Валерий Байдин

Сва Роман

a. Люблю — живи!

Конец.

Или нет… Я плохо умер. Неправильно умер. И опять живу. И опять всё будет, как раньше. Поэтому такая мука… Нет, не живу, непохоже на жизнь. Что-то длится, ни на что не похожее. Не-вы-но-си-мое. Тьма дрожит вокруг. Затопляет. Да-авит……..………………………………………………….………………………………………………………………………………

Только не дышать… Больно… А-а-а-у-о-о!!……………………………………………….………………………………………………………………………………..………..……..………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….………..

Почему так? Не смог жить, не смог умереть. И теперь меня несёт куда-то под землю. Навсегда-а-а-а! …………………………………….……… ……………………………………………………………………………….…………… ……………………………………………………………………………………………….. ………………………………………….Понял: это ПРЕ-ИЗ-ПОД-НЯЯ! Нет корня. Тут слова исчезают. Я ис-че-за-ю… Всё ис-че….…. . . .

Тело сотрясается от ударов, проваливается в чёрную пустоту. В уши врывается грохот и воющий рёв. Летят мимо, кричат железными голосами невидимые птицы. Пронзительно! Немыслимая сила влечёт в немыслимое пространство. Нельзя остановить движение, невозможно открыть глаза. Страшно что-то понять. Сталкиваются груды металла, лавиной катится рядом железный, каменный гром. Шипят и плавятся стенки, через веки хлещут по глазам жёсткие огни. Грудь и рот распирает от ледяного ветра. Это оборвавшийся лифт! Сейчас будет последний удар, лопнет голова, и я стану пылью.

Кровь ледяными пузырьками пенится в венах. Голову и тело давит, плющит, в жгут сворачивает ужас. Много раз начинается это падение в смерть, и мучительная дрожь занимается у сердца. Но конца нет и нет. И тут он догадывается, что его не будет. Будет лишь непрерывное умирание, бесконечный конец.

— Она придумала для меня эту смертожизнь. Чтобы мучить. Отродье дьявольское. Превратилась в железную сороконожку и проглотила. И уносит в подземную нору. Дрожит, извивается членистым телом. Тащит и на бегу переваривает. Потому так смердит вокруг и горит кожа. Опусти! А-а-а-а… Нет, это хрипит другой. Не я. Это его поймали. А мне надо вспомнить самое важное, бесценное, что мелькнуло в жизни. Да, тот золотисто-зелёный свет! Тогда, в детстве. Когда я знал, что есть Бог.

Скорчившись поверх кровати, каменея от кипящей боли в голове, он шевельнулся, открыл глаза. С недоумением увидел за окном опостылевший угол грязно-розового кирпичного дома, облупленный карниз и вершину дерева. Значит, всё осталось прежним. Он опять в своей комнате. На своей кровати. Опять видит всё, что ненавидит. Ненавидит всё, что видит.

Из двора доносились тошнотные звуки — урчание запаркованного автомобиля, крики на детской площадке, гул и рёв далёкого проспекта. А в комнате и квартире всё как цементом было схвачено тишиной. Сил едва хватило, чтобы привстать, взять со стола и допить, клацая зубами, стакан воды, стянуть с себя вонючую куртку, сбросить ботинки и заползти под одеяло. В голове вздувались и кипели тяжелые чёрные пузыри. Тело исходило ядами прошлой, обманом вернувшейся жизни. Изнывало, избывало, изнемогало, изводилось, изматывалось, измождалось, изнурялось, иссушалось, изгрызалось отвратной, неотвратимой болью…

В голове крутилось единственное слово: «ужас». Оттого он и проснулся. Нельзя от него избавиться, можно только стонать, кусать губы, прижиматься лбом к стене, метаться на кровати. Каплей яда оно движется по телу и убивает клетку за клеткой. Нет сна. Раскаляется и гаснет, тлеет, истлевает мозг. Ужасает себя, угасает. Когда всё кончится? Сгорит в мозгу, испарится? Лишь бы не проникло в душу — тогда наступит настоящая смерть. Вчера отступила, а сегодня наступит. Осталась лишь горсть последних слов. Надо повторять их, чтобы не умереть:

— Смертельный ужас. Ужас охватывал. Охватывал душу. Всё сильнее. Всё сильнее смертельный ужас. Всё сильнее смертельный ужас охватывал. Всё сильнее смертельный ужас охватывал душу. Смертельный ужас охватывал. Ужас охватывал душу. Охватывал. Душу. Смертельный. Смертельный ужас. Смертельный ужас охватывал всё. Смертельный ужас охватывал всё сильнее. Смертельный ужас охватывал всё сильнее душу. Душу всё сильнее. Всё сильнее ужас. Сильнее ужас. Сильнее… всюжас… охватнее… вал… всё…

Мысли осели в голове свинцовой пылью, и он надолго забылся. Несколько раз пытался проснуться, но не мог пересилить давящей толщи сна и погружался на непроницаемое дно. Ночь и день неразличимо слились. Не открывая глаз, он жил-нежил и пытался понять, что произошло. Мимо текла черная вода, вспыхивали мутные пятна, скакали цветные точки. Клубился мрак, шумели голоса, бесновались звуки. В мозгу билось непонятное слово дьявь:

— Я уже был за гранью, видел её. Падал во тьму, и тьма летела навстречу. Ей не было ни меры, ни конца. И тут появилась эта девушка. Что-то сделала, крикнула, и всё изменилось. Невозможно вспомнить. Откуда она взялась? Что кричала? Вот, мелькнуло. Или кажется… На щеке тепло мягкой щеки. Мы куда-то ехали, шли, а потом она исчезла. И теперь я один, загибаюсь в своей могильной постели. Нет, я крезанулся. Не было никого. Это всё бред, бред…

Голова ударилась о стену у кровати, и он со стоном повалился на подушку:

— Марр-а-а-зм!

В гулком, сумрачном пространстве женский голосок настаивал:

— Идём отсюда! Скорее, ну! Ты тут загнёшься, понимаешь? Идём, не бойся меня!

Кто-то гладил его по лицу и волосам, потом неведомые руки ухватили за плечи и потащили. Шатаясь, они спускались по лестнице, обнимались, приваливаясь на поворотах к стенам. Каждый её поцелуй был вдохом — глубоко под водой. Жизнь возвращалась, вновь отступала. И у лица начинала метаться горячая тьма. Он обливался потом, сползал по стене вниз. Рука снова скользила по лбу, по волосам:

— Дыши, дыши! Умница. Ещё! Теперь пошли, потихоньку…

Глотнув ледяного воздуха, он пошатнулся. Из темноты лавиной хлынуло вниз множество сверкающих точек. В затылок тупо ударило.

— А-ай! Ну, как же ты? — голову пытались приподнять. — Больно?

— Давно, — прошептал, чувствуя, как боль заполняет тело…

Ледяная ладонь тёрла виски:

— Вставай! Ну, пожалуйста! — с плачем его тянули в неимоверную даль и высь. — Сил нет! О, Боже!

Тот же голосок издалека звал за собой, умолял о чём-то ничтожном, словно врач, опоздавший к умирающему.

— Да… — соглашался он и не мог произнести ни слова, только дышал — редко, послушно, из последних сил.

Изнемогая, долго поднимался, потом зашатался по горло в тёмной воде, с неимоверным трудом пошёл против течения. Берега были в снегу, обоих течением понесло в сторону, и в этот миг сбоку выскочил, затренькал пылающий трамвай, ударил светом по глазам. Это Лилиан попыталась их перерезать.

— Лилиан! Гонится! — в ужасе он рванулся прочь.

— Нет! — вцепились в него руки. — Мы одни! Тебя глючит. Всё хорошо, хорошо.

— Не догнала, — мелькнуло в голове, но от страха исчезли силы, сверху стало наплывать тяжёлое студенистое облако… и он понял, что сейчас исчезнет.

Неужели она спасла его, втащила назад, в эту зимнюю ночь? В чёрном небе танцевали облака. Рука уперлась в снег и закоченела от холода. Снег был под ногами, между деревьями, на скамейке, где они сидели, прижавшись друг к другу.

— Кто ты?

— Неважно… Всё равно ты меня забудешь.

— Ты любишь меня? Да? — он пытался разнять веки, глянуть в её лицо.

— Эх-х… — пальцы откинули ему волосы со лба. — Дурачок ты… Люблю, да. Только живи! Слышишь? Живи!

Он целовал солёную щёку и слушал прерывистое дыхание. Всё вокруг тихо вращалось и звенело. Маленьким мальчиком кружился он в траве и нескончаемо падал.

Серая земля раскачивалась, прыгала под ногами. Они куда-то шли. Долго, долго, долго. Навстречу плыл бесконечный тротуар. Её рука иногда касалась лица, и надо было двигаться, чтобы она не исчезла.

Тёплый душный воздух с силой рвался навстречу… Перед глазами плыло множество ламп… В полупустом вагоне стыли на скамьях, качали головами призраки. Она одна была живая. Чтобы не умереть, он прижимался к её плечу и вдыхал душистый запах — так пахла жизнь. Совсем близко были искрящиеся волосы, а лицо ускользало от взгляда, лишь светился голубой небосвод глаза и на нём сияло черное солнце зрачка.

— Ужас, как тебя обсадили. Глаз открыть не можешь.

— Хорошо c тобой… Кто ты?

— Никто. Просто хочу, чтобы ты жил. Чтобы любил. Сильно-сильно! — звучал спасительный голосок.

— Я… — пытался он ответить и мотал головой, прогоняя тяжёлую тьму:

— Ты любишь? Хоть кого-нибудь?

— Люблю… Она ушла, креза-нулась… — прикушенные губы не ощутили боли.

— Она вернётся, увидишь.

— Тогда я умру. С ней вместе.

— Что ты несёшь? Любовь — это жизнь.

— Ты другая, из чудесного мира. Где не живут.

— Нет, самая обычная, проще не бывает… — рука опять ласково скользнула по волосам.

— Ты — другая… — замер он. — Тебя легко любить.

— Что ты знаешь обо мне? — она прижалась к его щеке и заплакала. — Я сама гибну. Никто не поможет. Никого нет. Только ты вот встретился. Как увидела… О, Боже! — голос прервался. — Мне нужно выходить! — девушка с силой сжала его руку. — Тебя и оставить нельзя!

Спустя немыслимо долгий миг он услышал:

— Ты говорил, тебе до Свиблово. Да? Это по прямой. Доедешь? — она трясла его плечо. — Скажи!

— А ты?

Его перебил голос женоробота:

— Осторожно, двери закрываются!

— Держись! Я… — крик девушки оборвался.

Невероятным усилием он открыл глаза, но в бесконечном вагоне не увидел никого. Пальцами ударился в сомкнувшиеся стёкла, пол под ногами дрогнул и поднялся стеной.

Если прижаться лбом к холодным обоям, боль в голове слабела. Тогда он пытался вспомнить, как она появилась и как исчезла. Ловил мерцающие проблески, словно искал потайной вход в память, в обратное время:

— Неужели она была?

Не закрывая глаз, чтобы не хлынули в голову кошмарные видения, он смотрел в потолок и не мог ничего понять.

— Даже сейчас в ушах этот голос… Нет, реально глючит. Докатился, идиот.

Он сжал лицо рукой. Опять послышалось: невидимые губы шептали те же слова.

— Со мною, правда, что-то случилось… Только потому я живу. А должен был умереть. Проклятье, самое важное забыл! — проносилось в голове. — Самое важное! Сказала «люблю» и исчезла. Та, с которой можно с ума сойти от счастья. Жить, не касаясь наполненных ужасом вещей… Или это Лави тронула меня своей тенью? Вспомнила обо мне в свой крезе. И я не могу её забыть. И жить без неё не могу. Потому и умереть хотел. Да не сумел.

К вечеру тошнота и терзающая боль в голове стали стихать, но от слабости дрожали руки и неудержимо тянулись вниз. Текло из носа, слезились глаза будто началась простуда. Не согревал ни горячий душ, ни спитой чай. Преодолевая отвращение, он заставлял себя через силу пить тёплую жижу. Когда-то слышал, что так лечатся от сильных отравлений. В ушах звенело, перед глазами шаталась комната, мебель плыла между стен, застывала на них плоскими наклейками. Оплавилось, превратилось в тёмный провал окно. В который раз всё вокруг затопила непроницаемая мгла. Он мотнул головой, зарылся под одеяло и безвольно поплыл в чёрной реке.

Извилины мозга были заполнены мраком. Мерзкая дурнота прокатывалась от груди к голове и обратно, вместе с нею колыхалась в сознании муть, страшила, сводила с ума: «Андэр итэрнити, андэр итэрнити, андэр итэрнити…» Одежда прилипла к телу. Он лежит на полу и догадывается, что едет в метро и нужно выходить. Но сначала надо заползти на скамью, привалиться к спинке. Вот, закинулась назад голова. Тускло блестят потолочные лампы. Вокруг ни души, последний рейс… Вцепившись в никелированный поручень, будто сидя у себя на кровати, шатался он в подземном гуле и другой рукой держался за лоб. Голова неживой тяжестью клонилась вниз, в ней собиралась и рассыпалась далёкая, из ниоткуда всплывшая мысль: «Надо… воз… вращать… ся».

Холодел, плыл навстречу воздух, шаги тупо ударяли в онемевший мозг. Сознание включалось и пропадало. И так без конца. Белая башня приближалась мелкими толчками, пошатывалась, росла. Потом стала валиться набок. Мутное облако выплыло из живота, обволокло голову. Он ухватился за бетонный столб, сполз на колени. Долго слушал животные, давящиеся, стонущие звуки и лязганье зубов. Отдышался, поднялся со снега, но тут же тёмный двор, фонарь, деревья косо поплыли мимо, выскочили сбоку чёрные кусты, сугроб…

Голову и руки сковало холодом. Кто-то лез к нему в грудь, раздвигал рёбра, добирался до сердца, но было не больно, даже удивительно, как легко оно вынулось. Его быстро, играючи, били по щекам, потом крепко вцепились в уши. Поток невыносимого света хлынул в глаза.

— Вставай! Замёрзнешь к чёртовой матери. Давай, ну!

— Зачем… вынули?

Его резко дёрнули за руки, подняли с земли и начали рассуждать на два голоса:

— Чё у тя вынули?

— Щас мы те вставим!

— У тебя ничего не было, пропил всё.

— Где живёшь?

Два полиса злыми детьми висели на руках.

— Там, в башне.

— Возьмём его, што ль?

— А-а, с дерьмом возиться! Пустой он, облёванный. Ключи есть, дойдёт.

Заревела машина, укатила задом наперёд, злобно мигая горящими красными глазками. Трясясь от холода, он дошёл до подъезда. Пахло рвотой, в голове медленно качался маятник боли. Вошёл в лифт, ткнул кнопку. Теряя сознание, поднялся на этаж, прошёл несколько шагов, выгреб ключи из кармана. Невообразимо долго шёл вдоль стены по прихожей, толкнул дверь своей комнаты и повалился на кровать.

— Лишь бы не умереть… — успел подумать перед тем, как на голову мягко рухнул потолок.

По тёмным стенам ползли блики автомобильных фар. В квартирке слышалась тихая старческая возня. Он лежал, временами открывая глаза. Всё тонуло в беспамятстве, в ужасающей пустоте. Звякала посуда на кухне, плескалась вода в мойке, шаркали шаги в коридоре, урчал унитаз. Соседи негромко переговаривались, но ни слова нельзя было разобрать. Потом вместо них заговорили, запели другие голоса.

— Ящик смотрят…

Шатаясь от слабости, он прошёл по комнате, открыл окно и навалился на подоконник. Холодящий, влажный, уже не зимний воздух показался непохожим на городской. Так много было в нём нужных для жизни запахов — оттаявшей земли, прелой листвы, мокрой коры, отсыревших кирпичных стен. Вспыхивали и гасли прямоугольники окон в соседних домах. Жёлтые, розовые, оранжевые, белые… Плоское небо висело чуть подсвеченным рыхлым пологом. На далёком проспекте по-звериному рычали автомобили, а в нижнем углу окна лениво мигал жёлтый глазок светофора. Он давно закоченел, но не хотел уходить. До головокружения вдыхал ночную оттепель — первую, пронзительную, так похожую на чужую весну, пришедшую из другого города, к другим людям. Птица бесшумной тенью мелькнула между домами. Было странно, что птицы летают по ночам.

Опять вспомнилось, как на улице его с силой понесло во тьму, будто оступился у края бездны. Но она вытянула его.

— Вернула меня сюда. В эту самую комнату, к этому подоконнику, к тому же вопросу: «Зачем всё это?»

Он закрыл окно и сел на кровать, прислонился к стене.

— Выжил, а она будто умерла… Но зачем мне жизнь, из которой надо опять искать какой-то выход? Появилась и пропала. Нет ни имени, ни телефона. Даже лица её не помню. Только руки. Нежные… Тоска, не вынесу один! Если бы Лави вернулась. Если бы мы опять с ней встретились. Или с той незнакомкой. Нет, мне всё приглючилось. Именно… Остаётся по полной крезануться, стать человеческой тенью, сдаться халатам, истлеть среди больничных простыней.

Шумно повернувшись на кровати, он уставился в потолок, подсвеченный ночной улицей:

— Почему тогда в ушах этот голос, эти слова? Откуда они? Лави не могла так сказать, она на мраке шизанулась. Лилиан тем более…

Он бессмысленно вглядывался в тёмную комнатную высь и всё сильнее чувствовал слабую, робкую боль. Что-то трепетало близко от сердца, отчего нельзя было вздохнуть:

— Пусть я съеду на этом призраке. Непоправимо… Пусть, так лучше! Лучше, чем опять кинуться. А вдруг она есть? Где-то живёт? Ну, вдруг!? О, Господи…

Это был сон во сне, явь во сне, сон наяву. Около полуночи в дверь позвонила Лилиан, крикнула снаружи:

— Открой!

Он выпрыгнул из кровати, отскочил к шкафу и оцепенел от страха — опять марево последних дней надвинулось со всех сторон.

— Сгинь, — прошептал и услышал в прихожей телефонный звонок.

Было ясно — по телефону звонила тоже она. Дрожа всем телом, он вышел в темноту спящей квартиры, проверил входной замок, поднял трубку, чтобы удостовериться, и тут же бросил… Телефон трезвонил больше минуты. С колотящимся сердцем, не открывая глаз, сидел он рядом, кусал костяшки пальцев и слушал сводившие с ума звонки. Лилиан знала, что долго он не выдержит. Одна за другой вспыхивали мысли:

— Сейчас проснутся соседи. — Всё равно не буду отвечать. — Она хочет мне что-то важное сказать. — Нет, она охотится за мной. — С ней самой что-то случилось. — Не хочу знать. — Если позвонила, позвонит ещё. Лучше сразу ответить и навсегда порвать с нею, со всем, что было. Да, именно!

Выдохнул, преодолевая дрожь, поднял трубку и резко спросил:

— Зачем звонишь?

— Здравствуй… — пауза длилась нестерпимо долго. — Знаю, ты не хочешь со мною говорить, не хочешь меня видеть, — голос Лилиан плыл как у пьяной.

— …

— Рада, что ты уже в норме.

— Не очень, тебе какое дело.

— Очень у нас не бывает… Она увела тебя, эта красотка.

— Она спасла меня. Кто она? Скажи!

— Ну, нет. Чего захотел. Странно, что она у тебя не в постели. Это ведь опытная шлюха, — медленно, ласково выговорила Лилиан.

— А кто тогда ты? Она в метро пропала. Дай мне её телефон!

— Ни за что. Значит, оклемался… Но если бы ты не жрал водяру, как зомби, и не сбежал от меня, всё было бы иначе, без ломки и ужасов, как в первый раз, помнишь? Помнишь?!

— Нет, и не желаю! Я не за тем к тебе приходил… Хотел со всем покончить. И с тобой и с этой жизнью.

— Жалеешь, что обломилось?

— Не жалею. Пусть всё будет, как есть.

— Глупый, ты живёшь, но в твоей жизни ничего не изменилось. И никогда не изменится. Что, ещё не настрадался? — было слышно, как она дышала в трубку. — Ты ведь опять придёшь. Чтобы уйти вместе, насовсем.

— Ты… Не приду, нет. И не думай!

— Значит, любви ищешь. Хочешь ещё боли? Крепкий мэн оказался. Но этой боли ты не выдержишь. Среди зверей живут звери, а ты не такой.

— Я повешу трубку.

— Ладно, не буду. Ты сам выбрал себе казнь.

Он не ответил, собираясь с силами, чтобы бросить трубку. Мучила жутковатая дрожь, будто ему позвонили из ада. Она, видно, почувствовала и перешла на быстрый шёпот:

— Я хотела дать тебе то, на что не способна обычная женщина…

— Бред.

— …почувствовать экстаз, освободить от страха смерти, помочь прожить дотла эту поганую жизнь — пока желание жить не иссякнет! Это удел немногих, одиноких душ. Ты сам к этому шёл. Я видела, знаю людей, поверь. Но ты решил вернуться, в стадо. Я звоню, чтобы проститься. Я уйду одна, рано или поздно. Уже решила.

— Крышняк трещит. Не замечаешь — совсем шизанулась?

— Я… не обижаюсь на тебя. Моё знание тебе недоступно. Оно невыносимо. Это знание истины, которой все боятся. Но ничего, кроме смерти, в мире нет и не будет… Не бойся хэша, милый. Не бойся уйти, когда всё надоест. Только так можно хоть немного пожить, пока не услышишь зов. Я услышала.

— Лилиан! — он беспомощно забормотал: — Это ты от отчаяния. Не надо! Ты умная, так много знаешь. Ты другим поможешь…

Он вспомнил о Лави, но услышал в трубке сухой, ломкий смех:

— Бедный, ты ничего-ничего не понял. Даже сейчас. Это тебя Бог пока хранит. Не знаю для чего. Прощай!

В уши горячечным пульсом били гудки, отзывались в мозгу. Бесчувственно застыла рука, с нею срослась раскалённая трубка. Он сидел в тёмной прихожей не в силах пошевелиться, лишь когда за дверью нудно закашлял во сне сосед, смог оторвать от пылающего уха телефон и, словно лунатик, вернуться к себе.

— Такая жуть из неё прёт. Зачем звонила? Проверяла насчёт ломки? Думала опять приманить? На жалость давила? Неужели она верит в Бога? Нет, конечно, это же ведьма… Хотела разузнать про свою знакомую, с которой я сбежал? Постой, значит, она была? Была?! — зазвенело в ушах: — Была… Была, есть. Но где? Теперь её не найти. Для меня она не существует. Существует не для меня.

К утру головная боль превратилась в слабый гул, похожий на привычный городской шум. Теперь, когда отхлынули волны кошмаров, он начал, наконец, понимать, что произошло. Если бы можно было стереть свою недавнюю жизнь, вычеркнуть из неё всех встреченных уродов. И даже бывших фрэндов не вспоминать. Хотя нет, были среди них настоящие друзья. И совсем невозможно было забыть Лави, её отравленную безумием любовь. Жизнь вернулась, ухватилась за ниточку из нескольких слов и поцелуев. А кто спасёт её?

Вмиг ожили золотисто-карие сумерки любимых, горьких глаз. И тут же всплыли, затопили его маленькую комнату и сжавшуюся от боли память события минувших месяцев, с того самого дня, когда он познакомился с московской системой и народом из парадняка.

b. Парадняк

Терял последние листья и остатки тепла дождливый ветреный октябрь. Кое-где на стенах домов предвестием тоскливого ненастья уже появились до тошноты знакомые плакатные лица вождей и плечистые люди, идущие в ногу к непостижимо близкому счастью.

Именно тогда в один из вечеров он столкнулся в метро с бывшим одноклассником, симпатичным балбесом из давно забытых школьных лет. Лицо и фигура длинного тощего парня в потёртых джинсах и жёлтой вельветовой куртке промелькнули в толпе, но показались знакомы. Уже из-за спины донёсся окрик:

— Старик! Не узнаёшь? — с лёгкой усмешкой парень добавил. — Забыл наш десятый класс? Я — Вадик. Помнишь такого?

После рукопожатия они прошли в людском потоке несколько шагов и надолго застыли посередине «Кропоткинской», вспоминая бывших друзей и далёкую, смехотворно наивную прежнюю жизнь.

— Значит, студнем стал, — Вадик резко сменил тему. — А где тусуешься?

— То есть?

— Значит, нигде. Я правильно понял? — покровительственно навис школьный приятель. — Тогда двинули в наш парадняк! Тут рядом. Время есть? Кайфанём ради встречи, я тебя с пиплом познакомлю, с герлухами клёвыми. Не жмись, вижу, что хочешь. Покамали!

На улице Вадик оглядел его и поморщился:

— Прикид у тебя, не обижайся, — совок голимый. Но это можно поправить. Зато рост и фейс как надо. И хайр классный. Сами вьются или помогаешь? — усмехнулся и подмигнул.

— Забыл что ли? Они у меня всегда такие были.

— Короче, запомни, ты мой фрэнд. Всё будет о’кей! На тусовке… — он снисходительно прервался. — А, может, ты и про хиппов ничего не слыхал?

— Слышал.

— Но видел только издалека, йес? И наш спич, я вижу, сходу не рубишь.

— Ну-у, понять можно…

— Ладно, въедешь по ходу дела. Ты в скуле, помню, на инглише ток неплохо давил. Кстати, в тусовке меня зовут Дик. У нас у всех там системные имена. И у тебя будет, — с этими словами он вошёл в магазин и жестом поманил за собой: — Надо бы вайна для начала взять, пару батлов.

— У вас что праздник сегодня?

— Отчасти, да, — усмехнулся Дик. — У нас в парадняке всегда так, хоть там и фуфлово. Но больше деться некуда, особенно в холода. На флэтах тусовки другие и почти всегда в напряг — то с пэрэнсами, то с соседями.

Скинулись и купили молдавского портвейна. Через несколько минут вошли в подъезд старого дома недалеко от бульвара и оказались во вместительном парадном, освещённом голой тусклой лампочкой. От сырости мелкими известковыми цветами коробились крашеные в зелень стены. Полуразбитые кафелины пола с дореволюционными узорами были стёрты тысячами ног.

— Хэй ю пипл! — приветственно крикнул Дик и подтолкнул его вперёд. — Это мой фрэнд. Ещё от скуловых времён. И вообще классный мэн.

На них разом оглянулось с десяток внимательных, улыбающихся, равнодушных, грустных лиц. Но одна пара так и не разомкнула долгого поцелуя. Девушек было больше.

— Хай! — рыжий крепкий парень с тёмной лентой на лбу осмотрел его с ног до головы и протянул руку. — Тебя как в системе кличут?

Он пожал плечами и слегка покраснел:

— Никак, я…

— Уот из ю нэйм? — сдерживаясь, чтобы не прыснуть от смеха, пропищала из угла блондинка в яркой накидке со множеством блестящих пуговиц и нашивок.

Он продолжал оглядываться и глупо молчать. Невысокая девушка в куртке-балахоне с пуховой оторочкой и вплетёнными в волосы цветными нитями неожиданно подошла, положила руку на его плечо и дыхнула сигаретным дымком:

— Скажи, как тебя зовут? Ну, просто… твоё детское имя.

— Сева, — так же тихо ответил, цепенея от её прикосновения.

— Забудь! — девушка повелительно улыбнулась, сияющие, чуть расширенные зрачки золотисто-карих глаз сразу врезались в память. — Тебя зовут… Сва.

Она обернулась ко всем:

— Народ, ай ю презент! Это Сва!

— Клёво… — рыжий переглянулся с нею.

— А всё же, отглаголь для начала, ты кто? — донёсся девичий голос из глубины подъезда.

— Теперь неважно, он в нашей тусовке, — девушка отошла в сторону, и он понял, что её здесь слушают.

— О'кей, Сва! — парень дружески хлопнул его по плечу. — С тебя батл.

— Оф корс, — сзади возник Дик и вытащил из сумки портвейн. — Всё в полном райте.

— Тогда, летс дринк. Меня зовут Бор.

— Лучше скажи, Перебор, — смеясь, оттолкнула его румяная толстушка в хитро связанной кофте и звякнула забавными пластмассовыми бусами. — Я — Точка.

— Глори, — другая, с крупными грустными глазами, чуть коснулась щекой его лица.

«Красивое имя», — отметил Сва.

После этого все потянулись к нему с рукопожатиями, а девушки — с беглыми поцелуями, лукавыми, улыбающимися, оценивающими взглядами.

— Муазель, — чмокнула в подбородок красивая блондинка.

— А я — Ни-Ни, — сделала в воздухе кокетливый жест ещё одна, с аккуратным личиком, и скользнула губами по щёке.

— Этого мэна зовут Откол, — как можно серьёзнее произнесла Муазель, давясь от смеха.

— Не, я просто Коля, — театрально сложился надвое парень с подвижным лицом и завораживающе ясными глазами.

— Потоп. Или Потап, между прочим, — тряхнул руку ещё один, с горбатым клоунским носом.

— Данетт.

— Да или нет? — не выдержал Сва.

— Посмотрим… ты не первый, кто спрашивает, — усмехнулась, тряхнула кудрями миловидная девчушка.

— Мади, — загадочно произнесла брюнетка с длинными ресницами и сразу отошла в сторону.

Она была старше остальных и единственная подкрашивала губы.

Эти прозвища и лица Сва запомнил смутно. Стоял в глазах и тянул к себе лишь один лик — той, которая первой его поцеловала. Позже всех к нему подошёл невысокий розовощёкий паренёк похожий на студента и одетый так же скучно, как и он сам. Пушистая бородёнка едва скрывала пухлые губы и нетвёрдую, ускользающую улыбку:

— Юра, — задумчиво представился, глянул серьёзно, с явным дружелюбием.

— Не слушай, это Нот! Он на любой музыке, на каждой ноте сходу заворачивается, — произнесла, опять приблизившись, та самая девушка.

— Вовсе не на любой, — мягко возразил паренёк.

— Нот ту бэд, — не думая, произнёс Сва, тряхнул ему руку, глянул на девушку и смущённо вымолвил: — А как же… тебя зовут?

— Лави, — прищурилась она и чуть откинула голову.

От её взгляда вспыхнули щёки, теплая волна дошла до самых ног.

— А теперь немного кайфа для лайфа! — изобразив с помощью ладони поднос пьяного официанта, Откол, шатаясь, пошёл по подъезду сразу с двумя открытыми бутылками.

Пили по очереди. Бор, теперь уже в чёрной широкополой шляпе, играл на гитаре что-то из битловского «Трудного дня», но его английский невозможно было понять. Свет маленькой лампочки под потолком начал золотиться и расплываться мелкими лучами. Сва сидел вместе со всеми у стены на сложенных картонных коробках, ёжился от проникающего в спину холодка и поглядывал по сторонам. Прокуренный воздух подъезда казался совсем домашним.

— Дай-ка я засингую что-нибудь покруче! — Лави взяла у Бора гитару, и все сразу оживились:

— Файн! Сделай нам «From Me To You», — звучно произнёс Потоп.

Тут же все закричали наперебой:

— «And I Love Her»!

— «Квинов» спой, «Save My»!

— «Somebody To Love», только её!

— Нет, лучше нашу любимую… — умоляла Точка.

Лави, не дожидаясь, пока все затихнут, уверенно начала красивым чуть сиплым голосом: «Yesterday, all my troubles seemed so far away…» Потом без остановки спела «Happy together» и «Роллингов» — «Lady Jane». Две девушки негромко, почти без слов подпевали, остальные курили. Никто не смущался, когда хлопала входная дверь или с лязгом приземлялся лифт и мимо тенями мелькали жильцы. Кто-то недовольно качал головой и глухо бубнил, кто-то поджимал губы, тяжело разглядывал непривычную одежду, странные украшения, длинные волосы, бороды и уходил, махнув рукой:

— Расселись тут, раскурились, распелись! Да, всё не по-нашему! Откуда вы только взялись?

Лица герлиц

На целый месяц прежняя жизнь утонула в сигаретном дыму, из которого каждый день в парадняке возникали всё новые лица и мысли. Три года запойного чтения, литература, искусство, философия, третий курс филфака, сумасбродное студенческое бытие, занятия спортом и даже любовные встречи, в которые он, как в мелкую реку, ненадолго погружался — по пояс, по грудь и никогда с головой, — потеряли смысл. Входя в знакомый подъезд, Сва задыхался от волнения — так трудно было привыкнуть к новой жизни, неожиданно начавшейся и непохожей на всё, что он знал раньше. Друзья из системы, их броская внешность, понятия и привычки, язык и манера говорить кружили голову. До тихого помешательства доводили девушки, манящие юной отчаянной красотой — столько ласки источали они к нему и ко всем вокруг, что Сва не знал, как себя вести. Лишь одно было грустно: Лави больше не появлялась.

А именно её он жаждал увидеть больше всего, спросить о ней не решался, часто наведывался в парадняк, но держался осторожно и упорно ждал дня, когда она придёт.

— Любить всех, дарить себя друг другу, как цветы, — это так просто! А иначе зачем юность, зачем жить? — звучали в ушах чьи-то нежные, чуть лукавые слова.

И было неважно, чьи. Пожалуй, любая из девушек могла повторить их, обвиваясь руками вокруг шеи и делая кис. Ночами, после каждой тусовки, когда в парадняке собирался незнакомый народ, либо они сами всей компанией шли куда-нибудь на стрит, Сва метался в полусне. От голодных смесей вина и сигарет нестерпимо горело нутро. На щеках таяли следы поцелуев, в ушах звучал английский рок и несуразный, забавный и привязчивый хипповый сленг, который он называл для себя «иноязом». Но самым неожиданным оказалось чувство неведомой ранее свободы. Пусть это была свобода лишь среди своих.

— Совок — это не только страна такая убогая, это система, которая всё душит, — объяснял Дик. — Чтобы выжить, надо вписаться в другую систему, и лучше нашей ты не найдёшь. Здесь полная воля и кайф вместо тоски и всеобщего маразма.

— В самом деле, как я мог так жить — одиночкой, в безликих толпах, между дурдомом и зоопарком? — удивлялся Сва и шёл в парадняк с ожиданием чего-то чудесного, что вот-вот должно было с ним и всеми остальными произойти.

— Вдумайся, что это за судьба? — как-то разгорячилась Муазель, прижавшись к нему плечом: — Родиться, прожить и умереть среди вечных строек и помоек, в домах-уродинах, от которых даже работяг тошнит! Почему всех в совдепии так низко опустили? Я, например, в Италии хочу жить. Там моя настоящая родина, в Европе, в Штатах, но не здесь!

Так думали все вокруг. В парадняке друг друга понимали с полуслова, он казался островком хипповой системы — плавучего архипелага среди враждебного моря, в пучинах которого обитали утопленники утопии, целый утонувший народ. Но более всего угнетало отсутствие денег, а вовсе не полисы или очередной пленум компартии. Прайс, сольди, мани означали для одних желанную свободу, для других нечто более земное. Их искали, аскали, зарабатывали, как умели.

— Старик, если ты ещё не выбрал между кайфом и отстойным ворком, крутись, как знаешь. Жизнь в системе тоже требует жертв, — однажды принялся его вразумлять незнакомый мэн, забредший в парадняк с батлом водки. — С пэрэнсов много не состругаешь, а на одну стипуху ты через неделю стухнешь. Мэйк мани. Кто шмотки по тихому толкает, кто дурцой пробавляется, кто вкалывает по-чёрному. Смотри сам… А то могу скантовать тебя с одним конкретным чуваком.

Из уважения к его длинному спутанному хайру, Сва растерянно улыбался, но дальше пары глотков дело не пошло. Тот покрутился по парадняку и медленно, вразвалку вышел. Весь остаток вечера Сва переглядывался с Данетт, оценивая её внезапный жест. Выбрав момент, она подошла к Сва, прижалась к щеке и прошептала, кося глазами в сторону незнакомца:

— Вяжи с этим по-быстрому. Стрёмный он. Верняк, полисам стучит или на гэбуху горбатится.

Несколько дней он с досадой думал об этом типе, привыкая к мысли, что среди хиппов тоже есть стукачи. Как и по всей стране.

— Обойдусь без таких помощников, что-нибудь придумаю. Мне много не надо. Главное — избавиться от этого цивильного прикида.

Накануне Дик, как нарочно, заявил ему при всех:

— Ты больше месяца с нами тусуешься, а ходишь как студень. Пора поднапрячься, клоуз слегка сменить! Не думаешь?

Сва задохнулся от обиды, — и это говорил его друг! — покраснел и быстро, ни с кем не простясь, пошёл к выходу. Дик нагнал его уже на улице:

— Старый, ты чё? Даже не дослушал. У меня с собой точно для тебя отвальный куртон есть. Ношеный, конечно, но — класс. Давай куда-нибудь заскочим. Только лукни — сходу зависнешь, — он почти насильно затянул Сва в ближайший подъезд и достал из сумки чёрную вельветовую куртку с кожаной отделкой. — Тебе прямо в сайз! С зиперами, с накладками клёвыми. За стольник отдаю, без навара, как фрэнду. Такой мазы потом долго не будет.

Унижение медленно проходило, Сва колебался:

— Я бы взял, но деньги только завтра будут, к вечеру. Надо у родичей полтинник подзанять.

— Бери, не чеши репу! — Дик протянул куртку. — Кстати, могу для тебя джины достать. Новые тоже за стольник, а так — за полпрайса. Ты как?

— Надо бы взять, конечно… Но пока не могу. Спасибо, Вадик.

— Лучше — Дик. У тебя всегда проблема сольди, да?

— А как ты догадался? — усмехнулся Сва.

— Легко… — он кисловато хмыкнул: — Всем пиплам житуха в напряг, все нулевые ходят. Откуда у нас прайс? Мой совет, тряси пэрэнсов плотнее, чтобы на клоуз хватило.

— Они обещали в подарок к Новому году отсыпать немного. Не раньше. У них даже на еду толком не хватает, за кооператив расплачиваются.

— Дави на них, пусть не жмутся! А этот прикид попробуй в комок толкнуть, — он небрежно ткнул пальцем в его почти новое осеннее пальто.

Дик вёл себя непонятно — то по-хамски, то вполне приятельски. Как и обещал, вскоре достал за полсотни неплохие джины, а еще через неделю недорого продал в долг почти неношеные тяжёлые шузы. Отстирать, отчистить, зашить всё это было не так уж трудно. Отныне Сва носил с тайной гордостью и уже не снимая настоящий хипповый прикид. В тусовке он стал неотличим от других. Оставалось лишь расплатиться с долгами. «Не новое, но файновое», — не выходила из головы любимая поговорка Дика. Теперь прежняя одежда Сва — костюм и пальто, подаренные родителями после поступления в университет, — годилась только для экзаменов и редких поездок к ним в гости.

