветы на дереве жизни. Звуки лились тихой согласной мелодией. Я слышал музыку сфер, не сознавая этого.

Было это и потом, но уже не в первом младенческом сне. Первое дорого не тем, что оно лучше (бывали страницы и посильней), а тем, что оно первое, чудо жизни.

Но ведь и каждое вдохновение как в первый раз, всё то же, чудо из ничего; пишешь и не знаешь, в какой узор сплетутся слова. И потом удивляешься и радуешься, что это чудо не оставило тебя.

Как писать рассказ

Как пишутся рассказы? По-разному. Если рассказ спокойного эпического тона, средней или большой формы, можно уделить место экспозиции примерно в одну двадцатую часть объёма, если рассказ в двадцать страниц, и одну двадцать пятую. отдать концовке. если же рассказ короткий, то, конечно, лучше начинать с динамического приступа, «брать быка за рога». В общем, я бы рекомендовал авторам думать о композиции, об архитектуре среднего и большого рассказа. Это то, что относится к рациональному построению произведения, но я сторонник метода концентрированного внимания, сродни вдохновению, когда ткань повествования рождается из подсознания, наплывает, подобно грозовой туче, захватывая внимание читателя и пространство повествования, и разрешается, подобно электрическому разряду молнии, вызывая катарсис, очищение. В таком рассказе важна роль подводного течения, подтекста. Это рассказ психологический, напряжённый. К рассказу бытовому ― другие требования, диктующие и другие изобразительные средства, и другой тон повествования.

Над рассказом надо работать, не смущаясь тем, что он поначалу может не складываться. Флобер говорил, что чем больше причёсываешь рукопись, тем больше блеска в стиле. Правда, это утверждение спорное. Иногда это условие срабатывает, иногда приглаживание приводит к тому, что живое чувство «приглаживается». Тургенев, имея в виду неудачный, с его точки зрения, роман «Бювар и Пекюше», советовал Флоберу писать presto (быстрее), в стиле а ля Свифт, а ля Вольтер. Что не менее спорно. Зато в другом своём утверждении Флобер абсолютно прав: главное для автора: искусство описания. Всё остальное: тема, идея, сюжет ― потом. Всё рождается из словесной ткани, из её плетения, из качества нити и стежка. Золотой паук плетёт золотую нить, а из золотой нити мастер может сделать, что угодно. Однако описание описанием, а нужно оставлять место и для внесловесного выражения, спрятанного в дымке намёка, умолчания, так называемого подтекста. Это ведёт в экономии средств. Внутренняя энергия рассказа от этого возрастает. Умелое сочетание образной силы описания и умолчания ― очень мощный приём, который, кстати, органически свойственен и самому Флоберу.

И всё же главное: к рассказу надо приступать в особом состоянии внимания, концентрации и готовности сил, свободном от мелких случайностей.

***

Правильно сказано, что жизнь – пирамида, а человек – кирпичик или песчинка в этом сооружении. Если он внизу, то на него давят кирпичи и песчинки, лежащие сверху, а если вверху, то давит он, даже того не желая. Каждому хочется быть наверху, если не за тем, чтобы давить других, то за тем, чтобы не быть раздавленным другими. Таков закон земной тяжести, закон пирамиды. Так устроен мир от самых маленьких неживых пылинок до самых высоких созданий.

Помощь

Что бы ни случилось в мире: землетрясение, наводнение, падение самолёта, эпидемия кашля, Россия тут как тут со своей «всемирной отзывчивостью», часто непрошенной помощью. Оно, конечно, гуманно, но как-то слишком поспешно и чувства благодарности, на которое рассчитано, не вызывает, даже оборачивается высокомерным иждивенчеством. Какое-то странное¸ навязчивое желание быть замеченной, опередить других, показать себя с лучшей стороны. В народе об этом говорят: «во всякую бочку затычка».

Когда Россия помогает умирающему Донбассу, это естественно. Народом это так и понимается. Но во многих других случаях, вызывает недоумение. Мы мало любим, ни во что не ставим друг друга. Почему?

На обустройство собственного дома у нас не хватает ни средств, ни желания. Отдай соседу на другом конце мира черепицу, когда у себя крыша течёт. Сосед крышу покроет, а о тебе и не вспомнит. Простота евангельская…. Но на простых воду возят. А в отношении друг к другу скорее хитрость, недоверие и расчёт. Всемирная отзывчивость, тешащая самолюбие, и нелюбовь в собственном доме!

Новый год

Время летит быстро. Уже не ждёшь ничего особенного от смены дат в календаре. Утром 1 января туман, над чем-то задумавшийся день. Ни радости, ни печали. И не потому, что одинок. И в одиночестве бывает хорошо. Праздник начинается в душе, и не всегда настроение совпадает с календарным торжеством.

***

Чего я хочу от жизни? Иногда «не жить, не чувствовать», «не быть», иногда вечного существования без болезней и печалей. Но что в этом вечном? Среди многих желаний главное: быть вечно молодым… но с мудростью старости.

Болезнь мозга

За все тысячи лет существования разумного человечества, оно не только не становится более здоровым, несмотря на все успехи медицины, но только накапливает болезни. И главная из них – болезнь мозга. Он становится всё более сложным, но отнюдь, не более, а, напротив, всё менее гармоничным. Рефлексия разъедает его, болезнь и страдания сознания, всё более изощрённого и порочного. И некоторые, передовые, культуры идут впереди других по этому пути, увлекая за собой и прочих.

***

Полагаться на благородство неблагородного человека – детская затея, которая оборачивается жестоким разочарованием.

***

Конец февраля. День какой-то расхлябанный, расхлёстанный. Не зима, не весна. И в душе то же. Читаю книгу одного современного автора, лауреата премии «Большая книга». Мастер, конечно. Знает и может сказать о человеке удивительно много.

Но нагнетание натуралистических подробностей, отталкивающие детали анатомии и физиологии… Зачем мне нужно знать все фекальные подробности из жизни неприятного персонажа? Это нужно для правды? Но какой? Правда обезьян – тоже правда, но человек и начинается тогда, когда уходит от неё. Искусство – это иерархия ценностей, высшая ступень на лестнице культуры, как и её язык – высшее проявление дара слова. У человека есть чувство стыда. Оно велит умалчивать обезьяньи подробности. «Бесстыдные» реалисты, осудившие всякое проявление романтизма, перешагивают через стыд. Он мешает им выводить «правду» на свет. Но если не будет флёра красоты, не будет и художественной литературы. В ней изначально действует закон отбора.

Классики занимались духовным в человеке; нынешние – тем, что роднит нас с обезьяной.

***

Спрашиваю себя: в чём назначение, оправдание литературы? Если в том, чтобы стремиться сказать о жизни всю правду, то это процесс бесконечный, дна никогда не достигнешь, и всей правды не скажешь. Надо стремиться к истине. Но если сводить всю литературу только к этому, то это уже и не литература, а диагноз, наука, а не поэзия.

Если же назначение художественной литературы в том, чтобы вызвать очистительный катарсис, то это мантра буддийская.

Если же – доставить эстетическое наслаждение, упоение словом, то это духовно-чувственная гастрономия.

Вероятно, из художественного сплава всех этих трёх начал и состоит литература. Старое золотое правило чувства меры остаётся в силе.

***

Современная литература слой за слоем снимает ложные иллюзии, спасительные покровы. Боюсь, она снимет и плодородный слой.

Ложная идея

Во всякой ложной идее заложено зерно самоуничтожения, как в распадающемся атоме – условие взрыва. Жаль только, что от него гибнут и хорошие люди, иногда даже в большем количестве, чем плохие. Как-то так получается, что истина: «Бог не в силе, но в правде» каждый раз рано или поздно сбывается.

Все насквозь прожжённые лживые политики, поддерживающие идею превосходства одного народа над другим, потерявшие честь и совесть, виновные в гибели тысяч людей, рано или поздно предстанут перед судом Божьим и человеческим. И не только они, но и те, кто за ними стоит.

Жизнь не обманешь

Считают свои и чужие пенсии, зарплаты. Завидуют. Удивляются, что я так равнодушен к чужим неправедным доходам, почему я не возмущаюсь? Может быть, сам из таких? Нет, я не богат, долгое время был совсем беден, да и теперь не Ротшильд.

– Умные люди, ― говорят о богатых, ― умеют жить.