Купить или достать фирму́ в парадняке мог далеко не каждый. Но негласный парад хипповой моды происходил там постоянно. Мэны поражали дерзостью и богемной выдумкой, для прикола могли явиться то в тщательно подобранных старинных обносках, то в живописном рванье, то в неведомо откуда взявшихся потрёпанных театральных костюмах… Герлицы исхитрялись, как могли, перешивали и перекрашивали для себя и своих френдов угрюмую цивильную одежду, из невзрачных тряпок создавали нечто кайфовое, со вкусом подбирали ткани и гнали самострок — вельветовые трузера, блейзеры, бархатные платья, расшивали их тесьмой и бисером, вязали свитера, накидки, шарфы улётных цветов и рисунков, кокетничали попиленными и вышитыми джинами, яркими повязками и невообразимыми шляпами, плели хайратники, бусы и браслеты, мастерили ксивники и бесчисленные шизовые феньки…

Однажды вечером Сва пришёл в парадняк прямиком из библиотеки с отцовским кожаным портфелем полным книг.

— Что это у тебя за глюковина? — прыснула Мади, и все вокруг расхохотались.

— Наследство от дедушки, — нашёлся Сва, но ощутил лёгкий досадный жар.

— Да, прикол. И букварей у тебя там! На всех нас хватит, — улыбнулась Глори и подмигнула, что значило: «Не вянь, смейся с нами!»

— Восемь батлов поместится, — оценивающе глянул Бор и почесал в затылке.

— Дай поносить! — тут же подскочил Откол.

Изображая крезанутого профессора и тараща глаза по сторонам, он аршинными шагами прошёлся по спирали, потом завертелся в центре, прижимая портфель к груди и картаво выкрикивая:

— Учиться, товарищи! Учиться! И ещё много-много раз — учиться! — подождал, пока стихнет смех, и замычал голосом кретина: — Экзамены сдают и принимают в дурдоме. Вместе с анализами…

Книги вывалились на пол, Сва схватился за голову и ринулся к Отколу.

— Караул! — истошно заорал тот и, бросив портфель, в театральном ужасе взбежал по лестнице на целый пролёт.

То краснея, то бледнея от всеобщего смеха, Сва молча собрал книги, обтёр каждую носовым платком, бросил его в угол и удалился, ни на кого не глядя. На улице его нагнал Нот:

— Не бери в голову! Обычная проверка на прочность. Они не придурки, но подколоть любят, особенно новичков. Молодец, всё правильно сделал. Теперь ты — свой, увидишь.

В ответ Сва скривился в угрюмой ухмылке и промолчал. Через десяток шагов остановился, вздохнул и пожал Ноту руку:

— Если бы не ты, я бы в парадняк вряд ли вернулся.

Среди пиплов он после этого действительно стал совсем своим. На следующий день герлицы с улыбками заглядывали ему в глаза и наперебой тянулись сделать кис, парни дружелюбно жали руку, а Откол, как ни в чём не бывало, протянул крошечную шоколадку:

— Для милых бородатых дам, другим не дам! — и тут же вытащил бутылку рэда, подмигивая: — Давай на двоих, а?

Пили все вместе, но к шоколадке Сва не притронулся. Тогда Глори, взяв её в губы, заставила его откусить половинку и закончить поцелуем. Кружилась голова, в груди теплело от вина и ещё больше от рассеянной в воздухе девичьей нежности.

А дома одолевала грусть. Лави напрочь исчезла из парадняка. Лишь раз Сва случайно, глупо разминулся с нею из-за учебных дел. На следующий день Точка передала ему от неё привет, усмехнулась, но больше ничего не сказала. И он разволновался.

— Ты что, правда, на Лави завис? — ухмыльнулся Дик. — Все герлухи уверены.

— Ну, не больше, чем остальные, — отмахнулся Сва. — Сингует она классно. И вообще… Говорят, привет мне вчера передавала. А сама почти не появляется. Странная немного, тебе не кажется?

— Лави классная герла — факт! Но глючная и к тому же флэтовая. Её фрэндихи сами не знают, когда она сюда прикамает, — втолковывал Дик и многозначительно щурил глаз. — Чего ты удивляешься? У неё свои флэта, свои дела, свои лавера…

После этих слов Сва охватила тоска. Влекущие, с тревожными скорбными тенями глаза Лави, их первая встреча, её поцелуй и песни опять, обжигая, ринулись из памяти. Он боялся представить, что будет, если увидит её вновь. Ведь дальше, он-то себя знал, неотвратимо начиналась любовь. И потому изнывал: если у неё есть кто-то, зачем передавать ему привет? А может, Дик, как обычно, привирает? Лучше наплевать на его ухмылки, стиснуть сердце, как в ожидании боли или неведомого счастья. Сва хмуро пожал рыхлую ладонь приятеля, издалека махнул всем рукой и поехал домой.

Приближалась безнадёжно долгая зима, и вместе с последними листьями исчезало радостное удивление, в котором прошли почти два месяца. Оказалось, что в хипповом радужном мире ему не хватало главного. Ни клёвый прикид, ни легко освоенный сленг, ни пробившаяся каштановая бородка, о которой герлицы наговорили ему столько всяких слов, мало что изменили. Каждый день видеть их целующихся то с одним, то с другим становилось невмоготу. Без особого сожаления Сва соглашался быть чудаковатым одиночкой, отходил ото всех в любимый угол, мрачно сутулился, и никто не разглядел бы, как, прикрыв глаза и ошалело куря, он задыхался от гложущей тоски:

— Неужели они спокойно становятся общими для всей тусовки? И такая жизнь им катит? Или мне это кажется? Если так, они просто ничего не чувствуют. Говорят о любви ко всем на свете, а любить-то они могут? Или не дано?

Ни алкоголь, ни сигареты не помогали унять мелкую поганую дрожь. Сердце колотилось, разгонялась по телу пьяная тяжесть, и он готов был бежать куда угодно, лишь бы прекратилась эта тихая горячка. Не было ничего наивнее, чем искать в парадняке что-то настоящее. Обниматься с одной, затем с другой, потом тащить её в постель — и так со всеми, по кругу? А дальше? Лучше уж забить и на парадняк и на весь пипл. Но он знал, что уйдёт из системы лишь навсегда. А идти было некуда и не к кому. Девицы хмуро поглядывали на него и явно считали шизиком, полностью задвинутым на Лави. Как ни пытался Сва сойтись с какой-то из них, чтобы немного развеять тоску, ничего не получалось. Напрасно то с Данетт, то с Мади, то с Глори пытался он говорить о Бергмане, Феллини, Тарковском, битниках, Керуаке, Гессе, Булгакове, о любимых рок-группах и так далее. От него явно ждали другого. Быть может, они тоже искали родную душу, стремились вовсе не к хипповой фри-лав? Сва чувствовал, как от мимолётной, дружеской нежности в их глазах возникало лёгкое безумие, и учился каменеть в ответ.

Ни к кому, кроме Лави, его не влёкло, не могло влечь. Встретиться с нею он мечтал до одержимости, безнадёжно пытался о ней забыть и в мельчайших подробностях вспоминал манящие глаза, лицо, фигуру, голос. Ради того, чтобы увидеть её, мотался по разным тусовкам и каждый вечер хоть ненадолго заглядывал в парадняк. Сва почти не ездил на факультет и в библиотеку, но и оставаться дома, непрестанно думая о ней, был не в силах. Он всё больше утверждался в мысли: Лави вовсе не тусовочная герла, как остальные. Она настоящая, и потому отовсюду свалила. Не раз в минуты отчаяния Сва готовился одним болевым рывком расстаться с системой и погрузиться в мир одиночек, но останавливало предчувствие: надо терпеть и ждать, Лави когда-нибудь появится.

Дик

Из-за пронизывающего ледяного ветра в тот вечер парадняк был непривычно малолюден. Не было гитары, никто не пел, не смеялся. С полдюжины хиппов толпились в самом тёплом месте, у батареи, курили, без особой охоты глотали ледяной вайн и лениво переговаривались.

Дик, завидев Сва, отвёл его вглубь подъезда, к заколоченной двери чёрного хода, где поворачивали во тьму усыпанные мусором ступеньки и откуда вечно тянуло подозрительной вонью.

— Не хочешь косячок рвануть? Немного опиума для пипла. Или религии для народа, как сказал бы отец всех мажоров, — он протянул сигаретку.

— Это что? — догадался Сва и напрягся.

— Это? Травка. Не пробовал ещё? — глаза Дика глубокомысленно блеснули.

— А ты пробовал?

— Не смеши! Я два года зависаю.

— М-да? А зачем тебе?

— Да, просто. Чтобы крышу покруче задвинуло. Отрубиться, кусок кайфа поиметь. А что?

— Не пойму, зачем такой кайф лично тебе? Ты что, по-другому не умеешь?

— Чего тут понимать, чувачок? Торч много круче вайна. А жизнь кругом херовая. Нет кайфа в лайфе. Ну, будешь? Если что, потом сочтёмся.

— Нет, я… — Сва заметался взглядом по стенам: — Слушай, у меня с собой портвешок есть. Может, всё-таки дринканём?

— Опять молдавский? Ладно, уговорил, — он неохотно улыбнулся и спрятал сигарету.

Сва пил понемногу, как обычно, Дик жадными глотками, быстро хмелел, хмуро усмехался, выслушивая пустяшные прогоны о жизни, учёбе, последних тусовках. Потом вдруг перебил, хмельно растягивая слова:

— Мне это давно в лом, вот где! — он провёл рукой по горлу.

— А наш парадняк?

— Лабуда это, не врубился ещё?

— Ты же сам меня сюда привёл, — удивился Сва.

— А-а! — отмахнулся Дик и, опираясь спиной о заколоченную дверь, разом прикончил бутылку. — Пошли отсюда, смердит.

Они вернулись в парадняк, но остановились в стороне от остальных. Дик пьяно привалился плечом к стене и с мрачной многозначительностью произнёс:

— После «лета любви» в Калифорнии и Вудстока ничего кайфового в мире не было. И уже не будет. Тем более в совке.

О чём шла речь, Сва имел смутные представления и спросил о другом:

— А по жизни… ты что ищешь?

Вместо ответа Дик ни с того ни с сего начал рассказывать про какую-то герлу:

— У неё что фейс, что брэст — полный улёт. Хайр классный, бек-сайд — до крезов заносит. Кисанёшся разок и заторчал. Я был от неё в коме недели две, пока она не свинтила. Фрилав давила, я сразу не просёк… — он опустил глаза, но тут же овладел собой и ухмыльнулся: — В системе так, старик! Не жмись особо с герлами. Хочешь, скан-тую тебя с одной чувихой. Сайзы — умат! Можешь клёво к ней пристроиться. А то у нас тут, вообще-то говоря, одна криватень тусуется.

Сва смущённо пожал плечами:

— Я бы не сказал.

— Ну, а чё ты тогда с ними паришься? Повторяю тебе, как фрэнду, забей на Лави и расслабься. Наши при тебе давно кисляк давят.

Сва едва сдержался, чтобы не крикнуть: «О ней при мне молчи! А то фейсану тебе разок, как френду, чтобы не лез не в своё дело!» Но вместо этого вяло отговорился:

— Сначала герлице нужно в глаза хоть немного заглянуть, по душам поговорить.

— Брось эти понты! Душа, или что там у них, у любой герлы сходу открывается вот этим, — он сделал выразительный жест рукой. — Учить тебя что ли?

— Учить чему? Мы не в скуле, я разных девиц повидал. Мне совсем другое нужно, — прервал его Сва.

— Йесненько… — Дик как-то странно усмехнулся. — Значит, ты такой?

— Такой, — он не нашёлся, что сказать, поёжился от холода, помахал всем рукой и выскочил из парадняка.

Не раз потом вспоминал Сва этот разговор и сигарету с травкой:

— Понятно, Дику жизнь давно опаскудела. К тому же он понтярщик. Такая открывалка работает лишь там, где и открывать нечего. Но дурь — это серьёзно, это отмычка уже от мозгов, чёрный ход в самую душу.

Откол

Несколько дней по городу растекалась холодная оттепель. Растаяли лужи, крупные капли висели на ветках, лоснились от влаги последние кучи листьев, оставленные дворниками на бульваре. В один из вечеров, когда Бор который раз пел то по-французски, то по-русски песню Холидея «Ворота тюрьмы», когда из угрюмого задверья в парадняк вползали сырые туманы, холодной испариной оседали по стенам, стыли на полу и проникали под одежду, когда все ёжились от неуюта, задумчиво рисовали на стенах пацифики, простуженно чихали, наперебой сморкались и словно чего-то ждали, в подъезд вошёл Откол. Он потянул в воздухе носом, перекосил лицо, словно от жестокой боли, крикнул «Слушай, народ!» И истошно, надолго закашлялся.

— Ну, и в чём фенька? — спросила Точка, всегда готовая рассмеяться и всех рассмешить.

— Хочу прочесть вам одну придумку. Называется «Откашлялся». Он размотал толстый шарф, вынул из протёртого до мездры чёрного кожаного пальто бумажку и начал читать: «Известный артист комического жанра вышел на сцену, улыбнулся, открыл рот и негромко откашлялся. В зале вежливо зааплодировали. Тут он откашлялся ещё раз, погромче. Подождал, пока стихнут приветствия, и закашлялся сильнее. Зрители принялись по привычке смеяться. Тогда артист начал кашлять непрерывно, с натугой, хрипом, слезами и покраснением лица. Народ зашумел, засвистел, потом заорал, затопал. Артист всё кашлял. Никто уже не смеялся. Наконец, все начали, стуча сиденьями и возмущённо крича, покидать зал. Комик обвёл уходящих мутным взглядом, покачнулся, кашлянул напоследок и скончался».

Откол кашлянул пару раз, картинно вынул носовой платок, развернул на пол-лица, шумно вздохнул и… опять положил в карман:

— Ну, как?

— Забавно, — хмыкнула Глори. — Под Хармса сделано.

— Не понял юмора, — недовольно уставился на него Бор, замотанный вокруг головы серым пушистым, похожим на женский шарфом.

Откол ничуть не смутился:

— Если текст вам не покатил и кашлять никому не расхотелось, предлагаю оттянуться по-другому. Сейчас мы сделаем для себя немного музыки. Делимся по способностям и тембру. Одни кашляют, другие сморкаются. Басом, тенором, фальцетом, кто как может. Мне на это начхать, — он театрально чихнул, — я займусь режиссурой. Начали! Горловые партии солируют. Можно кашлять дуэтом, можно трио. Потом вступает хор носов, затем опять кашельники.

Народ хмыкал и хихикал, слушая объяснения Откола. Все были явно готовы к спектаклю.

— А чихать можно?

— Если кто умеет нелажово, то вперёд! Мне лично слабо.

Со второй попытки получилось нечто забавное. Трое попеременно кашляли, остальные, зажав носы и выпучив глаза, вразнобой трубили на весь подъезд.

— Вэл дан. Теперь пауза, накапливаем рабочий материал и ждём ценителей. Но помните, друзья мои, мы работаем в коллективе. Меньше самовлюблённости. Каждый должен понять идею и дать ей яркое личное выражение. Всё должно быть предельно жизненно, должно убеждать…

Где-то вверху громыхнула дверь лифта.

— Попробуем под блюз, — прогнусавил Потоп, не отрывая платка от носа.

— Лучше на мотив «Эй, ухнем!» — хохотнула Точка.

— Всем убрать смайл! — Откол хлопнул в ладоши и обвёл труппу сердитым взглядом.

Со слезящимися от смеха глазами все ждали лифта и тихо пробовали силы. По углам звучали репетиции. Бор выделывал нечто неслыханное с помощью своего носа.

— У тебя талант просто выдающийся, аграмадный! — не выдержала Ни-ни и сделала ему пальцами «носик».

— Не выпускай пары, старик. Ты начнёшь, — довольно улыбался Откол.

Тут же послышались хохочущие вскрики:

— Бор станет солистом ансамбля «Горлонос», новой рок-звездой.

— Мы объедем с гастролями весь мир.

— И всем утрём нос.

Хлопнула дверь лифта, и в подъезде появилась пожилая пара.

— Уан, ту, гоу ит! — прошептал Откол и театрально чихнул в пол. Бор громко, старательно начал. С обеих сторон его принялись обкашливать две герлицы, к ним неуверенно, но басовито присоединился Потоп. Жильцы остановились на полпути, недоумённо всмотрелись в молодые лица с красными носами и безумными от еле сдерживаемого смеха глазами.

— Мань, гляди! Они все чеканутые. Напились штоль? — помотал головой тщедушный мужичонка.

— Во! Опять собрались, раскашлялись. Ещё заразят чем, — дёрнула его к двери крепколицая жена. — Кто их, чертей, знает?

Тут вступила группа с носовыми платками и выдула несколько коротких мучительных аккордов. Их сменило энергичное соло Бора и нестройный кашель аккомпанемента.

— Не пойму, хулиганят што ли? — голос женщины стал грозным, а щёки запылали. — А то щас! Милиция рядом, живо всех разгонят!

— Тётенька, да мы гриппуем! — зажмурился Откол и неудачно чихнул. — От холода тут прячемся.

— Мы все хиппу-уем… — гнусаво протянула Мади и выразительно закашлялась.

— Чево? Не поймёшь их… Лёнь, ну, чё встал-то? Седой, а всё на девок пялисся, — хмуро оглядывалась женщина, подталкивая мужа к выходу.

— В Москве эпи… демия! — чихнул Бор и внушительно сыграл носом.

— Мы тут лечимся… — хохотнул и всё испортил Потоп.

— Халюганы они! — догадался мужчина и блеснул на жену глазами.

— Щас милиция вас вылечит! Заразы такие, ещё и насмехаются, — женщина вытолкала мужа на улицу и гневно обернулась, — Собрались, расчихались. Я пойду сообщу, кому надо!

Дверь захлопнулась, и все взорвались от хохота.

— Угораю, мама!

— Ну, ка-айф!

— Это, это… полный абзац!

— У вас хипп в голосе! — Откол грозно ткнул в Мади пальцем.

Все разом покатились со смеху, но Потоп раздельно и громко произнёс:

— Леди подумала, мы хотим её заразить. Придётся скипать.

— Чё ты застремался? — демонстративно кашлянул Бор.

— Нет, я серьёзно, — кашлянул в ответ Потоп.

— Расслабьтесь! — крикнула Точка и презрительно высморкалась. Откол вынул из сумаря бутылку портвейна и приподнял над головой:

— Так! Начинаем заседание худсовета. Разбор полётов…

— На полу заседать будем? — прыснула Ни-ни.

— А могут и в ментовку посадить, — мрачно продолжил Потоп.

— Или в крезу положить, — хохотнула Точка.

— Или, или… Не кашляйте, народ! — закричал Откол и открыл бутылку. — Да здравствует первый в мире ансамбль носоглоток!

— И первый в истории концерт новейшей хиппо-музыки, ура!

Жизнь в парадняке проходила по своим законам. Чтобы меньше мозолить глаза, обычно собирались после восьми вечера, когда жильцы безвылазно сидели по домам у телеящиков. После очередного стрёма с вызыванием полисов, все на несколько дней рассыпались по другим тусовкам. Ходили на «Пушку», на «Стрит», к «Ноге» или заваливались на чей-нибудь флэт. А через неделю-две потихоньку возвращались в парадняк. Так же беспрерывно курили, дружно смеялись над приколами, обнимались, поражали пионеров хипповым прикидом, феньками и непрерывным стёбом, иногда все вместе шли в кафе «Аромат», где блаженно тянули копеечный чай со слойками или пустым хлебом, аскали мелочь, делали детский смайл возмущённым гражданам, скидывались и в ближайшем лабазе покупали на всех конфет и дешёвого вайна, долго согревали и настраивали доску, чтобы отсинговать пару песен, кайфовали в тишине, подписывались на сейшены с другими тусовками, мечтали о весне и летних трассах и к полуночи разъезжались по домам до следующего раза.

Но Сва, чтобы жить, должен был мертветь. Изнутри, с каждым днём всё больше. Гнать любые мысли, смеяться любому пустяку. Болтать ни о чём — быть, как все. Он держался из последних сил. А дома в нём всё срывалось.

— Одиночество — это когда один ночью… — крутилась в голове дурацкая мысль.

От неё он пытался избавиться, то глядя в книгу, то уставясь в окно. С нею засыпал, забывая во сне себя и неодолимую грусть. И внезапно просыпался, когда в нём просыпалась надежда:

— Она придёт. Не может она пропасть навсегда.

Однажды в парадняке Сва попал на бёздник Откола. Тот был в ударе, да ещё по такому случаю, принёс вайна и кучу прикольных штуковин.

— В честь моего двадцатиоднолетия провозглашаю новое направление в искусстве. Называется Аз-арт!

— Азарт? — переспросил Потап.

— Вот ты первый и попался, — довольно рассмеялся Откол. — Азарт, а не азарт! «Аз» — это я, ты и любой, кто захочет, а «арт» — всем понятно. Получается, если мозги наморщить, «я-искусство», то есть, «самоискусство». В переводе на московско-пешеходный значит «самовыражение».

— Ну, и как ты будешь теперь прикалываться, подкалываться или откалываться? — поинтересовалась Ни-Ни.

Откол молча, без улыбки поднял палец вверх, и все покатились со смеху.

Для начала он вытащил из сумки и повесил себе на спину небольшой коллаж в багетовой рамке на мотив картины «Не ждали», где вместо фигуры ссыльного была наклеена фотография хиппаря в крутом прикиде. Расхаживая так, Откол читал короткие забавно-нелепые стихи и, уставившись глазами в глаза, доводил до истеричного смеха одну герлу за другой: «Квадратное сердце», «Он с женой контуженной», «Надувная птица», «Цветок в горшке», «Поцелуй тротуара»… Кроме названий и отдельных строк Сва ничего не запомнил. Сочинения Откола в тусовке знали и называли, как и он сам, «стихарями».

— Прочти «Красные фиги»! — крикнул Потоп.

— Нет, это я читаю только по крупным государственным праздникам, — комично посерьёзнел Откол. — Когда фиги торчат на всех домах.

Не подавая вида, Сва долго всматривался в его лицо и когда пересёкся с ускользающим взглядом, не поверил: в глазах Откола стыла весёлая жуть, в бессмыслице слов колотилось отчаяние, всё походило на непонятную пытку себя и других. Или так показалось? Откол не подавал вида. Насладившись эффектом «стихарей», он неожиданно пустил по полу заводную мышь, которую все тут же начали с визгом и хохотом ловить.

— У братишки взял поиграть. Умоляю, не сломайте!

— Кайф! Где кошка? Умираю, держите — сейчас рухну! — визжали девушки.

— Бор, крезанулся? А-а! А-а-а!

Это Бор сунул мышь за шиворот Муазель.

— А для тех, кто боится мышей, — крикнул Откол, — предлагаю маленький концерт. Следующий аз-артный номер! — жестом фокусника он достал из-за пазухи детскую пластмассовую флейту, набрал в рот сигаретного дыма и выдохнул изо всех отверстий вместе с долгим гнусавым звуком.

— Откол, дай дунуть! — хохотнула Данетт.

Рядом покатывались со смеху другие и рвали игрушку к себе.

— Класс! — хмыкнул Потоп. — Можно оттянуться?

Откол невозмутимо отдал флейту и тут же в упор выстрелил в него из пистолетика с лентой бумажных пистонов. Отпрыгнул, сунул его Ни-Ни и крикнул:

— Будешь отстреливаться! От Потопа и полисов.

Все ополоумели. Носились по подъезду за мышью, пытались дуть друг на друга «музыкальным дымом», поочерёдно, вспомнив детство, стреляли трескучими пистонами и смеялись до потери сил. Но тут, перекрывая шум, Откол крикнул:

— Сто-оп! Всем стоп! — вынул пакет и поднял высоко над головой: — На случай стрёма. Если жильцы станут нависать, типа «пошли вон!», всем замолкнуть и сунуть в рот вот это. Хватит каждому.

Он принялся серьёзно и сосредоточенно раздавать направо и налево дешёвые соски-пустышки. Раздался громовой хохот, несколько человек сползло по стенам на пол, изнемогая в смеховых конвульсиях. Долго ждать не пришлось. Вскоре на лифте спустился юноша, глянул на дружно чмокающих хиппов, недоумённо поправил очки и диковато гоготнул.

— Держи, малыш! Это тебе от райсобеса, — протянул пустышку Откол.

— Нет уж… Вы тут сами, без меня… — смутился тот и с оглядкой поспешно скрылся.

— В кино не увидишь, комики! — добродушно остолбенел старик, старательно повертел пальцем у виска и заковылял к лифту. — Подождите, я жену позову, фотоаппарат вынесу.

— Во, здорово! Приходите, обязательно!

— Всей семьёй!

Проводив очередного жильца, пиплы корчились в припадках смеха, хватали ртами воздух и ходили вдоль стен с бессильно плачущими глазами.

— Чудо-соски! Для продления жизни! — с пафосом кричал Откол. Но тут с улицы вошла знакомая всем женщина средних лет, грозно обвела взглядом подъезд и сказала, заводясь с полуоборота:

— Так, опять вы здесь!

Все мгновенно замерли и, глядя на чудище по-детски вылупленными глазами, принялись дружно и звучно сосать пустышки.

— Что? Совсем рёхнулись? — вскрикнула женщина и неуверенно отступила к лифту.

— Мы ещё маленькие, — не выдержала Данетт.

— Мы хорошие. Нам есть хочется, — жалостливо протянула Точка.

— Сейчас вас накормят. В отделении. На бульвар выметайтесь! Живо!

— А на улице холодно! — продолжала Точка.

— Нам там стра-ашно, — поддержала её Муазель.

— Тётенька, не выгоняйте нас, пожалуйста! — жалостливо басил Бор.

— Дурью маются. Всех вас на стройку! В Сибирь отправить! Вкалывать!

— Мы готовы, сразу вслед за вами! — крикнул Откол.

— Вроде трезвые, а что творят. И правда, хуже младенцев, — сбавила тон женщина. — Неужто, моя дочка такой станет? — она захлопнулась в лифте, а вслед ей неслись голоса:

— Пусть дочка к нам приходит!

— Ей с нами классно будет!

— Ещё чего… — из плывущего вверх лифта донёсся задушенный вскрик и потонул во всеобщем восторженном гаме.

— Всё, халатов зовите! Отъезжаю.

— О-о, тащусь! Прун пошёл, о-о!

— Не могу, живот от смеха… вывихнул!

— Гуд фо ю, Откол!

— Давайте споём ему!

Откол с серьёзным видом сосал пустышку, вслушиваясь в плохо звучащие голоса:

— …хэппи бёсдей ту ю, Откол! Хэппи бёсдей ту ю!

На этот раз Сва не усидел в углу. Вместе со всеми пил портвейн и улыбался, поминутно срываясь на смех. Перед уходом подошёл к Отколу, благодарно глянул в пьяное улыбающееся лицо, но так и не решился ничего сказать, только пожал руку. Тот в ответ вынул из кармана заводную мышь, взял зубами за хвост, по-кошачьи помотал головой и очень похоже мяукнул. На одном плече у него висела Точка, на другом Мади.

Без причины много дней подряд Сва вспоминались строчки из «Надувной птицы»:

И думала птица, что небо — в груди, Что целая жизнь у неё впереди…

А потом она, конечно, лопнула. Как детский воздушный шарик. Откол был прав, он всё понимал. Глупо страдать из-за людей, у которых «квадратное сердце». Но зачем смеяться над собой и хиппами, с их мечтой «улететь в небеса»? Чем он сам держится? На все попытки сблизиться Откол отвечал гримасами и дурацкими выходками.

— Это же Откол! Он такой был и таким останется, — говорили о нём герлицы.

Нот сдержал усмешку и попытался объяснить необъяснимое:

— С ним особо не поговоришь. Ясно, что талантлив, и это знаёт. Один мой знакомый — отец в рок-авангардных кругах, слышал, как Откол свои «стихари» читал, и заценил: «Мэн может далеко продвинуться. Но пока это способный наивняк. Для начала сойдёт». Я согласен. Откол всякий, в нём всё перемешано. Все его любят, девицы к нему липнут, но никто не знает, что у него в душе. Хотя, мне кажется, он давно и безнадёжно на Лави глаз положил.

Иначе и быть не могло. Сва понимал, что в своих чувствах не одинок. Лави нельзя было не любить. Тусовка без неё заметно потускнела, никто не подавал вида, но все ждали её возвращения. А о Лави не было вестей, её подруги пожимали плечами:

— Дереву ясно, телефон отключила. Уже которую неделю не отвечает.

Сва не мог пересилить тоску и, хотя денег было в обрез, каждый вечер покупал сигареты, портвейн или печенье, угощал друзей, слушал заумные прогоны, а в душе то и дело взмывали воспоминания об их единственной встрече и непонятные, то ли радостные, то ли тревожные, предчувствия. Герлицы держались от Сва в стороне, с кем-нибудь из хиппов он глотал вайн, до одури курил, в нужных местах кивал головой и улыбался, но говорил мало и вяло — о всякой ерунде. С краю, в углу или у стенки, потерянно отсиживал час-другой, на прощанье махал рукой в пространство и молча исчезал.

«Способный наивняк», — вертелись в голове слова, он примеривал их к Отколу, Ноту, себе и с досадой усмехался:

— Ну, и припечатали олды! Сразу всех, кто моложе. Ладно, наплевать. Пусть для них мы наивняк. Они тоже такими были. Во все времена так было. Пожалуй, только про Лави не скажешь, что наивна. В ней что-то другое есть, странное. И опять мысли надолго возвращались к ней.

c. Лави

Лави появилась в парадняке неожиданно — в начале декабря. Вид у неё был отрешённый, почти больной. Она тихо со всеми поздоровалась, мельком кивнула Сва, ещё кому-то и невидяще прошла мимо, не желая ни с кем общаться. По тому, как она в стороне шепталась с ближайшими подругами, было ясно — с нею происходит что-то особенное. От её безразличного взгляда у Сва заныло сердце. Подойти к ней и заговорить? Как, о чём? Весь вечер он украдкой поглядывал в её сторону. Вот Лави допила с герлицами бутылку сухого. Закурила и надолго замолчала, закрыв глаза. Начала что-то бренчать на гитаре. Бросила. Кому-то блеснула издалека глазами. И теперь, сидя на ступеньках, обхватила колени и низко опустила голову. Лицо скрылось под локонами волос с тёмно-золотым отливом.

Казалось, Лави кого-то ждала. Понятно, что не его, раз так равнодушно прошла мимо. Значит, выдумкой была их сразу возникшая близость. А её глаза, зовущая глубина, прикосновение губ? Немыслимо. Два месяца он жил этими мгновениями, и они не кончались. До предела заполнили жизнь, вокруг уже столько дней клубилась ничтожная пустота. И вот… Сва едва заметил, как Лави и Точка, ни с кем не простясь, быстро вышли на улицу. Хлопнула входная дверь, но Сва не шелохнулся. Задохнулся от внезапной обиды. И в то же мгновение понял, какая это была ошибка.

Голоса стихли.

— Чего это они вдруг?.. — удивлённо протянул Бор.

Все наперебой принялись обсуждать этот странный уход, но он не понял ни слова. Так же ни с кем не простясь, ринулся к входной двери. Хотелось только одного, догнать Лави и, ничего не говоря, поцеловать. Крикнуть ей — нет, обнять и шепнуть губы в губы:

— Люблю. Не могу без тебя.

Он добежал по бульвару до метро, покружил около выхода, переулками, замедляя шаги, вернулся к парадняку и долго бродил рядом. Всё было напрасно, подруги бесследно растворились в зимней тьме. Только тут его осенило — Лави приходила к нему. К нему и ни к кому другому! Весь вечер ждала, что он подойдёт. И, наверное, думала: «Если любит, увидит, что мне плохо и скажет хоть что-нибудь, хоть одно слово…»

— Идиот! Последний из идиотов! Как я мог этого не понять? Обиды на неё клеил. Поверил Дику. Что я про неё знаю? Вдруг она болела всё это время? И вовсе никакая не фрилавистка… Теперь она в парадняк не скоро заявится. А на меня и смотреть не захочет. Да и придёт ли вообще? Если бы ещё хоть раз её увидеть, если бы такое было возможно! Ничего не побоюсь, при всех скажу ей, что люблю.

На следующий вечер Сва пришёл в парадняк позже обычного, не глядя, махнул всем рукой и примостился в углу, на сломанном ящике из-под фруктов. И тут заметил Лави. Увидел и не поверил глазам. Она сидела в глубине подъезда, на лестничных ступеньках, в обнимку с незнакомым парнем. На Сва не обратила никакого внимания. Он перестал для неё существовать. Остальные понимающе, кисловато покивали ему и оставили наедине со своими мыслями. А мысли у него были самые отчаянные. Кто-то стоял вдоль стен, пересказывая старые прогоны, кто-то привычно расположился на кипах картона и на батарее. Все курили и гоняли пургу. Две бутылки сухого никак не согревали разговор.

— Вчера я чуть ли не молился об этой встрече. И вот встретились. Лучший момент для признания в любви. Хай тайм. Значит, Дик оказался прав… В тот первый день чуть расслабилась со мной из любопытства и тут же забыла. Непонятно только, зачем передавала мне привет? Но для неё это сущий пустяк. Какой же я беспредельный, голимый наивняк… Ну что ж, Лави, нет больше Сва! Пора отчаливать, вновь становиться Севой, цивилом из универа. Немного посижу напоследок, дождусь, пока горечь поглубже разъест всё внутри. Каждый взгляд на вас двоих — глоток кислоты, столько горячей боли в груди и животе. Скоро там всё растворится, и меня пустой оболочкой унесёт в заледенелый город. Недолгая операция по выжиганию чувств. Нет, не выдержу больше. Слишком больно так — сразу. Лучше доболеть одному. Где-нибудь, как-нибудь. Всё, нет сил! Прощай!

Сва рывком поднялся и пошёл к двери, у выхода обернулся, чтобы напоследок глянуть на Лави и на бывших друзей, махнуть им рукой и молча скрыться. Там, у порога, поймал её далёкий, пронзительно грустный взгляд. Лави по-прежнему сидела рядом с парнем, но была словно одна и неотрывно, умоляюще смотрела. Глазами и всем видом просила: «Не уходи!»

Не зная, что делать, он прислонился к стене, опустил веки, дрожащими пальцами вынул пачку сигарет и тут услышал её отчётливый голос:

— Народ, хочу спеть вам кое-что! Недавно сочинила. Называется «Двадцать лет». Короткая, хотите?

— Свой новый сонг? Оф коос! Дави, Лави! — голоса гулко отозвались в подъезде.

Она поднялась со ступенек, расчехлила гитару, села на единственном покалеченном стуле без спинки, отдала сигарету Точке и, глядя в пол, запела грустным, подсаженным от курева голосом:

Двадцать лет!

Нам вслед

вторит «нет» и «нет»

этот мир свой жестокий завет.

Снова год

пройдёт,

сердце глупо ждёт,

но весна никогда не придёт.

Жизни жуть

забудь,

есть отсюда путь —

в синеву ледяную нырнуть!

Она едва перебирала струны замёрзшими пальцами и, казалось, всеми силами противилась тоске:

Небосвод

плывёт

над кругами вод,

и никто нас не позовёт.

И не жаль,

что вдаль

унесёт февраль

наших душ любовь и печаль,

наших душ любовь и печаль…

Сва подошёл ближе, встретился с Лави взглядом. Глаза её скорбно, без слёз блестели, больше обычного темнели зрачки, но в их глубине к нему метнулось прежнее горестное тепло. Она опустила веки и чуть заметно кивнула головой, будто говоря: «Понимаешь теперь?»

— Всё так, — задумчиво промолвила Муазель.

— Это ты о нас! Это… — Данетт бросилась к Лави, обняла её и готова была расплакаться.

— Брось, мать, надринкалась, — Лави отстранила подругу и опять опустила голову.

Хиппы неясно зашумели. Никто не ожидал услышать песню, где было столько грусти. Ей протянули полстакана вина, подошли с каким-то мятым цветком, полезли с поцелуями и растерянными похвалами:

— Найсовый мотив. И слова зацепили, — задумчиво произнесла Мади.

— Меня что-то плющить стало, — всхлипнула Ни-Ни и отвернулась к стене.

— Синганула клёво, но как-то в облом… — Потоп маялся посреди подъезда и явно не знал, что делать.

— Ну, раз так, забудьте! — Лави подняла голову, сверкнула глазами в сторону Сва и наклонилась к сумке: — У меня тут батл есть.

Со ступенек поднялся её парень и оказался настоящим верзилой: — Да, что-то ты притухла малость, — небрежно бросил, открывая бутылку коньяка, — Сделай что-нибудь для оттяга.

Лави не шевельнулась. В тот же миг у Сва мелькнула сумасшедшая мысль — эту песню она спела для него. Рванулось и неистово застучало сердце. Он подошёл к Лави и, не думая, выпалил:

— Давай выпьем за твою песню и… за твою любовь!

В руках у него ничего не было, и он смутился, не зная, куда их деть. Но и терять ему было нечего. Наступило короткое молчание.

— Ну, и дальше что? — с издёвкой произнесла Точка.

— А дальше… — Сва наклонился, поцеловал у Лави руку и с пылающим лицом отпрянул.

Все дружно засмеялись, как от дурацкого прикола.

— Тебе больше нравится быть студнем или мажором? — без раздражения, скорее с любопытством спросила Лави, но в глазах её опять мелькнула грусть.

— Мне всё равно. Я решил отсюда свалить, раз и навсегда но вот… услышал эту песню. Спой ещё что-нибудь из твоих, на прощанье! — её же взгляд он отсылал ей навстречу и, затаив дыхание, ждал.

— Брось ты! Какое прощанье… — улыбнулась, быстро отвела глаза. — Ладно, я вам сейчас одну заводную сыграю.

Некоторое время все переводили взгляды с Лави на Сва и незнакомого верзилу. Но с первых же гитарных аккордов в парадняке началась лёгкая чума. Это была битловская «Can’t Buy Me Love». После предыдущей песни всем явно хотелось встряхнуться. Данетт и Бор лихо танцевали, сбросив пальто на руки друзьям, остальные прихлопывали в такт. Пришли две разряженные герлицы, расцеловались с Лави и c кем-то ещё, как со старыми знакомыми, вынули бутылку рэда. Дружелюбно глянули на Сва, но он сел в угол и закрыл глаза, не желая играть в кис, участвовать в приколах и слушать дурацкие телеги.

— Чувак! Ты что, не будешь? — верзила стоял рядом с открытой бутылкой.

— Буду. За вас, — он попытался овладеть собой, поднялся, сделал несколько больших, невежливых глотков и опять сел.

Горячая волна заполнила тело, голова бездумно пошла кругом. Сва закрыл глаза и стал ждать. Хотелось лишь одного, чтобы его никто не трогал. К счастью, Дика не было, а остальные про него будто забыли. Что-то пели — то Лави, то её верзила, то Бор. Хохотали герлицы, дурачился Откол… Надо было дождаться, когда всё кончится, и потом во что бы то ни стало поговорить с Лави. А если не захочет, распрощаться с нею и со всей системой: «Давно пора. Как-нибудь проживу. Половина людей одиноки. Почти все несчастны, но всё равно живут, — твердил он сам себе. — Только скажу ей, что люблю. Станет легче, я знаю. Больше мне ничего от неё не нужно. Просто уйду и буду о ней вспоминать. Всю жизнь».

Расходиться по домам стали ближе к полуночи. Сва молча шёл к метро вместе с парой незнакомых девиц, Лави и её спутником. В черные лужи вмёрзли желто-красные листья — остатки осени, которые ушедший ноябрь бросил им под ноги. На перроне все распрощались, и они остались втроём. Верзила обнял Лави, поджидая поезда. Сва глупо стоял рядом и не мог открыть рта.

— Чао! — парень с силой хлопнул его по плечу.

— Гудбай, — пошатнувшись, но не повернув головы, ответил Сва и перехватил быстрый взгляд Лави: — Я хотел бы на прощанье поговорить с тобой, можно?

— На прощанье? — она посмотрела, что-то про себя решая, усмехнулась, будто ждала от него именно таких слов, и чмокнула верзилу в щёку: — Май литл, я пройдусь немного со Сва. На прощанье, как он говорит. Езжай один, о’кей?

— Файн! — сердито буркнул тот, прожёг его взглядом и шагнул в подкативший вагон.

— Можно, я тебя провожу? — теряясь от радости, спросил Сва.

— Ладно, проводи. Поехали на следующем. Мне нужно домой поскорее, бабушка ждёт, — она отвернулась и пошла вдоль перрона.

— Я так рад, что сегодня тебя увидел. Решил завязать с пиплом и хочу попрощаться. С тобой одной, — начал Сва.

— А почему мне такая честь?

— Я тебя совсем не знаю. А других уже не хочу знать. Мне показалось, ты на них совсем не похожа. Ты мне сразу лавну… Я сразу полюбил тебя, как увидел! А после этой песни… Захотелось поговорить, потому что… — он поднял лицо и встретился с ней глазами, — я сам мог бы похожую написать.

— Ты пишешь песни? — Лави глянула с любопытством.

— Нет, стихи. Но одна песня у меня есть, хотя мотив не мой, какого-то американца, не помню.

— Ну, прочти мне что-нибудь, я люблю поэзию, — в её голосе послышалась неприятная нотка.

— Прочту, если хочешь. Ладно, сейчас. Хорошо, что я пьян… Нет, я тебе лучше спою. Зайдём в вагон, эхо мешает.

— Действительно, — она усмехнулась, позволила взять себя за локоть и ввести в подъехавший вагон. — Ну, слушаю!

— Я на ухо тебе спою, можно?

— Какой хитрый! — опять усмехнулась. — Можно.

Сва закрыл глаза: «Ладно, спою и расстанемся…» Запел сиплым, неровным голосом:

Опять всё уходит — любви нашей лето,

Зелёные листья желтеют опять,

С лёгким криком надежда улетает бесследно,

Только белые крылья вдали шелестят.

Пропало метро, Лави, исчез целый свет. Всё повторялось! Он пел в пьяном одиночестве, наедине с тем давним, первым приступом отчаяния, когда вдруг почувствовал, что нечем жить:

И глаз твоих слёзы, и губ твоих нежность,

И слов твоих холод кто сможет понять?

Нам дано как в насмешку полюбить — потерять,

В миг случайный родиться и исчезнуть опять.

Нет, Лави была рядом, слушала, закрыв глаза, наклонив голову.

— Давно написал, на мелодию одного блюза. По «голосам» как-то услышал. Конечно, наивно и коряво, я знаю, — мучительно выдавил Сва приговор себе самому.

И услышал в ответ:

— Зря не говори.

Глаза Лави лучились, как в день их знакомства, и опять, как тогда, в них мерцала грусть. Она отвела взгляд:

— Не ожидала, если честно. Что-то близкое послышалось… Значит, ты стихи пишешь. Дал бы почитать!

— Хочешь? Завтра всё в парадняк принесу! — вскрикнул он. — Но только тебе одной. Я ведь не поэт. Пишу редко, просто так.

— Только так и можно писать. Ни для кого и ни для чего. Как же ещё? Хорошо, никому не скажу, — она положила руку ему на плечо и пронзила ускользающей, мечтательной улыбкой. — Странно, ты первый мэн, кто мне свои стихи прочёл. Да ещё и спел, — она быстро поцеловала его в щёку и шепнула: — Спасибо.

Сва едва сдержался, чтобы изо всех сил не сжать Лави в объятьях. Он всё падал и падал в её овеянный дымной горечью взгляд…

— Ты, правда, совсем дивный. Все герлицы думают, что ты девушек никогда не любил.

— Любил. И очень сильно.

— А где же сейчас твоя любовь?

— Не знаю, наверное, замужем.

— Сва, — глаза Лави были закрыты, а рука всё лежала на его плече, отчего восхитительно кружилась голова.

— Что? — чуть приблизился он.

— Глупый, поцелуй меня.

— Я не могу… Ты такая… Я сразу с ума сойду.

— Значит, тусовка наша ничему тебя не научила? — она отпрянула и рассмеялась.

— Увы, научила! Там поцелуй — как сигарета. Будто никто ничего не чувствует, никого не любит! Все только целуются с кем попало и так далее.

— О… — Лави опустила глаза. — Опять ты первый, кто мне это говорит. Почему? Даже, если ты чуточку прав.

— Скажи, — горячился Сва, — кто придумал такой прикол дебильный?

— Это к нам от западных хиппи пришло. И не с кем попало, а только со своими… Неужели ты не понял? В мире уже нет любви. Наш поцелуй — это капелька нежности, крошечная, как цветок, — она отвернулась и шагнула к дверям. — Мне выходить! Спасибо за песню. И за мораль. Не провожай, я тут близко живу.

— Прости, я… — Сва опёрся рукой о дверное стекло, будто желая её удержать, и умоляюще произнёс: — Не обижайся! Можно я тебя поцелую? Где тебя никто не целовал?

Она взглянула с издёвкой:

— Прямо здесь? Думаю, таких мест уже не осталось.

Сва поймал её руки и стал с отчаянной страстью целовать худые запястья, холодные пальцы, ногти с обломанным маникюром. Лицом утонул в её ладонях.

Лави шумно вздохнула, слабо потянула пальцы назад:

— Уже целовали. Сегодня вечером.

Через миг на пустом эскалаторе они, изнемогая, искали губы друг друга. Обнявшись, с закрытыми глазами, возносились всё выше, цепенели оттого, что вот-вот эскалатор кончится, и не в силах были разъединиться. Теряя голову, Сва чувствовал покорную, встречную, сводящую с ума нежность:

— Люблю тебя! Навсегда полюбил!

В ответ донеслось едва слышное:

— Встретить тебя… В этой паскудной жизни…

Комья свежего снега таяли на мокром асфальте. Они шли из метро в сырой холод, Лави держала его под руку. Напрасно Сва вновь пытался её обнять, она отстранялась и упорно смотрела вниз, в сторону.

— Что с тобой?

— Ничего. Прости, голова кружится. Это от седа, — вздохнула и, не замедляя шагов, отвернулась ещё больше.

Молча прошли сквозь чёрно-белый призрачный парк полный слабых древесных запахов.

— Дальше не провожай, — сказала она перед большим сталинским зданием и остановилась. — Тебя всё равно не пустят.

Быстро коснулась губами его щеки:

— Не обижайся, уже поздно.

— Лави! — он попытался её обнять. — Мы так и простимся?

— А как бы ты хотел? — вскинула она полные слёз глаза. — Чтобы я тебя на ночь к себе вписала?

— Ты о чём? Совсем не то. Совсем! — Сва побледнел. — Раз так… Ничего я не хочу. И правда, зачем тебе моя любовь? Немного расслабилась, как пипл в парадняке, вот и всё. И всё-о!

Он прокричал последние слова и, не оборачиваясь, бросился назад. Несколько мгновений надеялся, что Лави его окликнет, и готов был вернуться, забыв о позднем часе, обо всём на свете. Но она не позвала.

Сва чувствовал, что для неё это было «не всё», вспоминал её поцелуи, слёзы в глазах, дрогнувший голос и обидные слова в конце — будто нарочно отвечала на песню, которую он спел ей в метро. Будто она и была той, самой первой, с кем он расстался, захлёбываясь тоской… Ничего, ничего он не понимал. Опять любовь казалась мучительным чудом: является на миг и, целуя, уходит навсегда.

Утром не было сил проснуться, начать бессмысленный день, ждать вечера, идти неведомо куда. С парадняком он покончил, но Лави… Потерять её из-за какой-то нелепости, из-за каких-то слов, одних только слов! Нет, она не притворялась, она сама страдала.

— С ней что-то непонятное происходит. Плакала и всё равно уходила. Неужели из-за этого верзилы?

Прощальный мучительный взгляд Лави нескончаемо летел в душу. И её песня, от которой стало ещё больнее жить, звучала вокруг — в ледяном, изуродованном мире.

— Мы так похожи, невероятно похожи, — горевал Сва. — Она с первой встречи потянулась ко мне, не скрывая. А вчера я прямо сказал ей, что люблю. Неужели она выходит замуж? Ну, зачем, если не любит? Зачем ей этот тип? Я должен всё узнать у неё самой. Пусть считает меня мажором, студнем, дебилом — кем угодно, стерплю я эту чепуху. А её всё равно буду любить. Но как сказать ей об этом? Опять идти в парадняк?

Давно наступил вечер. После бесчисленных колебаний Сва понял, что другого выхода нет.

Картонная папка с тесёмками, в которой он хранил свои стихи — те немногие, что не сжёг однажды, в нестерпимо ясный летний день, — уже выцвела за несколько лет. Всё было перемешано с машинописными перепечатками, так и оказавшимися никому не нужными.

— Несколько стихотворений десятиклассника о несчастной любви и нелепой жизни. Наивные и неумелые, как первый поцелуй. Ничего не буду исправлять. Она поймёт…

На остальных листках чернели неровные строчки, написанные позже. Скоропись забытых мыслей и чувств мгновенно занималась в сознании: «Подождите, дожди, подождите», «Снега талые кристаллы», «Мне снится твоя ресница»… Та, для которой это было написано, через день вернула стихи, похвалила и сказала, что больше любит кино. Наверное, тогда и началось их долгое расставание… Да, именно так. Среди высохших до хруста страничек Сва выбрал одну и перечёл первую строку: «Листья — это птицы…» Те, что летят лишь однажды — сразу в вечность. Вспомнился первый приступ тоски, когда за одну ночь кончилась юность и наполовину рухнул мир:

— Неужели никто не понимает, что смерть так близка, а жизнь — лишь несколько прерывистых вздохов?

Как и тогда, Сва отгонял свои прозрения и удивлялся: те же мысли читал он в глубоких, будто гаснущих глазах Лави. Перепечатки сложил в конверт и сунул в сумку — так, на всякий случай.

В метро, на эскалаторе привиделась их вчерашняя встреча — похожие на затяжное падение поцелуи и неожиданное, невыносимое расставание. Время остановилось внутри этих воспоминаний, а когда Сва вышел на улицу и повернул на знакомый бульвар, потекло с ускоренной силой. Он шёл по аллеям, зачем-то отыскивая их вчерашнюю дорогу до метро. Долго кружил в соседних переулках и никак не решался толкнуть старинную, облезлую дверь. Боялся даже представить, что Лави не пришла, что опять явилась со своим верзилой и его не заметит или убийственно скажет что-нибудь обидное, после чего… Тут Сва терялся и ни о чём не мог думать. Дважды останавливался у подъезда, собирался с духом и отходил в холод и темноту. Совсем закоченел, но стало легче — от холода тело начала сотрясать дрожь, которую так легко было перенести. Мелькнула пугающая мысль, что из-за позднего часа все скоро разойдутся по домам. И тогда, прикусив губу, он толкнул дверь.

Тёпловатый, дымный воздух пахнул в лицо. В сером мареве Сва сразу увидел Лави, сидящую у дальней стены вместе с подругами, а рядом, как всегда, толпился народ. На хлопок входной двери все подняли головы.

— Хай! — он остановился посередине подъезда, под тусклой лампочкой.

— Сва прикамал… — удивлённо протянула Точка.

В тот же миг Лави соскочила с батареи, подбежала и повисла у него на шее:

— Я так тебя ждала! Так боялась, что не придёшь! Сва, любимый, прости!

— Чепуха, — забыв обо всём, он утонул во вчерашнем бесконечном поцелуе…

— Будто одни в целом мире, — мечтательно протянул в наступившей тишине чей-то голосок.

— Бросьте, так не бывает, — звучно кашлянул Потоп.

Вокруг принялись со смехом галдеть, но Лави только вздохнула и, чуть повернув голову, произнесла:

— Бывает. Но та-ак редко.

— Народ, делаем, как они! — пьяно заорал Потоп. — Где наш последний батл?

— А просто так тебе слабо? — крикнула Мади. — Вот мэны пошли, алкмэны!

Бор оказался возле Сва и, усмехаясь, протянул им с Лави полстакана рэда:

— Вас что теперь и вином не разольёшь?

Подошли остальные:

— Пьём за нас всех!

— За хипповую любовь!

— Ну-ка, ещё один кис нам продавите! С привкусом дешёвого вайна. А мы вас поддержим, — Откол сделал вид, что подхватывает падающую на пол пару, и грустновато усмехнулся.

Лави взяла протянутый стакан, отпила и передала Сва, обернулась на Откола:

— Фэнкс! А теперь все отвяньте, плизз… — она загадочно, пьяно обвела взглядом парадняк и взяла под руку Сва. — Давай двинем куда-нибудь. Пипл, всем чао!

Они шли в обнимку, непонятно куда. На засыпанном снегом бульваре, где их внезапно застала первая метель, обморочно целовались, глотая талый снег и сладкую боль.

— Как с тобой кайфово, — шептала Лави и надолго терялась в его заснеженной бороде.

Сва уже не пытался собой овладеть, а она будто ждала новых поцелуев, каждый раз, когда он прикасался к её губам, вздыхала и льнула навстречу. Затем пошатнулась на ходу, потянула его на запорошённую скамейку, откинулась назад и замерла, подставив лицо снежинкам.

Он очнулся, смахнул капли с бороды, вынул и протянул папку:

— Вот стихи, как обещал.

— Принёс… Обязательно прочту, — Лави, не глядя, сунула их в шитую из цветных лоскутов кожаную сумку. — Ты с родичами живёшь?

Вглядываясь в мягкий профиль, Сва начал что-то рассказывать про трудный размен с родителями и комнатку в маленькой коммуналке, а сам в несчётный раз ласкал глазами запорошённые волосы под капюшоном, лоб, влажные от снега щёки, покрасневший тонкий нос, губы.

— Так у тебя свой рум? — она отшатнулась в полуулыбке, зрачки стали ещё больше и темнее. — Хочу посмотреть, как ты живёшь, поехали!

— Ну, если ты… А не поздно? — залепетал Сва, и у него прервалось дыхание.

— Что ты мелешь? Я совсем закоченела, — Лави поднялась со скамьи. — Нам как, на метро?

Пошатываясь от неукротимого волнения, он вёл её под руку, стараясь ни о чём не думать. «Будь, что будет, будь, как будет», — вертелись в мозгу бессмысленные слова, вслед за ними кружилась голова, внутри разгорался тяжелый жар, опускался всё ниже и мучительно давил в животе. Она шагала, опустив ресницы, словно в полусне, прижавшись к нему и закрыв глаза, сидела в вагоне, а Сва изнемогал от её близости, старался не замечать коленок, приоткрывшихся между полами дублёнки, и пытался думать о другом.

Спустя полчаса Лави шла рядом под медленным, сонным снегопадом, не глядя по сторонам, будто к себе домой. Лишь раз остановилась и ухватила его за рукав:

— Смоук не подкинешь?

В лифте он попробовал её поцеловать, но встретил бесчувственные мягкие губы с сигаретным выдохом: ресницы дрожали на полузакрытых глазах, в волосах таяли снежинки. Топая каблучками сапог, Лави вышла на лестничную клетку. Сва выудил из карманов ключи, сдерживая дрожь, защёлкнул входную дверь, в темноте провёл её по коридору до комнаты. «Спят старики», — подумал с облечением, закрылся изнутри, зажёг свет и глухо прознёс:

— Вот, здесь я и живу.

— Файн. Только свет выруби, глазам больно, — Лави прикрыла лицо рукой, а другой начала расстегивать пальто.

Теряя голову, он обнял её и провалился в беспамятство…

Изнемогая, слепо бился рядом с неподвижным ласковым телом, будто хотел оживить умирающего человека. Гладил и целовал. Одиноко летел в невообразимую даль, прочь от глупой плоти, и влёк Лави с собой. А когда застонал от жгучего и бессмысленного восторга, она лишь тихо вздохнула.

Сва чувствовал щекой душистые волосы и попытался понять, что с ней опять произошло. Шуплый живот, жаркий пушистый свитер, под ним лёгкий бугорок груди: «Зачем всё это? Будто оставила мне свою полуживую оболочку, а сама ушла. Но её плоть, одна лишь плоть мне не нужна. И не была нужна никогда!»

Время медленно двинулось, он шевельнулся, поцеловал застывшее лицо:

— Зачем ты это сделала?

— Что? — встрепенулась Лави и вздохнула. — Жарко…

Скользнула ладонью по его плечу, добавила, будто извиняясь:

— Ты даже мой свитер не снял. Так жарко.

Он шевельнулся, попытался что-то сделать с её одеждой.

— Подожди, я сама, — хмыкнула Лави и села на кровати.

Накинув халат, Сва отошёл к окну и закурил. Он никак не мог найти себе места из-за её наготы и всего, что так нелепо произошло. В голове устало билось: «Чего она хочет? Зачем приехала? Всё не так, не то…» Обернулся и увидел, скорее, почувствовал во тьме её долгий взгляд, спросил:

— Что с тобой? Не понимаю?

— Прости, я была далеко, — у Лави дрогнули губы, на её лицо наплывала грусть, она тряхнула головой, пытаясь уйти от неведомых мыслей, и — было видно — через силу улыбнулась: — Ты такой пылкий, ласковый. Удивительно.

Сва не ответил. В который раз она вздохнула и огляделась:

— У тебя тут тихо. И без занавесок хорошо — небо видно. Смотри, облака светятся.

— Наверное, луна взошла, — он опёрся о подоконник, глянул ввысь и услышал за спиной шорох:

— А где смоук? — ничуть не смущаясь, Лави подошла к нему и вгляделась в небесную тьму.

Казалось, только сейчас она вышла из беспамятства. Чиркнула зажигалкой, затянулась, тут же толчком загасила сигарету о стекло, рукой проникла под халат и прижалась всем телом:

— Ми-лый, любовь моя.

Это она? Белеет в странном обмороке лицо, на губах остался забытый вдох. Незнакомой дорогой тянется в полумраке откинутая рука. Грудь нежно и незряче смотрит вдаль. Тайной жизнью дышит живот, кажется мягкой отмелью, тёплым берегом, крохотным небосводом с отпечатком луны. А дальше, под неразличимой путаницей волос, тело кончается. Нет, творится заново из плоти крошечного младенца, белой ровной долиной возвращается к водопаду волос…

Тонкие пальцы гладили бороду, плечи, грудь, от этих прикосновений замирала кровь. Светящиеся облака соприкасались краями, плыли в чёрном небе. И казалось, они вдвоём тоже медленно парили — на головокружительной высоте, откуда невозможно вернуться на землю прежними людьми.

— …

— …

Слова были похожи на дыхание. Кто начал говорить, о чём, зачем? Глаза давно привыкли к полумраку, Сва увидел маленькую родинку над её ключицей, поцеловал. Поймал пальцы, поднёс к губам, вспоминая их первый поцелуй. И вдруг заметил на запястье три тонких белых царапины.

— Что это у тебя?

— А, это… — Лави помолчала. — Это я пилилась однажды. Но облом всё, неважно.

Он не решился расспрашивать, лишь погладил бледные шрамики, косо рассёкшие кожу:

— Больше никогда так не делай, слышишь!

— Если б ты был со мной тогда, раньше… Боже, как ты опоздал! — Лави тяжело выдохнула и закрыла глаза.

А потом началось ужасное. Она уткнулась носом в его грудь и отчаянно зарыдала.

— Что с тобой? — тряс её Сва, пытаясь целовать в прыгающие губы, в мокрые глаза, ловя невозможные слова:

— Нет… Ты не должен! Не должен… меня… лю… — она никак не могла закончить свою страшную фразу.

— Что ты несёшь? Мы вместе! Навсегда!

Лави замотала головой, сдерживая то ли крик, то ли боль.

Он прижался к ней, гладил, целовал, тряс, целовал опять. Потом вскочил, заставил выпить полстакана воды и сел на кровать.

Несколько раз вздохнул, обтёр мокрой ладонью лицо. Ничто не помогало. Лави сотрясала непрестанная дрожь. Не зная, что делать, он набросил на неё одеяло и глухо спросил:

— Хочешь, выпьем чуть-чуть? Расслабишься. У меня немного вина есть.

Она не ответила.

Старики-соседи спали, похрапывая из-за двери на два голоса. Сва прошёл на кухню, заварил чай, захватил из холодильника еды и вернулся в комнату, нарезал хлеб, достал портвейн, рюмки, чашки, уселся за стол и принялся ждать. Облака тускнели, становились серо-чёрными, звёзды исчезали под рыхлыми краями, опять вспыхивали, вновь гасли. Тускнели окна в соседних домах, из дворового провала поднималась темень и широкими лентами реяла перед окном. Ледяная декабрьская ночь заползала в комнату. Он поёжился, вздохнул и, будто в ответ, услышал её голос:

— Думаешь, я сплю? — Лави сидела на подушках, опершись спиной о стену.

В тёмных глазницах стыл неподвижный, пугающий взгляд.

— Скажи, что происходит? Тебе плохо со мной? — Сва сел рядом, обнял, посмотрел ей в глаза, пытаясь разглядеть в них знакомый тёплый свет.

Она покачала головой:

— Я тебе скажу, кто я, и ты всё поймёшь.

Сва тут же закрыл ей рот поцелуем:

— Не надо, я не мальчик.

— Совсем не то, подожди! — Лави отстранилась и закрыла лицо руками, а когда отвела их, он услышал другой, хриплый голос:

Я пришла в этот мир, чтоб исчезнуть,

в поцелуях чужих…

Сбилась, миг помолчала:

в поцелуях слепых раствориться.

Глупо верить, любить и молиться

на краю торжествующей бездны.

Закрыв глаза, она шептала всё тише:

Как расстаться мне с жизнью убогой,

улететь в синеву, словно птица?

Вижу всюду мертвенные лица,

слышу оклики смерти…

— …из гроба, — сквозь зубы выдохнула и в упор, мрачно глянула. Стало нестерпимо. Сва рывком поднялся, шагнул к окну, вплавил лоб в ледяное стекло и с силой зажмурился.

— Дальше там про Бога и ещё… — услышал за спиной. — Не хочу продолжать. Пойми…

Он обернулся, опять сел рядом. Лави прижалась к его плечу, провела ладонью по груди:

— Я должна была встретить тебя намного раньше, тогда бы я так не написала. После всех мэнов, которые у меня были — не обижайся только! — вдруг, под конец, встретился ты.

— Какой конец, ты о чём? — перебил он и, не замечая обиды, с ласковой силой тряхнул её за плечи.

Лави будто ничего не слышала:

— Встретился, когда уже страшно стало полюбить. А так ждала любви, всё бы за неё отдала. Но теперь не могу, ты со мной погибнешь. Лучше я одна…

Он закричал и вскочил с кровати:

— Это креза полная! Забудь эти слова! Забудь свои стихи проклятые!

— Забуду эти — будут другие, ещё хуже.

— Ты должна всё забыть! Все свои мысли чудовищные!

— А как забыть? Неужели не чувствуешь, что смерть всегда рядом?

— Нет, прошёл этот юношеский бред! Осталась только любовь, — Сва опустился на пол перед нею, ужасаясь своей догадке, спросил. — Ты что, на наркоте подсела? Скажи честно! У тебя клины. Брось, Лави, умоляю! Всё пройдёт, мы с тобой будем вместе. Я полюбил тебя, это навсегда.

Она опять сорвалась в бессильный плач:

— Раньше всё было так ясно. Просто, до ужаса. Я только ждала, когда всё кончится. И вдруг появился ты.

— И вдруг появилась ты! — с силой вскрикнул Сва. — Теперь всё будет по-другому! Любовь всё изменит, веришь?

Она жалко улыбнулась и замотала головой, не вытирая слёз:

— Я слишком далеко ушла. Слишком поздно. Невозможно любить, умирая.

— Почему, умирая? Не говори так, не мучай себя и меня!

Она долго смотрела в пустое окно, будто чего-то ждала или слушала в себе:

— Милый, мы ведь не навсегда родились — только на миг. На миг, как ты вчера спел мне, помнишь? С первого удара, ещё девчонкой, я почувствовала, что в жизни всё будет страшнее, что я не вынесу. Так и случилось, судьба моя такая. Если б ты знал… Для меня всё кончено на земле, почти всё, — она отвернулась и закончила ломающимся шёпотом: — Уже столько времени мои поцелуи — как в лицо смерти. Даже с тобой я не могу от этого избавиться. Нет сил жить.

По телу вместе со страхом прошлась летучая колкая дрожь, и Сва похолодел.

— Один монах сказал, что я порченая. Что блудница, грешница, что бесноватой скоро стану… Не знаю, как отсюда вырваться, от себя спастись, — глухо выдавливала она слова и вдруг залилась слезами: — Боже, помоги исчезнуть! Хоть в этом помоги!

— Не могу слышать! — закричал он, вскочил и закачался от неожиданной дурноты: — Тошнит что-то…

Сва не помнил, как и зачем оделся. Будто собрался по непонятному делу уходить из дома, но в последний момент застыл у окна, глядя вглубь комнаты. Лави сидела на кровати, опустив голову. Свесившиеся волосы наполовину закрывали лицо, грудь странно светилась в темноте.

— Что, стрёмно со мной? — посмотрела исподлобья, с тяжёлой усмешкой.

Он не ответил. Не одеваясь, Лави опять подошла, потянулась обнять. Потом передумала и села к столу, нащупала сигареты:

— Куда же ты собрался из собственного дома? А я винца выпить с тобой хотела. Или хоть чаю попить, — она выдохнула дым, рассеянно огляделась и покусала губы. — Жаль, травки нет, было бы в кайф… Ладно, я и так с тобою улетела, даже не верится.

Её нагота тянула и тихо корёжила тело, а душа цепенела, сжималась в бессильный комок. Сва слышал голос Лави, но почти не понимал слов:

— Видишь, я тебе уже всё отдала. И ничего другого, лучшего, у тебя со мной не будет. Вот в чём ужас… Всё бессмысленно. Нет никакого Бога, есть лишь глупые мечты о любви и счастье. Мне надоел этот абсурд, называемый жизнью, а тебе ещё нет. Разница между нами только в этом, только. А в остальном мы слишком похожи. И мне страшно за тебя. Не за себя — я уже давно всё поняла.

Перед глазами темнела, кружилась комната, и посередине сидела Лави. Он отвернулся. Хотелось, чтобы всё превратилось в идиотскую шутку, чтобы она расхохоталась, чтобы исчезла невыносимая тяжесть, повисшая в комнате.

— Ты бы оделась. На ведьму слишком похожа, прости, — прошептал Сва и закрыл лицо руками.

— Да, похожа, время от времени. Ты не первый, кто заметил.

— Хватит! Не могу больше! Ты всё придумала! — сорвался он на крик и сжал зубы, чтобы прийти в себя.

— А мне гнуснейшей придумкой кажется наша жизнь, понимаешь? Даже встреча с тобою — как насмешка, когда жить уже сил не осталось. Внутри всё сожжено. Моя нежность… Кому она была нужна? Только моё тело — как закуска после вайна. От него ведь, чёрт возьми, не убывает! Клёво, скажи? А? — она откинулась на стуле и зашлась в плачущем смехе.

Сва зажмурился, как от пощёчины, руки стали мелко дрожать:

— Что-то мне совсем тяжко стало. Пойду ну улицу, подышу, — пробормотал он и выскочил из квартиры.

Забыв о лифте, стремглав слетел по лестнице вниз. Хотелось сделать что-то непоправимое, разрушить какое-то проклятие, что-то ненавистное сломать в этом мире. Он бессильно вскинул кулаки к небу и неожиданно для себя побежал. На улице не было ни души. Светили никчёмные фонари. Истоптанный, разъезженный шинами снег то скользил, то хлюпал под ногами — детская площадка, кусты, дымящаяся яма теплотрассы, гаражи, соседний двор, опять кусты, дырявый бетонный забор, помойка, заснеженные автомобили, дома, дома…

Сжиженный холодный воздух с шумом втекал и вытекал из груди. Потемнело в глазах от изнеможения, и Сва перешёл на шаг, завершая большой бессмысленный круг. Сбоку показалась красная горящая зазубрина метро. По снеговой тропинке он пересёк знакомый двор — мимо стайки обугленных холодом деревьев, около беседки и обледенелой скамейки — и остановился.

— Наглоталась колёс, накурилась и шизанулась. На мраке съехала… Лучше не думать об этом, не думать ни о чём. Попробовать привести её в чувство, поцеловать, сказать «люблю». И больше никуда не отпускать. Мы вместе пойдём ко врачам. Я вытащу её, ведь есть же в мире что-то сильней наркоты!

Колотило в висках, рвалось наружу сердце. Сва схватился за грудь и вдруг понял, что сделать ничего не сможет.

— Она меня не послушает. И врачей тоже. Как с ней жить? Что делать?

Он не мог представить, что скажет Лави, и бессильно брёл прямо по снегу. У самого дома жалость к ней кольнула так сильно, что Сва остановился:

— Теперь это моя истерика… Но что я могу? У неё креза жестокая. Её лечить надо. А как, если ей жизнь в отврат? — и тут его полоснула по темени страшная мысль: — А если моя любовь, весь мир для неё — отголоски бреда? Если всё сожжено наркотой? Тогда ей только чудо поможет. Чудо, которого нет.

С этими мыслями, едва двигаясь, он повернул за угол. У подъезда на заснеженных ступеньках сидела Лави и смотрела в его сторону. Поднялась и пошла навстречу.

— Не хотела уходить, не попрощавшись. Хотя, что это меняет.

— Куда ты собралась? Сейчас… половина четвёртого. Пошли ко мне, чаю попьём, согреешься.

— Нет, я не вернусь. Поймаю тачку у метро и кончено.

— Я тебя никуда не пущу.

— Брось, ни к чему это.

— Нет!

— Силой что ли назад поведёшь? А что потом? Ты же погибнешь со мной. Зачем тебе?

— Тогда я погибну без тебя. Выбирай! — Сва схватил её за плечи.

— Я уже выбрала. И хочу, чтобы именно ты жил и любил. Любил всем сердцем, как ты можешь. Но не меня…

По её щекам текли слёзы, смывая остатки туши. Лави прижала к глазам носовой платок и быстро зашагала вперёд. Ледяной воздух сжал голову, заполнил тело. Коченея на ходу, Сва двинулся следом. До самого метро они не проронили ни слова. Там, на проспекте, Лави вышла на мостовую и застыла, глядя вдаль. Матово-чёрный асфальт серебрился под фонарями. Молчание стало таким тягостным, что он произнёс, дрожа в ознобе:

— Останься хоть до утра. Успокоишься, завтра всё увидишь иначе. Останься, Лави! Опасно ночью одной…

— Что? Что? — горько засмеялась она и повернула к нему заплаканное лицо. — Мне давно ничего не опасно.

— Давай вместе поедем, у тебя договорим, — он обнял её, погладил по мокрым щекам, поцеловал. — А если не захочешь, я вернусь на том же каре.

Сказал, не подумав, сразу пожалел и тут же услышал:

— Глупо это — провожать, возвращаться. Иди лучше домой! Что стоишь?

Тут он отшатнулся и закричал вне себя:

— Ты вместо придурка меня держишь, да? Зачем ты приехала? Зачем устроила это кино крезовое?! — вгляделся в её лицо, до крови прикусил губы, борясь со слезами: — Я для тебя просто никто, да? Да?!

— Ничего ты не понял, — прошептала она. — Не мог понять. К счастью.

— Нет, понял! Тебе срочно в психушку надо, лечиться! Насильно! Лави…

— А есть такая, чтобы вылечиться от этой жизни? Ты знаешь? — её глаза опять наполнились бархатистым нежным золотом — как тот, самый первый взгляд. — Я ведь хотела лишь попрощаться. С тобой, со всем на свете. Прости, Сва, любимый…

За их спиной урчал мотор. Она отвернулась и шагнула к притормозившему «Жигулёнку».

— До «Динамо»! — потянула приоткрытую дверцу.

— Я с тобой!

В ответ Лави сжала губы, замотала головой и с треском захлопнула дверь, будто говоря «нет». Мотор взревел, и неведомо откуда взявшаяся машина стала стремительно уменьшаться на чёрной дороге, на глазах превратилась в красный сдвоенный огонёк. Вскоре, нервно мигая, он двинулся в сторону и пропал.

Пошатываясь, Сва пересёк мостовую, постоял в тупом бездумье и побрёл домой.

Поздно утром на столе рядом с недопитым стаканом чая он увидел листок из её блокнота с запиской: «Про ведьму всё было неправда. Прости, любовь моя. Прощай. Навек твоя. Лави». Сел на стул, на котором ночью сидела она, перечёл прыгающую строчку и жестоко пожалел, что не догадался, даже не подумал взять у неё номер телефона.

В дауне

Весь следующий день Сва не мог придти в себя:

— Неужели она пришла только за тем, чтобы сказать «прощай»? В голове бесконечно повторялись, дробились в бессмыслицу её записка и последние слова: «попрощаться со всем на свете».

— Невозможно поверить. Она обкурилась, измоталась, в депресняк вошла. Как будто нет ни меня, ни её подруг — никого, кто её любит. У неё шиза глубокая, как ни ужасно. Одни стихи чего стоят. Вчера от неё таким ужасом повеяло. Немыслимо. Лави — умрана, умрада. В уме рана ада. Слышит зовы низов. Видит сны сатаны… Нет, я сам с ума схожу. Она же меня любит. Написала: «Навек твоя»… Верить в Бога смешно, но любить и не видеть в жизни никакого смысла — это же безумие, самое отчаянное! Какая-то адская отрава в мозгу.

От этих мыслей Сва сник. Вспоминал, как в день знакомства поразился её сияющим глазам и острой печали в их глубине.

— Что с ней произошло за какой-то месяц-полтора? «Порченная»… Монах какой-то наговорил ей, а она отчаялась. Придушить бы этого монаха! Мы все не ангелы, все порченные, а он — самый первый! Ясно, её доканали. Но кто? Как она, Лави, могла на наркоту подсесть? Неужели в системе? Нет, вряд ли. С такими, как Дик она не общается… Теперь она отовсюду уйдёт, замкнётся в себе. А потом возьмёт и кинется. Сегодня, завтра. Она уже на пределе. Ей жить нечем. Ей только любовь нужна, огромная, настоящая! Ничем другим её не спасти. Простить себе не могу… Сегодня же найду её телефон, приеду к ней домой и никуда без неё не уеду. Перевезу к себе, а там посмотрим. Надо будет, вместе пойдём ко врачам. Всё для неё сделаю. Её ведь никто никогда не любил, вот в чём ужас.

Сва валялся на кровати, где минувшей ночью задыхался, обнимая Лави, и мучался рядом с её призраком, вставал, бродил по комнате, садился к столу и, вглядываясь в потолок, шептал:

— Как я мог её отпустить? Испугался, подумал, что с ней не вынесу, не выживу. А не подумал, зачем вообще жить? Теперь, без неё? Лишь бы вытащить её из дома, оторвать от самой себя. Ничего не буду ей говорить, просто обниму и никуда не отпущу. Буду целовать, пока она мне не поверит. Она должна понять: всё только для любви создано — и весь мир, и наши две жизни! А если нет, то права она: кругом только мрак.

В знакомый подъезд он вошёл с мрачными предчувствиями и сразу понял, что Лави в парадняке не появлялась. Там всё было как обычно. Бренчала гитара, курили, целовались, вели заумные разговоры, лишь Мади с недоумением вгляделась в лицо Сва и вопросительно подняла брови. Но ни ей, ни кому другому невозможно было рассказать, что произошло в минувшую ночь.

— Народ, как можно Лави рингануть? Кто знает? — не выдержал Сва.

— А разве она тебе свой номер не дала? — удивилась Мади.

Он нервно помотал головой:

— Я позвонить ей должен, срочно!

— Чё ты так застремался, старик? — ехидно спросил Потоп. — Подожди, может, заявится ближе к ночи.

— Что-то случилось? — всмотрелась в него Точка.

— Я… — замялся Сва, — я ничего понять не могу. Она вчера скипнула. Неожиданно, в самом глухом смуре. Даже не успел её ринг записать. Боюсь, теперь надолго пропадёт, если не хуже…

— Через силу не напрягайся. Она и раньше неделями пропадала, а потом появлялась, — флегматично заметила Глори. — Это же Лави, герла немного глючная. Но её и такую все любят.

— Я ей позвонить должен! Поймите же вы, — настаивал Сва и оглядывался по сторонам, ища поддержки.

— Проблема в том, что Лави не велела никому свой номер давать, — заявила Точка и подозрительно посмотрела, но встретившись с его затравленными глазами добавила: — Ладно, я сама ей отрингую. Скажу, ты просил.

На следующий вечер Точка растерянно заявила, что телефон Лави не отвечает:

— Не представляю, что могло случиться? Если через пару дней не дозвонюсь, поеду к ней домой.