Я пожимаю плечами. Мне жаль тех и других. Одни уязвлены завистью, другие глупы, не понимают, что жизнь не обманешь. Не бери от неё слишком много, чтобы она не взяла с тебя ещё больше.

Два полюса

Гиперактивность и мудрость плохо ладят между собой. Они дети не одной матери. Почти всегда кипящий нетерпением активный выставляет копьё против мудрого. Конечно, без активности в жизни не обойтись. Под лежачий камень, известно, вода не течёт. И если мудрость ― неподвижность, то значит, ей чего не хватает. В пассивности своей она обнаруживает свою неполноту. Но не дай бог активность без мудрости ― это дорога в пропасть.

Однако мудрость на то и мудрость, чтобы соединять движение и покой, иначе мир давно раскололся бы на куски.

Русский мир

Что такое русский мир? Не стоит ли за этим тайное желание России поглотить соседей? Никто не мог мне этого объяснить, сказал президент одной братской нам страны.

Между тем, всё здесь прозрачно и просто. Русский мир ― не политическое, не государственное, а духовно-нравственное понятие. Живите в своих домах, но будьте братьями, оставайтесь верны исконному миролюбию, будьте всемирно отзывчивы. Не забывайте об общих корнях, о прародителях-предках ― и этой верностью себе поверяйте чувства, мысли, поступки и слова.

Была ли вина литературы?

Теперь, говоря о критических настроениях в обществе по поводу всех исторических бед России, принято ссылаться на И. Бунина. Он, размышляя о причине постигших Отчизну несчастий 1917 года и позже, значительную часть вины видел в русской интеллигенции, особенно в литературе. Она, де, начиная с Грнгория Котошихина и князя Курбского, говорила слишком много плохого о русской жизни и тем подготовила переворот в умах и крах империи. Литература и в самом деле ставила клеймила уродства русской жизни, говорила о бедах народных, о вине власти и господствующего сословия. Это было откликом общественных настроений, бравших своё начало в жизни. Литература болела за народ, просвещённые дворяне каялись в своей вине перед ним и мечтали о лучшем. Горькая правда литературы была правдой жизни. А разве французская, английская и какая-нибудь иная словесность поступала иначе? Но кроме обличений и критики в нашей литературе была поэзия и красота такой силы, равной которой немного в мировом искусстве слова. Томас Манн говорил, что главное в русской литературе ― правда, а красота вслед за правдой появляется как бы сама собой.

Нет, Иван Алексеевич, причины наших бед и трагедий много глубже и исторический смысл существования России онтологически таинственен и ещё не разгадан.

***

Говорят, кто ясно мыслит, тот чётко излагает. Это стало трюизмом, почти пошлостью, даже стыдно повторять. Для греков и римлян, среди которых процветало искусство риторики, ценившееся выше многих других талантов, это не подлежало сомнению. У них был вкус к краткости, и жанр афоризма был полноправным и очень популярным среди других видов красноречия. Но в наши дни, когда знания о человеке, о речевой области мозга намного обширнее, приведённое утверждение кажется слишком наивным. Взаимоотношения между словом и мыслью сложнее, чем представлялись древним.

Бывает так, что не только мысль диктует слову, но и слово диктует мысли. Люди пера это хорошо знают. Вдохновение часто опережает сознание. Слово уже сказалось, и так хорошо, как и не снилось разуму, а мысль только в растерянности хлопает глазами: как, дескать, это всё случилось? Импровизаторы ― лучший тому пример. Слово у них как будто опережает мысль.

Что же всё-таки важнее: мысль или слово? Что имеется в виду в Книге книг, когда говорится, что в начале было Слово-Логос: творческий акт, или логическое решение?

Магия имени

На экскурсии по литературным местам женщина-гид читала стихи одного знаменитого поэта. Искушённое ухо слышало слабые созвучия, мысль видела неясность выражения. Стихи были не лучшие, что случается у каждого поэта. Но магия имени была так велика, что ни у кого не закралось сомнение. У великого поэта должны быть только великие стихи. Были улыбки умиления, кивание головами. Недостатков никто не замечал. Форма, звучание в стихах, как и в прозе, конечно, важны (куда же без них?), но состояние души наполняет даже не самые удачные с точки зрения техники строки высшей жизнью, стремлением подняться над буднями. И люди это чувствуют. Ну и, конечно, магия имени делает своё дело.

Конец лета

Слава богу, душное жаркое лето кончается. Теперь всего приходится опасаться: слишком жаркого лета, слишком трескучей зимы. Всё в мире, в природе самой так нестойко, хрупко. И всё отражается в душе человека.

***

Всё в жизни проходит, как сон. Вспомнишь что-то далекое или совсем недавнее, просто пустячное, как утром сидел после лекции в вестибюле института, ел купленное с лотка песочное пирожное, немного стесняясь и стараясь этого чувства не замечать. И вот этого уже нет, как будто и не было. И так и всё остальное. «Как о воде протекшей будешь вспоминать…». А о многом даже не вспомнишь. Что ж? Только миг, длящийся какую-нибудь секунду, и есть жизнь? Да. А остальное – тень с проблесками света.

***

Долог путь нашей жизни. Вот я почти уже ничего не помню из дней моего младенчества. Память наша вообще зыбка, смутна. Многое и вовсе не отпечаталось в образе, в чувстве. Мелькнуло, даже не как искра, а как тень в тёмной глуби ― и пропало. В расплывчатой воде ещё не проснувшегося сознания не оставило даже следа, простого отпечатка. Да и зачем? Значит ли это, что я ещё не жил, не чувствовал? Жил, конечно, и чувствовал. Может быть, память проявлялась лишь в крайних точках радости и страдания? Но какие страдания на утре дней? О, муки, несчастья не щадят ни старика, ни ребенка. Нападают при свете дня и ночью. Разве дети меньше болеют, страдают? Но и от этого остаются на экране памяти только вспышки, случайные обрывочные картинки, а не связный рассказ.

***

Ещё и солнце не успело зайти, а нарождающийся месяц уже взобрался на самую верхушку неба. Он ещё младенец, ему всё позволено. Прошло две недели – и полная луна, окутанная оранжевой шалью, задумчиво и подолгу стоит над краем земли, словно отяжелевшая от своей женской красоты, чувственной тягости.

***

Утро проснулось солнечное, небо ясное. Всё обещает жаркий день, возвращение недавнего зноя, прерванного внезапным ливнем. Один только зяблик упорно тянет свою однообразную несмолкающую ноту, предвещающую дождь. Но вот и он умолкает. День разгорается в своей языческой яркости, невинном бесстыдстве.

Шмель

Ветер большой, сильный. Пыль и труха взвивались с лесных полян и неслись, натыкаясь на деревья и кусты. Летели жухлые листья вместе с песком и кусочками коры. Вдруг, когда низовой ветер утих и пыль осела, я увидел, как над кустами несется какой-то коричневый одинокий комочек. Он летел, переворачиваясь, как колючка, и в то же время было в нём что-то живое, упругое. Он подлетел ближе ― и тогда я увидел, что это шмель.

Оратор

Он говорил звучно, напористо, сыпал цитатами и именами никому из присутствующих неизвестных авторов, но не пролил ни капли света на суть предмета и оставил впечатление «меди звенящей» и «кимвала гремящего». Он достиг того, чего хотел. Всё остальное пролетело мимо ушей слушающих.

Вслед за ним слово взял человек с голосом негромким, но убедительным и стал говорить о том же самом, но внятно и ясно. Недаром сказано, что всё гениальное просто.

– М-да, ― сказал кто-то, когда собрание закончилось и все стали выходить из зала, ― эрудиция, конечно, ― хорошо, но природная мудрость ― лучше.

***

Все старятся и умирают. И я старею, и значит, тоже умру. Бог или природа не сделают для меня исключения. Я не исключительная и не абсолютная величина и обречён следовать общему порядку. Но «Бог не есть бог мёртвых, но Бог живых», – говорит Библия. А если я умру, как умирают другие, значит и Бог умрёт во мне и вместе со мной. Неужели нельзя остановить старость, вернуть молодость и обрести вечную жизнь? Если мы дети у Отца своего, как может Он дать нам камень вместо хлеба? Если нет хлеба вечной жизни, молодости и счастья, значит, нет и Отца.

***

Жизнь сама по себе, и не только жизнь на Земле, но и во Вселенной, сама Вселенная, её возникновение – нечто странное, нарушение равновесия, в силу этого изначально обречённое на неудачу. Зачем это нечто возникает, если всякое возникновение, всякое начало отрицает само себя, потому что содержит в себе конец?

В храме

В маленьком сельском, удивительно уютном храме с красивыми тёплыми росписями на заупокойной службе по когда-то жившим здесь людям чувствовал себя ребёнком. Пусть и нашалившим. Но разве родители не прощают своим детям? Вот и мне простит Отец Небесный.

На переходе к осени

Утром в блёкло-синей чаше неба, при едва родившемся солнце, атласно-белые пласты рытого бархата довольно правильной формы, хотя и неравные по размеру. Как будто купец в небесной лавке раскинул на выбор по безбрежному прилавку богатства своей торговли. Огромный Кузнецкий Мост времён семейства Лариных, где некогда царствовали кумиры моды мадам Леклер, Лакомб и прочие их сестры, где поминали как радужную мечту героя девичьих грёз ― какого-то загадочного Грандисона.

Ближе к середине дня румяный белокурый небесный Полдень, приказчик Небесной лавки, солнечной лопатой разгрёб сугробы облаков, оттеснив их на край округлого прилавка. Теперь они потеряли прежнюю форму, в смущении утратили строй и висели рассыпанными горстями жемчуга, разорванными полосками персидского шёлка, с некоторой печалью вспоминая своё утреннее торжество, победный, почти парадный строй после победы в воздушном Ватерлоо.

Мир изменился. Ничего вечного и неизменного в нём нет. Победы сменяются поражениями, затишье ― волнением, мрак отчаяния ― ликованием света. И снова всё кружится в бесконечном колесе Вечности.

Золотая осень

Ясные солнечные дни. Всё кругом ещё зелено. Трава свежа, листья на деревьях почти не тронуты прощальным золотом увядания. Высокая чаша неба чиста, промыта до самых высоких глубин, скрывающих ещё большую глубину. Нежные мазки облаков по-детски безмятежны. Большой уик-энд природы. Долгий выдох, убывание жара и страсти. Но Понедельник уже теснится в дверях. Неизвестно откуда налетающий ветер не по-летнему жёсток, въедлив, жадно слизывает последние остатки тепла. Едва заметная тревога перемен, лёгкие вещие сны перед чем-то, что вот-вот должно случиться, сдвинуть устойчивость и покой уставшего лета. Нужны ли эти перемены? Но как всякое живое тело затекает от долгой неподвижности, так и тело земли, с миллиардами тонн зелёной массы на ней нуждается в повороте, новом вздохе, движении.

Солнечный круг движется, Колесо мирозданья медленно поворачивается. Поворот его плавен, скрипа не слышно, кости, суставы земли, слава богу, здоровы; взрывы и скрежет где-то далеко. А в том далеке, в том месте, где Б-г создал когда-то рай, ей больно, раны её гноятся, льётся кровь, рушатся дома и умирают люди. Остатки Эдема превращаются в Ад.

Поздняя осень

Берёза за моим окном, так долго не расстававшаяся с зелёным цветом кроны, не потеряв, кажется, ни одного листочка, за одну ночь покрылась золотом. Осень стоит необычайно тёплая с редкими моросящими дождичками. Земля не успевает пропитаться влагой. Дорожки в мягкой бархатной пыли. Заботливые люди качают головами: озимые не взойдут. А другие их успокаивают: будут, будут ещё дожди и мокрый снег.

В жемчужно-матовом воздухе дремлют трава и деревья. Небо затянуто задумчивой пеленой.

И вдруг чудо. Утро с таким ослепительным солнцем, что хоть глаза закрывай. Показалось со сна, что вернулось лето. Я чуть задёрнул шторки в окнах. Спасибо за щедрость, но всего надо в меру. И оттого, что в комнатах поубавилось прямого слепящего света, что он остался бушевать за окном, праздника в душе стало как будто больше.

Что-то случилось в природе. Небо в белых тяжёлых облаках, предвещающих близкий снег, тёмных снизу от избытка влаги, желающей пролиться на землю. Синие клочки отчаянно борются с наплывом дикого воинства в лохматых шапках. Идёт переселение небесных племён, как и на земле ― южных народов на север. Только на небе север наплывает на юг. И тот уступает пяль за пядью.

Загадка голоса

Голоса как лица. Бывают похожие, но нет двух совершенно одинаковых. Если глаза ― зеркало души, то голос ― её звук. Разным наполнены голоса. У одного ― скрип несмазанного колеса. У другого ― звук бодрствующей трубы на стенах иерихонских. У третьего как жужжание пчелы в летний день, как крик боли, или мёд желания, В мужских ― чаще всего боевая гроза, сигнал военной тревоги или пограничная черта «не подходи», «не перешагивай». И ещё: «вот я какой, грозный и сильный!»

У женщин ― высокие и ласковые ноты; бывают и сварливые и визгливые, но в общем это звуки из таинственного города, где ждут нас райские яблоки, мёд, молоко и сок граната.

И вот голос, непохожий на все остальные.

– Что это? ― спрашивают женщины. ― Как будто голос из храма или кумирни. Звучит с какими-то странными обертонами, втягивает и обволакивает.

Литургический. Исходит из далёких далей, отталкивается от лазурных берегов и приплывает как эхо надежды, несбывшейся в своё время, но не умершей, и вот теперь, в этот миг оживающей.

Рассвет

В мглистой осенней дымке на едва проснувшемся небе раскиданные пряди облаков, нерасчёсанные кудели ночного сна. Странные, спутанные, неопределённые, как тихо плачущие, древние, не нашедшие формы и очертаний, зыбкие предгласия утра, волокна, начёсанные с ещё не позолочённого руна небесного барана, скрывающего в междумглистом сумраке золотые рога и крутой лоб.

Где-то там, в невидимом пространстве, овен встаёт, встряхивается, роняя огненные искры, наполняющие, напояющие безмерную, безотрадно унылую надземную пустоту. Колесо Ра делает ещё один, другой оборот. Зубцы первобытно грубого гребня касаются свалявшихся прядей. Они обретают подобие формы и линий. Зубчики поменьше пробегают сверху вниз по растрёпанной кудели. Волокнистые линии светлеют, готовя белые одежды для пробуждающейся земли.

Эрудит

В погоне за знаниями он жадно вбирал тени чужих мыслей, вдыхал ароматы чужих открытий, бродил по улицам и переулкам незнакомых городов, оказываясь во всех эпохах и среди разных людей. Стал богат; груз чужой мудрости оттягивал ему плечи, а мёд чужих сот стал горчить. Он и говорить стал каким-то не вполне своим голосом. Цитаты так и сыпались с его языка. В конце концов, он спросил себя: где же моя дорога, мой дом, мой цветок, мой голос? Ведь сколько ни странствуй, сколько ни ходи в гости даже к самым добрым друзьям, когда-то придётся возвращаться домой. Хорошо, если ты найдёшь свой дом! А если потеряешь? Или может оказаться, что никогда и не имел.

– Где мой дом? ― спросишь ты себя. ― Где я сам?

Но иной и не спросит ― так и будет вкушать чужой хлеб, чужой мёд и говорить не своим голосом.

Лучик света

На земле дул сильный ветер, а в небе надувными пуховиками висели почти неподвижные облака. Солнце то скрывалось, то выходило. Ночью прошёл дождь, и напоённый влагой воздух был тяжёл. Душе и телу хотелось спать. Под порывами ветра было не то что холодно, но неуютно.

«Пора домой», ― подумал я.

Возле дома было довольно тихо и, чтобы продлить пребывание на воздухе, я решил присесть на лавочку в саду. Густая стена зелени закрывала сидящих здесь от ветра, и свет солнца, рассеянный в листве, не был назойлив. Зелёные кудри ракит, лип и тополей стелились под невидимыми волнами проснувшегося, но ещё не злого Борея. Был конец августа, 28-ое. И вдруг я вспомнил, что это великий день, праздник Успения Пресвятой Богородицы, заступницы и молитвенницы о нас. Она ни одной минуты не забывает детей мира, а мы не помним ни о Ней, ни о Её Сыне, тонем в море уныния и прочих грехов, не видим даже красоты мира.

И от этой мысли мне не то что стало веселее, но немного прибавилось света в душе на один маленький лучик. И этого хватило, чтобы жизнь перестала казаться серой и унылой пеленой.