Дик многозначительно улыбнулся и отвёл Сва в сторону:

— Тихарь, а такую герлу клеишь. Реально на ней съехал? — поймав взгляд Сва, запнулся и произнёс с некоторым сочувствием. — Ну, не ты первый.

— Старик! — перебил его Сва. — Ты что-нибудь о ней знаешь?

— А что?

— Позавчера она, ни с того ни с сего, до крезов дошла и слиняла — резко, среди ночи. Стрёмно что-то. Ты бы её послушал. Впечатление, что она вот-вот кинется. Что Лави, правда, торчит? Или она по жизни такая?

Тот выпустил вверх колечко сигаретного дыма.

— Ладно, как своему лучшему фрэнду, расскажу тебе. Только не здесь.

Они сидели в одном из ближайших подъездов, на заледеневшем подоконнике, у самого чердака. Сквозь выбитый угол стекла в полутьму лестничной клетки втекал морозный пар, обволакивал бутылку портвейна и плавленый сырок. Но Сва не чувствовал ни холода ни тепла.

— Короче, прогон тут такой. Лави… — Дик долго водил в воздухе сигаретой и с пьяной усмешкой заглядывал ему в глаза, — балдёжная чувиха, но с глюками. Я от неё сразу отвалил. У неё фазер генерал гэбэ. Она с ним за бугром бывала, на инглише говорит, сингует классно, сам знаешь. Один штатник к ней в том году месяца два клеился. Она нам про него пару раз спичила. То ли мэридж хотел с ней замутить, то ли просто факнуть. Грины совал, презенты всякие, пока все свои дела в совке не завернул. Лави, похоже, его послала, хотя кто знает? Может, она в Штаты отвалить задумала, но обломилось?

— Не в этом дело, — Сва нетерпеливо мотнул головой. — Скажи, ты хоть понимаешь, почему у неё крыша временами едет?

Дик замер в пьяном раздумье, заглядывая в опустошённую бутылку:

— То, что она торчит — факт. Если по чесноку, не знаю, на одном пыхе или ещё на чём? Чува из другой тусовки базарила, уже года два назад, к Лави, вроде бы, один нарк прилип. Короче, полная гумоза. Она поначалу не врубилась, а потом, видно, слабо стало отшить. По фейсу мэн был вполне хипповый, на доске лабал и всё под неувязка несчастного-одинокого косил. Месячишко лав с ней давил, говорил, что ради неё на всех других забил, а потом затащил к каким-то гиббонам во флэтуху, типа стихи-песни послушать. Там все надринчались, Лави втихую накачали дурманом и сами круто заторчали. Мэн клялся, что случайно всё вышло. В общем, я так думаю, прошлись по ней толпой разок-другой. А на следующий день она веняки себе попилила. Ну, и сходу в крезуху залетела…

Выпитое вино с неожиданной силой ударило в голову. Сва сидел, скрючившись на подоконнике. Перед глазами плыли тёмные пятна, лестничные ступени, оконная рама, комок фольги. Очнулся он оттого, что Дик вдруг обнял его и поцеловал.

— Ты что? — отстранился Сва.

— Ну, как что? Разве ты не пробовал?

— Спятил?

— И не хочешь?

Сва поднялся, посмотрел в его странно улыбающееся лицо и вытер губы:

— Если ты для прикола, то дерьмово получилось.

— А говорил… Ну, смотри сам. Пусть для прикола, ладно. Тогда пошли.

Что он Дику говорил, Сва не понял, да и не старался. Из головы не выходил его рассказ о Лави, которому страшно, невозможно было поверить.

На следующий вечер Точка подошла к нему и хмуро сказала:

— Вот тебе телефон Лави, сам ей рингуй! Я дважды на её бабку напоролась и такого услышала…

— А с Лави говорила?

— Она её даже не позвала. Не знаю, что там у них? Похоже, дурдом полный.

— Ты же хотела к ней съездить?

— Смысл, если там бабка крезует? Езжай, если хочешь, адрес дам. Но тебя и в подъезд не впустят. Она же в генеральском доме живёт.

Лишь на второй день, после его бесчисленных звонков, трубку подняли и сразу опустили.

— Лави! — успел крикнуть Сва, но услышал в ответ короткие гудки.

Ещё неделю он с угрюмым отчаянием звонил в неведомую квартиру. С каждым разом становилось всё яснее — телефон отключён, дозвониться до неё невозможно. Изнемогая от догадок и предчувствий, Сва каждый вечер плёлся в парадняк. Вопреки разуму, он надеялся встретить Лави или, неведомо как, хоть что-то о ней узнать.

d. Нот

Жизнь безжалостно продолжалась, будто ничего не произошло. Не дрогнуло небо, не обмерли от горя люди, не затих на заснеженных улицах глухой шум машин. Бесследно проползла над городом ещё одна сумрачная неделя. Каждое утро начиналось в вечерних потёмках, время тянулось через непроглядный день похожий на бледный оттиск ночи. Сва вглядывался в потухшее серое месиво, висевшее вместо неба, ездил в университет, маялся на лекциях, тенью бродил по коридорам, шёл в библиотеку, пытался читать, не запоминая ни строчки, и, бросив, направлялся в парадняк.

Там всё было по-прежнему, и его мутило от тоски. Вместе с сигаретным дымом что-то болезненно оседало в груди. Говорить ни с кем не хотелось, но и распрощаться с парадняком, обрывая последнюю связь с Лави, не было сил. И потому Сва несказанно обрадовался, когда в один из вечеров встретил Нота. С ним было легко. В тусовке его считали флавовым мэном, не вполне своим, но ценили. Он учился в консерватории, слыл в знатоком рок-музыки, безотказно давал друзьям послушать диски лучших западных групп. Нот жил у родителей, но по этому поводу не переживал, даже приглашал кое-кого из друзей к себе домой. С ним Сва сразу сблизился и уже не раз заходил в гости. Мама неизменно усаживала их ужинать, расспрашивала Сва об университете и поминутно всплескивала руками:

— Только не говорите мне про рок-музыку и ваши тусовки! Слова-то какие ужасные, — а перед уходом в другие комнаты вздыхала: — Ничего, это пройдёт. Лишь бы вы людьми настоящими выросли.

В комнате Нота они забывали о времени, говорили обо всём на свете, пили крепчайший чай и, привернув звук, до полуночи слушали рок. Отец его был крупным музыкантом и чаще бывал не в Москве, а на гастролях, откуда привозил сыну на заказ любые диски.

— А сам ты что поделываешь? Как с родичами уживаешься? — как-то полюбопытствовал Сва, и Нот замялся:

— Пишу кое-что помаленьку, пробую себя… А с родителями проблем нет. Они у меня свободные консерваторы, я бы сказал. Отец мне говорит: «Ищи, но находи!» Покупает самые крутые вещи, но слушать отказывается, мама тоже — она в Гнесинке вокал преподаёт. Говорят: «кошмар», — Нот усмехнулся. — Понимаешь, у профессионалов к року отношение упорно отрицательное, даже у продвинутых музыкантов, кто не отвергает авангард. Я-то, в разной степени, принимаю всю музыку. Всю, понимаешь, начиная от фольклора, средневековья и классики. Но родители дальше Шостако-вича и Бриттена не идут. Правда, и это немало… Наливай ещё! Это гималайский, копчёный, ты такого явно не пробовал.

Сердце бешено колотилось от выпитого и услышанного. Сва листал, не читая, английские и немецкие альбомы по искусству, разглядывал готические соборы, византийские иконы, обложки незнакомых дисков, лица неизвестных композиторов.

— Всё-таки просвети меня, что сейчас происходит в рок-музыке, в авангарде? Ты же всё знаешь, — спросил небрежно, скрывая жгучий интерес.

— Скажешь тоже. Я знаю… — мгновенно включился Нот. — Знаю только, что классическая музыка умерла. И что энергия творчества давно перешла от остатков авангарда к новому мелодизму рока, основанному на фольклоре и на старом симфонизме.

Он перебирал потёртые конверты, будто протягивал Сва связку ключей от разных дверей и предлагал войти:

— В роке есть всё — и гениальные взлёты и провалы в полное убожество. Противоречий полно. Арт-рок, который я весьма ценю, и спейс-рок освоили технику не хуже авангарда. Взять, хотя бы, электронику, синтезаторы у «Tangerine Dream». Кроме пустых наворотов в роке есть настоящие находки. Например, у «Флойдов» — соединение пения птиц и органа в «Cirrus Minor» или эпизод с мухой, бьющейся о стекло, в «Ummagumma». И всё же… Как ни печально, авангард и рок лишены главного для меня — сакральности. Основ для неё нет. Вместо этого — полёт в запредельное, поиск неслыханной выразительности, почти магических звучаний. У «Дженезис», «Йес», у «Флойдов» есть классные композиции вроде «Onward», «Starship Trooper», «Soon», «Wind And Wuthering», «A Saucerful Of Secrets»… Впечатляет, даже если строго смотреть. Кстати сказать, «йесовские» вещи часто похожи на гимны, звучат, как молитвы. Но это особая группа, почти христианская по духу, хотя и с задвигами. В роке есть своя метафизика, которую упорно называют «психоделикой», к сожалению, больше тёмная, чем светлая. Есть до жути завораживающая красота, экстаз на грани небытия. А ещё — порыв отравленной души к небу, мольба невероятной силы. И тут же срыв в отчаяние, падение на дно и еще ниже, к адским безднам, увы… Недавно в который раз слушал «Stairway To Heaven» — ты ведь «Цеппелинов» знаешь, конечно. На чём держаться в полёте, если веры нет? На кислоте, которая мозг и душу разъедает? Почти, как и икону, кстати. Видел когда-нибудь результат? Мне приходилось — дотла, до мёртвой доски всё смыто. Я слушаю рок как музыкант, в слова не вникаю, для меня это просто английская заумь.

— Но ты же знаешь язык?

— Знаю, а как начнёшь вдумываться, или на пошлость нарываешься, или на мрак. Ладно, не будем об этом… В рок-музыке, именно музыке, есть немало реальных вещей. Хочу поставить тебе отрывок из «Timewind» Шульце, одного авангардиста, — вещь жутковатая, почти «песня смерти», — а потом «Awaken» — одну из самых светлых «йесовских» композиций. Сравни, многое поймёшь.

…Когда музыка стихла, Сва поднял голову и несколько раз растерянно моргнул.

— Ну, как? — полусерьёзно спросил Нот, не ожидая ответа.

— Если честно, Шульце, явно пугает, но как-то не зацепил. А с «Йес» я на время просто исчез.

— Естественно… — опустив глаза, он кивнул, помолчал и задумчиво произнёс: — Беда в том, что, в рок-музыке полно убогой попсы. Cлушать «AC/DC», «The Clash» или разные «пистолеты», когда косят под пьяных дебилов — или не косят, а так и есть, — невозможно и, кстати, ненужно! Так, познакомиться слегка, понять, что это тоже может кому-то нравиться, что человек безмерен ввысь и вниз. К счастью, в нашей тусовке «хард» и «панк» никому, кроме Дика, не катит.

— А почему?

— Потому, что Дик изнутри такой, приспущенный. Разве не видно? А «панк» — это, уже не музыка, а тупая долбиловка. Его суть— жажда беспредела, подростковая мечта о силе. Сам его дух фашистско-сатанинский. Одни названия чего стоят: «Hail Caesar», «Damned» и так далее. Как тебе? А знаешь их символы?

— Откуда?

— Кулак и окровавленный армейский ботинок! Неплохо для милых юношей и девушек?

— Мм-да…

— Вот именно. Может, из рок-музыки ничего в итоге не получится. Это начало огромного сдвига в культуре, а что будет потом, никто не знает. Но меня не это волнует. В какой-то момент я понял, что настоящая музыка — это не только творчество, это путь — в религиозном смысле. Её нельзя просто слушать, вести о ней разговоры, писать трактаты. Для истинной музыки на земле уже почти нет места. Она вся осталась в древности и средневековье, когда жрецы или священники голосом общались с Богом — то есть пели, а все прочие слушали и впадали в экстаз. Понимаешь, у неё иная природа, чем у других искусств. Звук, мелодия были раньше слова и останутся, когда слово смолкнет. Ты, наверное, читал в Евангелии: «В начале было Слово…»?

— Нет, если честно, но слышал. Ты хочешь сказать, что в начале был звук? Музыка была раньше Книги?

Нот прервался и сменил интонацию:

— В начале начал на земле была дословесная молитва — исток всякой музыки. На самом деле, слово «музыка» ничего не значит. Для меня, это самое тягостное слово — оно всегда скользит мимо сути. Сущность звучания неуловима, все нотные знаки, все термины для её объяснения, — что уже глупо — только дорожные указатели, сделанные слепыми в стране слепых. Дорога всегда была и остаётся невидимой, потому что идёт по человеческим душам. С душой соприкасаются все смыслы, всё высшее и низшее.

— Значит, по-твоему, в музыке, — прости уж за это слово, — смысл всех вещей?

— Для древних так и было. Даже Лейбниц ещё отваживался писать о «звучании мира». А потом всё исчезло. Я без конца думаю, почему? Когда в древних текстах говорится о начале вещей, о Логосе, Духе, Истине, Дао — говорится о том, что разные знатоки называют «музыкой» в газетных статьях. Или вещают по ящику. Я бы помолчал на их месте. Музыкальный звук — слишком тонкое орудие, им, наверное, никто сейчас не владеет. Это бесконечное в конечном, вечное в мимолётном, невещественное, пойманное мозгом и инструментом. И так далее. То, что мы называем «музыкой», для меня, — это путь к Богу, по которому Бог идёт нам навстречу. Вот, пожалуй…

— А если я не верю в Бога, о чём тогда говорить?

— Ты не принимаешь, как многие, слова «Бог», потому что, не веришь словам. Но я не о словах говорю. Вера может быть и бессловесной, как музыка — старинная, классическая, авангардная — любая, лишь бы от земли отрывалась. И молитва тоже. Для меня вера — это отпечаток бесконечного в подсознании. Нельзя услышать живопись, увидеть звук, познать истину негодными средствами. Орган веры — сердце, соединённое с умом. С помощью логики, философии, научного эксперимента её не опровергнешь. И словами никому не передашь. Тут нужна жизнь — музыка веры, если хочешь, а не только слово.

— Про какую веру ты говоришь? Про свою личную?

— Конечно. Для меня она вполне конкретна, заключается в православии.

— М-да?

«Именно заключается, как в тюрьме», — продолжил Сва про себя, но не стал обижать друга. Объяснения Нота удивили и слегка обозлили: их можно было отнести к любой религии. К тому же православие казалось ему слишком поверхностным и жёстким, мешало тому необъяснимому мыслечувству, которое он называл для себя «Богом».

— Допустим, хоть это и смешно, — насупился Сва: — У всех мозги не так мыслят, душа не так устроена, уши ничего не слышат, а православные верят правильно и потому постигают невыразимое и бесконечное. Но в кого верить-то? Почему именно Библия всё объясняет, а не индусские «Веды», например? Ты ведь, наверняка, Библию читал. Как ты к ней относишься? И вообще — к попам полуграмотным, безмозглым старухам?

— Да, я целый год её читал… — Нот не ответил на колкость. — У нас в семье был священник, от него осталось с полдюжины церковных книг и Библия. Честно скажу, в ней непросто смысл уловить, отделить небесное от земного. Но так не только в христианстве, кстати говоря, в других религиях тоже — священное смешивается с человеческим, немощным, иногда диким. И потом, пойми меня правильно, истина открывается не одним лишь православным, а всем, кто искренне ищет. Разумеется, всем по-разному.

— Слава Богу, — Сва кивнул с явным облегчением. — Я Библию только по цитатам знаю. Интересно, конечно… Но, может, не стоит трудиться — целиком её читать?

— Если ты ищешь истину и смысл жизни, прочесть нужно. Хотя бы для того, чтобы всерьёз подумать и сделать выбор. Какая без этого свобода, согласись?

— Пожалуй. Но как прочесть-то? Её ведь достать невозможно.

— А ты хочешь?

— Ну, неплохо бы… — заколебался Сва, — после наших разговоров. Нот слегка покраснел:

— Мама вряд ли даст из дома нашу Библию, к тому же надолго. Понимаешь, её нельзя читать залпом, как роман, изучать, как философский трактат. Раньше люди целую жизнь Библию читали, и так — уже второе тысячелетие. Но если хочешь, вот тебе, дарю! — он многозначительно посмотрел, отыскал на полке и протянул Сва маленькую книжицу в синем пластиковом переплёте. — Забугорное издание. Сунули мне на одной из тусовок, не помню, кто и где. Тут не весь Новый Завет, а только четыре Евангелия, но для начала тебе хватит. Только, осторожнее будь! В метро такое не читают, ты же понимаешь.

Сва изумлённо развёл руками и что-то пролепетал про «классный подарок». Нот отмахнулся:

— Брось, ясно же, что тебе это нужно… А сейчас ты должен кое-что послушать, — он поставил очередную пластинку: — Я тут самое важное выбрал.

Через несколько минут Сва стал изнемогать. Кто-то властно ломился к нему в мозг, кричал от тоски, изнемогал в страхе, медленно топил его в хаосе, сам тонул и звал всё глубже, в запредел. Но затем всё внезапно рассеялось, и с концом мелодии в душе возникла невыносимая грусть.

— Обломно как-то, — признался Сва, когда наступила тишина. — Такое отчаяние… Что это было?

— «King Crimson», в подарок от Лави получил, — Нот протянул диск. — У них немало отличных вещей: «Walking on Air», «The Power To Believe» и ещё мог бы много чего назвать — «Inner Garden», например. Но слишком много тоски, самой отчаянной, я с тобой согласен. Есть группы убойной тяжести, но Лави, как видишь, и этого хватило… Отец купил ей «Кингов» за бугром. Так, наобум, потому что Лави попросила что-нибудь новое привезти. Признавалась, что слушала всё до умопомрачения, но больше всего западала на самой последней вещи — «One Time». Она даже спела её однажды в парадняке.

— Последняя? Мне она тоже понравилась, хотя и очень грустная. Но остальное… Как Лави могла от такой безнадёги повестись?

— Тут дело не в музыке, старик, а в её душе.

Сва кивнул, закрыл глаза. Вспомнил прощальный разговор с Лави. Чтобы не понесло назад, в ту жуткую ночь, встал, шагнул к выходу, спешно пожал руку удивлённому Ноту и глухо сказал:

— Прости, что-то меня ломать от всего стало. Слишком устал. Пока. И спасибо…

Письмо на снегу

Тот разговор с Нотом Сва хорошо запомнил. Оценил и его подарок, хотя забугорную книжицу даже не открывал. Лави отовсюду исчезла. Ни на одной из знакомых тусовок о ней никто ничего не знал. Сва сходил с ума от мрачных предположений, но как-то утром, в непривычный час, ему позвонил Нот, и он услышал то, чего так боялся:

— Лави в психушку положили, вчера. И, скорее всего, надолго. Подозревают суицидный комплекс, — добавил после вздоха: — Теперь халаты её просто так не выпустят, до упора залечат. Представляешь?

В тот же вечер, страшась своих мыслей, Сва примчался к Ноту домой и тут же начал:

— Не знаю… Но боюсь, всё это из-за меня случилось.

Сбиваясь и часто замолкая, он принялся рассказывать об их последней встрече с Лави. Едва начав слушать, Нот покачал головой и прекратил его самоистязание. Встал и начал расхаживать между окном и дверью:

— После твоего рассказа немного понятней стало. Уверен, ты её никак, ничем… — он пристально глянул и отвёл глаза. — Я от её бабушки узнал. Лави в сильнейшем кризисе, в последние дни никого не хотела видеть, отцу устроила жуткую сцену, отказывалась от лекарств, от еды. С каждым днём всё хуже было. Пришлось насильно везти её в больницу, где-то на Яузе находится. Думаю, что к лучшему, иначе, вполне возможно, повторилась бы та чудовищная история…

— Это с венами? — встрепенулся Сва.

— Да.

— Скажи, почему она это сделала? Что вообще с ней происходит, ты знаешь?!

Нот скорбно скользнул взглядом по его лицу, сел в кресло, помолчал:

— Я знаю Лави два с лишним года. И всегда за неё боялся. Мы одновременно вошли в систему. Я — через музыку, а она… — он прервался, их взгляды опять схлестнулись, — она тебе что-нибудь о себе рассказывала?

— Почти ничего. Слышал, что живёт в генеральском доме, с бабушкой. Провожал её один раз, на «Динамо». Говорила, что любит поэзию. И что в её жизни один мрак, что жить не хочет… — Сва уставился на друга больными глазами: — Почему так, ты хоть понимаешь? Лави в крезу из-за наркоты попала? Или из-за меня?! Скажи!

Лицо Нота помрачнело, он снял очки, опять надел, вздохнул:

— Не знаю. Послушай и сам понять попытайся… Отец Лави, правда, генерал. Из полисов или с Лубянки, мне неведомо. Года два или три назад, после смерти её матери, ушёл к молодой жене, чуть старше Лави, и с тех пор у неё с тёщей почти не бывает. Лави от такой жизни давно плющит, но первый раз она вошла в депресняк — до крезов, понимаешь? — совсем не из-за отца. Её бабушка маме моей по дружбе рассказала — они давно на классической музыке сошлись и к тому же в одну церковь ходят, но не важно, — Нот остановился у окна и медленно провёл пальцами по заиндевевшему краю стекла. — Знаешь, у меня до сих пор кровь леденеет… Лави было восемнадцать, только что в Ин-яз поступила. Красивая, умная, все в неё влюблялись. Один художник тоже влюбился, немного безумный, как бывает у талантливых людей. Добрый был, много старше неё и, как видно, очень одинокий. Дарил ей свои рисунки — симпатичные пейзажики с церквушками-деревушками — и всё хотел её портрет написать, умолял в мастерскую к нему прийти, позировать.

Она отнекивалась, смеялась. То ли он ликом ей не показался, то ли считала его шизиком, то ли папа не одобрил — неизвестно. Когда Лави дала ему понять, что знакомство закончено, он, — его звали, кажется, Сигарёв — словно с ума сошёл. Начал носиться по Москве, по друзьям, знакомым. Накануне Нового года стал всех обзванивать и умолять, чтобы к нему в гости приехали, хоть кто-нибудь. Никто не понимал, что с ним, но не придали значения. Одни отказались, кого-то дома не было, кто-то сказал, что приедет сразу после праздников. И к себе его тоже никто не пригласил. Такие друзья оказались… А после Нового года, когда начали к нему названивать, выяснилось, что он пропал. Мастерская открыта, а его нет. Много дней его искали — с милицией, в розыск объявили. И нашли в лесу, недалеко от Москвы, насмерть замерзшим. Говорят, рядом на снегу валялась папка для рисунков и лист с начатым женским портретом. На нём карандашом было косо написано много раз одно и то же: «А любовь не умирает. А любовь не умирает…» Представляю, такие корявые, друг на друга налезшие буквы.

Сва шумно выдохнул и, согнувшись в кресле, закрыл лицо:

— Ужас! А Лави?

— Она об этом ничего не знала. Но через какое-то время её, как свидетельницу, на дознание вызывали. Рисунок этот показали, а она в нём — представляешь? — себя узнала! Или ей померещилось? Трудно сказать. А еще эти предсмертные каракули… В общем, через пару дней Лави в крезу загремела. Выписалась, впала в глухой смур, ушла из института, всё забросила, держалась только на таблетках. И тогда одна подруга привела её в парадняк. Тут у неё новая жизнь началась. Из тусовок не вылезала, на гитаре начала играть, петь, песни сочинять, стихи. Все её сразу полюбили…

Нот отошёл к окну, голос его дрожал:

— Она слишком доверчивая была. А после истории с этим художником всё боялась кого-нибудь обидеть. Всех любила, в больницы к знакомым ездила — прямо сестра милосердия. Непостижимо! Добрая, красивая, тонкая необычайно, а напоролась на мерзавца. Мелькал тогда у нас в парадняке тип один, клеился к ней. Можешь догадаться, что он с ней сделал, если она опять в психушку залетела, и уже надолго, месяца на три. А потом… Я чувствовал, что она на наркоту садится. Сколько раз пытался её отговорить, хотел помочь, другом хотел быть. Не вышло. Понимаешь, она сломалась. От боли.

Нот прервался и бессильно cмолк.

— Значит, всё началось задолго до меня, — произнёс Сва и мрачно спросил: — Скажи, а что это за история, в которую она год или два назад попала?

— То есть?

— Дик говорил, вроде бы её несколько ублюдков, сообща…

— Кому ты веришь? — Нот поморщился и замотал головой: — Если б такое случилось, её отец всех бы по стенке размазал. Нет, ей и одного урода хватило. Такая вот чудовищная судьба…

Проснувшись среди ночи словно в разгар дня, Сва, щурясь от слёз, представил по кинофильмам и книгам, как Лави насильно вкололи дозу транка, погрузили в крезовоз и привезли в больницу-тюрьму с женской охраной в белом и решётками на окнах.

e. Дом на Яузе

Первая утренняя мысль была немедленно ехать к Лави и попытаться её повидать, хотя бы передать записку и букет цветов.

— Нот, ты знаешь фамилию Лави, её цивильное имя? — телефонная трубка прилипла к вспотевшей руке.

Слушая сонный голос друга, Сва едва сдерживался от нетерпения.

— А что ты надумал?

— Хочу к ней в больницу поехать.

— Вряд ли получится.

— Почему?

— Я слышал, к тем, кто там, только близких родственников пускают.

— А друзей, самых близких?

— Не уверен. Ты когда-нибудь бывал в таких заведениях? То есть, навещал кого-то?

— Нет.

Нот вздохнул:

— Лучше для начала с её бабушкой посоветоваться, она-то к Лави точно ходит.

— К чёрту бабушку! Лави там загибается! — сорвался Сва, но тут же опомнился. — Прости.

— Ты хоть представляешь, где больница?

— Нет, подскажи! Где-то на Яузе, ты говорил.

— Да, надо на метро до Преображенки ехать. А в каком она отделении? Ты же не знаешь.

— Разберусь. Спрошу у кого-нибудь, у главврача, не важно.

— Это ведь женское отделение, вряд ли тебя туда пустят.

— Она же не среди буйных. Неужели нельзя букет цветов передать, издалека пару слов сказать? Это же бесчеловечно. Каково ей там, представь!

— Предельно тяжело, что говорить… Сва, дорогой, раз надумал, поезжай, вдруг получится. А когда вернёшься, позвони. Нет, я сам тебе позвоню. Записывай имя и фамилию!

Сва захлопнул блокнот и тут же оборвал разговор:

— Спасибо, пока!

Целый час в центре Москвы он искал свежие цветы. Шёл январь, и до грузин с мимозами было ещё далеко. На улицах порхали редкие снежинки. Лишь в одном цветочном магазине ему, что-то разглядев в лице, вынесли комнатную фиалку — бледно-голубую, трепетавшую в маленьком горшке. Неся цветок за пазухой, словно котёнка, Сва замедлял шаги и время от времени дышал на лепестки, оберегая от мороза. В метро расстегнул куртку, взял фиалку на руки и попытался уловить её запах. Пахло землёй — весенней, только что оттаявшей. Улыбнулся, отгоняя печаль:

— Принесу ей первую проталинку — в знак надежды, пусть не с подснежником, а с фиалкой.

Как найти психбольницу, подсказал полис и внимательно проводил взглядом. Сва бродил между корпусами, глядел в незрячие, зарешёченные изнутри окна. Впервые в жизни был он в подобном месте. Отовсюду веяло тихой неведомой жутью, казалось, вот-вот из-за оконных стёкол, из дверей, из-за угла раздадутся душераздирающие крики. Между зданиями потерянно ходили по снеговым тропинкам одинокие люди, а прямо навстречу шла женщина в шубе, её голова была нелепо закутана в шаль. Она остановилась, повернула к Сва лицо со страдальческими, слёзно-серыми глазами в коричневых глазницах и спросила:

— Скажите, когда наступит весна?

— Э-э… — замялся Сва, испуганно вглядываясь в странное лицо.

— Вы тоже не знаете. Никто не знает.

Она отвернулась и медленно зашагала дальше. Стало не по себе.

— Надо было сказать, что скоро, цветок показать, — мучался Сва и не мог понять: — Кто эта женщина? Глаза, как у мученицы. Почему она здесь ходит? Неужели и Лави станет такой? Или уже стала?

Секретарша главврача оборвала его на второй фразе и отправила в приёмное отделение. Едва он открыл там рот, женщина в белом халате раздражённо крикнула, будто давно была с ним знакома и в который раз гонит прочь:

— Не понимаю, чего вы от нас хотите? Здесь приёмное отделение, здесь больных нет!

Пришлось долго молчать, умоляюще блистать глазами, перетаптываться у входа и ждать её милости. Пахло хлоркой, в душном воздухе запах цветочной земли бесследно пропал.

— Ну, что стоите? Не надоело? Вы кто ей, родственник?

— Близкий… — двусмысленно ответил Сва.

— И не знаете, в каком отделении лежит?

Сва помолчал и опять просительно глянул:

— Так получилось. Отец с ней не живёт, мать умерла и бабушка заболела. Лучше было их не беспокоить.

— Идите, в восьмом она!

Через дверь восьмого отделения на него долго взирал железный глазок со стеклянным подвижным, пугающе зрячим зрачком. Грубый женский голос недовольно и глухо выспрашивал, зачем и к кому он пришёл. Потом дверь открылась, и толстая санитарка сердито глянула на Сва выпученными глазами:

— Цвиты ни принимаим, тока еду.

— Ну, пожалуйста, возьмите! Она — моя невеста, — добавил он сходу. — Весна ведь скоро.

— Што удумал. Цвиток принёс. Атчудил, жиних, — удивлённо пожевала губами санитарка и ещё раз оглядела его с головы до ног: — Сам-та ни атсюдова? Нибось, бывший?

— Это фиалка, смотрите какая! — Сва невозмутимо улыбнулся в ответ.

— Ладна, пазаву. Тут врачи всё ришають. Сиди здесь, — она указала на один из шатких стульев около покрытого кухонной клеёнкой стола.

Сва присел рядом с дребезжащим холодильником и поставил цветок на стол. Стареющая женщина в белом несвежем халате, с напряжёнными глазами на бескровном лице вышла из-за двери, посмотрела на цветок и, уже более пристально, на Сва:

— Вы её брат?

— Я её жених, по сути… — поднялся он со стула.

— Понятно, — женщина помедлила, ещё раз кольнула взглядом: — Должна вас огорчить. Свидания с больной возможны только для членов семьи, для самых близких.

— Но она ведь почти одна. Семьи-то, по сути, не осталось. Мать умерла, отец ушёл к другой, бабушка болеет. Мы с ней должны были вскоре пожениться.

— Понимаю, но в её состоянии она не может видеться ни с кем другим.

— А что с ней? Очень плохо?

— Лечение идёт трудно, — уклончиво ответила врач.

— Ну, хоть на минутку повидаться с ней можно?

— Нет, я вам уже объяснила, молодой человек.

— Я для неё фиалку принёс. Передайте, пожалуйста! Это будет для неё как лекарство.

— В отделение передавать цветы строго запрещено. Тем более в горшках.

— Но почему?

— Ваша… невеста, как вы говорите, не должна видеть ничего, что может её взволновать. Ей сейчас очень трудно. Понимаете?

— А записку можно написать? — Сва потянулся к блокноту.

— Записки больным передавать запрещено, категорически!

— Ну, если ничего нельзя… Возьмите хоть вы себе этот цветок! — отчаянно глянул на неё Сва: — Назад я его не понесу.

— Хорошо, пусть на столе остаётся.

— А она сможет его увидеть? Хоть случайно?

— Не думаю, прогулки ей пока запрещены.

— Скажите, надолго она у вас?

— Ничего не могу сказать.

— А если я через пару дней… через неделю приду, вы разрешите с ней повидаться? Я еду ей принесу, фрукты.

— Еды у неё предостаточно. Ей отец через день разные деликатесы пакетами носит.

— Вот как? Отец приходит… — Сва удивлённо замолк. — А если через месяц придти?

— Не знаю, что будет через месяц. Но, повторяю, посещать её могут только ближайшие родственники. Вы к таким не относитесь.

Вам понятно?

— Значит, бесполезно приходить?

— Абсолютно. Лучше наберитесь терпения. И скажите спасибо, что я не вызвала охрану и не спросила ваших документов. Да-да! Вы ведь понимаете, о чём идёт речь, о какой уголовной статье?

— Но я же…

— Всего доброго.

— Вам также, — едва выдохнул Сва.

— Спасибо за цветок, — неожиданно, без улыбки, кивнула врач и скрылась за дверью.

Ему показалось, что напоследок в её взгляде мелькнула не угроза, а слабый отсвет человеческого сочувствия.

В тот же вечер они долго говорили с Нотом по телефону и поочерёдно тяжко вздыхали. Обоими владели тягостные мысли, о которых не хотелось говорить вслух. Но под конец, перед тем как сокрушённо опустить телефонную трубку, Сва вновь услышал слова, от которых его шатнуло и прижало к стене:

— Ясно одно, после больницы её надолго запрут в папиной квартире. И неизвестно, увидим ли мы её вообще. Теперь о ней можно только молиться.

f. Душа в свободном падении

О каких молитвах говорил Нот, этот милый чудак? Кому, зачем нужна эта чепуха, когда на душе мерзко от звериной тоски, бессилия, жалости к Лави и самому себе? Халаты вытравят из неё всё живое, превратят в убожество без пола и возраста, доведут до предела, за которым тенями бродят неведомые существа. Ужас — столкнёшься с нею лоб в лоб, а она тебя не узнает, даже не заметит. И будет где-то жить — долго, бессмысленно, как комнатное растение. Та, благодаря которой так ослепительно вспыхнула жизнь, неизвестно когда вернётся. Да и кто вернётся вместо прежней Лави, с её горькой, такой желанной любовью?

Восторженное пространство, разом открывшееся в груди для неё одной, заполнялось тяжёлой, пыточной болью. Сва было всё равно: спиться, вслед за Лави сойти с ума, сторчаться — лишь бы исчезла невыносимая тяжесть или попросту кончилась жизнь. Никого из друзей и знакомых не хотелось видеть. В жалкую пыль распадались прежние убеждения. Надвое раскалывался мозг, двоилось сознание, отказываясь осмыслить происходящее. Он не в силах был противостоять новой, мрачной одержимости, пытался выжить, как получится — стиснув зубы, закрыв глаза, махнув на всё рукой. Искал беспамятства, бесчувствия, забвения любой ценой.

В эти дни в тетрадке для записей появились полторы исчёрканные страницы криво бегущих строк:

Смешно называть страсть безумием или как-то ещё. Никаких объяснений для неё нет. Всё придумано после, искажено рассудком. Тело боится слов, не понимает, жаждет провала в бессловесное, в миги иной жизни. Все слова от ума, а тогда наружу рвётся чистая заумь. Голова освобождается от мыслей, тело — от души. Почему, кем в нас заложено это влечение, которое и знать не хочет никакой любви? Почему плоть ликует, а сердце безмерно скорбит? Будто ты в очередной раз умер, и вместо тебя живёт другой человек, тянется к женщине, позабыв всё на свете — прежнюю жизнь, любовь, знания, поиски истины? Неужели мгновения выхваченного у природы блаженства важнее всех усилий духа? Взрыв телесной одержимости ценнее любой мудрости? Почему? Потому что тайна жизни выше нас, выше любви и греха? Жизнь начинается будто случайно, в ослеплении страсти, а нас, как своё покорное средство, отбрасывает прочь. Это непостижимое, сладостное проклятье приходит в юности — незаметное, как будущая болезнь. И вот ты уже другое существо. Тело опьяняется неведомой жаждой, сбегает от разума в дикий мир и не желает возвращаться. И по-другому жить не хочет, не может, страдает, сводит с ума, требует полной власти! Пусть лишь на несколько обморочных минут. Этого достаточно, чтобы поколение за поколением воспроизводить себя, ускользая от сознания и воли. От кого она, эта чёртова плоть, втиснутая в сердцевину естества? От Бога? Поцелуй, объятия, нелепые движения больших детей. И вот она — это я, я — это она.

Несколько порывистых вздохов, жидкая жизнь рвётся наружу и плавит сознание. Но стоит открыть глаза, увидишь, как из неимоверного далека бессмысленно взирает на тебя чужая, забывшая себя душа.

Против воли Сва вспоминалась череда похожих на юношеский ночной бред любовных встреч, в которых слепыми рывками жило одно лишь тело. Всё началось почти случайно, от отчаяния, когда внезапно и мучительно умерла его первая, три весны длившаяся любовь. Но озаренное восхищение, которое он жаждал обрести, не возвращалось, бесследно таяло в чужих глазах, терялось в одинаковых поцелуях, торопливых объятиях, пустых словах. В один из дней он понял, что нужно остановиться, омертветь и, медленно оживая, вновь начать искать ту, без которой жить не имеет смысла. И она появилась. Но сразу же, будто околдованная неведомой силой, выскользнула из объятий, ушла в нескончаемую ночь, туда, где безумие тьмой восходит из-за края земли и до самого неба заполняет мир. «Лави не вернётся!» — ужасался Сва своим предчувствиям, не желал им верить и не знал, как жить дальше.

Всё опять рухнуло, и его понесло по бессмысленному кругу. Он это понимал и мучался из-за своей скрытой ото всех жизни, в которой ни разум, ни душа почти не участвовали. Каждый раз рядом с очередной знакомой в нём на несколько мгновений оживала тоска о потерянном счастье. Погружаясь в печаль, содрогаясь от мучительного, блаженного недуга, обречённо и неистово бился он в женском лоне, словно в нескончаемом тупике, пытаясь вырваться к настоящей любви, к истинной свободе…

Все его новые подруги были далёки от хипповых тусовок. С первой, которая в шутку называла себя «художницей тела», он встретился в выставочном зале на Кузнецком. Стоя рядом, они пару минут разглядывали полотно с налётом модного полузапретного сюра. В каштановых волосах незнакомки вилась чёрная бархатная ленточка, похожая на хайратник.

— Вам нравится эта картина? — не удержался Сва.

— Не очень. Хотя любопытно, — она улыбнулась и многозначительно сверкнула глазами: — Я работаю интересней.

Через день художница, оседлав его, металась на диване своей мастерской, а Сва всё больше овладевала знакомая, приторная жуть. Пахло краской, пролитым вином и сигаретным дымом. В углах стояли сдвинутые холсты, на мольберте проступал начатый мужской портрет, на стене — лист ватмана с беглым, жёстким рисунком обнажённого натурщика.