После метели

Солнце уходило. Последние лучи рассеянным светом ложились на снежное поле, ещё дымившееся после недавней метели. Следы её ещё чувствовались во всём: в искрящемся воздухе, сверкающих кристаллах снежинок, в пьянящем запахе свежести. Младенчески чистый снег отливал нежно-алым шёлком.

К вечеру ветер совсем утих; наст отвердел. Сквозь редевшие облака небо наливалось синью. Из-за леса вышла и остановилась над землей большая полная луна.

Зимний закат

Закат зимний просто сказочный. Туман при морозе; на земле тень, и только над трубами розовые клубы дыма. Он выползает медленно, лениво, с натугой. Отчего ему так трудно нарождаться на белый свет? Вся западная часть неба в сиянии. Особенно радостно, самоцветами, горят стёкла окон далёкого дома на крутом берегу Оки. Веточки деревьев едва колышутся. Косо вверх идут клубы дыма, точно надуваются под солнечным светом алые паруса воздушного флота. Плывёт он с юга в северную сторону, несёт зиме весть о том, что не за горами время, когда солнце повернётся к земле своим теплым боком. И с этой ранней первой вестью уже и морозы не так страшны. Небо раскрывается, и как будто распрямляются деревья, что-то слышит под снегом земля; и надежда ласковым светом ложится на сердце.

***

Декабрьский морозный день, но какой-то неуверенный: засветиться ли ему или спрятаться в тумане. Солнце, мутное, как глаз младенца. К ночи вызвездило. Голубоватым светом сияла ночь под золотом луны. Но к утру погода стала меняться. Паутина тумана скрыла голубизну света. Луна, совсем мутная, как око слепца, зеленоватым бельмом висела в небе. Ничего она не видела сквозь туман, и сама была похожа на призрак, на отражение в пыльном зеркале.

Время жизни

«Не трать время попусту…» Сколько раз слышал я эти слова! Понимал же, как и многие, только в их поверхностном значении: не опоздать, успеть сделать то-то и то-то.

И только теперь, читая рассказ американского писателя Генри Джеймса «Весёлый уголок», с его изысканно мистическим смыслом, встретив то же выражение, понял его глубинный смысл. Время неумолимо уменьшается, как шагреневая кожа; его нельзя ни восполнить, не вернуть, как невозможно вернуть молодость (то же истраченное время).

На что же мы «тратим» время? Часто на то, что много и много меньше самого времени, то есть, жизни, меняем, как простофили на базаре, золото даже не на медь или стОящие товары, а на призраки товаров. Тратим своё богатство на стекляшки и побрякушки, а то и того хуже ― сжигаем нервные клетки, убивая в себе целые вселенные, пуская в распыл зёрна жизни. И как научиться жить так, чтобы обходиться без этого, не знаем.

Смутьян

Говорят об ином: вот борец! А он не может быть миротворцем, потому что в нём живёт дух тревоги, беспокойства, и хочется ему эту тревогу, внутреннюю смуту перекинуть на весь мир, чтобы все с ним страдали и мучились. Бывает, что человек мстит за то, что природа уродила его не красавцем, с телесными и душевными недостатками. Всё согласное, здоровое раздражает его, оскорбляет. Это герой Достоевского. Смутьян поневоле. И все политические и иные причины только служат ширмой для гложущего его неблагополучия. Он и бомбы бросает в царей, и кричит на митингах правозащитников, потому что иначе жить не может, а смысл его протеста ему и самому неясен.

Правда и ложь

Ложь и совесть встречаются редко. Ложь текуча, неуловима, изменчива. У неё нет лица. А есть только маски и гримасы, почти всегда безобразные. Она их не стыдится, а только боится разоблачения. Так было во все времена. Но теперь ложь так усовершенствовалась, что не боится и этого. Она принимает вид правды и уличает правду во лжи. И человек не знает, чему верить, где правда истинная и где ложь под маской правды. Правда этим смущена, а ложь не смущается ничем. Она ― ложь, и вся её сущность ― ложь.

Путь жизни

Человек живёт, пока ему есть что делать в этой жизни, пока, по крайнеё мере, у него есть это чувство. Когда оно исчезает, путь завершён. Жизнь ― это путь. Цель то мелькает, то исчезает. Главное ― это путь.

Любовь

«Проникнитесь бескорыстной, безоглядной и абсолютной любовью к миру, и мир, и люди ответят вам тем же», ― говорят духовные учения и высшие религии. Но все ли достойны такой любви, и так ли победительна сама любовь? И мы так ли сильны, чтобы вместить это чувство во всей его полноте? На миг, на несколько мгновений и даже часов и дней ― да. Но навсегда? Если это случится, время остановится, и жизни, с её борьбой добра и зла, уже не будет. Нарушится равновесие сторон, двух извечных начал.

И всегда ли побеждает любовь? Часто случается так, что, натолкнувшись на стену зла, наше благое чувство возвращается сгустком боли.

Кумиры прошлого

Всю мою жизнь смолоду с безмерным уважением, более того, с обожанием нес я в сердце как хрустальный кубок имя одного писателя, внешняя жизнь которого разделилась надвое в 1920 году. В сердце же своём он хранил только прошлое, с благодарными слезами воспевал свою молодость в России, в захолустных уголках, и на заснеженных улицах Москвы, среди моря цветов и трав. Я и теперь склоняю голову перед памятью о нём. Он был гениальный певец родной земли. Это было время избыточной чувственности, сознания невероятной силы и мощи России. Он был поэт в стихах и прозе, поэт своего времени. Но время это прошло. Теперь поются другие песни, и не всегда плохо. Он писал лучше, чем художники слова пушкинского и до пушкинского времени, как Пушкин писал лучше пиитов «дедовских времян». И теперь внуки его должны писать лучше, чем писал он. Он признал бы эту мысль правильной и, справившись с первым уколом самолюбия, порадовался бы, что «наш дар бесценный ― речь», русская речь, не умерла.

В день его рождения зажжём свечу поминальную, но не будем забывать о живых. «Не возводи себе кумира», ― сказано в Библии. А наши праздники в честь гениев ушедших времён смахивают на пляски вокруг литого кумира. Фимиам льётся густыми струями, в золотой пыли мелькают тени тех, кто хочет быть ближе к литературным богам. Однако и они смертны. Читаются сегодня не так, как вчера. Исключения здесь редки. Не стареют только «Илиада» и «Одиссея», трудно сказать, почему. И среди нынешних художников слова есть такие, что держат перо в руках и твёрдо, и легко. В их песнях не меньше красоты, а, может быть, иногда и больше. Но кто это замечает? Кто осмелится поставить рядом с предшественниками? К талантам не всегда приходит справедливая оценка. Пророчески сказал Фёдор Иванович Тютчев: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся…». А насчёт почётной плиты в Пантеоне бессмертных беспокоиться не надо. Мест на Олимпе хватит всем достойным. «Сочтёмся славою, ведь мы свои же люди» (Вл. Маяковский).

Писатель-воин

В психологии писателя, да и вообще творческого человека, есть нечто, напоминающее состояние воина или охотника, ждущего опасности со всех сторон. Всякое искреннее слово ― прокол в ткани чувств, отделяющей сокровенное, глубинное от обыденного. И этого не любят и не понимают люди, сознательно и бессознательно ткущие эту ткань-завесу. Она ― их защита от космического облучения правды, которую по-своему выражает художник.

Вышла книга необычная по способу мыслить и говорить. Первое движение критика ― испуг, негодование, желание отвергнуть, опустить между собой и книгой защитную завесу. В таком критике живёт диктатор, блюститель узких правил. Кругозор его чаще всего неширок. В нём говорит внутренняя агрессия, переходящая в погромное настроение. Сам же себя он считает защитником общепринятого закона, а что он убивает при этом чужую душу, ему это и в голову не приходит.

Такие критики считают себя вправе рубить и головы, и чужие книги; и эту фанатическую нетерпимость к инакомыслию, непримиримость к чужому мнению и образу мыслей считают гражданской и человеческой доблестью. Этих людей жалко, и странно, что они такие, но им нас не жаль.

К книге писателя, какой бы она ни была, если это книга искренняя, нельзя относиться с погромным настроением. Градус внутренней агрессии в нас очень высок ― и это служит показателем невысокого уровня культуры.