— Я ведьма, — шептала она, — ты не знаешь, что это такое. От мужчин я беру силу, но взамен даю гораздо больше. Даю огненную страсть, дарю красоту моего тела — пусть восторгаются! Видишь? Это самое прекрасное произведение всех искусств.

Лицо её казалось грубоватым, но глаза полные пронзительной синевы, притягивали с неодолимой силой. Никто раньше не прикасался к нему с такой уверенной лаской. Руки легко скользили по волосам, лицу, вылепливали шею, плечи, грудь… Она была неотразима и, конечно, это понимала. Но Сва изнемогал, упорно избегал её взгляда, блуждающего без признаков мысли, и чувствовал, как стремительно раскаляется плоть.

Тело и душа разделились и, после мгновенного обморока, вновь соединились. Кто она, эта странная женщина? Художница поцелуев и объятий. Нагое лицо, голые губы, испарина страсти в глазах… Он гладил каштановые волосы, усыпанные золотистыми мазками завитков, целовал прориси подкрашенных глаз, литую грудь, где трепетали два розовых венчика, до одури вдыхал запах духов с примесью пота и терял рассудок.

Дня через три они встретились опять, и Сва заметил на её шее странный латунный крестик с нижней частью в виде фаллоса, округлёнными концами и треугольным ушком.

— Что это за крест?

— Ты не знаешь? Древний знак мужчины.

— Как это?

— Знак начала жизни.

— А я подумал, ты православная.

— Хх-о! Если хочешь, моя вера возникла много раньше христианства. Она вообще самая древняя на земле — внутри всех религий.

— Это что за вера такая?

— Та, которую первой узнала Ева и потому стала женщиной, а Адама сделала мужчиной. И они родили всё человечество. Неплохо?

— А сами умерли и вслед за ними все стали умирать. Так что ли? Если по Библии…

— Да, но зато люди научились любить всем существом, а не как дети. Хочешь, я тебе его подарю?

Сва заколебался и покраснел:

— Нет, лучше сама носи.

— Ну да, тебе это не нужно. О-о, как бы я хотела стать мужчиной!

— Зачем?

— Чтобы оплодотворять женщин, доводить их до экстаза.

— И всё?

— А разве этого мало? Иначе жизнь замрёт, как в монастыре.

— Боюсь, ты бы всех женщин распугала. Они выживают лишь там, где есть нежность — как рыбы в воде.

— Ничего ты не понимаешь. Нежность — это слабость. Ненавижу слабых! Женская душа безмерно одинока. А каждый мужчина, нет, каждый оргазм — это открытие самой себя. И наоборот, понимаешь? Ко мне устремились бы все истинные женщины, страстные, бесстрашные. Весь ужас в том, что таких мужчин почти нет.

— А те, что есть, тебя не устраивают?

— За редким исключением, — усмехнулась она и глянула на Сва, — особенно, когда этого не знают.

— Ты что хочешь сказать? — замялся он.

— Сразу видно, что ты русский.

— Не понимаю, какая связь?

— Ты ищешь любви, которой нет. Но есть гораздо большее — молитва плоти и души. Каждое соединение с другим, с другой — это мольба. Тебе не понять, а я кровью это чувствую.

— А ты разве не русская?

— Неужели не догадался, кто я?

— Нет, даже не думал, — усмехнулся: — Кто?

Она сверкнула взглядом:

— По матери я еврейка.

— Теперь вижу. У тебя глаза какие-то особенные, красивые — на грани безумия.

— Я знаю.

Сва глянул пристальнее:

— Скажи, а к кому эта молитва? К Богу что ли? Или друг ко другу?

— Неужели не понимаешь? Кто нас такими создал? Того и надо просить.

— Допустим… А о чём просить?

— О том, чтобы жить — мне, тебе, всем, кто с нами. Только и всего! — сказала она без тени улыбки. — Не ищи вечной любви. Глупо. Есть только страсть — мудрая, древняя, священная, без которой жизнь невозможна. Не всем эта страсть дана — лишь избранным. Ты ищешь женскую душу, сам не знаешь где, а она скрыта в женском теле, как мужская — в мужском.

— Значит, души без тела не бывает?

— Пока тело живо, нет. А потом уже неважно.

Они встретились ещё раз. Её неистовые ласки вызывали пресыщение. После бешеных ураганов хотелось томительного обморочного тепла, лёгкого солнечного удара. Но она не унималась, ничего не замечала.

— Я хочу написать тебя обнажённым. Да не пугайся! Поясной портрет. Мне важны твоё лицо и глаза, огонь желания, а не что у тебя там… И работать я тоже буду голой.

— Неплохая идея. Но с твоей фантазией тебе и натура не нужна.

— Нужна, неужели не понимаешь? — в её глазах бушевала страсть, едва скрытая усмешкой. — Ничего, поймёшь в процессе.

— Давай, в другой раз, — с трудом удержал её Сва.

Через день она позвонила и пригласила в мастерскую посмотреть его начатый портрет. Он долго отнекивался, искал всякие причины, чтобы отказаться.

— Если не хочешь меня видеть, так и скажи! — резко прервала она разговор, замолкла и вдруг расплакалась: — Я тебе глупость сказала в прошлый раз. Забудь. Никого я не хочу рисовать. Я просто хочу тебя видеть. Да, я странная. Это потому, что у меня никогда не будет детей. Никогда! Это проклятье, понимаешь? Приезжай, мне ничего от тебя не нужно. Только немного тепла, — она стала рыдать и повесила трубку.

Сва бросился искать её телефон, открыл блокнот и замер.

— Немного тепла. Ей этого, явно, не хватит. Мне тоже, мне нужно всё. Вместе с телом нужна душа — да, она это точно угадала! — но душа, которая не в глубине тела, а где-то над ним, между губами и небом… Она с ума сходит, потому что детей не может рожать, кричит о каком-то проклятье. Я с ней дня не вынесу, лучше сразу расстаться. Как же её имя? Не важно, в конце концов. Ведь это была обычная случайная встреча, маленький несчастный случай.

На этом их знакомство оборвалось. Больше недели Сва боролся с искушением ей позвонить. Странные речи и страдающие глаза художницы не выходили из памяти.

— Молитва плоти. Скорее уж, заклинание смерти. Слепое, первобытное, сладострастное исступлёние. Ведь жить-то остаёмся не мы, а наши дети — вот в чём ловушка. Смысл в том, чтобы родились эти, хоть и родные, но совсем другие существа и выросли за наш счёт. Не понимаю, в чём проклятье — не иметь детей? А Лави, а другие герлицы? Таких людей полно. И я с нею был бы бездетным — неужели так же страдал бы? Нет, такой мистики мне не постичь.

Несколько раз возвращались к нему эти мысли, и Сва неуклонно гнал их прочь. Почти сразу у него возникло новое знакомство и вскоре закончилось. Потом было ещё несколько встреч, одна ничтожнее другой.

Вычитание чувств

Это была студентка с истфака. Они столкнулись у кассы университетской столовой, Сва растерянно шарил по карманам, собирая мелочь, чтобы расплатиться за обед.

— Надо же, кошелёк дома забыл, — виновато улыбался он кассирше, — только двадцать две копейки набрал.

— Молодец какой! Тогда не ешь. Ставь всё на место! Завтра приходи, когда кошелёк найдешь.

— Смеётесь? Ну, хоть суп и гарнир можно взять? Есть то хочется.

— На суп с гарниром тебе не хватит, — замысловато ответила кассирша.

— Хотите, я вам рубль дам? — услышал он за спиной голос и обернулся.

Девушка похожая на отличницу из провинции смотрела с улыбкой, но в небольших карих глазах таилась застарелая грусть.

— Взаймы, — добавила, поколебавшись.

— Ну, если в долг, то — спасибо. А то бы голодным остался, — Сва благодарно посмотрел на неё. — Я вам завтра же отдам.

— Да ладно… — опустила глаза девушка и поправила чёлку.

Обедали они вместе и тут же договорились, что деньги он занесёт к ней в общежитие послезавтра, около восьми вечера.

Она была хорошенькая, приехала откуда-то с Дальнего Востока. Рубль положила на тумбочку, застенчиво улыбнулась и предложила чай.

— Вы продолжаете заниматься моим питанием, — весело глянул на неё Сва и неожиданно остался, хотя собирался ехать в библиотеку. — Никогда ещё не пил чай в женских общежитиях. Вы тут одна живёте, я вижу.

— Нет, просто соседка к подруге уехала. До завтра.

Он был абсолютно трезв, но на следующий день не мог вспомнить, как оказался в её постели. Она отворачивалась и молча, будто протестуя, отталкивала руки, когда Сва снимал её нелепую мамину одежду. Но сразу затихла в объятьях. Всё произошло так, словно они давно были знакомы. Она то задыхалась, то всхлипывала и, целуя всё сильнее, гладила его плечи. Среди ночи тихо коснулась щеки:

— Ты ничего не заметил?

— Нет, а что? — просыпаясь, сонно выдохнул он.

— Я до тебя была девушкой.

Сва решил, что она хочет выскочить замуж и прописаться в Москве. Насторожился, но сразу расстаться с нею не смог. После этого они несколько раз встречались у него дома. Она оставалась на ночь, и с каждым разом её ласки становились всё настойчивее.

— Дай, я поцелую тебя, там, — шепнула в один из приездов и сползла под одеяло.

— Нет, умоляю… — Сва обмирал и тихо неистовствовал оттого, что женские волосы щекочут живот и его тело больше ему не принадлежит.

Он чувствовал какое-то постыдное, восхитительное унижение и недоумевал: «Зачем это ей? Чтобы получить надо мной власть?»

— Невозможно, нет, — стонал в подушку, выворачиваясь в сладостных судорогах.

Наутро он не мог смотреть ей в глаза, отстранял её губы и руки. На лестничной клетке она расплакалась и умоляюще ткнулась лицом ему в грудь:

— Почему ты стал такой? Что случилось?

— Давай лучше расстанемся. Я провожу тебя, до метро.

— Я тебе больше не нравлюсь, да? — всхлипывала она.

— Нравишься. Не в этом дело.

— А в чём? В чём?!

Всю дорогу Сва страдал от тоскливого онемения и ничего не мог с собой поделать. Она пыталась его обнять, что-то говорила. Он лишь нетерпеливо вздыхал и, чтобы её не обжечь, отводил в сторону руку с сигаретой, в вестибюле метро промолвил, глядя в пространство:

— Как ты думаешь, почему за всё наше знакомство мы ни разу не сказали друг другу «люблю»?

— Я ждала от тебя! Ждала! Я боялась первой сказать.

— Но ничего другого ты не боялась. Как можно любить, начиная снизу?

Она подавилась плачем, прижалась щекой к его плечу.

— Прости! Я дурочка, я хотела… хотела стать к тебе как можно ближе.

— Понятно… Что ж, может, ещё встретимся, — сказал он ничего не значащую фразу, чувствуя, что лжёт ей и себе. — Счастливо!

Отвернувшись, он исчез в людском потоке и сквозь шум услышал крик:

— Я люблю тебя, слышишь!

Вздрогнул, но не обернулся.

— Невозможна такая любовь, — шептал и брёл домой. — Когда нет никакого «потом», никакого будущего. Дурочка, конечно. Или просто любопытная, наслушалась подруг. Но как с такой жить? Вместо любви одинокая постель вдвоём.

Целый день, вечер, ночь и ещё несколько дней, вечеров и ночей Сва вспоминал её прощальный крик и не мог отделаться от угрюмой тоски.

— Только бы продержаться, только бы Лави вышла из больницы и забыла свой мрак! Это с нею я не договорил, с нею не долюбил.

Он был абсолютно трезв, но уже на следующий день не мог вспомнить, как оказался в её постели. Всё произошло так, словно они давно были знакомы. Она то задыхалась, то всхлипывала и, целуя всё сильнее, гладила его плечи.

После этого они несколько раз встречались у него дома, её ласки становились всё настойчивее…

Наутро он не мог смотреть ей в глаза.

— Почему ты стал такой? Что случилось?

— Давай лучше расстанемся. Я провожу тебя, до метро.

— Я тебе больше не нравлюсь? — всхлипывала она.

— Нравишься. Не в этом дело.

— А в чём?

Всю дорогу Сва молчал, но ничего не мог с собой поделать. Она пыталась его обнять, что-то говорила, а он лишь нетерпеливо вздыхал.

— Что ж, может, ещё встретимся, — сказал ничего не значащую фразу.

Отвернувшись, исчез в людском потоке и тут услышал её крик.

Вздрогнул, но не обернулся.

— Невозможна такая любовь, — шептал он и брёл домой. — Дурочка, конечно. Но как с такой жить?

Всё произошло так, словно они давно были знакомы.

Наутро он не мог смотреть ей в глаза.

— Почему ты стал такой?

— Давай лучше расстанемся. Я провожу тебя.

— Я тебе больше не нравлюсь?

— Нравишься. Не в этом дело.

— А в чём?

Сва молчал, но ничего не мог с собой поделать.

— Может, ещё встретимся, — сказал он.

Отвернувшись, исчез в людском потоке и тут услышал её крик.

Вздрогнул, но не обернулся.

Всё произошло так, словно они давно были знакомы.

Наутро он не мог смотреть ей в глаза.

— Почему ты стал такой?

— Давай лучше расстанемся.

Отвернувшись, он исчез в людском потоке.

Всё произошло так, словно они давно были знакомы.

Наутро он исчез.

Всё произошло так…

Всё.

Сва замечал, как его чувства пропадают одно за другим. Первыми пропали восторг и страсть.

— Неужели во мне всё сгорело?.. Если так, чего я ищу?

Словно чудо, вспоминал он свои юношеские поцелуи и писал в тетрадке, пытаясь одолеть скорбь:

Как быстро исчезла эта очарованность — трепет, желание, которое выше всего, что за ним следует. Красота каждого взгляда, слова, движения, дурманящая нагота, тихое блаженство рядом с той, любимой. Поэзия во всём, неожиданные рифмы души с другой душой, тела с телом, поющие голоса чувств, вдохновение выше смысла…

Женская красота никогда не сможет себя познать. Только мужской любви открывается истинная женственность — блаженственность, движенственность, боженственность — в лице, взгляде, голосе, руках, походке. Для чего нам эта приманка жизни? Чтобы на время забыть о её бессмыслице?

Ночами и наяву, он без конца переживал задыхающееся начало своей первой любви. Всё оборвалось нелепым, неправдоподобным, как долгая галлюцинация, расставанием.

— Идиот! Я всё выбросил! — в бешенстве кричал он и пытался отыскать телефон, по которому столько раз звонил — с робостью, нежностью, ненавистью, отчаянием… — А вдруг она не замужем? Вдруг ещё любит? Позвоню, скажу, что без неё жизнь так и не заладилась. А там будь, что будет. Лишь бы покончить с этим кошмаром, не начать пить и не сторчаться.

Над ночным городом шёл бумажный снег. Падали из прошлого разорванные в мелкие клочья страницы его стихов. Одна, две, несколько букв. Ничего нельзя было из них понять, никакого смысла в них не осталось: блю… те… я… лю… смер… гда… бовь… ощай… нец… нет… нет… нет… нет… ……. .

Два дня Сва болел гриппом и всё искал в записных книжках, пытался вспомнить вырванный, выброшенный, силою стёртый из памяти телефонный номер. Наконец, обозлившись на себя, с силой вцепился в волосы и крикнул:

— Раз так, провались всё пропадом! Всё-о-о!

Вздрогнул, услышав свой хриплый от долгого молчания голос, очнулся и бледной полутенью поплёлся на филфак.

Никтожества

Надо было писать реферат. Сва не вылезал из библиотек. Но каждый день, несчётное число раз вспоминал Лави, стальной глазок в дурдомовской двери, её слёзы на ночном проспекте, их объятья и те мучительные стихи с которых всё началось.

— Почему она мне их читала? Именно тогда? Зачем затеяла этот разговор, похожий на приговор — самой себе, ему и всему на свете.

От бессилия что-либо изменить Сва подолгу закрывался в своей комнате, наедине с больным бесцветным небом. Никто ему не звонил, и он никому не хотел звонить. Даже Ноту, хотя каждый день, теряя надежду, всё ждал от него звонка:

— Если он и правда друг, объявился бы. Знает ведь, что без Лави мне тяжко, что загибаюсь один. Мне пары слов по телефону хватило бы… Значит и ему неохота со мной возиться, он только на музыке, да на церкви заворачивается. Ладно, пусть.

Лишь мама дважды пыталась выяснить, что с ним происходит, но вздыхала и отступала, страшась его угрожающего голоса: «Всё нормально. Денег не надо. Живу, учусь. Не болею. Всё идёт, как полагается. Всё, как надо…»

В глазах несколько дней стояли слёзы, приходилось скрываться от соседей, лежать, шататься по комнате, подолгу смотреть в открытое окно. От зимнего воздуха медленно леденело лицо и становилось легче. Два десятка любимейших книг оказались таким же собранием бессмыслицы, как и все остальные. Никому мудрость не помогла найти любовь. Даже гении всегда были несчастны. Талант бессилен перед жизнью. Красота не спасёт мир. Лави поняла это раньше других.

Увидев свою тетрадку на столе среди грязной посуды, Сва однажды записал:

Боль неизбежна. Остаётся принять жизнь, как заболевание, выживать в одиночку. Но для этого нужно хоть за что-то ухватиться, во что-то поверить.

Странно, одиночество не только сводило с ума, но и помогало. По-своему, словно наркотик: обволакивало, неделя за неделей создавало вокруг защитный слой — прозрачный изнутри, непроницаемый снаружи. Плотнело в плёнку, прирастало к телу, становилось привычным, как зимняя одежда. Сва уже не представлял можно ли ещё себя расстегнуть, раскрыться перед чьей-то тенью? Может, и да, но зачем? Кому он нужен? Ясно, никому. И потому в один из вечеров, когда соседка постучала в дверь и позвала к телефону, несказанно удивился. Звонил Дик:

— Старый, ты уже лет сто, как отовсюду скипнул! Правда, что со всеми растусовался?

— Да… — помедлил Сва. — А что?

— Из-за Лави, легко просечь. Я ж тебе говорил, она герла обалденная, но шизанутая. Фрэндихи глаголят, теперь надолго в крезуху залетела. Ты в курсе?

— Знаю.

Он с трудом выдавил из себя это слово и остановился. Бесила всё та же хамская лёгкость, с которой Дик говорил о Лави и обо всём на свете, хотелось немедленно бросить трубку.

— Ну, ладняк! Если тебе параллельно, то молчу.

— Скажи, как там у вас, в тусовке? — теперь Сва сам тянул разговор, понимая, что опять рухнет в глухую тоску, едва услышит короткие гудки.

— Вообще-то фуфлово, как всегда, — с охотой продолжил Дик. — Одни фёфелы тусуются. Но ты не бери в голову, заходи как-нибудь для оттяга. Хотя я теперь редко в парадняке бываю… Хочешь, смитингуемся, смотаем на один флэт улётный? Но тогда с тебя будет пара батлов вайна, за нас обоих. Согласен?

— А что там будет?

— Будет файново, обещаю! Давай стрелку забьём — завтра в девять вечера, «на Ноге». Там от метро несколько ярдов пройти.

— О'кей, — сказал Сва и тут же пожалел: от Дика ничего стоящего он не ждал.

— Кстати, заодно можешь мне должок принести. За шузы, — услышал в трубке. — Помнишь, четвертак за тобой остался.

— Вэл, — тоскливо ответил и мысленно добавил: — «Тухляк! Такие, как он, ничего без прайса не делают».

Цель звонка стала понятна, захотелось немедленно расплатиться и навсегда завязать с Диком. Даже если придётся опять просить деньги у родителей, приезжать к ним в гости, обещать на отлично сдать сессию, слушать советы о жизни, о женитьбе и так далее. Даже если надо будет почти месяц неведомо как тянуть до стипендии.

— Я для тебя потом ещё что-нибудь надыбаю, — не унимался Дик. — Давай, завтра в девять!

Больше месяца прошло после его ухода из парадняка. Неправдоподобным видением вспоминалось лицо Лави, её поцелуи, горячие зрачки, нежный осипший шёпоток: «Как с тобой кайфово…» Временами Сва останавливался посреди комнаты, квартиры, города от холодящей боли в груди. Он будто касался её губ, ощущал телом её тело. Кружилась голова, тяжело и жарко рвалась наружу плоть, тянула в воображаемые объятия. Ночами грезилось, что к нему с поцелуями подходили знакомые герлицы, и тут же возникало лицо Лави. Наутро Сва овладевала пьяная мучительная тоска, от которой ничего не помогало.

Перед встречей на Ноге, он весь вечер мерил шагами комнату, изнемогал и будто себя оправдывал:

— Некуда пойти. Совсем. Провались пропадом все хиппы. Без Лави в системе делать нечего. Жаль только, что Нот, единственный друг, от меня отшатнулся, видно, убеждениями мы не сошлись… Но какой толк в этой его забугорной книжице? Не понимает он, что в мире зверей никакие книги, даже священные, ничего не изменят. Лави чтением не спасти. И мне не помочь. Любовь не в книгах, а в людях. Или её вообще нет. У хиппов одни слова про любовь, пурга словесная… Что, опять сидеть дома? Будто не насиделся, не належался в этих стенах. Ладно, встречусь с Диком, отдам ему поганые его деньги и на всём поставлю крест… А вдруг на этом флэту встретится не фуфло, а какая-нибудь симпатяга? Хотя какие знакомые могут быть у Дика? Тьфу, не всё ли равно? Любые уродины, любые петуньи лучше, чем смертная тоска. Была бы рядом Лави, я тут же послал бы всех к чёрту!

В метро, медленно свирепея, Сва прождал Дика минут двадцать и, если бы не долг, не думая, ушёл бы. Наконец, тот явился, чуть пошатываясь. Увидев его пляшущие глаза, Сва ещё раз пожалел, что согласился куда-то с ним пойти, но две бутылки портвейна были уже куплены и лежали в спортивной сумке.

— Держи! — сунул он Дику четвертной.

— Сори, опоздал чуток! Но мы не в Лондоне, — так же, не здороваясь, бросил тот и, не считая, сунул деньги в ксивник. — А это тебе! Литл гифт, чтобы фрэндов не забывал. Потом, когда прайс будет, отдаришь, — Дик протянул тёмно-жёлтую брезентовую сумку на длинной лямке, отделанную кожей, с кучей карманов и застёжек. — Теперь ты в полном райте. Еловый бэг — мечта! С лейблом, видишь? Только стёкла оттуда вытряси. Я в нём водяру на днях грохнул, осколки остались.

— Да, брось ты! Незачем мне, — покраснел Сва. — У меня есть.

— Вот эта? Подари её своей бабушке! — Дик усмехнулся. — Пипл таких не носит. Ну ладно, где батлы? Давай! А это — он кивнул на спортивную сумку — сверни, если слабо сразу выкинуть, и положи в бэг. Учить тебя надо, чувачок.

— Ну ладно, раз по дружбе, спасибо, — слабо улыбнулся Сва тому, что среди хиппарей кто-то ещё считает его своим, что одиночество не так уж безнадёжно. — Сумарь, правда, классный. Как раз для полного прикида.

— Фирменный сумарь я тебе ещё достану, когда у тебя сольди будут. Только попроси, — по-деловому закончил Дик. — Двинули! Да, чуть не забыл, вот тебе в придачу очки блэковые. Ну-ка надень!

Сва смутился, глянул сквозь тёмные стёкла и надвинул оправу на нос.

— О, точно по фейсу! Вид чумовой! — воскликнул Дик.

— Сколько с меня ещё?

— Мелочь не в счёт. Но дринкануть как-гибудь с олдовым фрэндом, уай нот?

Обижаться на Дика было бесполезно. Преодолевая неприязнь, Сва спросил, шагая рядом с ним:

— К кому идём-то?

— Сейчас увидишь. Такого кайфа ты точно имел, — загадочно посмотрел Дик и не удержался от ухмылки: — Тут одна питерская герла к своим фрэндихам завалилась. Приглашают оттянуться прикольных мэнов.

Он вдруг почувствовал лёгкую знобящую дрожь:

— Холодно что-то.

— Сейчас согреешься, — хохотнул Дик. — Только не парься там, как дешёвый мажор. Ты со мной, не забывай.

Сва твёрдо решил, что от любой дури сходу откажется и пить будет самую малость: «Никто меня не заставит. Сбегу от них и всё, — говорил он сам себе, но в глубине души чувствовал, что ждёт его нечто другое. — Ладно, я не монах, в конце концов».

Дверь в квартиру старого дома после настойчивых звонков открыл голый по пояс качок — в джинсах, но босой — и тут же ткнул Дика кулаком в грудь. Он был явно не в себе:

— Ну, ты, кайфолом! Опять опоздал! — язык парня заплетался, в опущенной руке дымилась сигарета. — Я бы не открыл, но Лидуха сказала, что ждёт. Давай, в один заскок!

Они зашли в прихожую, куда свет попадал через коридор из кухни. Пахло куревом, прокисшей едой и ещё чем-то непонятным.

— Выгружай батлы! Что там у вас? — качок защелкнул цепочку на двери, бегло глянул на Сва и добавил: — Догонять будете на кухне. Вперёд! — он с грубоватой силой толкнул их в спины. — Сами в рум не рыпайтесь. Я вас кликну.

Он ушлёпал по коридору в комнаты. Из-за приоткрывшейся двери стала слышней музыка, галдёж многих голосов, пьяные выкрики и девичий хохот. «Что-то твистовое, как в сельском клубе», — про себя отметил Сва и удивлённо проронил:

— Весело вроде бы. А нас сходу отшили.

— Это Крюк, морда поганая, — недовольно и опасливо пробурчал Дик. — С ним лучше не базарить. Давай водяры примем! Сейчас всё рассосётся.

Он вытащил из куртки четвертинку, сделал несколько глотков, гулко выдохнул и, не открывая глаз, протянул её Сва: — Держи, для разогрева! Клоуз кинем тут же. А то потом не найдёшь, я учёный.

Он странно хмыкнул и начал медленно раздеваться. Почти тотчас из открывшейся двери закричал женский голос:

— Дик, валите сюда! Чё вы там пасётесь?

Дверь тут же с треском захлопнулась и приглушила пьяный мужской бас:

— Лидух, ну ты даёшь…

Потом тот же девичий голос кого-то отчётливо и беззлобно от-материл. Дверь открылась снова, и вместе со взрывом хохота в коридор вышла миловидная герла с нагловатой, хмельной усмешкой, в расстёгнутой шемизетке на голой груди.

— Пошли! — рыкнул Дик и полуобернулся на Сва, который всё ещё очумело стыл на кухне.

— Солнышки! — услышал он нежный голосок и, как только она целиком показалась из-за коридорного комода, остолбенел: никакой другой одежды на ней не было, герла держала в отставленной руке бокал с вином, а другой обнимала Дика, прижимаясь к нему всем телом. — Май лав…

Они шагнули внутрь комнаты, и Сва заметил в приоткрытую дверь круглый стол, уставленный бутылками, тарелками и горящими свечами. От их огней по стенам и потолку плясали тени, а вокруг в сигаретном дыму, метались полуголые тела. В нос гадко пахнуло потом, алкоголем и простецкими духами. Сва мгновенно протрезвел и накинул куртку. Через миг за ним с грохотом захлопнулась входная дверь.

— Отстой. Стадо. Никтожества… — губы долго выплёвывали на асфальт одни и те же слова вдогонку за скачущими шагами.

До самого дома Сва изнемогал, пытаясь стереть из памяти увиденное.

— Они же пустотелые! Как я мог куда-то пойти с Диком? Дебил, пень квадратный. А он меня за такого и держит! Хотя чем я лучше их? Мразь такая же.

Несколько суток Сва пытался избавиться от наваждения, исторгнуть отраву, колыхавшуюся внутри.

— Откуда же я знал? Даже представить не мог такое! Познакомиться решил, на что-то надеялся… — корил он себя и кривился в пьяной усмешке. — Дурак, захотел грязью лечить раны души.

Он уже выпил полный стакан водки, но это не помогало. Мозг и вся комната наполнялась обжигающими видениями, будто он всё-таки шагнул вслед за Диком в поганую комнату. Бессмысленное листание книг, слушание тошнотворно знакомых пластинок из родительской коллекции, сонное отсиживание лекций на факультете — всё было напрасно. Одну ночь Сва спал, не гася света, точнее, пытался спать. Неукротимо буйствовало тело, пылала голова, ни с того ни с сего бешено заходилось сердце. Без конца вспоминались пугающие, сделанные будто из цветной пластмассы, глаза качка.

— И у той герлы глазки были такие же. Они в этом притоне все были обдолбанные, иначе такое выдержать невозможно. Крыша треснет. Но может, у них и не треснет. Дик, наверно, круто там залетел. А мне теперь и без наркоты хватает ломки. Идиот! Я же чувствовал, что там будут не просто мочалки, а обязательно с какой-нибудь гадостью, и всё равно шёл! — стонал Сва от злобы на себя. — А если бы остался, точно сторчался бы. Я себя знаю… Хорошо, что с Диком за шмотки расплатился. Видеть его больше не могу. И всех хиппов в придачу. Хотя причём здесь хиппы? Это же выгребная яма, а не тусовка. В парадняке и герлицы совсем другие — милые, добрые… Пусть, но зачем они мне? Даже кисаться с ними — в лом, если Лави в крезе изнемогает. Жутко подумать: любовь в тюрьме, надвое разделённая больничной решёткой… Когда она вернётся, какой? Чего ждать — то ли спасения то ли казни? А что я теперь ищу? Новых девиц, что ли, на полчаса каждую? Стошнит разок в постели, и вся любовь, — сжимал он ладонями лоб, а локти пьяно расползались по столу среди бумаг и тарелок, под опостылевшей потолочной лампой. — С Лави я искал совсем не это. Я к её душе прикоснулся. Взглядом, губами. С нею моё тело исчезало, само становилась душою… Почему она сказала, что всё дала мне в первую ночь и ничего другого у нас не будет? Что нет ни души, ни Бога? А у самой именно душа и болит. Значит, есть, чему болеть. Слышишь, Лави? Ты там, в своей крезе, жить не хочешь, а я здесь без тебя загибаюсь. Если бы ты знала, кем я стал? Ужаснулась бы. Лучше бы мне остаться в той флэтяре, сгинуть, не выходя из ямы. Но слабо оказалось, вот и живу. Потому что я уже никто. Никтожество.

g. Гнилой флэт

К «олдам» Сва попал, вовсе не подозревая, что с ним случится в дальнейшем. Попал когда понял, что непоправимо гибнет. Он сбежал из системы, как из опостылевшего дома бегут в ледяной мир, зная, что остатки тепла вот-вот исчезнут. Никого, кроме Нота, в его жизни не осталось. Несколько дней Сва собирался с духом, чтобы ему позвонить, отыскал на полке Евангелие, прочёл первую страницу и закрыл. Ничего не лезло в голову:

— Причём тут эти отцы и праотцы, которые поколение за поколением рождали один другого? Как это всё с Богом связано? Ведь Бога родила Богородица от Святого Духа, это я ещё в школе знал. Чепуха какая-то… Постой, где-то тут про любовь должно быть написано: «Бог — это любовь.» Сколько я об этом слышал красивых слов, слов, слов. Неужели никто не понимает, что пустословие бывает смертельным? Допустим, найду я эти строчки, прочту, а как найти такое место на земле, в этом проклятом городе? Место, где всегда есть Бог и любовь? Где оно, кроме этой книги? Бог не может быть книгой, а книга Богом. Тогда зачем всё это? Как искать Любовь там, где нет любви?.. Надо всё-таки позвонить Ноту, больше некому. А если начнёт приставать с проповедями, повешу трубку. Извинюсь, чтобы его не обидеть, и исчезну. Он ведь верующий, потому, наверно, добрее других. А я добрый? Не знаю. Никому зла никогда не хотел. Только с девицами в последние недели вёл себя по-скотски. Но другого они и не ждали, и не заслуживали. Если бы они любовь искали, я бы почувствовал. Но они искали то же, что я. Хотя, может, мечтали о другом: муж, семья, дети и тут же, втихую — зарплата, шмотки, квартира, машина, дача. И ради этого жить? Ради такого убожества? Они этого даже не понимают. А кто понимает? Только Лави понимала, и потому так круто на всё забила. Наверное, Откол понимает и в ужасе смеётся над собой, хиппами и этой дурацкой жизнью. Но к нему не подступишься. Нот тоже, пожалуй, по-своему понимает. Он один может помочь, только он. А если не поможет, грош цена его вере. Просто душу свою на земле удобно пристроил — Библию под голову, и спи до самой смерти. И всё-таки позвонить надо, хоть в последний раз. С единственной целью: всё предельно упростить, отбросить все иллюзии, мечты, надежды, вновь остаться одному, свести всё к точке. И перестать быть. В геометрии точка — мнимая величина. А в жизни, как в древнем землемерии, любовь — это место и время пересечения двух жизней, от которых не остаётся следа…

В отчаянии Сва написал поперёк записной книжки и тут же отбросил её в комнатный угол:

Где она, самая простая, человеческая, не божественная, не ангельская, а грешная, несчастная, горькая, как лекарство, любовь? Лекарство от смерти.

Наутро онемелыми пальцами он набрал знакомый номер. Закрыв глаза, слушал гудки, не зная, что скажет через миг. В голове и груди холодела пустота.

— Алло…

— Сва, это ты?

— Да… Привет, Нот.

— Почему голос такой грустный?

— Ты находишь? Значит, так и есть.

— Брось, старик! — Нот помолчал. — Я понимаю, от такой жизни… Кому будет весело? Прости, что я сам не позвонил. Но я так рад тебя слышать, не поверишь.

— Нот, старина, — он проглотил несколько вдохов, чтобы овладеть голосом. — Спасибо, не забыл…

— Ты что, Сва? — голос Нота прервался. — Знай — ты не один. Что бы ни случилось, слышишь?

— …

— Хочешь, сегодня увидимся? Приезжай ко мне! Или в городе встретимся? Не откладывая, а?

— Правда? — голос предательски плыл, вопреки всем усилиям.

— Знаешь, давай… через час смитингуемся. У Грибоедова, а?

Он не верил ни ушам, ни телефону. Сном показалась поездка в метро. Возникали, двигались мимо и пропадали редкие дневные пассажиры, беззвучно мелькали станции.

— Не забыл, позвал. Меня, никтожество…

Надо было во что бы то ни стало успокоиться. Постараться стать прежним, отринуть всю грязь. Как будто не было этих гадких недель, всей этой мерзости. Пусть было, но не с ним, а с тем, кого он сейчас упорно, отчаянно в себе душил. И сегодня додушит до конца. Нот поможет, сам того не подозревая.

Они внезапно обнялись при встрече, чего никогда раньше не делали. Но радостная улыбка Сва сразу застыла. Нот был печален, хотя и пытался это скрыть, он первым начал разговор, опустив беспомощные глаза:

— Сва, прости ещё раз, что я совсем пропал… У меня отец умер. За бугром, во время гастролей. Инфаркт. Скоро сорок дней… Ты не представляешь, как тяжело было. И сама смерть, и гроб в самолёте, и похороны. А теперь мама сдала, болеет. Несколько раз в церковь с нею ходил, отпевание было, потом панихиды. Потихоньку отходит, и я с нею.

Ссутулившись, он шагал рядом. Одного взгляда хватило, чтобы понять — Нот сам нуждается в нём, сам страдает, хотя без всякой вины. Сва положил руку ему на плечо, остановил, посмотрел в глаза и вдруг сказал, слегка краснея:

— Я начал Евангелие читать. Жалею, правда, что с первой страницы. Лучше бы с того места, где говорится, что Бог — это любовь. Тогда всё остальное стало бы понятнее и нужнее. Ладно… Держись, старик! Ты мне очень-очень дорог. Без тебя я бы…

— Оставь! О чём говоришь? — он отмахнулся, помедлил, блеснул глазами. — За тобой, за мной, над всеми нами — огромные, неведомые силы. Добро сталкивается со злом, жизнь со смертью. И так ужасающе несётся время. Мой отец, хотя и крещён был, так и не успел выбрать между светом и тьмой. Жаль его, очень.

— А Лави что выбрала, ты знаешь? — помрачнел Сва.

— Для нас это тайна, — помолчали, идя рядом. — Она страдает запредельно. Очень больна, это ясно. Но чтобы сделать выбор, не здоровье нужно, а воля, хотя бы одна искренняя молитва.

Нот замолчал, задумался. Сва тоже затих, опустил голову и тут услышал:

— Спасибо, всё-таки, что приехал. Так рад тебя видеть! Я тоже с парадняком почти завязал. Один, по сути, остался, да ещё мама. И ты вот. Кстати, неважно, как ты Евангелие читаешь, хоть с конца, хоть с середины начинай. Главное, читать умом и сердцем, а между слов помещать свою жизнь, себя искать.

— Невероятно всё-таки, — Сва ворочался в постели, смотрел в тёмное окно и не мог заснуть. — Нот во мне нуждается… Слабость, сила — всё относительно. Человек непостижим. И Бог непостижим. Может быть, только в душе, может быть Бог… Бог может быть или не быть. Быть, как у Нота. Не быть, как у Лави. Хотя кто до конца её душу ведает? У меня в душе есть Бог или нет? Не знаю. Хочу, чтобы был. А Бог этого хочет? Он же свободнее меня, свободнее всех. Где Бог есть всегда? На небесах, подальше от людей и их мучений? Или везде, включая земной ад и мою поганую душу? Или везде или нигде — вот в чём вопрос.

На следующий день они с Нотом встретились вновь, на прежнем месте, но с другими, чуть посветлевшими лицами. Долго, неторопливо шли по мартовской Москве. Кольцо бульваров было лучшим местом для самых заумных разговоров. В них забывалось всё, что обожгло и опустошило душу в последние недели, и даже мысли о Лави отступали. Рядом молчаливо шагал единственный друг, но и ему невозможно было рассказать о происшедшем. Краска стыда мгновенно вспыхивала на щеках, и сердце принималось испуганно биться в груди: «Мочалки, липучки безмозглые. Смесь серости и мутной голубизны в глазах. Как в этом вечно зимнем небе», — гнал он прочь мерзкие воспоминания, втягивал влажный, холодный воздух, медленно выдыхал и с облегчением смотрел вокруг. Заново вглядывался в простые, полные смысла вещи.