Правда, теперь что-то меняется, но, к сожалению, не для всех.

Старые и молодые

Из окна мне было видно, как на той стороне улице две старушки, поддерживая одна другую под руки, мелкими черепашьими шашками подвигались вперёд, таща за собой коляску с продуктами. Давно ли я думал, что такие божьи одуванчики ― люди другого племени и наши возрастные границы никогда не пересекутся? Но время это прошло, и теперь я чувствую себя человеком, уже переступившим межу между старостью и молодостью.

Так думают и все молодые, что они всегда останутся в силе и зрелости и старость никогда для них не наступит. Зрелость ― время самых больших иллюзий. Дети хотят быть взрослыми и знают, что когда-нибудь будут ими, а молодые взрослые не знают своей старости и думают, что будут вечно молодыми. Старики же знают и то, и другое, и ещё то, что уже никогда не будут молодыми и время иллюзий для них прошло.

Скорый поезд

Диктор-мужчина говорил быстро-быстро, почти захлёбываясь в словах. Это было похоже на частую побежку ребёнка; ноги сами несут его, и он не может остановиться. Так и язык несёт диктора и заводит в овраги и дебри непонятного произношения.

Вслед за ним женский голос, явно стремясь не отстать от мужского на пути прогресса, лепечет ещё быстрее, уже и вовсе спотыкаясь, падая и не разбирая дороги, летит по информационному полю на сверхскоростном поезде по воздушной подушке. Ударения самые странные, произношение без пауз и смысла ― один сплошной слипшийся поток, подобный горному селю, смывающему всё на своём пути.

Куда они мчатся на взмыленных радиоволнах? Куда боятся опоздать? Нет, не на уходящий состав они спешат. Это внутри них несётся скорый поезд с полубезумным машинистом, утратившим представление о времени и пространстве языка и здравого смысла.

Ноябрь

Осень сквозит во все стороны распахнутыми исподними просторами. Ни стыда, ни сожаления, ни надежды. Береза вся облетела. Она и одевается, и облетает, как по приказу. Листья, точно солдаты по звуку трубы, появляются весной зелёными трубочками, в форме защитного цвета, и так же дружно, все как один, исчезают на закате осени по неслышному сигналу командира. Идеальные солдаты природы. Впрочем, нет, опали не все. Кое-где желтеют патиной жухлого золота. Это арьергард отступившего войска, оставленный, чтобы посмотреть, что происходит после проигранного сражения.

В садах ещё кое-где держится листва. Среди пылающих ягод рябины трепещут под ветром жестяной тускло-рыжей резьбой сухие мазки ноябрьской сепии. На кустах волчьей ягоды маслянисто гордо стынут гроздья чёрной икры, никому не нужной, всеми избегаемой. Все мы с детства знаем, что эти ягоды, похожие на смородину, есть нельзя.

Небо в размывах и разводах пятнистых облаков. Там и тут между ними ― неровные пятна холодного осеннего света.

Всё готовится к зимнему сну.

Тайна жизни

Чувство времени у детей и молодых людей ― это ожидание радостей. Пока они не дошли до вершины перевала, им не видна внизу тёмная бездна. Не видна она и пожилым, но у них появляется чувство неизбежности конца. У всех на глазах происходит бесконечная смена поколений. Сердце сопротивляется, а ум говорит: «Всё, что имело начало, будет иметь и конец». Всё то, что останавливается, умирает. Может быть, что-то и будет после нашей смерти, но это будем не мы.

Так, что же такое жизнь? Венец творения, или величайшее зло? Увы, не то, и не другое. Тому, что несётся миллиарды лет в ледяном пространстве, нет никакого дела до наших горестей и страданий. Этому безымянному, безмерному, не имеющему ли лица, ни смысла, вообще ни до чего нет дела. Оно просто существует. Но откуда же в его глубинах зарождается сознание, способное вместить все тайны Вселенной, заключённые в душе человека?

«Тихий Дон»

Новый фильм «Тихий Дон», Сергея Урсуляка. Ждали с нетерпением и опаской. Столько уже осколочных ран в душе от странных экранизаций классики!

Первое, что можно сказать: неправильное прочтение образа Григория как вечного подростка с инфантильной психикой. Из героя, трагической фигуры, пытавшейся соединить «распавшуюся связь времён», предложен образ неврастеника, слабого человека с неустойчивой психикой. Мог ли полный Георгиевский кавалер, одна из крупнейших фигур восстания на Верхнем Дону, быть таким? Он похож на настоящего Григория Мелехова, только когда спит или молчит. Стоит ему заговорить ― и перед нами нечто странное. Пародия на шолоховского Григория. Обманутые ожидания зрителей. Тенденция всё великое сплющивать, принижать, низводить до уровня современного вырождающегося человека?

Сюжет сбит, перепутан, хронология событий нарушена. Отчего происходит много логически неясного. Переходя иногда немотивированны, пропущены целые звенья. Зритель не понимает, что произошло между тем и тем. Портретные образы расплывчаты, бледны, типажи персонажей не вызывают согласия и доверия зрителей. Аксинья – совсем не та огненная роковая красавица, которой её все называют. Вплоть до последних серий фильма нет крупным планом ни Дарьи Мелеховой, ни Ильиничны, ни Дуняшки (вместо неё нечто лунно-расплывчатое, в романе же она черноглазая и черноволосая, яркая, красивая диковатой броской красотой девка мелеховской породы). Нет ни Петра Зыкова, ни Христана, ни Митьки Коршунова, ни Кошевого, так, чтобы их узнавали. Вообще, нет крупного плана сюжетно значимых фигур. Мелькают лица, не узнаваемые с первого взгляда, с первых звуков голоса. Голос Григория Мелехова ― натужный, неустоявшийся, лишенный мужественности и убедительности. Листницкие мало похожи на крупных помещиков интеллигентного типа. Григорий в романе повыше брата Петра. Здесь же он ― вечный младший брат, нуждающийся в опеке и вызывающий сожаление. Актёры в фильме, в большинстве, не умеют передать ни интонации народной речи тогдашнего времени, ни выражения лиц тогдашних людей.

Как всего этого не видят ни режиссёр, ни оператор?

Утешает одно: могло быть и хуже. Фильм, с некоторым внутренним сопротивлением, всё же можно смотреть. Одно несомненно: фильм Сергея Герасимова 1957-го года остаётся вершиной, непревзойдённым образцом экранной конгениальности, эталоном созвучия с шолоховским романом. Старых мастеров не переплюнешь, актёров великой школы не переиграешь.

«По мотивам» ― очень удобная форма для самооправдания. Хорошо, когда хорошо, но ещё лучше, когда не «против мотивов».

Создатели фильма старались, надо отдать должное. И кое-что получилось: исторический масштаб событий передан широко и верно, и отдельные эпизоды захватывают. Это «другое прочтение», честное и серьёзное, готов согласиться. Но всё же до святынь литературы и кино надо дотрагиваться с трепетной осторожностью.

Стихия

Вечерний разговор по телефону. Далёкий город. Зыбь расстояния и времени. Женщина, страдающая от неразделённости чувств, неутоленной жажды любви, всего того, чем могла бы наполниться её жизнь. От одиночества пишет стихи. Вся дышит огнём неукрощённой стихии. Речь ― катящаяся лава вулкана, рокот недр, атомный ветер. Собеседника не слышит. Несётся вскачь, стегаемая какими-то внутренними бичами, как ужаленная пчёлами или змеёй буйволица сквозь заросли, ломая и сметая всё на своём пути.

Вместо диалога ― оборонительная стена с другой стороны, плотина на пути всеразрушающего потока.

Декабрь

За окном туман. На выдохе года солнце просыпается поздно, медлит в пути. В полдень открывает заспанные глаза. Опираясь на посох, бредёт где-то неведомыми путями. Ему хочется пройти стороной от укутанной седыми парами земли, от её залитых искусственным светом городов, искупаться в молчании вечности.

Его гелиевые часы тоже медлят, как будто сомневаются, стоит ли скакать галопом вместе с ускоряющимся временем. Отсыревшие оси огненной колесницы слегка поскрипывают: всё-таки идёт не первая тьма космических лет. На циферблате пятый миллиард. Для вечности ― ничто, для всего живого ― целый океан. И заполнено это пространство молочной пеленой сна, но всё же не тьмы.