Слабое солнце сквозь туман светило на схваченную холодом, блёклую траву, чёрные тоскующие деревья и пустые аллеи. Воробьи комьями прошлогодних листьев стыли на ветках. Перед глазами чередовались размытые контуры домов, бульвар разворачивался через город огромной дзенской гравюрой. Это был рисунок срединного, истинного мира, а по сторонам проступала другая, ненужная реальность — фасады зданий, переулки между ними, пятна автомобилей, тени людей. Взгляд вслед за мыслью пересекал незримую грань миров, бытия и небытия. С каждым вздохом и выдохом рождались и умирали бесчисленные жизни, безвестные вселенные, а голос вспугнутой птицы звучал тысячелетие. Это был крик о непостижимости жизни — самый быстрый полёт и неподвижность равны и безразличны, если Путь проходит через тебя…

— Нот, ты говоришь, идея Дао есть во всех культурах, где шёл поиск истины? — возобновился разговор.

— Иначе быть не может. Только необязательно называть её по-китайски. Можно сказать «Дхарма», «Логос», «Путь». Это не просто слова, это великие символы. Почитай Гераклита, Платона, Евангелие от Иоанна. Они дополняют и объясняют древних китайцев.

— Ты о божественном Логосе?

— Да, к этому всё шло. В Евангелии… — он укоризненно глянул на Сва, помолчал, — есть одно откровение. Слова «Я есть Путь, Истина и Жизнь» дают высшее, духовное понимание иероглифа «дао». Но ты, как я понимаю, о даосизме понаслышке знаешь, самих текстов и в глаза не видел?

Сва кивнул и выразительно вздохнул.

— Для начала нужно бы прочесть Чжуанцзы, Лаоцзы, но сейчас всё по рукам ходит. Хотя… могу дать тебе перепечатку «Даодэцзина», есть даже лишний экземпляр. Это дохристианская классика — не меньше, чем античная философия. И что интересно, чем больше углубляешься в православие, тем понятнее становятся, именно в сравнении, парадоксы даосизма и мысли святых отцов. — Нот остановился и слегка улыбнулся, подняв палец: — Сильный звук неслышим, великий образ необозрим, великий квадрат не имеет углов… Есть, над чем задуматься. И смотри, как человеческая мысль идёт дальше: в христианстве бесконечное существует не само по себе, а соединяется с божественной сутью. Для Василия Великого, Бог подобен солнечному кругу без начала и конца, троичен словно солнце, его свет и тепло. А кто-то из западных мистиков, кажется, Николай Кузанский, написал: Бог — это круг, центр которого везде, а окружность нигде.

— Потрясающе. А по-твоему, одно другому не мешает, даосизм и христианство?

— Древние откровения так или иначе готовили человека к принятию высших истин. В истории религий это аксиома. Было, конечно, множество соблазнов, ловушек для мысли.

Сва не смог удержаться от нового вопроса, разговор затягивал всё сильнее:

— А как ты объяснишь всё, что появилось после христианства? Например, ислам?

— Думаю, в исламе произошло колоссальное упрощение и Ветхого и Нового заветов. Это вера в голую силу, для фанатичной толпы. Там Бог — карающий владыка.

— Но ведь мусульмане свободно эту веру избрали. Имели право.

— Далеко не всегда свободно. Многие были обращены под угрозой истребления: христиане Азии, Африки, Балкан, Кавказа, почти вся Византия… А в христианстве самое ценное — наша свобода.

Верить от страха, слепо, рабски и бесчеловечно и, по сути, безбожно. Бог ждёт нашего вольного выбора — сердцем и умом. Так вот, насчёт ислама… Недавно я заинтересовался суфиями. В суфизме можно много чего найти, даже элементы христианства и буддизма. Если хочешь, в нём для меня вершина ислама.

— А в чём там суть?

— Я сам понять пытаюсь. Меня в суфизме поразила парадоксальность истины, почти как в даосизме. Сознание не может её вместить и потому страдает вместе с душой. Постижение абсолюта возможно только в высшем откровении. Познавший становится мудрецом и безумцем одновременно. Как я понял, суфии считают истину непостижимой, точнее, невыразимой. Это важное признание и честное. Ведь христианство — религия откровения, а не тайны. Здесь всё наоборот. Христос сходит на землю, а не ждёт, когда кто-то из людей воспарит до небес. А в суфизме на истину только намекают, создают в пустыне ума словесные миражи, поэтические образы, притчи.

— Поясни, неясно как-то.

— У них представления об истине воплощаются только в текстах, а не в иконах и мандалах, как у христиан или буддистов, и даже не в музыке. Суфии создают поразительные образы, но осмыслять их должен читатель. Обычно, с помощью учителя, иначе нельзя, — Нот сбоку внимательно глянул на Сва.

— А суфийской музыки разве нет?

— Есть, но она примитивна, как рычаг. Тебя поддели ритмом, зацепили повторами, и ты летишь… Увы, нечего дать тебе послушать. Но, поверь, никакого сравнения с суфийскими поэтами. Там — тончайший восторг, даже в переводах чувствуется.

— Дашь почитать?

— Как раз сейчас у меня ничего не осталось, прости. Кое-что было, но приятелю отдал, а он, как обычно, возвращать не спешит. Как бы не заиграл.

— Жаль, — огорчился Сва, — Я бы сходу прочёл и вернул.

— Сходу не получится, это надолго. Но, постой… Есть идея! Могу познакомить тебя с одной парой, у них целая библиотека суфиев. Мы тут недавно познакомились, случайно, на концерте арабской музыки. Они оба задвинуты на суфийской мистике, на поэзии. К тому же, по их словам, вошли в систему, когда она только возникала. Если так, это настоящие олды, из первых в Москве. Правда, на хиппов мало похожи. Скажем, рок-музыка и Запад в целом им сугубо пополам, это уже не банально. Ну, и по прикиду, по хайру тоже отличаются. Если хочешь, сходим к ним в гости, познакомишься, а дальше, будем надеяться, и до их книжек дело дойдёт.

Сва хмыкнул и блеснул глазами — вопрос был явно лишний. Нот, в свою очередь, усмехнулся и, продолжая говорить, начал рыться в растрёпанной телефонной книжке:

— Если честно, я их почти не знаю, на квартирниках у них не бывал, только один раз заходил, чаю попить. Люди они немного скрытные, но крайне интересные, особенно Лилиан. То ли домушников, то ли гэбухи боятся. Понять можно, насобирали бездну всего — целый домашний музей. Да, ещё… Судя по их прогонам, для особо избранных они какие-то суфийские ритуалы устраивают, хотя это смешно до предела, — он остановился, глянул на Сва, поиграл в воздухе монеткой и вошёл в телефонную будку. — Меня лично волнует лишь одно: что суфии взяли от христианства и зачем? Хочется с помощью этих олдов тему поймать, как музыканты говорят.

Через пару минут он с довольным видом сообщил:

— Нас ждут послезавтра вечером. Я тебе позвоню, договоримся. А пока возьми вот это, дома послушаешь, — Нот протянул Сва увесистый пакет с магнитофонными кассетами. — Тут классика рока. Лучшие вещи лучших групп, копии с дисков. Не спеши, приобщайся. Постепенно вернёшь, и я другим послушать дам.

Через два дня они вышли на «Динамо», прошли через парк, и Сва поразился совпадению: эти московские суфии жили совсем близко от уже знакомого дома. Всю оставшуюся дорогу он думал о Лави, отвечал невпопад и время от времени тягостно всматривался в потухающее небо.

— Где она сейчас? В неведомой генеральской квартире, или ещё в больнице? Одинаково недоступная и там и тут…

В душном комнатном воздухе незнакомого подъезда эти мысли рассеялись. Хлопнула дверца лифта, и его мечты устремились к таинственному Востоку.

Квартира олдов ничуть не была похожа на хипповый флэт, скорее, напоминала изрядно запущенную мастерскую художников. В прихожую, заставленную пыльными подрамниками и какой-то дачной рухлядью, Сва прошёл вслед за Нотом и вместо хозяев увидел большую белую персидскую кошку.

— Проходите, одевайте тапочки! Там, у входа, слева. Нот, захлопните, пожалуйста, дверь! — произнёс быстрый женский голос, и фигура в пурпурном халате устремилась вглубь по коридору. Сва замешкался на пороге, снимая обувь. Видимо, свет тут горел постоянно, освещая жёлто-серые разводы много раз протекшего потолка. Только в гостиной, обставленной по-восточному, он, наконец, услышал:

— Здравствуйте, меня зовут Лилиан.

Хозяйка с чёрными гладкими волосами и блестящими карими глазами протянула худую руку, звякнув множеством массивных браслетов.

— Сва! Учится на филфаке, в московском универе, — представил его Нот.

— Чудесно. А вот и Нил, моя алхимическая половина, — загадочно представила она невысокого рыжего бородача. — Николай Ильич, если хотите. У него сейчас срочный заказ в издательстве. Он потом придёт, чай с нами пить. Ты придёшь?

Хозяин с проницательным взглядом крупных серых водянистых глаз, кивнул, мягко пожал руку Сва, поздоровался с Нотом и, прежде чем скрыться в соседней комнате, чему-то понимающе улыбнулся. Ему было далеко за сорок, ей, по виду, около тридцати.

Через пару минут вместо чая Лилиан поставила на низком столике у дивана маленький поднос с тремя пиалами и металлическим кувшинчиком, а сама села напротив, на устланное ковром кресло. Закурив, посмотрела на Сва, чуть задержала изучающий взгляд, но тут же опустила веки и улыбнулась, заметив его смущение:

— Нот говорил, вас интересует суфийская мистика? — начала она разговор, разливая густое красное вино.

Лилиан, видно, совсем не стеснялась своих случайно обнажившихся колен и бледного осунувшегося лица. Её глаза то и дело пронзительно вспыхивали, убеждая: «У меня нет возраста».

— Если честно, я суфиев не читал, только слышал о них. От Нота вот, — замялся Сва.

— Тогда, хотите, я вам для знакомства кое-что прочту? — неожиданно спросила она, отложила сигарету и сходу, по памяти, произнесла несколько звучных строф.

Неожиданные мысли и образы поразили, впечатались в сознание: наш «пращур» — божественное вино, «а Адам был потом», «тело — наш виноградник, а дух наш — вино», опустошается плоть, и в её руинах рождается дух…

Лилиан помолчала, затянулась сигаретой и посмотрела на Сва:

— Это знаменитая «Винная касыда» великого суфия Омара ибн аль Фарида.

— Получается, что «в начале было вино», а не Слово, — иронично заметил Нот. — Похоже на мистику для хиппов, которые выпить не прочь.

— Отнюдь нет. Это поэзия для избранных, простакам не понять, — с нажимом произнесла она, вспыхнула и тут же сменила интонацию, опять устремив на Сва сияющие глаза. — Но стать избранным со временем можно, хотя и не всякому. Вначале этого нужно сильно захотеть… Увы, по-настоящему захотеть что-либо могут лишь единицы. Тем, кто искренне стремится к откровению, станут понятны тайные смыслы, зашифрованные в простых образах: вино, виноградная лоза, опьяняющий экстаз, любовь. В суфийской мистике, в поэзии это лишь обозначения вех на пути познания истины. Но для начала выпьем! Пусть это будет ваш первый суфийский жест.

Нот неохотно поднял пиалу. В какой-то миг Лилиан показалась слегка пьяной — так странно примагничивал острый блеск её отливающих зеленью глаз.

— Хотите, прочту вам ещё кое-что? Моих любимых персидских суфиев? Они писали необычайно глубоко, красиво, стремились, чтобы слово соединялось с душой читателя и властвовало над ней. И чтобы поэт полностью владел словом. Такой двойной властью суфии обладали в совершенстве. У персов вы, наверняка, это почувствуете. Вот как о мистической любви писал Саади…

Удивил незнакомый ритм, опять сверкнули и запомнились необычные мысли: лишь слёзы восторга открывают глаза для сокровенного, вино божественного безумия даёт свободу, странник идёт до изнеможения по пути любви и не может остановиться.

— Замечательно! — не удержался Сва.

Лилиан улыбнулась:

— Я рада. Но если бы вы знали, как Джами воспевает свою возлюбленную — истину и красоту в телесной оболочке! Можно навсегда забыть Данте, Шекспира, Гёте, Пушкина и прочих гениев.

Она принялась по памяти, не сбиваясь, читать строфу за строфой. Но Сва почти не понимал слов — ловил на себе лёгкие уколы её зрачков и недоумённо цепенел.

— Прочти им лучше Руми, — послышался рядом голос Нила.

Оказалось, он тихо сидел рядом в кресле и покуривал трубку.

— Нет, это на память я не могу. Дай гостям домой почитать, из той подборки, помнишь? А я пойду чай готовить.

Нил кивнул и взглянул на бледные малахитовые разводы старого потолка. Рядом с ним на диван вспрыгнула кошка и уставилась на Сва жёлтыми позолоченными глазами. Не глядя, Нил плеснул себе вина:

— Вы, наверное, слышали, в суфийской поэзии всё построено на метафоре, на символе с многозначным смыслом. Но в настоящей мистике истина открывается лишь тем, у кого сознание готово её воспринять. От неподготовленных она прочно скрыта. Как писал великий аль Фарид: «Солги глазам и ясность спрячь в туман — живую правду сохранит обман». Понимаете? Вы можете, конечно, прочесть этих поэтов. Сейчас я принесу вам перепечатки. Но учтите, древние не читали, а слушали поэзию. Это был, по сути, обряд посвящения. Ученики собирались в доме мудреца и поэта, иногда пили вино. Случалось, самым близким из них давали курящиеся ароматы с примесью особых трав, настойки или сладости с разными добавками. Сейчас всё это называют наркотиками и путают с тем грубым дурманом, который по совдепии разные чебуреки толкают. Конечно, тот, кто ищет дешёвого кайфа, легко ловится — ничего не находит, но теряет жизнь. И таких, поверьте, очень-очень много. Кстати, слово «кайф», точнее «кейф» или «кэф», арабское и означает состояние сонного блаженства — весьма далёкое от суфийского экстаза. Ну, да ладно… — он опять откинулся на спинку дивана и неспешно повернулся к Сва:

— Скажите, а почему вы заинтересовались суфиями? — глаза Нила с непонятной лаской разглядывали его.

— Я их почти не знаю. Слышал, что у них был особый путь к истине. Может быть, схожий с дзенским, с даосским? Хотелось бы узнать. Меня вообще интересуют разные религиозные откровения, высшая красота человеческой мысли.

— Да, конечно. Красота мысли, откровение — это не может не увлечь, если вы духовно развитой человек. — Нил улыбнулся. — А вы верите в Бога?

— Нет. То есть, да… — запнулся от неожиданности Сва. — Но я не верю в детского Бога, Бога для старушек. Как бы такого Бога ни называли — Аллах или Христос. Боги разные, а истина одна. Меня интересует истина, не из книжек вычитанная, а лично пережитая. Её я и называю Богом, — тут Сва смутился, поймав на себе взгляд Нота.

— Понятно, — доброжелательно кивнул Нил. — Вы непохожи на вашего друга. Он — православный христианин, выбрал свою традицию и преданно ей следует. А вам нужно непременно пережить истину в себе. Так ведь? Или за этим стоит экзистенциальный поиск обычной душевной веры, — он усмехнулся, — той, что нам строить и жить помогает?

— Истинная вера как раз и ведёт к истине, а не просто душу для подвигов тренирует, — вступил в разговор Нот, и Сва показалось, что они продолжают какой-то незаконченный спор.

Действительно, в тот же миг Нил нетерпеливо заметил:

— Об этом мы уже говорили… Скажите, вам имя Идрис Шах знакомо?

— Нет. А кто это? — вскинул брови Нот.

Нил задумался, мельком глянул на Сва и продолжил:

— Давайте о нём… в другой раз поговорим. Вы, помню, так и не ответили, как можно верить в высшую истину, которой вы не постигли, и может быть, никогда не постигнете, поскольку — допустим на миг — этой истины, как вы её понимаете, просто не существует?

— Могу ответить. Я думал над этим, — лицо Нота порозовело и потеряло обычное добродушие. — Говоря просто, церковная вера — это прямой способ познания истины. Наиболее древний и верный. Не туманной личной истины, моей или иного человека, а той, великой, что была до меня и после всех нас останется. Истину нужно искать вместе с другими людьми — соборно, как раньше говорили. Искать с помощью духовника, то есть учителя, наставника веры. И главное, нужно делать усилия, чтобы в этой истине жить, а не просто, лёжа на диване, созерцать высшие абсолюты.

— Но нельзя же придумывать себе истину, исходя из народной веры — взятой от толпы, пусть даже церковной толпы. Православие, как известно, говорит о непознаваемости Бога с помощью обычной, повседневной веры. Истина нисходит свыше на немногих избранников, она не может открыться всем сразу. Без божественного озарения любой ваш учитель — как костыль безногому, извините за грубоватое сравнение. Помните, как сказано в Евангелии: «Много званых, мало избраных»? Высшему откровению и сейчас не верят, как не поверили Христу, пришедшему к людям.

— Кто-то не поверил, а кто-то поверил. Поверившие и стали первыми христианами. Откровение может быть дано ребёнку, неграмотному мужику и не дано царю или книжному мудрецу. Его получают от Бога лишь чистые сердцем… Но, извините, я не хотел бы продолжать этот разговор, — Нот недовольно насупился.

— Хорошо, мы закончим его вместе со Сва, — суховато согласился Нил и повернулся в его сторону. — Вы, молодой человек, как я понимаю, интересуетесь суфийской практикой, а не только мистикой.

В этот момент Лилиан внесла поднос с дымящимися чашками чая и блюдом восточных сладостей:

— О, я слышу мужские споры! — кокетливо оглядела она сидящих за столом. — Это прекрасно. Можно я к вам присоединюсь?

— Так вот, Сва, — Нил отхлебнул чай и бросил в рот несколько изюминок, — начальный порыв веры неотделим от воли и необходим, как условие пробуждения духа. Надо захотеть проснуться от сна жизни. Чтобы обрести истинную веру, или лучше сказать, волю к познанию истины, нужно пробудить сознание, прорвать его защитную, телесную оболочку и освободить наши, обыкновенно скрытые, чувства и способности. Для суфия тело — лишь инструмент души, а душа инструмент духа. Опыт их пробуждения и называется экстазом, который достигается поначалу в священных танцах — радениях, по-арабски, «зикр». Кружение на месте или в хороводе, молитвенные возгласы, удары тамбуринов, ускоряющийся ритм мелодии, движений, действие некоторых снадобий — всё вместе разогревает тело и оно, наконец, отпускает душу ввысь. Тогда плоть падает словно бездыханная, а душа в полёте раскрывается навстречу духу и соединяется с абсолютом. Это озарение, или священное безумие, длится лишь миг, но миг поистине бесконечный… — Нил грустно улыбнулся и посмотрел на Сва. — Мы с Нотом об этом уже говорили, но он, как видно, не проникся. Так вот, выход из духовного экстаза, называемого «джазба», мучителен. Происходит погружение в сон прежней жизни, и душа суфия начинает смертельно тосковать, мечтать о новом восхождении. Некоторые не выдерживают падения в мир и навсегда становятся безумны… Вот совсем коротко и очень грубо — простите! — о суфийской практике озарения.

Объяснения Нила привели Сва в восхищение. Захлестнули новые, поразительные мысли. Именно это искал он в поэзии, музыке, религии, жизни, в самом себе — экстаз, озарение свыше! Суть возражений Нота так и осталась непонятной.

На прощанье Сва и Лилиан обменялись телефонами. Провожая друзей в прихожую, она легонько сжала ему руку:

— Звоните, вы нам понравились, — её глаза пристально, без улыбки, блеснули и теперь, из-за тусклого освещения показались особенно загадочными.

К метро они с Нотом неслись почти бегом, чтобы успеть до закрытия.

— Знаешь, я не знаток суфизма, но по-моему… Нил наговорил о нём немало чуши… А ещё больше о православии… — запальчиво выкрикивал Нот, едва поспевая за Сва.

— Не знаю… Мне было крайне интересно… Потрясающие люди! Спасибо за знакомство, — кричал он в ответ. — Я только не понял, про какую коллективную веру ты говорил? Я и ты в толпе старух… Объясни, чепуха полная!

— Пойми, вера не связана с интеллектом… Это как интуиция, это дар души! Она может быть у разбойников и отсутствовать у философов… Вера — это путь постижения божественного… понимаешь?

— Неплохо ты бандитов зачислил в православие. Вместе со старухами безмозглыми, — приостановился Сва. — А нам с тобой что тогда делать?

— Не такие они безмозглые, как ты думаешь. Походи в церковь, присмотрись! У этих старух дар веры — как дар самой жизни. А у наших поэтов и художников их, так называемый, творческий дар — шиза крутая, за редким исключением.

— Ну, ты загнул! Это от спешки. Ладно, Нот, дорогой, пока! Потом договорим. Как раз твой автобус! А я — на метро!

В ответ тот обиженно махнул рукой и заскочил на подножку:

— Звони!

— Обязательно! На днях!..

В метро и дома, уже засыпая, Сва восхищённо повторял запавшую в сознание строчку Джами: «желанная… из вещества души твоё сложили тело». Вспоминал удивительный вечер, странные взгляды Лилиан, отмахивался от нелепых мыслей и без конца представлял себе Лави, её восторженные глаза, упоительную, нежную наготу. Как жаждал он её выздоровления! Теперь ничто не помешает их любви. Он представлял встречу с ней и ни о чём другом не хотел думать:

— Лави, я вылез из помойки. Покончено с миром уродов, я отмоюсь от грязи. Наша жизнь изменится. Я смогу тебя вылечить, оградить от любой боли — хотя бы с помощью суфиев, их поэзии. Познакомлю тебя с удивительными людьми. Ты забудешь весь свой мрак, увидишь, что истинная любвь, экстаз жизни — ещё впереди!

Уже около трёх месяцев, как Лави исчезла, и он ждал от неё вестей со дня на день. Сколько можно держать её в психушке? Наверняка, она уже вышла из крезы, а на свободе окончательно оживёт, они снова будут вместе, любовь сотворит чудо. Когда в один из вечеров раздался поздний неожиданный звонок, Сва с колотящимся сердцем бросился в прихожую прямо из постели. Но звонила не Лави, а Лилиан. Судя по голосу, она спешила:

— Сва, мы с Нилом забыли дать вам почитать обещанные стихи. Простите уж, заговорились тогда. Заходите к нам завтра, часа в четыре, не позже. Сможете?

— Спасибо, с радостью, но я не уверен, что Нот будет свободен.

— Я попробую с ним созвониться. Но вы всё равно приходите, даже один. Адрес наш помните? Если завтра не сможете, нам потом гораздо сложнее будет встретиться. У нас — работа, у вас — учёба.

— Да, вы правы, мне давно пора курсовую писать. Хорошо, я приду. Обязательно.

— Ну и отлично. До завтра.

Лилиан

Перед подъездом большого угрюмого дома на Масловке Сва почувствовал необъяснимое беспокойство, но когда Лилиан с улыбкой открыла дверь, все сомнения исчезли. На ней был лёгкий, затейливой выделки полосатый халат с рисунком цветов и птиц, жёлто-красная ткань переливалась при каждом движении. Голову увенчивал шёлковый красный платок, повязанный в виде тюрбана с перламутровой каплей чуть выше лба. Бусы, колье и многочисленные перстни на этот раз были тоже из перламутра.

— Вот стихи! Сразу кладите их к себе, чтобы не забыть, — вскользь коснувшись его руки, она сунула Сва папку и направилась вглубь квартиры. — Проходите в гостиную, будем чай пить. Нил придёт позже, у него опять срочные дела. А я сейчас вернусь. Немного подождите.

В квартире звучала тихая, далёкая, бесконечная мелодия…

Минут через десять Лилиан принесла и поставила на столик у дивана две пиалы с красноватым чаем, блюдечко с изюмом, курильницу, источавшую приторный дымок, потемневшую от времени медную сахарницу восточной работы и вазочку с пурпурной маленькой розой. Сва овладело тихое мление. Он заметил под полами халата красные шаровары и чуть загнутые кончики жёлтых кожаных туфель, одетых на босу ногу, скользнул взглядом по её опущенным глазам, подкрашенным ресницам и проникся к Лилиан внезапным обожанием. Сегодня она выглядела значительно моложе, чем в день знакомства, и в своём наряде напоминала красавца-юношу с персидской миниатюры. Глаза невольно проследили, как она мягко прошлёпала в угол комнаты, присела на корточки, выключила магнитофон и с улыбкой вернулась.

— Что это была за музыка? — Сва выпустил прощальную струйку дыма и погасил сигарету.

— Красиво? — прищурилась Лилиан. — Сначала был арабский ре-баб, а потом музыка испанских морисков. Вряд ли вы это слышали.

— Вы словно из восточной сказки явились, — не удержался Сва и понял, что краснеет.

— Вам нравится моя одежда? — довольно улыбнулась она и отвела глаза.

— Вопрос! Ни на ком никогда не видел ничего подобного.

— Очень рада. Надеюсь, вы от чая не откажетесь? Точнее, это не просто чай. Я специально для вас заварила самые редкие травы, разные снадобья — с Памира, из Киргизии. Их невозможно найти в Москве, попробуйте!

Сва отхлебнул и зажмурился. Поразил глубокий горько-сладкий вкус со множеством неуловимых примесей и ароматов:

— О-о! — качнул головой. — Невероятно! Одновременно что-то жгуче-сладкое и необычайная свежесть. Я чая с такими примолота-ми и представить не мог.

Лилиан сдержанно хмыкнула:

— Чай из магазина я бы вам не предложила.

— Да, восток — это восторг! — с пафосом воскликнул Сва и слегка смутился.

— Восток — восторг… Неплохо. Я рада, что вы способны тонко чувствовать, — Лилиан задумчиво улыбнулась, помолчала. — Значит, у вас артистичная, восприимчивая натура. Тем важнее предупредить вас об опасности. Нил в прошлый раз говорил, что настоящее откровение постигается только в экстазе. Но если ваш дух неподготовлен, неукротим и слишком быстро стремится вместить бесконечное, он может повредить оболочку души и даже покалечить тело. Некоторые наделённые художественным даром люди глубоко страдают оттого, что их дух скован немощью души и потому не может достичь подлинных высот. Такие люди часто погибают раньше взлёта. Разные снадобья стократно усиливают духовную мощь даже у неподготовленного человека, кстати, это о них говорится в русских сказках о богатырях. Но! Но они во сто крат быстрее, чем обыкновенное безумие, разрушают волю и психику — всю так необходимую мудрецу гармонию духа, души и тела. Увы, для многих из хиппов баловство с разной дурью стало началом движения в ад, — она многозначительно кивнула головой, подтверждая свои слова. — Нельзя идти в заколдованные подземелья без проводника. Так что слушайте внимательно… Восторг и означает по-русски «экстаз». В своих глубинах суфизм весь пронизан его энергиями. — Лилиан отхлебнула из пиалы и прикрыла веки. — Радения дервишей, их музыка, танцы, экстатические молитвы похожие на заклинания — это лишь некоторые пути, Нил вам уже рассказывал. Но есть и другие.

Её глаза, сияя незнакомым блеском и словно блуждая, встретились с глазами Сва:

— Допейте! И я вам скажу нечто важное.

— А можно с сахаром? — спросил он и снял крышку с сахарницы.

— Это не сахар, — улыбнулась Лилиан, — это так называемый «зелёный шербет», приготовленный немного иначе. Наверняка, вы о нём ничего не знаете. Но подождите, его надо пробовать после всего, отдельно и осторожно.

— Даже не слышал о таком, — мечтательно признался Сва, и в голове у него поплыли успокоительные мысли: «Нет, это не наркота.

Лилиан этим не занимается. Это какое-то древнее снадобье, как они с Нилом говорят. Всё пройдёт без следа, как светлое, небесное опьянение, надо только постараться хоть что-нибудь запомнить. Повезло мне с олдами — встретить такую щедрость и такую культуру. Как хорошо, что я им понравился…»

— Пейте как можно медленнее, а я вам почитаю суфийские стихи, из моих самых любимых. Они часто звучат у меня в голове, сами собой, — опять опустив глаза, проговорила Лилиан и начала читать по памяти, потом вынула из-под столешницы пачку машинописных страниц.

Сва недоумевал, как бумажные листки могли так плавно и покорно устремляться за её рукой, за голосом:

О, этот вечно пересохший рот,

Которому глотка недостает!

Я жажду жажды, хочет страсти страсть,

И лишь у смерти есть над смертью власть.

Подобных стихов Сва не слышал. Но слова то и дело пропадали в лёгком шуме и неясных грёзах:

………………………………. о, дай

Войти в бескрайность, перейдя за край,

Где мертвый жив, а длящий жизнь — мертвец,

Где лишь начало то, что здесь конец.

Глядя на дымок, льющийся вверх из курильницы, он перестал ощущать себя. Лишь зачарованно следил за сизой витиеватой струйкой и пытался проникнуть в неуловимое, такое близкое откровение: «Тут целый потаённый мир — мир запахов. Так много сути в малом, так мало сути во многом. Души сгорающих трав возносятся к потолку. Нельзя оторвать взгляда от пути ввысь. Их земная жизнь кончена, но осталось благоухание. Как блаженно кружится от него голова. Жизнь, любовь, смерть — всё слито воедино. Умирать на миг и опять возрождаться — это возможно для избранных…»

Мысли легко струились, стлались по комнате вместе с курящимся дымом, обволакивали стол, кресло и сидящую в нём Лилиан. И он сам будто парил в воздухе. Оставаясь на месте, тихо плыл к потолку.

— …суфии учат понимать единство жизни и смерти, смысл любви и сокровенную суть вещей, — услышал Сва и посмотрел на Лилиан.

Она сидела рядом и протягивала ему медный сосуд с откинутой крышкой:

— Теперь попробуйте. Берите немного, но не глотайте, всё само тает во рту. Вот так! — она чуть высунула алый тонкий язык и проглотила ложечку маслянистой тёмно-зелёной массы. Сва сделал то же самое и почувствовал вкус только что выпитого чая, но неизмеримо более сильный.

— Берите ещё. Да, не стесняйтесь! Это всё для вас, для дорогих гостей, — ласково улыбалась Лилиан.

— Что-то невероятное по вкусу, — пролепетал Сва. — Похоже на… не знаю, как будто гвоздика чувствуется… анис. Не могу понять.

От языка расходилась волна неведомых ощущений, поднималась в мозг, растекалась по телу. Сва немел, погружаясь в странные видения: «Я уже на востоке. Оказывается, так легко всё представить…»

Под потолком качнулась и двинулась в угол комнаты арабская лампа-фонарь из прорезной меди. Но тут же движение остановилось, он очнулся на прежнем месте, наткнулся на близкий острый профиль Лилиан.

— Что-то, простите, я немного устал. Сразу столько нового… — он смутился и, теряя силы, откинулся на спинку дивана. — Простите…

— Это иногда бывает. У тонких натур. Сейчас пройдёт. Выпейте, чтобы освежиться. Вот, розовой воды, — доносился до него то близкий, то далёкий голос.

Сва что-то глотнул — пахнуло запахом розы. Жидкость была густой, холодяще-сладкой. Он вдруг забыл, как здесь оказался и зачем сидит перед молодой прекрасной арабкой и слушает её странную речь. Ничуть не удивился, лишь обрадовался, когда она запела. Нежный голос струился в комнате, словно дымок курильницы. Горячий ветер пустыни пахнул в лицо, Сва легко взлетел над столиком и повис в воздухе.

— Как же это? Как же так? — слабо звучало внутри.

В этот миг гурия в маленьком тюрбане подошла, раскрыла халат, и Сва простонал от её наготы. Мягкие руки обняли его и опустили на песок. Арабка, чарующая, немыслимо близкая, держала его невесомое тело, спасая от нарастающей сладостной боли. Ничего не понимая, он проникал вглубь бесчисленных поцелуев, в чашу густого, жгучего вина. Совсем близко, за сверкающей стеной, таилось откровение. Еще миг, ещё — невыносимое блаженство взорвалось в сердцевине плоти, заполнило до предела …………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….

Он парил в восхитительной пустоте. Долго спускался, удивляясь и горюя. Женская тень мелькнула рядом и исчезла. «Зачем я здесь? — облачками проплывали мысли. — Неужели это я? Как оказался в этом тёмном мире?»

…Где-то вдалеке послышался звук шагов. Сва очнулся и зябко поёжился. Гостиная была в полумраке, из-за плохо зашторенного окна лился внутрь ледяной, ядовитый свет фонарей. Он попытался встать с дивана, пошатнулся, задел ногой столик, на котором уже ничего не было. Открылся освещённый дверной проём. В нём стоял Нил и смотрел с любопытством:

— Здравствуйте, здравствуйте! А я только что вернулся и заметил вас. Идёмте на кухню, будем ужинать.

— Спасибо, мне… не хочется, — через силу пролепетал Сва.

— У вас были видения? Нет-нет, ни о чём сейчас не говорите! Если есть силы, лучше возвращайтесь домой. Потом поговорим.

— Да, я пойду, — с трудом выдохнул он. — А где Лилиан?

— Она в магазин отошла, скоро вернётся. Вы её подождёте?

— Нет, пожалуй, — Сва начал догадываться, что произошло, будто сомнамбула двигался по комнатам и коридору к входной двери.

— Выход здесь, — Нил легонько потянул его в другую сторону, что-то надел на плечи, вывел на лестницу и открыл дверь лифта. — До встречи, Сва.

— Да… — сонно произнёс он и нажал кнопку спуска.

Тело едва двигалось от непосильной тяжести. Хотелось упасть на землю и лежать до бесконечности. Уличный холод заплывал вглубь сна, тревожил, будил. Надо было идти. Домой. Из последних сил переставлять ноги. Метро, турникет, эскалатор… Пошатываясь на сиденье трясущегося вагона, Сва боролся с навязчивой жутью: сознание то и дело отделялось от тела, и тогда он не мог пошевелиться, будто парализованный. Глаза закрывались сами собой. В голове тоскливо вертелось:

— Кажется, я влип, как никогда. Лави, погано без тебя.

Поздним утром он проснулся одетым на своей кровати, холодея от страха. Мозг колола мысль: произошло что-то непонятное, сладко-гадкое. И если он вновь окажется у олдов, будет ещё хуже. Смутные видения наплывали одно на другое, прожигали сознание, разгорались в теле, сводили с ума: лицо Лилиан, тянущие в себя острые глаза, столик с восточными угощениями и всё, что было потом, с этой гурией… Весь день Сва прожил живой тенью, не понимая толком, что с ним происходит. Неведомо куда ехал в метро и в отчаянии думал:

— Юноша решил полюбопытствовать, захотел узнать истину не из книг. Смешно. С такими женщинами все откровения идут к голой правде. Пора бы усвоить основной закон. Гадостно как… Подсунула какую-то наркоту, пусть особую, но всё-таки. И приобщила. Сразу и к ней и к себе самой, — каждый раз от этих мыслей, пот мельчайшими уколами выступал по телу. — Причём здесь мистика, суфизм? Ладно, теперь всё равно. Она сумасшедшая, маньячка. А может, я тоже свихнутый? Опять попал туда же. Но я же не этого хотел. Или, наоборот, хотел? Что-то в моей глубине хотело, какое-то иное существо? Раньше со мной такого не было… Я стал другим, собой не владею. Себя уже боюсь. Откуда во мне эти видения? Вовсе не сон — будто прожил кусок чужой восхитительной жизни. Теперь она меня с ума сведёт, я её рабом стану. И не в наркоте дело, она ещё что-то умеет, овладела моим воображением, чувствами — сходу. Её нельзя больше видеть, ни за что! Да ещё этот Нил, интеллектуал чёртов. Наверняка, всё знает, догадался, по крайней мере, что я был не в себе. И хоть бы что. Живёт параллельно, а она по полной отрывается. Как же я влип с этими олдами! Даже Ноту не расскажешь. Стихи их выкину, не читая. Дьявольщина какая-то… И к Лилиан тянет до жути, как в пропасть.

Сва испугался собственных мыслей и очнулся. Поезд стоял на конечной станции.

Погружение

Серо-чёрное небо, полное неживой воды, который день висело над городом. В квартире и комнате мертвела тишина, пугала. Её нужно было изгнать, заговорить — да не с кем, нечем. Кассеты Нота горкой высились на полу рядом со старым магнитофоном. Музыка страшила ещё больше. Ударники пробивали череп, в извилины вьедался синтезатор, наполнял их дрожащим рёвом, скрежетом и гулом, кислотные звуки струнами стягивали мозг, и он не выдерживал, расползался на куски. Всё двоилось, распадалось, множилось. Жизнь расслаивалась на извилистые ленты, разматывалась, сматывалась, перематывалась, изматывалась. Нитями тянулись, нулились в нуль мысли. Вслед за ними вытягивалось и спутывалось в клубок время — час, полдень, полночь, полчаса, сутки…

— Нужно что-то с собой сделать. Пить хочется. Вообще хоть что-нибудь сделать. Самое глупое. Буду готовиться к сессии. Чушь какая… Лучше куплю хлеба и съем кусок. Нет, тоже маразм. Тошнит с самого утра — водяра поганая! А надо бы что-то проглотить, от голода шатает. Пойду в ближайшую столовую и через силу буду есть, пока деньги есть. Есть деньги — бред. А что ещё? Я есть, он ест, они едят. Они едят то, что есть. Они есть то, что едят. А что есть я? Сейчас лягу спать в метро, и во сне пойму. Буду спать сидя. Нет, стоя. Я уже сплю и иду во сне. Зачем, куда? К Лави, я же крезанулся. Попрошусь к ней в палату. Дворцовая палата, там и заживём, посреди дурдома. Кайф будет! «Крэйзи Даймэнд». Халаты нас обвенчают по-своему. Попы все в чёрном, а они в белом. Колёс надают на счастье. Дурдом, но всё по-человечески, без ломки. А здесь дуржизнь отстойная. Мы всего лишь надувные птицы, сейчас череп треснет, и конец. Это Ты нас такими создал, Создатель? А зачем? Лучше бы всё в мире осталось пусто. Рай пустоты и чистоты. Нет боли, зла, грязи людской, паскудной. Да-а, не жизнь, а грязнь создал. Чтобы не жить, а грязнуть, погрязать, грызть друг друга, грузнеть, грустнеть и ждать, когда всё кончится. Признаёшь ошибку? Мы же, правда, по ошибке в этом мире родились. Невинными, чистыми младенцами. Жили от любви к любви — детство, отрочество, юность. Далее нигде. Или мы остановкой ошиблись, не там вышли из чрева матери — за счастьем? Лави теперь у себя на Яузе поезда ждёт, бродит по станции безумного метро, чтобы отъехать в иной мир. А меня туда не пускают. Нужен особый билет — крезовый, шизовый, глючный. Не всем положено. Смешно. Я и без билета обойдусь — зайцем, мышью, мухой проеду. Прыгну на ближайший крезовоз. Или под него. И всё.