В поздний зимний полдень светило просыпается, обливая землю сиянием, вполсилы, полуулыбкой, всё ещё не лишённой сомненья.

Солнце идёт своим окольным зимним путём. Элепсида растягивается, свет прорубает новые пути во тьме пространства.

***

День переменный, как и вчера. Солнце выплыло чуть раньше, не дожидаясь полудня. Свет весёлый, ясный, и цвет неба весенне-праздничный. Но в нём всё неспокойно. Сердитый северо-западный ветер гонит быстрые караваны облаков. Вот пролетели ясные, белые, по-летнему лёгкие барашковые стада. За ними сердитые уста Борея погнали серые волчьи стаи, устремившиеся вдогонку за убегавшими станицами младенчески невинных ягнят. Чем ближе к скату горизонта, тем грознее, чернее делались орды кочевников, сливавшихся в почти чёрные орды и тьмы. Два огромных чудовища, окрашенных в кроваво-красный цвет, с растерзанными внутренностями, как после беспощадного побоища, ползли, поглядывая одно на другое с неутихающей яростью. Стёкла дальнего огромного дома горели отсветом этой битвы. А у самого горизонта, на скате неба клубами дыма полыхало багровым пламенем древнее татарское пожарище.

И посреди растрёпанного, размётанного пространства ― белая тонкая самолётная нить, ровной строкой прошивавшая себе стежок в опалово-бледной ткани небе.

На исходе ночи

Декабрьский поздний рассвет. В темноте комнаты при спящей электрической лампочке не разберёшь, который час: ночь ли ещё или близко время пробуждения неба и земли.

Спал неспокойно. Несколько раз просыпался. Внешне всё как будто благополучно, но непонятная тревога дышит где-то в глубинах, в подземных кладовых, что-то предвещает, почти всегда болезнь.

Вчера от неприятностей с компьютером поднялось давление. И на этот тревожный фон легли неприятные тени от разговоров с товарищами по цеху. Все мы люди впечатлительные, поддаёмся дуновению чувств. Как мало надо, чтобы хрупкое равновесие нарушилось! И как трудно обрести его вновь! Надо вернуться к той черте, от которой начались эти изменения. Но как? Возможно ли такое возвращение? Поток жизни уже унёс эти мгновения в вечность. Но разве силой памяти нельзя вернуться в то состояние благополучия, которое плескалось в душе несколько часов назад? Наверное, можно ― надо только, чтобы открылись те захлопнувшиеся воротца, через которые прибывала и убывала целительная сила благодати. Что-то, конечно, непоправимо изменилось в мире, изменилось во мне. Вот и небо не то, что в такой же час сутки назад. Прошлой ночью оно было тёмно-серым, беззвёздным. Теперь же зеленоватое «перо» месяца выглядывает из жиганского кармана сумерек. Большая яркая звезда (Сириус?) висит над ним поодаль и светит ярче, чем осколочек тусклого ночного фонаря, огарок едва тлеющей свечи. На что ещё похож нарождающийся месяц? Так много поэтов трудилось над образными сравнениями ночного светила, от Державина, с его «златой луной на тёмно-голубом эфире», и Пушкина («Как эта глупая луна на этом глупом небосклоне»), до нынешних, что трудно найти что-то новое. На что ещё похож подковкой изогнутый, льдистый осколочек месяца? На лихо закрученные усы над невидимой губой Эркюля Пуаро. Кажется, ещё никто так не говорил.

Щёлкаю выключателем. Восьмой час на циферблате часов. Уж третья, а, может быть, четвёртая стража. Хорошо, что ночь отошла и тени дурных предчувствий скоро поблекнут, а потом и исчезнут в появляющемся над восточным окоёмом земли ещё несмелом обещании света.

И пока я брожу в предрассветном полумраке души, нащупывая мысли и слова, восточный край земной чаши постепенно бледнеет, наливается нежной лазурью, обещая хороший день, в котором, может быть, исчезнут и мои дурные предчувствия. Лучший целитель, податель жизни, первый врачеватель всего земного: нежный, тихий свет раннего солнца!

«Война и мир»

Литературный марафон по телевидению. Чтение вслух романа. Читает весь мир, тот мир, который обозначен у Толстого буквой i. Многими давно роман не перечитывался, многими никогда не читался вслух; уши наши начинают отвыкать от звучания природной хорошей русской речи.

Читается разными людьми и по-разному, но всеми с искренним чувством благоговения и любви к русскому слову, к великой глубине Льва Толстого. Россия говорит в этих чтениях голосами потомков тех людей, которые пережили войну 12-го года. Она заслонена для нас страшными испытаниями 1941―45 годов. Живые голоса передают нам с большей силой, чем молчащие книжные страницы шрифта то, чем жили и что пережили люди двести лет назад.

События той войны и того мира были страшным потрясением всех устоев жизни, причиной неисчислимых страданий. И всему виной был этот великий Наполеон! Не будь его, не началось бы это вторжение в Россию, не погибли бы сотни тысяч людей, не умер бы от удара старый князь Болконский, не погиб бы мальчик Петя Ростов, не скончался бы в страданиях князь Андрей, не постарела бы до времени Наташа, не прошёл бы кругами ада Пьер… Но если и сам Буонапарт только орудие в руках судьбы, если всё, что произошло, было предначертано?

Отчего же оно произошло? Что было ближайшей и более далёкой причиной начавшихся событий? Как проследить всю цепочку поступков и помышлений людей от Адама и Евы, весь необозримый узор причннно-следственных связей? Как крючок за крючком цепляются деяния людей в той пряже, из которой плетётся полотно истории, всё в кровавых подтёках и цветах, тёмных пятнах и озарениях? Как поступок за поступком приводит к тому, что происходило, происходит и будет происходить?

Вот настоящий предмет познания, которое могло бы что-то объяснить, от многого предостеречь.

Может быть, это и есть книга жизни, до сих пор не прочитанная. И кто знает, суждено ли нам её прочесть? Не случится ли так, что, постигнув её премудрость, мы закроем последнюю страницу своего существования.

***

Все несогласия, споры и ссоры между людьми происходят из-за разницы их состава. Красивому неприятен безобразный, уродливый и несчастный пылает ненавистью к счастливому; умный, со склонностью к обобщённому мышлению, пожимает плечами при виде своего антагониста с приземлённым, практическим умом; обычной «чёрной вороне» противна «белая» (клюйте её, ребята!»), и так без конца.

Говорят, что если не было бы разнообразия, невозможна была бы и сама жизнь. Не знаю, допускаю, что это не так. Разнообразие приводит к несогласию, раздирающему ткань жизни, диссонансу мирозданья. Подобие рождает гармонию. И всё стремится к гармонии, но на свой лад и по своему подобию. И значит, причины всех бед всё-таки ― в разнообразии, в разъединении и распаде Целого на части и частицы. Брожение атомов создаёт взрыв.

Удивительно, что мы ещё хоть в чём-то понимаем друг друга.

Крылья

Мир сорвался с тормозов. Кипит и бурлит в котле безумия. Градус кипения всё выше. Гейзеры и вулканы беснующейся пены выплёскиваются и летят в пропасть свободы. Дно её уже видно. Вот когда нужны крылья: не для того, чтобы взлетать и падать, подобно Икару, но чтобы замедлить падение, а, может быть, и вернуться на поверхность цветущей земли. На ней ещё много лугов и лесов, благоухания морских волн и радости свежих воздушных потоков. Но крылья нужны настоящие, а не восковые.

Новогодняя ночь

Мельчайшие иголочки падающего снега покалывают лицо. Ветер, не сильный, но весь пронизанный осколками бритв, гуляет по городским улицам. А уж что выделывает в поле, не приведи господь! Всё вынюхает своим холодным носом даже под самым толстым тулупом, всего коснётся ледяным язычком, выстудит последнюю каплю тепла. И рад ― его пора! Весь декабрь земля была голой, серой, и только перед самой новогодней ночью морозной пылью осеребрился чей-то «бобровый воротник». Всякая живность, имеющая норы дупла, попряталась в свои утлые, но тёплые земляные домишки, приникла в щели, под застрехи человеческих жилищ, скотных дворов и прочих сельских строений. Неприкаянные олени и лоси забиваются в чащу леса, жмутся к стогам сена, оставленным на полях.

Я гуляю возле дома по освещенной дорожке возле магазина. В его окнах прыгает сапфировая сетка праздничных огней, гирлянда зазывающих соблазнов, мозаика сладких детских обманов.

В темноте не видно, идёт или перестал снег, но под ногой тихо лопаются кристаллики младенчески чистой, хрустящей небесной муки. Скоро из неё замесят тесто для праздничного пирога, а пока она ещё этого не знает.

Но вот и первые следы, первые вторжения в написанную небесной кистью картину на тёмном фоне земли. На линиях улиц и дорожек ― таинственные отпечатки неведомых снегу существ, на площадях ― белые квадраты, не менее таинственные, чем чёрный манускрипт Казимира Малевича, на детских площадках вокруг «грибков» ― белые круги и окружия, далее какие-то загадочные фигуры ещё ни кем не прочитанной снежной чистоты.

Долгая жизнь

Если бы мне суждено было прожить долгую жизнь величиной с Мафусаилов век, надо было бы знакомиться с каждым новым поколением, искать новых друзей. Но какая дружба и понимание могли бы быть между трёхсотлетним, не говоря уже о более древнем возрасте, и семидесятилетним? Я оставался бы чудовищно одинок. А счастливым в одиночестве быть нельзя. Вот если бы со мной так же долго жили и те, кого я любил и люблю, и те, кого я не любил и не люблю, жизнь моя была бы полна и насыщена, и не надо было бы умирать.

Се-человек

Многого мы не знаем и не умеем. Охотно судим других, замечая в чужом глазу соринку, в своём же не «зрим и бруса». Не умеем и не желаем взглянуть на себя со стороны. Для себя мы почти безгрешны. Поступаем так и этак, потому что хочется или надо, освящено обычаем, навязано сверху властью людей или обстоятельств. В глубине души почти всегда считаем себя правыми. А если и сожалеем о чём-то, то уже ничего не можем изменить.

Так, оценивая и жизнь другого человека, следует помнить, что и он не в силах ничего исправить. Из прожитого ничего не вычеркнуть, ничего не изменить. Да и вернуться в прошлое можно только в машине времени. А если бы и можно было на самом деле, кто знает, как поступил бы каждый из нас. Может быть, снова так же, как и в первый раз. В каждом времени свои законы и свои границы свободы и необходимости. Жизнь такая, какая она есть. Мы её написали под диктовку или с помощью судьбы и характера.

Главное ― сам человек. Если в нём больше чести и честности, доброты и любви, он тот, имя которого можно писать с большой буквы. О нём можно сказать, «се был Человек». Он не сделает подлости и низости, в каких бы обстоятельствах ни оказался. Он ― благородный. А низкий, какой бы великой идее ни служил, какие бы полезные дела, увлечённый потоком обстоятельств, ни совершал, останется низким и подлым. При всех своих регалиях и заслугах будет вызывать чувство брезгливости своей внутренней неопрятностью.

***

К занятиям в литературном кружке взял тему поэзия Бодлера. В хрестоматии 1970-х годов нашёл нужную страницу. Обложка пудовая, бумага серая, шрифт предисловия мелкий. Оказалось, что и мысли такие же.

Каким жутким, правильным и мёртвым языком всё это написано! Тяжеловесно, академично и как-то безжалостно или безразлично по отношению к тому, о ком шла речь, да и к читателю тоже. Можно сказать проще, но для этого нужны чувство свободы, незашоренности, самостоятельный ум, живой язык. За последние годы отвык от такого способа изложения. Теперь пишут легче, несколько легковеснее, правда, но без скуки.

Сколько вложено труда, сколько соков мозга ушло на создание такого языка! И все мы ломали головы над подобными схоластическими упражнениями. Спасибо, что не на сто страниц. А то бывают предисловия, из которых не выпутаешься, размером в несколько глав диссертации. Они и написаны для учёного совета, а не для читателя. Мозг высохнет, пока доберёшься до конца, и удовольствия от чтения стихов уже не останется.

Сколько мыслей затупилось, сколько чувств засушено за столами академических библиотек, за чтением таких трудов! И, добро бы бескорыстная любовь к науке двигала этими тружениками. В девяти случаях из десяти за кропотливыми занятиями дни и ночи напролёт стояла забота о карьере, о том, что нужно выбиться в люди.

Всю жизнь я инстинктивно избегал этой сковывающей ум и чувство схоластики. Помню, с какой радостью вырвался из аспирантуры, к изумлению всей учебной части. И теперь, при чтении статьи о Шарле Бодлере, который, наверное, бы рассердился, узнав, что попал в хрестоматию засушенным листком, я понял ещё раз, что поступил правильно.

С готовой разболеться головой, с каким-то нарушенным внутренним порядком, я вышел на улицу, благо день стоял по-весеннему тёплый. Шёл восьмой час вечера. Солнце село, но небо ещё светилось ясной синевой. Ни одного облачного мазка не было на его высокой чаше. Я поднял голову и прямо над собой, на самой середине неба увидел одиноко висевший обнажённый клинок молодого месяца. Он словно высматривал добычу, подобно хищнику с вершины горы, чтобы сорваться вниз и обрушиться на жертву. Он ещё не сорвался, но уже обрезал нить начинавшейся было головной боли.

УМ И ГЛУПОСТЬ

Самое простое определение ума ― это способность мыслить, основываясь на чувстве, понимать глубинную основу ума. Умение выражать свои мысли. Быть верным себе. Даже если это не принесёт тебе выгоды.

Непрактичность считается глупостью среди людей с прагматическими наклонностями натуры.

Есть высший ум. Он смотрит через головы житейских выгод. Есть мелкий. Он направлен на достижение пользы. Но часто польза для сего дня в глазах высшего ума есть «суета сует».

Есть способ определять понятие через его противоположность. Например: ум через глупость.

Глупость ― это повторение услышанного чужого мнения, это легковесное усвоение шаблона, отсутствие индивидуального взгляда на вещи. Это всё равно что всю жизнь носить платье с чужого плеча.

Один из таких нынешних шаблонов, что всё относительно: ум и глупость, добро и зло, подлость и благородство. Согласно этой теории хороший тон, благородство ― несовременны, следовательно, глупы. Но в чьих глазах?

Как бы ни был «умён» низкий и подлый человек, он всегда останется для меня и тех, кто думает так же, как я, примером низости, моральным и эстетическим уродом. Несмотря на размер его капитала и даже именно поэтому.

Я считаю глупыми людей, отдающих свои силы и способности на достижение миллиардов денежных знаков, власти, карьеры и прочей мишуры. Они не возьмут всё это с собой, а жизнь человеческая коротка. Да и особенного ума, как говорят, вовсе не требуется, чтобы наживать деньги и делать карьеру. Тут нужны другие качества, вроде хитрости, изворотливости, жадности и т. п.

Власть и богатство не делают человека счастливым. Богаты и мудры те, кто копит золото мудрости в своих сундуках, приумножает книги в своих библиотеках, а не выбрасывает их на помойку вместе с мыслями и чувствами мудрых учителей.

Души прагматиков бедны и скудны, а низшие способности никогда не станут мудростью. Умён тот, кто возделывает сад своей души; плоды его переходят в мудрость. Сладость её делает человека счастливым. А весь смысл жизни, может быть, в том и состоит, чтобы научиться быть счастливым, а не превращаться в «скупого рыцаря». Мудрость выше житейского практического ума.

ВОДЫ ВРЕМЕНИ

Все земные реки имеют начало и конец. Начинаясь с едва заметных родничков, бегут среди полей и лесов, сливаясь с другими ручьями и расходясь. Набирая силу, поят и кормят луга, рыб, животных, птиц и людей, служат зеркалом небесной сини, плещут солнечной рябью и мрачнеют от свинцовой непогоды, вздымаются волнами и ласкаются к кромке берега, зазывают голосами русалок, манят прохладой глубин. Покрываются льдом и засыпают под снежным покровом; трутся глыбами в весенний ледоход и несут сор и назём оттаявших полей. И все стремятся к назначенной цели: одни впадают в более полноводные реки, другие ― в моря и океаны.

Так и воды нашей жизни, со всеми её чувствами, страданиями и радостями, тоже стремятся влиться в реку вечности. реку вечности. реку

Вот и ручейки моих дневников и записных книжек достигли своего предела. Вольются ли они в реку общей жизни, я не знаю. Но если всякой реке дано струиться, бежать, подчиняясь общему закону, к своей цели, то, может быть, и они бежали не зря, собирая на своём пути и ломкий блеск солнца, и тень лесов, и отражая всё, что видели на своём пути.