Сва остановился посреди улицы и пьяно пошатнулся. В руке был старый портфель. Несколько часов он проспал за столом в университетской библиотеке. Болела голова. Как он туда попал? С утра выпил водки, но не даже почувствовал — словно рвотная хлорная вода из-под крана. А что было потом? Долго-долго сидел среди людей, прочёл несколько книг, но ничего не запомнил. На пустых страницах не было ни буквы. Решил заказать что-нибудь по суфизму, из дореволюционных научных изданий и на всё получил отказ.

— Студентам не полагается. Ладно. А может, Лилиан всё придумала про экстаз? У неё что-то ведьмовское в лице и блеск в глазах, то ли наркотический, то ли гипнотический. Даже не поймёшь, красивая или уродка. Худющая. Но умная. И от этого ещё хуже.

Впервые Сва встретилась подобная женщина. Он с ужасом понимал, что, окажись она сейчас рядом, он вновь бы исполнил любую её волю.

— Маньячка! Зачем ей тогда муж? — краснел он, вспоминая их встречу, и с ненавистью закрывал глаза. — Или мне это пригрезилось? Ведь я не знаю, как действуют её сладкие гадости. Кайф с последующей ломкой. И с поломкой мозга. О, Боже! Если бы всё это было только в моём воображении! Да, наверное, так и было. Я что-то принял у Лилиан, и меня понесло. А потом приглючилось… Рехнуться можно от тоски. Что же ты наделала, Лави, милая? Была бы ты рядом, тут же сгинула бы эта гурия шизанутая.

В тот день на полях его тетради для конспектов появились коряво написанные строчки:

Разлука — рана времени, и залечить её может только Лави. Когда вылечится. А если Лави залечат, время не излечится. Начнётся времятечение — источение, истончение, истечение жизни. И по истечении наступит нежизнь…

Поздно вечером, когда Сва, пытаясь заснуть, валялся на кровати и вглядывался в потолочную муть, зазвонил телефон. Он сразу догадался, что это Лилиан.

Начала, не здороваясь:

— Я знаю, ты на меня сердишься и боишься. Верно ведь?

Он решил держаться изо всех сил:

— Сержусь, боюсь — не те слова. Просто не хочу вас видеть. И знать.

— А в чём дело, Сва?

— Мне… вам самой не стыдно, хотя бы перед вашим мужем?

— Нил мне такой же муж, как и ты. Успокойся! Мы с ним всего лишь старые друзья, и брак у нас фиктивный — это между нами, — чтобы у него квартиру не отобрали, а меня московской прописки не лишили. И потом, что произошло? Только не лги самому себе. Ты молод, но не мальчик. Признайся, ведь в душе ты именно этого ждал? С моего первого поцелуя. Я ведь не слепая.

— Н-нет… не ждал.

— Хорошо, пусть не сразу. Зачем темнить? Я знаю, что такое экстаз. Мало кому дано его ощутить, кстати. А у тебя истинный дар, дар будущего суфия.

— Мне это пополам! — крикнул Сва. — Экстаз! Суфии! К чёрту всё! Это не моё!

— Я тебе не верю, извини уж. К чему эти крики? Себя ты не обманешь, а меня тем более. Такого, как в тот вечер, ты никогда не испытывал и, если не захочешь, больше не испытаешь. Ладно, воля твоя. Прости меня… за неожиданность. Но, согласись, всякое откровение внезапно. И так похоже на насилие — над здравым смыслом, обычной жизнью, привычками, моралью. Ты согласен?

— Не хочу говорить.

— Значит, согласен. Но я звоню, чтобы сказать о другом. Сва, повторяю, у тебя есть дар, мистический, художественный — мне пока неясно. Поверь, это не комплимент, я знаю толк в людях, много, кого повидала. Ты в тот вечер раскрылся. По-настоящему. С неожиданной стороны для себя самого. Твой экстаз и меня увлёк. Слишком далеко, прости… Этого со мной почти не бывает.

— Мне всё равно. Лучше не говорите больше об этом, ни о чём не говорите!

— Потерпи немного. Ведь, на самом деле, мне от тебя ничего не нужно. Это ты пришёл, ты ищешь, а не я. Я живу, чтобы давать, а не брать. Ты не знаешь, как мало людей хотят получить что-то подлинное. Большинство питаются землёй, как черви. Они боятся всего истинного, сокровенного, тайного.

— Не думаю, что вы правы, — как можно суше прервал её Сва.

— Не суди по себе. Хотя и ты можешь стать как все. Да, можешь! И еще… Если ты не раскроешь себя до конца, будешь страдать и, в итоге погибнешь. Это закон мистической жизни.

— К чему вы мне это говорите? Зачем позвонили? Чтобы припугнуть, голову заморочить?

Голос её осёкся. Сва подождал несколько мгновений, чтобы с треском бросить трубку и вдруг услышал тихое:

— Потому что… полюбила тебя.

— …

— Молчишь, не веришь?

— Я… не знаю, что вы называете любовью?

— То же, что и ты, дурачок.

— Ну, нет! — вскричал он. — Я сейчас повешу трубку!

— Хорошо, пусть ты прав. Это нечто другое. Я дважды была замужем, еще в юном возрасте. Сейчас мне тридцать один. И в восемнадцать и в двадцать два я всё искала то, что сейчас ищешь ты. А потом перестала. Любовь людей коротка, убога, жестока. Я знаю, от смешения неба с грязью погибнет весь мир. А первыми погибнут самые чистые души. Ты можешь легко погибнуть, слишком легко.

В трубке послышался её вздох, но Сва боялся слушать дальше.

— Зачем мне всё это?

— Ты пришёл к нам, — помнишь? — чтобы найти путь к истине, узнать путь суфиев, испытать озарение. Я открыла тебе лишь каплю из того, что знаю, прошла с тобой лишь первый шаг.

— Я не хочу идти дальше!

— А я тебя и не зову. Если тебе нужно, забудь про меня. Но не забывай того, что было тебе открыто. Ты ведь не хотел книжных истин, хотел живого откровения и узнал то, о чём никто никогда не напишет, не скажет. А, получив совсем чуть-чуть, испугался. Запомни напоследок! Гарем был создан суфиями. Но не для грубого вожделения, а для высших откровений. Напомню тебе, что тело для мудреца — лишь инструмент, послушное орудие, скакун к мистическим вершинам… Ну ладно! Чувствую, тебе это ни к чему. Закончим разговор. Скажи мне напоследок, что ты теперь ищешь? Истину? Любовь?

— Лави! — хотел крикнуть он, но вместо того, мысленно зачёркивая лицо Лилиан чёрным крестом, яростно воскликнул: — Вам это не нужно знать!

— Милый Сва, я понимаю, ты идёшь путём бесчисленных страданий. Но на этом пути ты не найдёшь ничего… Мне так хочется удержать тебя. На земле нет человека достойного вечной любви. Здесь можно лишь пережить несколько мгновений экстаза, на миг ощутить блаженство невыразимого, сладостного покоя.

— Тогда зачем жить? Лучше сразу упокоиться — на том свете.

— На этот вопрос ты должен ответить сам. Ну, до свидания. Если будешь очень страдать, звони. Немедленно.

— Нет! И не ждите.

Она, не слушая, продолжила:

— Знаешь, чтобы не сразу погибнуть в этом мире, есть древнее средство — нежность. Это лучшее, что осталось у людей. Есть и другие, грубые средства. Я ничего не пожалею, чтобы тебе помочь. Прости, но я не могу, не имею права сказать тебе «прощай». Пока!

В трубке раздались частые гудки, а Сва, обессиленный, вернулся в свою комнатку и рухнул на кровать. Соседская пара на два голоса храпела за стеной, так и не услышав ни слова из этого разговора. Словно медленный яд, он всё глубже проникал в душу и мозг.

— Как похоже на то, что говорила Лави! — перехватила дыхание мысль. — Почему? Или я или они обе свихнулись. Как жить в таком мире? Как любить? Лави, неужели ты права? Где этот всесильный, добрый Бог, который поможет, спасёт? Кто поможет, а!? Кто? Ну кто?! Никто… Никто. Ник-то, ник-то, ник-то, ник-то…

Рассеивались за окном, лохматыми краями вползали в комнату мглистые облака — обволакивали, заволакивали, волокли с собой через стены, пол, в подполье. Сва сжал зубы, стиснул лоб, выдохнул, что есть силы, вцепился в спинку кровати:

— Только бы удержаться! Хоть за что-нибудь ухватиться — за воздух, за слово, за единственную спасительную мысль!

Оконное стекло было усеяно крупными дождевыми каплями. Одни слезинками стекали вниз, другие появлялись на их месте. В детстве ему нравилось смотреть на дождь за окном, чтобы лучше чувствовать домашний уют. Теперь его дом вывернулся наизнанку, как и всё на свете. Хотелось малой каплей раствориться в небе, исчезнуть в холодном заснеженном просторе. Там и наступит его послежизнь. Совсем недавно, в прошлом, которое — как неизлечимая болезнь — уже никогда не пройдёт, он так же стоял у этого окна и улыбался Лави. Невидимая, она и сейчас была рядом и ждала любви. Или она уже ничего не ждёт? Уходя, так и написала: «Прости, любовь моя. Прощай навек. Твоя Лави». Даже если и не так, сути это не меняет. Тогда чего ждать ему? Если она вернётся и увидит, во что он превратился, исчезнет от ужаса. Нужно исчезнуть первым. Придти к Лилиан, нырнуть в ослепительные, отравленные видения. Уйти, как отовсюду ушла Лави, бросив его любовь на городскую свалку. Точно так же, как раньше бросили её саму? Да, именно. Зло повторяется, растёт, заполняет мир. Лучше навсегда скрыться от него. Вместе с Лилиан, она знает, как. Разом кончить бессмыслицу жизни, прекратить подростковые поиски истины, любви и так далее. Как много написано и сказано об этом пустых слов. Все религии — лишь мечты человечества о человеческой жизни, попытки снять проклятие с переполненной страданием и мерзостями земли. Но её уже не изменить к лучшему. Можно ли позолотить зыбучую грязь? Засыпать её живыми цветами? Можно ли наполнить любовью тени людей, их заживо истлевшие души?

h. Перевёрнутое небо

Не хотелось просыпаться. В опостылевшей полужизни погасло солнце, вокруг был ненастоящий свет, ненастоящий воздух. В ванной из зеркала на него глянуло измождённое, жёлто-серое лицо пришельца с неведомой планеты. Зрачки чернели отверстиями в космическую бездну.

— Меня больше нет, — без удивления понял Сва, — осталась только оболочка.

Разум ничего не вмещал. Ум ничтожествовал. Мысли растворялись в ничто. Полнота мира пустела. Пустота и полнота теряли место и суть. Кругом была бессутица. Тело стало пустотелым, слова — пустословием, цветок пустоцветом, суть пустяком, смысл пустышкой. Опустошение, запустение, пустыня, пустошь… Пасть пустоты. Пропустите в пропасть — в пасть! Чтобы упасть, пропасть, распасться, спастись от пустоты… Тёплый, спитой чай тоже был творением пустоты. И воздух в комнате, и белые страницы перед глазами. Мутило. Рядом плыли куски недавней жизни, бесцветные лица, обрывки никчёмных разговоров. А в окне виднелось мёртвотекущее небо и до омерзения отвратный угол крыши соседнего дома.

Парк был затоплен влажным туманом, безлюдная аллея в нескольких шагах исчезала из вида. Небо тяжело льнуло к земле, к нему тянулись чёрные ветви и пропадали в белом месиве. Сва сел на мокрую скамью и застыл, чувствуя, как оседает на лице и стекает на бороду водяная пыль. Поймал взгляд большой нахохлившейся птицы и долго всматривался в бесстрастный зрачок. Она казалась вещей, страшной, дважды открывала клюв, будто хотела что-то сказать, потом взлетела, проникла в стену тумана и бесшумно скрылась. Тогда ему и пришла в голову окончательная мысль:

— Улететь за ней в никуда. Ничего не ждать. Никому ничего не говорить.

Вечером того же дня незнакомым почерком Сва написал в конце хрестоматии по древнерусской литературе:

Я в углу. Сам себя загнал, случайно попал — не знаю. Великий квадрат не имеет углов. Что такое угол? Тупик пространства, абсурдный, как квадратура круга. У великого треугольника нет сторон, великий круг не имеет окружности. А я окружён. Я сторонний, стою по ту сторону бесконечности, обуглен в своём углу, невидим. Я почти ноль.

Одному Богу дано возвеличиваться, а всем умаляться. До предела.

Чтобы затем точкой выскользнуть из своего угла на свободу, в хаос. Всё, что в начале и в конце, не может иметь вида. Наша надежда только в неизвестности. Но Лаоцзы не дописал свою книгу… А если после смерти всё вывернется наизнанку? Великое и малое соединятся? Точка станет бесконечной — великим шаром без поверхности и центра? Кому это ведомо? Даже ничтожное — это галактика. Нет у души геометрии, она рождается и тонет в безначальном. А я живу в углу, в тупике вечности…

Шаталось, плелось безразличное ко всему, бессмысленное время — дня, ночи, года, жизни. В лучах негаснущих фонарей медленно осыпалось замёрзшее небо, кружил светящийся прах, шёл дождь со снегом, грязно-синие тучи подсвечивались закатным солнцем, густела тьма, и в очередной раз наступала ночь. Сва прожил в полусне несколько дневных ночей, ночных дней и в который раз брёл по городу. Холод проникал под одежду, леденил тело. В ушах звучала знакомая мелодия — что-то кричал в глухой мир чужой голос, так похожий на его собственный. Какая-то песня «Цеппелинов»? Нет, скорее, «Кинги» — «I Have a Dream» или «One Time». Это их так любила Лави. Музыка отчаяния. Вот, вспомнилось всё до конца, стало ясно, зачем нужно идти в темноте и холоде по неизвестным улицам — чтобы захлебнуться ледяными слезами дождя.

В одном из переулков он заметил разрушенную церковь — кустики сухой травы на карнизах, заколоченные железом окна, ржавый скелет купола без креста. Обошёл вокруг, ткнулся ладонью в створки облезлых, сросшихся за десятилетия дверей, прижался лбом. Проглотил долгий неслышный крик… Хлопнула неподалёку входная дверь, отвернулся и опять шагнул на пустынную улицу. Рождались, ранили мозг слова: «Я на отчаянья… причал… несу мою печаль… немея… и в море горя… грусти горсть… бросаю, знаю… вместе с нею… всё равно… падёт на дно… в пески тоски… надежды золотая… пыль…»

Под вечер в промёрзшей закусочной Сва ел плавающие по тарелке пельмени. И опять брёл по улицам, заходил в незнакомые дворы, будто возвращался к себе домой, но застывал посередине, смотрел на ряды окон и поворачивал назад. Шёл так, потерявшимся жителем сразу всех домов и квартир, пока на город не опустился быстрый безучастный вечер. Закоченев от холода, зашёл в какой-то подъезд. На верхнем пролёте сумеречной лестницы, где даже в морозы сохранялось слабое жилое тепло, к нему, мяукнув, подбежал тощий котёнок. Сва посмотрел в его ясные игрушечные глаза и опустился на ступеньки. Борясь с неодолимым сном, крошка за крошкой, сыпал ему остатки свалявшегося в кармане хлебного куска. Хотелось, чтобы котёнок оставался рядом как можно дольше:

— Это наш с тобой парадняк… Кайф, а? — прошептал и зажмурился от рези в глазах.

Когда в душном воздухе потянуло подгоревшей едой, он очнулся и не увидел рядом никого. Подошёл к пыльному оконцу, отодвинул ржавый шпингалет, раскрыл створки, глянул в тёмный двор-колодец и застыл. Внизу медленно клубился ужас, ледяным ветерком шевелил волосы, мурашками полз по затылку.

— На краю торжествующей бездны… — отмахнулся от внезапной мысли, помедлил, вдыхая холод, закрыл окно и обернулся.

Показалось, что Лави сидит рядом. Сердце заколотилось от желания немедленно её обнять и потеряться в бесконечном поцелуе, как тогда, в метро, как в их единственную ночь… Под сине-чёрной небесной твердью вместо заката погасала бледная полоса света, в облаках таяла скудная позолота. Несколько сусальных блёсток прилипло к обледенелым карнизам крыш.

— Как бездарно всё устроено, — пришла мысль, и Сва, пошатываясь, спустился вниз.

Чёрной бешеной лавиной мчались ночные кошмары, с рёвом втекали в голову, прокатывались через грудь и живот — потоком жгучего пойла, рекой ледяных нечистот. Мрак грохотал, рушился глыбами камней. Вереницей летели мимо, вспыхивали подземные глаза, слепили, жалили в мозг. Дрожал и шатался вагон, а Сва трясло изнутри. Он стискивал поручень, сжимал зубы, вместо воздуха заглатывал боль. От него остался лишь скелет — под одеждой не видно. Вот он куда-то идёт и лязгает костями в толпе. Не-вы-но-си-мо.

Дома, дрожа от волнения, он несколько раз набирал телефон Лилиан и в страхе вешал трубку.

— Небо, смешанное с грязью… — задыхался и закрывал глаза. — Это она точно сказала, слишком точно. Отрава разлита в воздухе — в том, без чего нельзя жить. Но как тогда жить?

Самый последний вопрос был другим. И Сва это знал, только не мог произнести вслух. Долго сидел с трубкой в руке, тупо слушая гудки. Потом решился и спросил в телефон кого-то всеведущего и всемогущего:

— Вы меня слышите? Вопрос, действительно, не в этом. Вы же знаете. Как же тогда быть? Точнее, как не быть?

Среди гудков не прозвучало ответа. Сва вновь набрал номер и, услышав Лилиан, глухо произнёс:

— Мне плохо…

— Сва, это ты?

— Да. Я хочу придти. Нет, хочу уйти. Не могу… жить… — выдавливал он из себя чудовищные слова.

— Ох, как быстро ты сник, за две недели… Хорошо, что позвонил. Подождёшь до завтра? Или хочешь сейчас приехать? У нас вечером в пятницу будет квартирник. Соберутся пиплы, наши фрэнды из молодых — самые близкие. А я всё время буду с тобой и обязательно помогу! Приходи, станет легче. Пойми, Сва, ты не одинок. Придёшь?

— Спасибо. Приду, в пятницу.

— Вытерпишь?

— Да.

Полуживой рукой он опустил трубку:

— Поняла она, чего я хочу? Неужели не догадается? Лучше бы не догадалась. Испугается перед полисами отвечать.

За пределом

Как же это началось? Сва сжал подушками голову, пытаясь унять боль, и ощупал затылок, опухший после падения. К «олдам» он приплёлся из последних сил, шатаясь от бессонницы и выпитой водки. Начал пить накануне. Купил бутылку на последние деньги и ночью допился до рвоты. Уже несколько дней ел только случайно — какие-то отвратные гарниры и чай с хлебом в неведомых, вечно переполненных столовых и затоптанных до грязной жижи закусочных-тошниловках. Дома еды не осталось, и покупать её казалось до слёз смешной бессмыслицей.

У знакомого серого здания, глядя на багровый слом закрывшей небо чёрно-синей льдины, Сва, шатаясь, подошёл к трамвайным путям и остановился. Чуть приоткрыв глаза, дважды услышал летящий мимо огненный злобный трезвон, но не пошевелился, лишь тяжело усмехнулся оттого, что никто из прохожих его даже не окликнул.

— Нет, не так, — шевельнул онемелыми губами. — Вот он, последний путь…

И вошёл в сумрачный подъезд. Проплыли за лифтовой сеткой этажи, потом был долгий звонок в дверь.

— На тот свет, — мрачно подумал и нажал ещё.

Наверное, он пришёл последним. Из-за дверей на лестницу вместе с приторными благовониями выплыла диковатая музыка. Нил взял его за руку, заглянул в лицо и молча ввёл внутрь. Диван, кресла, ковёр, простенки и углы гостиной были заняты сидящими. Сва постоял в дверях и повернулся, чтобы сесть на пол в коридоре.

— Пришёл! — Лилиан удержала его в объятиях и поморщилась. — О, да ты уже… — не договорила, глубоко поцеловала в губы.

От её волос и одежды исходил дурманящий запах. Она была одета в лиловое сари, на руках позванивали серебряные ожерелья. Сва немо глянул, увидел провалившиеся внутрь зрачки подведённых глаз. Кого-то подвинув, Лилиан усадила его в гостиной у стены и, закурив, подала сигарету:

— Вот, рекомендую, Сва, кайфовый мэн. И мой друг, — обернулась к сидящим рядом. — Вы тут вместе побудьте, я сейчас приду.

Хиппы мотнули головами в его сторону. Герла с припухлыми губами и большими лохматыми дырами на джинсах потянулась с кисом и сразу вызвала отвращение. Сва откинулся к стене, мрачно уставился в её опавшее смазливое лицо и задымлённые глаза. Собравшихся было человек пятнадцать, кто-то входил, другие уходили. Смеялись, галдели, размахивая руками. Посередине стоял низкий стол, на нём чайник, стаканы с чаем, тарелки с остатками еды и горсть дешёвых конфет.

Рядом высился знакомый диван и базарили волосатые головы:

— «Цеппелины» меня вштырили. Я тогда убойно улетел. Помнишь «Since I've Been Loving You»? — медленно бубнил голос. — Ну, а потом…

Его перебивал другой:

— Когда лопнет последний пузырь в хэде, начинается самый чумовой кайф. Ты бесконечно падаешь вверх.

Судя по всеобщему шуму и веявшему дымку, здесь палили крепкую дурь, вечер намечался горячий. Всё складывалось, как он того хотел. Сейчас, незаметно и навсегда прекратится его бессмысленная жизнь. От этого желания, будто противясь неизбежному, душу сжимала жестокая, гложущая скорбь. И вдруг из динамиков с грохотом выпала груда тяжёлых звуков, раскатилась по комнате. Стала тупо бить в голову, пульсировать в висках, отзываться во всём теле.

— «Black Sabbath»… — произнёс кто-то рядом.

Сва спиной сполз на пол, чтобы поскорее исчезнуть в потоке звуков… По потолку проплыл огромный крест, за ним ещё один. От темени ко лбу тяжко катилась мелодия: «Чилдрен оф зэ грейв! Чилдрен оф зэ грейв! Чилдрен оф зэ грейв!» — летело в уши. И вдруг всё остановилось, треснул воздух, звуки грохочущей лавиной понесли вниз, туда, где глохли крики отчаяния. «Афтэрол…» — всё затопил низкий вязкий бас. Мучительный, медленный ритм проник в уши. Повторялись, тяжелели удары в череп, от них распадалась плоть, мир превращался в пыль, но ужасающий голос ликовал, криками отрывал душу от тела:

— Ливинг джаст фор даинг! Даинг джаст фор ю!

Посередине комнаты две девицы, сидя по-турецки, позванивали колокольчиками, качались из стороны в сторону вместе с распущенными волосами, другие в такт пьяно кивали головами.

— Ты что смурнеешь? Тебе наш квартирник не катит? — донёсся голос Лилиан.

— Всё… в норме… — заплетаясь, ответил он и приоткрыл глаза. — Не ожидал услышать такой крутой рок. Раньше тут всё арабское было…

— Потерпи, это для пионеров. Другой музыки им не надо, а для тебя я сейчас поставлю настоящее: «Blues for Allah». Ещё не слышал «Покойников»?

Лилиан водянисто улыбнулась, нетвёрдо плеснула в рюмку из кувшинчика.

— Ты со своей водярой не туда поплыл, так накачался, дурачок. Придётся исправлять, — видно, её уже пробрало, протянутая рука выделывала в воздухе сложные мелкие движения:

— Это только тебе.

— Йес, — Сва слабо глянул ей в глаза, выпил, узнал знакомый вкус.

— Подожди, я сейчас. Тут одну фемину уделанную приволокли, лежит на лоджии в коматозе, — быстро отдалялся голос.

Сва почувствовал, как расплавляются сгустки боли, которые много дней то и дело сходились в груди. Немеющим затылком ощутил стену, но уже не видел, не хотел видеть ничего вокруг… Вверху распускались чёрные цветы, опадали огромными лепестками. Это были мёртвые звуки, они превращались в вещи, мебель, людей, всё вокруг было завалено ими.

— Уже скоро, — закрыл он глаза. — Всё, что было, оказалось так ничтожно. Моя жизнь. И любовь. И Лави. Она была права — впереди только смерть. Наверное, потому я так на ней и завис…

Косматый сосед с кожаным хайратником тронул его за плечо:

— Держи, мэн. Тебе в самый раз косячок с нами рвануть, — произнёс парень и утонул в дыму: — Давай по кругу!

Сва поймал его уплывающий взгляд, взял папиросу, несколько раз глубоко втянул колючий дым, закашлялся и передал дальше. В тот же миг захватило дух. Он оказался в лифте и стремительно полетел то ли верх, то ли вниз. Сердце оборвалось, по телу выступила испарина, потемнело в глазах — всё быстрее, быстрее! Сознание в ужасе оцепенело… Сва изумлённо огляделся. Вместе с ним весь флэт парил в неведомой, светлой высоте. Он вжался в угол, пытаясь справиться с остатками мерзкой дрожи:

— Ну, чепуха. Всё прошло. Тут удивительно хорошо, как было в детстве. И еще с Лави. Жаль, что её больше нет, она стала музыкой. А я всё равно её люблю. Это она звучит во мне, я ведь музыкальный инструмент. У суфиев тело — инструмент. А моя душа — приспособление для любви… От жизни остаются только звуки, от каждого из нас — звук, а у кого-то — мелодия, целая симфония. Это и есть бессмертие, вечная музыка. В ней все исчезает, всё исчезает, сейчас исчезнет…

Тьма вспыхнула — вся целиком! — и стала светом. Новой, страшной свободе он вручал свою никчёмную жизнь. Светлые проблески бежали по воде над головой. Солнце через глубины светило в душу. В предельной высоте рождалось сияние и тянуло к себе. Там, уже совсем близко, таилась восхитительная, райская жизнь. Неужели он так быстро и прекрасно умер? Только бы не возвращаться назад. Но что-то случилось. Он смотрит вверх, а падает вниз, видна лишь гаснущая золотистая точка над головой… Хлынула, всё смыла огромная синяя волна. Мелодия без конца и начала понесла за собой, и перед глазами возникло лицо Лави — такое же, как в ту далёкую ночь.

— Ты хотела умереть. Скажи, ты ещё жива?

Она молчала, но Сва и так понял — за настоящей любовью должна придти настоящая смерть. Теперь можно проститься с Лави и всеми остальными. Лучше было бы уйти в лес и замёрзнуть, как тот художник. Он умел любить. Но можно и по-другому — несколько взмахов, и птицей улетишь в сине-чёрный туман. Всё растворялось на глазах, превращалось в марево, кругами плыло вместе со звуками и стекало в огромную тихо рокочущую воронку: «Андэр итэрнити, андэр итэрнити, андэр итэрнити блю…»

— Зачем эти голоса? — силился понять Сва, противился им, мысленно кричал: — Не так, нет! Не хочу в эту дыру!

— …блюз фор Алла ин уайт скай. Андэр итэрнити… Блюз фор Алла инш'алла, — тянули за собой жуткие голоса, было ясно, куда — в смердящий бездонный слив.

Нужно было изо всех сил плыть вверх, задыхаться, бежать до изнеможения, пока он вновь не оказался на земле, в городе, в кричащей толпе. Его толкают, грубо треплют за волосы, за бумажную щёку, но он не может пошевелиться от усталости. Кто-то кричит в самое ухо:

— Мэн, слишком не зависай!

— Брось, он в оттяге.

При этих словах Сва очнулся на полу. Под потолком тускло светила арабская лампа. Несколько хиппов распласталось посреди комнаты. Опять он здесь, откуда хотел навсегда исчезнуть. Охватила неодолимая паника — Лилиан всё не шла.

— Май фрэнд, — через силу повернулся он к соседу. — Есть у тебя что-нибудь, покруче задвинуться?

— Сори, у хозяев спроси. Сегодня они могут и угостить.

— О'кей.

Падая на стены, цепляясь за чьи-то плечи, Сва пересёк комнату, в коридоре поскользнулся на луже блевотины. Дохнул вонью из открытого туалета, поднялся и толкнул другую дверь, но попал не на кухню, а в полутёмную комнату. На кресле, запрокинув голову, сидел Нил, рядом на полу, разметав волосы, лежала ничком девица.

— Ты что здесь делаешь? — Лилиан с силой потянула его назад, впилась в губы.

— Тебя… ищу.

— Что ты всё бродишь? Идём-ка со мной!

Они боком в обнимку влетели на кухню, едва не опрокинув стол с кучей лекарств в жестяной коробке и каких-то пузырьков с белым порошком. Сва чувствовал, как руки Лилиан жадно блуждают по телу.

— У нас с тобой всё получится… Только слушай меня и больше не чуди. Смотри, какая роскошь нас ждёт! — она протянула на блюдце два шоколадных шарика размером с вишню. — Назад тебе долго не захочется возвращаться. Не глотай, всё должно, как тогда, растаять.

Сва ощутил вкус шоколада, почувствовал во рту лёгкий взрыв. Испаряясь, сладкий лёд летуче проник в ноздри и мозг. Несколько мгновений над головой кружил многоцветный вихрь, рассыпался тысячью искр. И тут кто-то оглушительно позвонил во входную дверь. Лилиан дико пробасила, стала плоской и широкой:

— Ну, доста-Али! Подожди-и-И! Это не всё-о-О!!

Но он не стал ждать, скользя рукой по шатающейся стенке, шагнул в гостиную. По телу вместе с холодом разливалась непереносимая слабость. Тошнотворно пахли остатки еды, поверхность стола расползалась вдаль и вширь. Сва выудил из кармана куртки недопитую бутылку водки, сжал в руке. Пить решил до конца, из последних сил, насмерть. Удивился словам, напоследок возникшим в мозгу, в них чудился непостижимый смысл:

— На краю у мира рай — умирай…

Вздохнул и поднёс к губам пляшущую бутылку. В этот же миг непонятная сила рванула её в сторону.

— Нельзя тебе! Нет! — вскрикнул рядом девичий голосок.

Кто-то гладил его по лицу и волосам, потом неведомые руки ухватили за плечи и потащили: — Идём отсюда! Скорее, ну! Ты тут загнёшься, понимаешь? Идём, не бойся меня!

i. Быть может только Бог быть может

Шли третьи или четвёртые сутки после той ночи, когда всё должно было кончиться — у Лилиан или в адовом подземелье. Сва сбился со счёта. Вместо обычного времени возникло другое, бессмысленное, ненужное. Зимнее утро ещё не началось. За окном по чёрному небу кусками растерзанного мозга плыли сырые серые облака — сходили с ума, покидали абсурдный мир. Тьма и полутьма чередовались, рождая непереносимую тоску.

— Лави не вынесла… — Сва дрожал от озноба под одеялом, которое не согревало, и жался в комок. — И я не вынесу. Одиночества навсегда — не вынесу. Надежды нет. В мире живых монад всё сталкивается один раз и навсегда разлетается. Кто-то из немцев придумал мыслящую монаду, чтобы по-учёному сказать об одиночестве… Думать о том, чего никогда не будет, зачем? Всё исчезло в прошлом. К чему это вспоминать — тёплое течение любовных разговоров, когда так далеко уплывало сердце, зачарованность среди толпы, ночные улицы вдоль нескончаемых поцелуев, детские тропинки, убегающие в сторону счастья? Какой крошечной оказалась эта страна, вся уместилась в моей голове. Как это было наивно — первая, слепящая влюблённость во всех сразу, робкие прикосновения к той единственной, навсегда любимой, задыхающаяся страсть, немыслимые мгновения за пределами обычной жизни. Что я искал потом, после счастья? Чего жду теперь? Всё будет лишь повторяться, мельчая и мертвея. Значит, я был прав, когда решил себя порешить? Или права была та, что неведомой силой вернула меня сюда, жить дальше? А как жить, не сказала… Из комнаты страшно выйти, с людьми заговорить. Опять на какую-нибудь ведьму нарвёшься, вроде Лилиан. Но я и сам хорош был — так у неё повёлся. У наивности должны быть пределы. В моём-то возрасте. Я ведь был для неё лишь разновидностью халвы, не больше. Ведь всё понимал, идиот… Теперь ясно, почему меня к ней так тянуло. Я и предположить не мог, что такие люди есть. Она безнадёжно опрокинута в бездну, её уже не остановишь. В ней главное не красота жутковатая, не страсть. Для неё любви давно нет, есть только экстаз остановленной смерти. Этим она меня и примагнитила. Именно после ухода Лави. М-да… Спасибо этой маньячке. Как и обещала, дала испытать откровение. Но совсем другое — ужас конца, такой, что нутро и мозги до сих пор цепенеют. Как теперь жить в мире, заколдованном смертью?

Начиная с зимы, Сва не замечал неба. Чуть выше крыш, едва отделяя день от ночи, висела мгла, в которой не было ничего живого. Не могло быть иначе. Так безнадёжно окаменел город, рассыпался на кварталы и квартиры. Так низко пала жизнь, превратилась в дурное видение и длилась, не выходя за пределы сна. Жизнь и сон неразличимо слились. Все последние дни он только и ждал, что оборвётся раньше. Ждал конца всего. Но вдруг проснулся. Утром. Сегодня. Окончательно.

В голове сами собою кружили, по-разному складывались слова. Будто бы он знал их давно, но не мог понять смысла:

— Быть может только Бог быть может. Быть может, только Бог быть может. Быть может только Бог, быть может. Конечно, всё конечно. Конечно всё, конечно. И значит, ничего не значит всё прочее. И прочее… И т. д., и т. п. И я.

Сва тяжело водил головой, тёр лоб, потом открыл глаза и сел на кровати. Тянуло к полу, шатало, будто изнутри его залили свинцом. Сейчас там что-то хрупкое сломается, и его вновь поглотит пучина. Едва двигаясь, он обыскал комнату, вышел на кухню. Но и там, в его холодильнике и шкафу, не осталось ни крошки. Тогда, обессилев, он сел на табурет у окна и стал в полусне дожидаться соседки…

— Здравствуй! Ты что, заболел что ли? — вздрогнул он от её голоса и оторвал голову от стола.

— Нет, выздоровел.

— Какой день тебя не вижу. В больнице был?

— Нет, у себя. Я выходил, но вы спали или на работе были, — пробормотал Сва, прикрыв веки. — Не дадите в долг пару кусков хлеба и сахара? Ничего дома не осталось.

— Ох! Бери, конечно! Мы уж думали, наш парень уехал куда, а ты, значит, в лёжку лежал, — и укоризненно добавила: — И не позвал ведь.

— Да ничего, обошлось.

— Обошлось… Что-то плох ты на лицо. Может, врача вызвать?

— Не надо. Я уже в норме, почти.

— Заучился совсем. Вот хлеб, масло, сахар. Сыр бери, яйца. Яичницу сделаешь, — она выкладывала на его стол одно за другим.

— Мне бы только чаю попить, есть особо не хочется, — Сва смутился от её щедрости, до этого он у соседей никогда ничего не просил. — Я вам потом всё куплю.

Она простецки махнула рукой:

— Ладно, отдашь… Оглодал, я же вижу. Ну, ты молодой, оклемаешься. Давай ешь, не стесняйся! Жаль, мне на работу, я бы сама тебе сготовила. Ты бери, что тут у нас с дедом, в холодильнике, слышишь! Всё бери, не считай. Мы ж не чужие — соседи всё же, давно вместе живём. Ладно, пошла я.

Хлопнула входная дверь.

Всё, что соседка выложила на его стол, было мгновенно съедено, и опять к горлу подступила тошнота, внутренность квартиры зашаталась, стали зыбиться вещи и дома за окном. Едва добравшись до кровати, Сва повалился поверх одеяла и тут же уснул.

Казалось, прошло несколько минут, но часы показывали около шести вечера. Долго и недоумённо, словно чужую вещь, он ощупывал затёкшую руку, очумело сидел на кровати, дышал у приоткрытого окна, глотал остывший чай с хлебом и чувствовал, что силы понемногу возвращаются. Только голова тупо цепенела и не поспевала за телом.

— В итоге жив остался… Что ж, повторить попытку? — при этой мысли Сва содрогнулся от ужаса.

Опять валяется он на кровати и напряжённо вслушивается, вглядывается. Медленно отступает мгла. Нет сил шевельнуться. Перед глазами стена, знакомый рисунок обоев, привычное, бессмысленное переплетение линий. Телефон, записанный беглым женским почерком. Непонятно, чей. Выше — самодельная полка с книгами. Половина их так и останется непрочитанными. А какой смысл их читать? Щёлкнула входная дверь. Соседка прошаркала к себе в комнату, значит, уже вечер. Сва с трудом повернулся на спину, подложил руки под голову и задумался:

— Жив. Значит, всё к лучшему, как уверял Вольтер.

Криво усмехнулся, настолько дурацкой показалась мысль знаменитого философа. Задумчиво выдохнул — весь воздух без остатка — и шевельнул одними губами:

— Всё…

Он смотрел в потолок, как на погасший киноэкран, где несколько дней подряд бешено мелькали, повторялись, сталкивались отрывки нескончамого кошмара, и устало перебирал мысль за мыслью:

— Неужели в этом городе всё отравлено, даже любовь? Для Лави сама жизнь — проклятье. Сказала, что уходит, чтобы меня спасти, а я едва не загнулся. Меня ведь та девушка спасла, случайно, чудом. А зачем? Если бы встретить её и спросить. Вслепую, по одному голосу узнал бы среди всех. А больше не хочу никого видеть. Да, система оказалась пострашнее совка. Мне такой лайф выше крыши. Бэст тайм. С хиппами, тусовками, флэтами покончено. Теперь и с «олдами». Гумозы! Только Нота не хочется терять. Но его я отыщу, вызвоню, прощения попрошу, что долго не звонил. Всё сделаю, чтобы мы друзьями остались.

Поздно вечером он, наконец, дозвонился Ноту. Тот говорил холодно, неохотно и на удивление долго не соглашался встретиться, ссылался на занятость и на другие причины, о которых никогда раньше и речи не заводил. Лишь под конец, чувствуя, что голос Сва наполняется обидой, спросил:

— Что с тобой случилось? Где ты пропадал?

— Да, пропадал… Чуть не сгинул. Прости, Нот, моя вина. Я должен обязательно с тобой поговорить, повидаться. Не телефонный это разговор. Я боюсь.