Content

Река времени
Дневники и записные книжки
Валерий Протасов

От автора

«На заре туманной юности» 1957―1960 гг.

«Вещие зеницы»

Грех познания

Весна

По мотивам А, Грина

«Маленький человек»

Великое и малое

Луч надежды

Болезнь

Работа и труд

Опасность

Свобода

Поэты

Капля дождя

Тайна А. Блока

Образ и ритм

Язык

Игра слов

Покой и беспокойство

Песни

Эхо печали

Переходное время

Меньшие братья

Старый спор

Красота

Миг

Самотёк

Ритм

Искусство и наука

В фокусе любви

Ум и чувство

Мысли и слова

Сказка души

Несовременный человек

Сила чувства

Загадка

Рационализм

Глоток воздуха

Марксисты

Время социализма

Идеалы

Плоть и дух

Равновесие

Женская душа

Иностранный роман

Искусство как приём

Условности

Двойственный путь

Странный город

Случайное знакомство

Болезни роста

Личное и общее

У порога зрелости 1970—80 гг.

Новая жизнь

Чёрный год

Атеизм

Зима

Личное мужество

Ложные святыни

Надо…

Все и каждый

Дух

Ложь

Трагедия

Золотые яблоки

Перекличка

Лишние люди

Обиды

Время зрелости

Измена

Чужая культура

Простота

Пушкин

Пословицы

Категоричность

Юмор

Ирония

Интеллигентность

Книга

Пустоты

Сон разума

Равнинный характер

Анкетный вопрос

Жизнь и свобода

Вера

Лев Толстой

Совесть народа

Литература

Выбор

Дворянское воспитание

Письма Чехова

Современный анекдот

Чехов и музыка

Дух милосердия

Жестокость

Умные и глупые

Общее и своё

Всечеловечность

Воля личности

Одиночество

Пустынники

Бесконечность

Память

Кирилл и Мефодий

Красота

Плохие стихи

Искусство

Огонь Прометея

Внутреннее время

Счастье

Вечный студент

Музеи

Огонёк на болоте

Общее благо

Творческое усилие

Диалектика революции

Одушевлённая вселенная

Аура

Ещё об А. Блоке

Дом и семья

Глубокий источник

Возмутитель спойствия

Причины несчастий

Культовое сознание

Наука о литературе

Гордыня

Сценка в воображении

Старые боги

Талант

Душа с душою говорит

Фантазии

Самовнушение

Суеверия

Пушкинские дни

Снежный ком

Дух многоглаголенья

Дуэльные сюжеты

Ещё сравнения

Полуправда

Комплексы

Опыт ошибок

Деловые люди

Печальная картина

«Все лезут в перьвые…»

Литературное чудо

Целебная смола

Источник счастья

Дым

Съезд писателей

«Мы не дружные»

Человек и народ

«Молодой писатель»

Пленум

Споры

Книга верности

Провинциальная литература

Время

Подвиг прощенья

Русский язык

Словари

Река и ручейки

Поэзия

Песок в колесе

Макулатура

Цыгане

Письмо

Прогресс

Пустота или воскресение

Роковой день

Ремесло

Полнота внимания

Второе я

Новое дело

Крестный путь

Ум и сердце

На выставке

Идеал

Мальчик с велосипедом

Велимир Хлебников

Узнавание

Старинное письмо

Писатель и время

Правда искусства

Лирика и проза

Рискованный человек

Совпадения

В аптеке

Сказки

Жизнь как житие

Умный пёс

Грех убийства

Гипноз

Смутное время 1990-е гг.

Пропасть

Отлучение

Выборы

Загадка и разгадка

Наказание

Культура и душа

Свобода

Скромность

Властители дум

Демократы

Отечество

Антихрист

Зверь

Логика

Предсказание

Восток и Запад

Крах мечты

Русская идея

Поэзия и критика

Первая книга

Деньги

Первое мая

Над кем смеётесь?

Семья

В церкви

Игра

Внешнее

Валтасаровы пиры

Форма и личность

Ленин и Сталин

Дух кротости

Община

Ещё о Сталине

Праздник жизни

Победа

Патриотизм

Льву Гумилёву

Новые цены

На остановке

В автобусе

Всеединство

Соки и корни

Спор

Отзывы

Ум

День рожденья

«Мёртвые сраму не имут…»

Разговор поколений

Грех феминизма

Дух и душа

Добро и благородство

«Чистая кровь»

Стена

Пустые сосуды

Судьба

Чужой ритм

Надо страдать

Конформизм

Просветлённый разум

Идеал

Иллюзии

Сила любви

Единственный путь

Стихи Бунина

Судьба

Зло и добро

Две формулы

Тургеневские дни

Лёгкий дух

Символизм

Два неба

«Киноправда»

Третье тысячелетие

«Евгений Онегин»

Хрустальный кубок

Искусство парадоксов

Ад и рай

Первое января

Свой путь

Праздник огня

Душа народа

Литература

Традиция

Открытие

Пример для подражания

Музыка чувства

История книги

Душа и стихи

Загадка писательства

Два лика

Тайное учение

Журнальная культура

Славянский гений

Поведение захватчика

Родина

Героизм

Русская почва

Свобода воли

В стиле Гомера

Памятка

Понимание

Наша первые книги на кирилице

Штрихи к портрету одной дамы

Этюд лица

Неудавшийся эскиз

Самовыражение

Стиль

Сократ

Поэтесса

Особенности поэзии

Новые времена 2000-е гг.

История

Памятники

Совет писателю

Ранней весной

Обмен

Мелькнувшая строка

Теургическое сознание

Слово автора

Член Союза

Мужчина и женщина

Критик и разбойник

Воды жизни

Лицейский сад

Разоблачители

Под божьей крышей

Гладиаторы

Колесо

Природа

Заметка на полях

Семь жизней

Уважение к мудрости

Времена и нравы

Русский роман

Троя

Сотворение Вселенной

Родоначальники генотипов

«Постучи кулачком ― я открою…»

Камень порядка

О лжи писателя

Молчание в речи

Базаров

Вторичность

Одиночество

«Чайка»

Чувство собственности

Истина

Свобода воли

Время и мы

О фильме «Мастер и Маргарита»

Стихи О. Мандельштама

Друзья и враги

Масленица

В стиле летописей

Всему своё время

Мнение

Еврейский тип

Поучение реби

«Поздняя любовь»

9 мая

Восторженная ложь

Жестокость

Мгновение

Отцы и дети

Странности психологии

«Живые» и «мёртвые» души

Жизнь в провинции

Сказки

Пустые плоды

Свет и тень

Генетический код

Кто ты?

Неореализм

Гамлет и Дон Кихот

Жизнь и смерть

Смысл жизни

Смирение

Современный реализм

Правда

Золотые слова

Тургенев

Звёздное небо

Эскулапы

Пища для души

Знания и музыка

Главный принцип

Слова

Вечер цитат

Осень

Безрадостная литература

Проза нынешних дней

Новое слово

Чувство языка

Тонкие миры

Цивилизация

Викторианский стыд

Молодость

Орфическое имя

Дети индиго

Зрение и слух

Пора бодрости

Портрет

Болото

День рождения

Сила

Табу

Ритм речи

Разум

Грех

Искусственный разум

Истоки

Раннее лето

Жизнь

Гуманизм

Мысли и смыслы

Смысл жизни

Театр

Счастье

Май

Культура

Маниловщина

Одиночество

Сила судьбы

Серьёзность

Недоумение

Лермонтовские дни

Счастье

Как писать рассказ

Помощь

Новый год

Болезнь мозга

Ложная идея

Жизнь не обманешь

Два полюса

Русский мир

Была ли вина литературы?

Магия имени

Конец лета

Шмель

Оратор

В храме

На переходе к осени

Золотая осень

Поздняя осень

Загадка голоса

Рассвет

Эрудит

Лучик света

После метели

Зимний закат

Время жизни

Смутьян

Правда и ложь

Путь жизни

Любовь

Кумиры прошлого

Писатель-воин

Старые и молодые

Скорый поезд

Ноябрь

Тайна жизни

«Тихий Дон»

Стихия

Декабрь

На исходе ночи

«Война и мир»

Крылья

Новогодняя ночь

Долгая жизнь

Се-человек