— Ты о чём?

— Боюсь Лилиан. И себя тоже. Она страшная женщина. Там всё страшно.

Нот вздохнул:

— Рад, что ты это понял. И очень жалею, что тебя с ними познакомил. Прости уж и ты меня. Не узнал толком, что они за люди. Значит, ты всё это время у них крутился? Напоролся, могу представить. Я ведь тебе много раз звонил… Ну, ладно, жду тебя завтра вечером на бульваре, у телефонной будки, где мы с тобой в последний раз виделись. Помнишь?

— Конечно, — Сва несказанно обрадовался и, лишь повесив трубку, задумался, почему Нот говорил с ним какими-то странными намёками.

Наутро просить еды у соседей он уже не решился. Как выяснилось, денег у Сва не было, по всем карманам набралось лишь 12 копеек.

— Только на полбатона и на метро хватит — копейка в копейку. Мм-да, придётся к родителям ехать, опять денег клянчить, — раздумывал он, с отвращением глотая кипяток. — Заодно пообедаю у них. А потом попрошу в долг рублей двадцать, чтобы с соседями рассчитаться и до стипендии дотянуть. В последний раз. Теперь у меня другая жизнь будет, без тусовок, без проблем с прайсом.

Желудок сжимало и жгло до боли, в животе то и дело тоскливо урчало, ноги дрожали от слабости. Было воскресенье, и он решил ехать к родичам без звонка.

На улице Сва шатнуло ветром. Косой мокрый снегопад торопливо зачеркивал весну. Снег уже выбелил траву на газонах, тротуары, деревья, дома, сочно шипел под колёсами автомобилей, липнул к лицу и одежде. Мелко дрожало низкое небо и казалось первой жертвой злой насмешки. Как не хотелось жить в этом вечно холодном, неуютном, неприкаянном мире, чёрно-белым призраком пробегать среди таких же призраков. Сва прикрыл веки, но и через них видел, как метель врывалась в метро, позёмкой неслась по лестницам и вдоль перронов, кружила под потолком, раскачивала люстры. Снег запорошил эскалаторы, станции, поезда, толпы пассажиров. Бледный безжизненный свет заполнял всё вокруг, проникал в вагоны, под одежду, в глаза, скрытые шапками и шляпками.

— Вот она, жизнь после жизни. И другой не будет, — вновь погружался он в отчаянную тоску: — Чему удивляться? У всех кто-то или что-то умирает — или в душе, или среди близких. И никогда не возрождается. Время врывается холодной метелью, сначала тает и горит на юных щеках, потом леденит кровь, затем сковывает грудь и в конце концов заметает окоченевшие тела в гробах-сугробах… Ладно, будь, что будет. Всё равно, как и когда умирать. А пока я живу. Опять.

До «Рижской», где жили родители, Сва ехал в отрешённом полусне. Перед выходом поймал в вагонном стекле отражение измождённого лица и поморщился в усмешке:

— Дошёл до абзаца. Мама с испуга последние деньги отдаст. Но я ни за что не возьму. Только двадцатник.

На улице он не сразу понял, что произошло. Остановился. Прищурился. Устало улыбнулся себе как ребёнку. Пошатываясь, пошёл по бровке тротуара вдоль витого, с быстрыми искрами ручейка. Снегопад кончился — только и всего. Порывистый ветер вновь гнал в город отступившее тепло, сиял на дорогах раскатанный машинами и расплавленный солнцем снег, слепили глаза крупные блёстки в окнах домов, сверкал вдали золотой куполок церкви. Первый раз в жизни Сва свернул в её сторону, прошёл через двор и тихо перешагнул порог. В полумраке плавала удушливая сладость и тяжело, словно в метро, пахло толпой. Даже мраморный пол, огромные бронзовые люстры под потолком и снующие вперёд-назад люди напоминали незнакомую станцию. Только вместо перрона был позолоченный иконостас, откуда вздымался ввысь светло-голубой дымок. Дважды его толкнули, кто-то прошипел на ухо:

— Не стой тут! Видишь, батюшка кадит…

Он отошёл к выходу, мрачнея и уныло глядя в непроницаемые лица.

— Как всё тоскливо. Ну, что тут Нот нашёл? — вздыхал он, собираясь уходить.

Из-под купола, сияя в косых лучах света, сыпалась невидимая изморось. Всё вокруг вновь покрывалось смертельно-белым налётом. Сва закрыл глаза, но тут услышал, будто издалека доносившийся густой, глубоко и крепко посаженный бас. Он рокотал, плыл в воздухе и протяжно выводил:

— Спаси, помилуй и сохрани нас, Боже…

— Да избавит нас от всякие печали, гнева и нужды…

— Прощения и оставления грехов наших у Господа просим…

— Ангела мирна, верна, хранителя душ и телес наших у Господа просим…

Жидкий хор каждый раз тягуче вторил: «Господи, помилуй!» А в голове метелью кружили, сталкивались лица, веял шёпот мыслей:

— Странно. Вдруг этот голос. До самого сердца достаёт. Может быть, они тут и обо мне молятся? Моих грехов столько, что жить невмоготу. Где их оставить? Где эта зловонная помойка? Смешно, я ведь в ней живу и всё не могу выбраться. А только это и нужно. Я же случайно туда попал. Хотел совсем другого, любви хотел, истину искал. И всё оказалось чепухой, лажей, маразмом. Как же это? Это что, навсегда мне такая мука — заживо умирать? Это для всех придумано? Или только для меня? Кем? Дьяволом, жизнью этой мерзкой? Хоть бы был где-то Бог! Или ангел-хранитель! Кто ещё поможет? Я ведь крещёный, мама говорила. Никто на свете не знает, что я честно умереть хотел… И теперь не знаю, как жить. Ничего не знаю! Ни о Лави, ни о той незнакомке. Где она? Такая же неведомая и далёкая, как Бог. Сказала «люблю», чтобы я жил. И я выжил, поверил, что она меня любит. Любовь — это Бог… А ведь, правда, Бог меня и спас — её поцелуем. Но зачем? Скажи тогда, зачем жить? Я бы Тебя за одно это полюбил, всем сердцем, как и её. Искал бы Тебя повсюду. Ждал бы, как чудо. Эх…

Продолжалось богослужение, но Сва боялся открыть глаза, слушал нескладные песнопения и свои прерывистые вздохи, вместо плача вылетавшие из груди. Голова кружилась от слабости и приторного дыма. В уши опять проник, разом рассеяв снегопад мыслей, низко дрожащий, наполненный необъяснимой силой голос:

— Ещё молимся о милости жизни, мире, здравии, спасении, посещении, прощении…

Больше Сва ничего не разобрал. В груди, у сердца, затрепетала невыносимая ласковая боль, по лицу покатились слёзы, и он ринулся из церкви. Посреди двора, подняв голову, беззвучно крикнул в сине-пустое, сияющее небо:

— Если Ты есть… неведомый, всесильный, прости! Прости, что умереть хотел! Дай мне милость жизни! Только её!

Постоял, сокрушённо вздыхая, вытирая слёзы, оглянулся на залитую солнцем церковь и медленно двинулся прочь. Слова незнакомой молитвы светились в сознании, удивляли и укоряли. Словно в ответ, гудел в ушах низкий голос: «Живи. Верь. Всё придёт».

— Наконец-то! — мать испуганно скользила взглядом по его лицу. — Ты что, болеешь?

— Да, перезанимался немного. И вообще… — начал темнить Сва. — Не рассчитал вот, деньги кончились. Второй день на чае с хлебом сижу.

С кухни, жуя на ходу, появился отец.

— Привет. Как же ты дошёл до жизни такой? — с неодобрительной усмешкой протянул сыну руку.

— Ладно, всё нормально. Что говорить…

— Нет, ты расскажи! Что с тобой приключилось? Как сессию-то сдал? — настаивал отец. — Больше месяца о тебе ни слуху, ни духу. Позвонить не мог что ли? Мы с матерью уж не знали, что думать. Где ты, что ты?

— Да, подожди! — махнула на него мать. — Пришёл, и слава Богу. Поешь, Сева. Мы как раз обедать заканчиваем.

— Хорошо, в общем, сдал. Только по научному коммунизму хвост остался, — Сва сел за стол, подпёр руками подбородок.

— О-о… — протянул отец, — не мог им наболтать чего-нибудь из классиков?

Мать опять выставила на стол еду, приглушила звук в телевизоре и села рядом. Старательно отводя глаза от родительских лиц, Сва быстро и хмуро проглотил овощной суп, за ним паровые котлеты с картофельным пюре, вспомнил про язву у отца.

— Вы что, новый ящик купили? — не удержался, искоса глянул на большой цветастый экран.

Ему не ответили.

— Ты прямо как в столовую пришёл. Ешь и молчишь. Хоть расскажи про себя, про жизнь молодую, — не выдержал отец, отставил недопитый стакан с киселём, поднялся из-за стола и встал на пороге кухни.

— Голова кружится что-то, — выдавил Сва и опустил веки. — Устал. Потом как-нибудь.

— Может, ты прилечь хочешь? Ложись тут, в гостиной, не стесняйся, — мать озабоченно качала головой, и всё старалась заглянуть ему в глаза.

— Да, я прилягу, пожалуй, — он прошагал в соседнюю комнату и замертво повалился на старый, знакомый с детства диван.

…Проснулся Сва в вечерней темноте. Долго лежал, дожидаясь, пока рассеется в голове плотная муть. С кухни, через закрытые двери доносился звук телепередачи. Тихо поднялся, прошёл в прихожую и одел куртку: «Не буду клянчить никаких денег. Только бы они не начали о жизни расспрашивать. Я не выдержу», — стучало в висках.

Открыл дверь в кухню:

— Ну вот, поел-поспал у вас немного. Пойду. Пора, извините уж.

— Уходить собрался? — удивилась мать. — А ужинать? Скоро семь часов. Мы даже ни о чём не поговорили.

— Нет, лучше в другой раз. Дел много и чувствую себя слабовато. Привет, мам. Бай-бай! — издалека кивнул отцу.

Мать вышла проводить его до лифта:

— Севушка, что случилось-то? Скажи, я же вижу.

— Ну… просто на днях закончилась одна долгая, тяжёлая история. Измучался, если честно. Но теперь — всё! — он старательно отводил взгляд, но заметил, как её глаза повлажнели:

— Ох, сыночек, всё ли? Так боюсь за тебя! Столько раз мы с отцом звонили, тебя не заставали. Спасибо, соседка успокоила — сидит, мол, у себя, занимается. А ты, выходит, болел. И не позвонил. Нельзя же так.

— Мам, теперь всё позади, не волнуйся. Прости, что не звонил. Сложно было бы объяснить, — он обнял мать за плечи. — Ты рублей двадцать не дашь, взаймы?

— Вот, возьми, из моих сбережений, — она протянула заранее приготовленный четвертак. — Сам знаешь, всё за твою комнату никак долг не выплатим. Умоляю тебя, будь осторожней! Такая у молодых жизнь сейчас страшная, так о тебе сердце болит, если б ты знал.

Сва нагнулся, поцеловал её в щёку, погладил волосы:

— Ты добрая, очень хорошая. Спасибо, — прикусил губу и, словно заклиная себя, произнёс: — Больше денег просить не буду. Обещаю, всё по-другому будет! Всё-всё. Увидишь, другая у меня будет жизнь.

Мать махнула на него рукой, вытерла слезинки и протянула пакет с едой.

Поздно вечером они с Нотом шли по старому Арбату и тихо переговаривались. Сва пытался рассказать историю с «олдами», не говоря о главном, о том, что последний вечер у них должен был стать последним в его жизни.

— Когда мы знакомились, всё было прекрасно, ты сам видел — суфийская поэзия, откровение, высшая истина… Но свихнулись они вовсе не на Востоке. Они глубоко и прочно на наркоте сидят! А Лилиан ещё и маньячка шизанутая. Наговорила мне кучу всего, о мистической любви, экстазе, в котором жизнь и смерть сливаются… Похоже, она сама своей шизе верит, и этим берёт. Так красиво, почти незаметно на что-то меня подсадила, даже не знаю, на что. И я у них повёлся, жил как во сне. Ну, а в итоге чуть ли не на овердозу нарвался.

— Ну, ты даёшь… Благодари Бога, что жив остался. А сейчас как? — Нот пристально глянул ему в глаза.

— Сейчас — кончено. Завязал, зашил, забил навек! Просёк до конца эту фишку. Наркота — трупный яд. С первой же дозы ноги сами поворачивают к кладбищу. Мысли, чувства — всё меняется. Куда ни идёшь, — ползком, бегом, задом наперёд — всё равно движешься к могиле. Всё понимаешь, но остановиться не можешь. Сам себя уговариваешь, убеждаешь, а летишь без тормозов. Я эту дьявольщину на себе испытал, — Сва отвернулся, помолчал, тоскуя, глянул в лицо Нота. — Наверное, правда, меня Бог спас. Я что-то такое, на самом краю, почувствовал… Сегодня в церкви был. Первый раз в жизни зашёл, услышал молитвы. Будто обо мне, о нас всех молились. Там со мною что-то произошло, сам не знаю. Я понял, что выжил чудом и теперь живу после смерти. Может, правда, меня Бог хранит?

Он вспомнил жутковатый смех Лилиан, слова «пока» и «не знаю, для чего» и гудки их навсегда оборвавшегося телефонного разговора. Нот слушал угрюмо, не сводя со Сва похолодевших глаз. Но тут перекрестился и обнял его за плечи:

— Старик, теперь ты можешь спокойно верить вместе с дремучими бабками, румяными батюшками и всеми церковными крысами. Тебя именно Бог спас! Именно, понимаешь? Эх ты, обо всём забыл, так поймался!

Краска смущения залила лицо:

— Ты представить не можешь, что это за люди. Это нарки, уроды, безумцы, если не хуже. Мне в голову не могло такое придти. А ты, если подозревал, мог бы предупредить? Хоть как-то?

— Повторяю, я звонил тебе много раз, чувствовал, что с тобой неладно, но никак не мог тебя застать. Тебе соседи разве не передавали?

— Нет, не помню.

Сва слукавил, потому что тут же в его памяти возникла записка соседки: «Позвони Юре». Прочтя, он тогда даже не понял, о каком Юре идёт речь.

— Сразу скажу, в Ниле что-то инфернальное есть, — отчеканил Нот. — Бывают люди, которые ненавидят веру, но остаются людьми. Иногда даже, пройдя через ненависть, становятся верующими. А у него внутри будто всё сгнило. И Лилиан, видимо, такая же.

— Она гораздо страшнее. Это настоящая ведьма! Ладно, для меня всё, слава Богу, кончилось. Скажи лучше, ты что-нибудь знаешь про блондинку с пушистыми волосами, которая у «олдов» бывает?

— Таких девушек пол Москвы. Ты о ком спрашиваешь?

— Не знаю, — замялся Сва.

— Похоже, ты ещё не в себе, — Нот сузил глаза и тут же спохватился, усмехнулся.

— Нет, старик, не смейся! Мне на днях, после всего, Лилиан звонила. Явно бредила. Назад звала, пугала, говорила, что умереть хочет и так далее. И ещё про эту девушку спрашивала, обзывала её последними словами. А это она меня спасла! Увела оттуда, понимаешь? Я едва теплился, почти ничего не помню. Ночью в метро её потерял. Не знаю ни имени её, ни телефона, даже лица не разглядел. И теперь места себе не нахожу. Кто она, где её искать?

— Ну, и залетел ты, — Нот несколько раз успел вздохнуть и покачать головой. — И всё-таки, почему? Ты ведь раньше ни о какой наркоте и слышать не хотел. И выпивал слегка, как фемина. Что случилось? Из-за Лави?

Сва не ответил, только сжал губы. Прошёл несколько шагов, грустно спросил:

— А что о ней слышно?

Нот опустил веки, потемнел лицом, даже голос его изменился:

— Ей плохо. Очень. Из психушки её упорно не выпускают. Халаты твердят про стойкий суицидный комплекс, в другую больницу её перевели, куда-то в Люблино. Бабушка еле держится, всех на свете пиплов проклинает. Теперь и меня тоже, заодно с другими. Мама мне впервые в жизни жуткую сцену закатила.

Он вздохнул и поманил Сва на малолюдье, в переулок.

— А теперь скажу тебе ещё кое-что, — он понизил голос: — Парадняк разогнали. «На Пушке», «на Стриту», «на Ноге» — везде органы шерстят. Многих обстригли, а кого-то повинтили — за фарцу и за дурцу. Дик влип, за него отец хлопочет.

— Дик? Ничего себе.

— Да. Хорошо, что ты всё это время так глухо пропадал. Но и тебе лучше нигде пока не светиться. Весь народ сидит по углам. Давай, побольше налегай на филологию. В общем, придётся пережидать очередную непогоду, — он перехватил померкший взгляд Сва: — Да ты не отчаивайся, это не навсегда.

— Но нам-то с тобой можно где-нибудь видеться, хоть изредка? Тяжко сейчас, как никогда, — умоляюще проговорил Сва.

Нот отвёл глаза. Долго медлил, шёл, глядя в землю, потом вскинул брови:

— Ладно, не кисни, как-нибудь пересечёмся. Только не у меня дома, это уж точно. Маму в Гнесинке в отдел кадров вызывали. Гэбэ мною интересовалось, думают, что я дисками торгую. Понимаешь, до чего дошло? Дружески советовали ей на меня повлиять в моих же интересах. В общем, я ей слово дал. И решил расстаться с системой до лучших времён.

Перед входом в метро они простились, и Сва всерьёз загрустил. Сама жизнь разрушала то, от чего он лишь отшатнулся. Исчезала надежда встретить Лави среди московских пиплов, как и отыскать среди них свою неведомую спасительницу.

— Всех разогнали. Но надо держаться, Нот прав. Хотя бы ради Лави. Прощальную записку она от отчаяния мне написала — это же ясно. Съехала на наркоте в самый глухой мрак. Но это не навсегда. Это всё излечимо. Мы же любим друг друга. Рано или поздно мы встретимся, я уверен. Через него меня отыщет, через своих подруг, — нашептывал он сам себе и в вагоне подземки и дома, шагая по комнате. — Чего полисы так боятся? Что мы совдепию изнутри разрушим, потому что свободно жить хотим? В голове не укладывается. Кретины. Если бы они были только против наркоты, ещё понятно. Покупать себе кайф — это убожество, для самых деревянных. А продавать его, чтобы кто-то медленно тлел, — реальное убийство.

Конечно, Лави не из-за хиппов сломалась. Как раз им больше других дано чувствовать радость, ту самую «милость жизни». Среди них на разном дурмане ловится только гниль и наивняк — от собственной пустоты, тоски и дурацкого любопытства. А ещё потому, что вокруг пустыня отравленная, ледяная совдепия. Одно непостижимо, как Лави, которую все любят, везде ждут, могла так отчаяться из-за каких-то мерзавцев, на отраве зависнуть, а потом и на мраке свихнуться? Сломалась, изуверилась, совсем, как я… Жизнь или ограждает себя любовью или гибнет. Лишь бы успеть это понять.

j. Музыка для немногих

Через несколько дней Нот позвонил, как и обещал, помолчал на вопрос о Лави и, сменив тему разговора, предложил поехать в гости к приятелю из околохиппового музыкального мира.

— Это не простой флэт. Здесь можно услышать и авангард, и Восток, и вообще всё редкое и новое: от Берио, Лигети, Кейджа — знаешь таких? — до самых продвинутых рок-групп. Сюда приносят лучшее, что можно найти в Москве. Крыша может реально сдвинуться. Таких мест два-три на весь город, а на эсэсэрию, может, чуть больше. Кстати, здесь, у Кости, я понял, что грань между современным авангардом и, скажем, арт-роком и симфо-роком провести сложно. И там и тут совершенно чумовая работа со звуком, с музыкальной техникой, включая орган, классический оркестр, электронику… Нам выходить!

Троллейбус резко тормознул, и друзья почти вылетели на тротуар, в колкий холодный воздух.

— Главное — первый раз сюда попасть, — они стояли перед массивной дверью в кирпичном доме послесталинского стиля, и Нот тёр замёрзшие пальцы.

Однокомнатная квартира на первом этаже едва ли не каждый вечер до отказа наполнялась людьми. Мебели в ней почти не было. Посредине комнаты располагался солидный письменный стол, за которым в ореоле пышных волос восседал хозяин дома, светлоглазый, бородатый, с неизменной сигаретой во рту. Позади в вечном полумраке угадывались книжные полки во всю стену. Напротив стола зыбился пружинными волнами низкий топчан, когда-то бывший диваном, рядом прямо на полу валялись диванные подушки и были широко расставлены огромные пепельницы. По сторонам у стен виднелись внушительные звуковые колонки, над ними две лампы-прожектора источали перекрёстные лучи, создавая подобие висящего в воздухе экрана.

Ни еды, ни алкоголя здесь никогда не предлагали. Но курили почти все. Даже те, кто не курил, глубоко провеивались облаками табачного дыма, покорно погружались в сизую пелену. Пронизанная светом и потоками звуков, она жила тайной, эфирной жизнью, становилась дымописью, на глазах менялась, и будто подчиняясь излучаемым умным энергиям, превращалась в мыслепись.

В небольших паузах, когда переворачивался диск или перематывалась плёнка, происходили короткие разговоры. Сва ловил незнакомые имена, слова неведомого жаргона, вслушивался в обрывки споров о бессловесном и запредельном — о новейшей музыке и чувствовал, что здесь не блефуют. Вместе с ним смущённо молчала добрая половина присутствующих:

— …согласен теперь? Сюрреализм Пендерецкого вполне банален, всё сделано по прописям Дали.

— Я бы сказал иначе. Он апологет полистилистики и по любому поводу впадает в барочную избыточность. От безысходности и популизма.

Через полчаса взвивались другие голоса.

— Для Кейджа и Райли минимализм лишь приём, они вслепую ищут первоисток музыки — творческую пустоту.

— Ты, как всегда, строг. А мне важна их интенция — создать целое с помощью пауз и серий повторов, чуть смещённых по тону и ритму, очистить звук, достичь магического звучания.

— Такого намерения у них нет и в помине, как нет и никакой мистики! В авангарде есть бесконечная игра со сменой кодов, как у Лигети, который в любых стилях работает и много чего напридумал. Вспомни, как в «Автопортрете» он забавляется случайным выпадением нот из композиции. Всё это интересно, но, ты же знаешь, иллюзионизм десакрализует звук.

— Не так всё просто. В «Lux aeterna» у Лигети хор учится петь тишину, и это не только красиво. Он по-своему ищет выход из игры, прорывается к смыслу.

— Простите, что вмешиваюсь. Минималисты привели авангард к музыке молчания — не к мёртвой акустической тишине, а к разрывам звукового потока. Но перейти к звуку, наделённому властью, магической аурой они не способны. Это удел религиозных традиций.

И опять, после очередного прослушивания, хрупкая тишина нарушалась чьим-нибудь замечанием, за которым следовал обвал нового спора. Казалось, эти разговоры длились здесь неделями.

— Интуитивизм Штокхаузена ведёт в тупик. Он создаёт лишь модификации хаоса и напрочь лишён медитативности, то есть формы.

— Неправда, Штокхаузен мистик, музыкальный визионер! — шумно, но без последствий встревал кто-то из новичков.

— Постой, в музыке нет бесформенного. Гераклитовские энергии на одном уровне кажутся хаосом, а на другом становятся истоком гармонии.

— Это верно, но не для Штокхаузена. «Мантра», которую мы только что слышали, — заклинание разрушителя, орудие уничтожения самоценного звука. А только в нём исток сакральности.

— Зеркало безмолвия отражает бесконечность. В мистическом «уайт нойз» рождается пыль нового бытия, его звуковые сгущения! — с пафосом произнёс кто-то и усмехнулся.

— Не смейся! Новое возникает именно в хаосе, как его отрицание. Это ещё Шостакович пробовал показать в первых симфониях.

— Тогда не забывай Шёнберга и Вареза.

— Давайте смотреть глубже. Образ творящей громоподобной тишины восходит к дзенской традиции. Истоки музыки в религии, как и её будущее.

После долгого перекура с выходом на лестницу и проветриванием квартиры, из которой то на улицу, то в подъезд текли медленные дымные ручьи, все усаживались, и вновь звучала музыка, взлетали к потолку сизые облака, раздавались странные речи, сгущались и рассеивались заумные споры.

— А теперь предлагаю восточный запой. Недолгий, чтобы времени хватило по домам разъехаться, — восклицал Костя и обводил всех мерцающим взглядом. — Для начала тибетское горловое пение. Это, вообще говоря, авангард до авангарда. Андрей, ты принёсти обещал. Скажи пару слов.

Кто-то, сидя в углу, кивнул, и все устремили взгляды на человека с румяным, исхудавшим от сырой пищи лицом и светлыми магнетическими глазами.

— Восток учит не только слушать музыку, а дышать вместе с ней. Она отключает головные и включает сердечные чакры. Это музыка праны, — неторопливо объяснял хозяин дисков. — Хоры тибетских монахов — это духовная медицина. Они поют почти на инфразвуках, и когда слышишь их мантры, начинается очищение — сначала сознания, потом души и, наконец, тела. Вибрации молитв постепенно входят в естество человека, со временем вслед за очищением возможно просветление и, в итоге, озарение. А кто не испытал сатори, тот, по сути, не жил, друзья мои! И лишь единицам среди людей суждено достичь этого состояния.

Через минуту квартиру заполнили немыслимые, нечеловеческие, деревянные, каменные голоса — по отдельности, сливаясь в хоре, усиливаясь, затихая. Звучали горы, дрожал небосвод, немела голова, тихий трепет пронизывал тело. Струйки дыма взмывали ввысь, мистическое небо духа клубилось над самыми головами…

В один из перерывов Нот выбрал момент и подвёл его к Косте: — Вот, рекомендую, Сва, мой друг, студент московского универа.

— Любопытный нэйм у тебя, — произнёс тот, дружелюбно пожимая руку. — А что это слово значит, можешь сказать?

— Ничего особенного, — смутился Сва. — В принципе, меня зовут Сева.

— Постой, я кое-что проверю, — Костя порылся на книжных полках и вернулся, листая толстую книгу: — Так, так… Вот! На санскрите «сва» означает «свой», «сам». Значит, быть тебе «свамостоятельным» мэном!

Рассмеялись, Сва зарделся от смущения:

— Спасибо, конечно. Но это чистое совпадение.

— Всё равно приятно, я думаю, — усмехнулся Костя и водрузил словарь на место.

Кто-то закрыл окно, откуда в комнату влетали клубы холодного воздуха. Гости возвращались с лестничной клетки.

Несколько дней кряду Сва обдумывал в одиночестве и обсуждал с Нотом услышанное, пытался понять суть додекафонии, сонористики и алеаторики, постигнуть парадокс свободного звука, найти ему аналоги в слове, цвете, линии. Но невероятная сверхмузыка авангардистов, тибетские мантры, дымовые мистерии под потолком, споры о сущности творчества быстро забывались. Так мало это касалось жизни и таким бессмысленным становилось, едва тоска сдавливала грудь:

— Когда и какой вернётся Лави из своего небытия? Как найти ту ночную незнакомку? Или их обеих нужно забыть?

Никто не смог бы ответить на эти вопросы, и Сва не находил себе места. Никому, разумеется, до этого не было дела. Да, что там — не к кому было позвонить и поговорить о самых простых вещах, кроме Нота. Вызванивать его, маясь от наплывов грусти, пришлось два бесконечных вечера. Вслушиваясь в голос Сва, в его пустяшные вопросы о делах и здоровье, тот помолчал, что-то нехотя ответил и сказал, будто разом понял главное:

— Не переживай, жизнь богаче, чем ты думаешь… Хочешь, сходим ещё кое-куда? Музыку послушаем настоящую, для взрослых? Ты ведь, как я понял, немного запал на авангарде?

Смешно было спрашивать. Сва готов был бежать из дома немедленно. Лишь бы опять не провалиться в одиночество, лишь бы не исчезла надежда — узкий, шаткий мостик между прошлым и будущим.

В Студии на Арбате

Свернув в переулок с тошнотворного, подкрашенного словно на продажу старого Арбата, Нот многозначительно остановил Сва напротив двухэтажного особняка:

— Другого такого места в стране нет. С костиным флэтом даже сравнивать нельзя. Там, к сожалению, полно лажы. Здесь слушают только отборные вещи, в основном свежак — из-за бугра или наш собственный, естественно, никому неизвестный. Народ сюда приходит крайне продвинутый, с улицы не заскочишь.

— А кто здесь тусу… собирается? — полюбопытствовал Сва.

— Студия ничего общего не имеет с системой. Я знаю двух-трёх человек, а бывает тут, если не считать гостей, несколько десятков крутейших отцов, в основном, из музыкальных авангардистов, но заходят и подпольные писатели, философы, мистики, поэты-художники, вообще продвинутая московская богема.

В крошечном зале на полтора десятка мест, где одна стена была превращена в яйцевидный вогнутый экран, что-то уже происходило. В полумраке змеились разноцветные линии, мелькали, разгорались и меркли световые пятна, ударяли в глаза цветовые вспышки, с ними перекликалась музыка без мелодии и ритма. Было похоже на ожившие полотна Кандинского.

— Это называется цветомузыкой, не обращай внимания. Они тут для начальства наскоро слудили композицию в духе позднего Скрябина — Шостакович, Барток и наши молодые дарования, типа Шнитке. Ты всё равно никого не знаешь, — прошептал на ухо Нот и приложил палец к губам.

Сва стоял около двери и осторожно пронизывал взглядами зал. Когда вспыхнул свет, несколько начальствующих лиц покровительственно похмыкали, кому-то пожали руки и вышли. Осталось с десяток только своих. Здоровались, кого-то с кем-то знакомили, чему-то дружелюбно посмеивались.

— Рабочий день вроде бы кончился, — раздался голос. — Теперь можно и музыку послушать, а потом пообщаться.

Сва увидел щуплого паренька в домашней клетчатой ковбойке с неказистой русой бородкой и внимательными глазами.

— Ты Лигети обещал принести, последние диски. И ещё кое-что, — сказал он кому-то в зале.

Костлявый шатен в просторном пиджаке встрепенулся в ответ:

— На самом деле я Лючано Берио несколько вещей прихватил. Совершенно замечательных, кстати сказать… — он запнулся, потёр бородку, выудил из большой плоской сумки два конверта с дисками и протянул пареньку.

— Ну что? Берио послушаем, если никто не против? Что тут у нас? — паренёк вчитался в текст на обложках.

— В общем, это классика уже. Знать совершенно необходимо, — небрежно картавя, добавил шатен.

— Уговорил, — паренёк скрылся в боковой комнатке.

Свет погас до полумрака, и все затихли.

Мелодии, так и не возникнув, распадались на звуки и уносились в небытие. Жизнь рассеивалась в пространстве без формы и смысла… Звучала пыль… В застывшем хаосе вселенной, где прах земной и звёзды… Где музыка недостижима… И жаждет взрыва атом солнца, клетка мозга… Есть только небо и душа… И вечность — крик печали… Внезапно зажёгся свет. Вокруг разом заговорили, но открывать глаза не хотелось. Птицы всё летели из прошлых сновидений и падали на землю вместе с чёрными дождями, кружащими перьями, хлопьями пепла.

— Твой друг, кажется, немного запал?

Сва открыл глаза:

— На голову серьёзно давит, — растерянно кивнул Ноту и пареньку в рубашке, стоявшему рядом.

— Да, это вам не Мендельсон, — усмехнулся паренёк. — Не хотите ли выпить с нами немного… чаю?

— Не выпить, а попить, — хмыкнули рядом. — Выпивают другое.

— Моё дело стаканы предложить, а остальное по вашему желанию, — невозмутимо продолжил паренёк.

— Подождите! А как же японская музыка? — пронзительно заверещал за спиной женский голосок. — Я флейту сякухати послушать принесла и ещё кое-что.

Маленькая женщина с тонкими льняными волосами укоризненно улыбалась, скользя глазами по лицам.

— Ты что, предлагаешь сходу японцев поставить? — забормотал в бородку шатен. — Надо бы как-то дух перевести что ли…

— То есть, немного выпить! — легко захохотал толстяк в заношенном свитере.

— Ну, хотя бы, — грозно согласился шатен.

В соседней комнатке, набитой аппаратурой, на обшарпанном канцелярском столе было уже выставлено с десяток разномастных стаканов, и лежали на газете куски хлеба.

— Всё готово, — скромно произнёс паренёк. — Есть, кстати, и чай, если кто хочет.

Вокруг рассмеялись. На столе немедленно появились одна за другой несколько бутылок дешёвого вина. Их мгновенно открыли в четыре руки.

— А мне можно чаю? — грудным голосом попросила румяная девушка с неотразимой улыбкой и распущенными волосами.

Паренёк покорно принёс облезлый чайник и мятую пачку чая:

— Сахара нет, а это сыпьте в стакан сами, по вкусу, — он тут же повернулся к странному длиннобородому и длинноволосому человеку, стоявшему позади всех, на пороге, и неуверенно спросил: — Мм… тоже чаю?

— Спасибо. Просто воды, если можно, — вполголоса ответил тот.

— Кипятку что ли? — ухмыльнулся паренёк.

— Да, пожалуй, — чуть кивнул бородач с птичьими тёмными глазами.

— За что пьём? — вскрикнул кто-то в глубине комнаты.

— За знакомство! — усмехнулся толстяк. — С Берио, конечно. Большинство, я думаю, в первый раз его слышали.

— Ну и как? — вскинулся на него шатен.

— Он абсолютный мастер! В драматургии шумов ничуть не уступает Лигети. И концовка у него гениальная! — опередила всех молодая накрашенная женщина и закурила.

— Ты имеешь в виду его поиски интегрального звука? Это не главное, душка, хотя верно, — её спутник в безупречном костюме и с такой же улыбкой потянулся к хлебу.

— Берите майонез! — паренёк двинул по столу баночку с торчащей ложкой.

— Ну, это полная додекафония! Хорр-оший аккомпанемент к музыкальному авангарду! — слегка отпрянул похожий на музыковеда человек в костюме.

— Причём ненавязчивый… — добавил шатен и густо намазал майонезом свой кусок хлеба.

— Они оба еще и восхитительный бриколаж предлагают. В борьбе с алеаторикой Штокхаузена, — жуя, продолжил элегантный эрудит.

— А весь кайф в том, что все трое друг друга без конца передразнивают, — опять захохотал толстяк и картинно закурил.

— Ну, тогда не надо и Ксенакиса забывать, и Булеза. Они тоже в игре участвуют, — человек в костюме потянулся к нему лицом словно для поцелуя и дружелюбно прикурил. — Быть оригинальным в авангарде уже невозможно.

— Это в Европе, — поправил шатен. — А, скажем, Кейдж или Стив Райх, крайне далеки от здешних заморочек.

— Ты опять преувеличиваешь с минималистами, дорогой, — заметил человек в костюме и улыбнулся своему каламбуру. — Кейдж без Европы немыслим, Райх тоже, в конце концов.

— Как вся Европа немыслима без Востока! — толстяк дымной струйкой выдул свой упрёк поверх говорящих голов.

— Вы что имеете в виду? — вопросительно повернулся к нему музыковед. — Пентатонику у Мессиана, у Кейджа?

— Не только! — толстяк азартно затянулся сигаретой в длинном мундштуке. — А Булез? В своём «Молотке без мастера» чувак просто повторил, страшно опошлив, малайский гамелан. И всё. Всё-о! А говорят — гений. Дохлый французик.

— Ну, ну! — замахала на него элегантная рука в костюме, будто прогоняя вместе с дымом.

— Если честно, то и Ксенакис давно запал на гамелане. И не он один, — заметил шатен.

— То есть, ты тоже, — захохотал толстяк.

Сухопарый шатен промолчал. Сва с любопытством поглядывал по сторонам. Похожая на библиотекаршу женщина с жидким пучком на затылке что-то неотрывно записывала в блокнот. Лохматый, стриженый под мужичка юноша глазел по сторонам и улыбался каждому говорящему. Нот солидно молчал, часто поправляя очки. Из-за того, что в комнатке было несколько немых зрителей, разговор походил на спектакль. И тут от порога донёсся негромкий голос:

— Не понимаю, как можно говорить о современной западной музыке, если само европейское мышление давно не музыкально? В так называемом авангарде осталась лишь пустая комбинаторика, операции со звуковой материей и — никаких идей. Одни технические приёмы.

Все разом обернулись на говорившего.

— Сразу видно, что вы не… — с досадой произнёс музыковед.

— Да, я не музыкант. И не композитор.

— Я не это хотел сказать, — осёкся он. — Если вы немного знакомы с авангардом, конечно, знаете, что понятие «музыка» давно стало условным. Сочиняют звуковые тексты, воспринимают некие звучания, дисгармонии, шумы. Это особое творчество — для немногих.

— О каком творчестве вы говорите? — возразил бородач. — Соревнуются в пытках над мелодией, насилуют инструменты, голос, растлевают звук… Во имя чего? От первобытной эпохи до начала двадцатого века человек молился звуками. А нынешний авангард — почти целиком — только кощунствует. Или культура вернётся к своим религиозным истокам или исчезнет, и авангард — в первую очередь.

— О, знакомые песни! Их столько лет поёт нам родная партия!

— В последние времена, в умирающей культуре, среди некроза и зловония, живым останется лишь её сердце, её религиозная сердцевина, — невозмутимо закончил бородач.

— Что же это за последние времена? — ехидно спросил музыковед. — Люди с первых веков нашей эры всё ждут, когда же «небеса свернутся, как свиток».

— Сначала наступит смерть культуры. Исчезнет человечность и любовь, выродится вера. Затем придёт смерть всеобщая, телесная и природная. Но для некоторых людей или народов всё это случится намного раньше.

— Ха-а, наконец-то, всё стало ясно! — возликовал его собеседник. — Можно смело идти к недостижимому концу, как к горизонту. Вы, видно, закоренелый авангардист, уважаемый.

— Можете говорить, что угодно, — незнакомец бесстрастно посмотрел на него. — Нынешние авангардисты давно стали вторичны. Скромнее надо быть, если нечего сказать. По сути, настоящими авангардистами были христианские святые — открыватели великих истин, врачи культуры и человечества. Все новейшие течения в культуре — эстетика хаоса, боди арт, бриколаж и так далее — всё взято из архаики и всё предельно извращено. Ничего нового в этом нет. Немного полистали Леви-Стросса и изобрели…

Речь бородача сменилась недолгим растерянным молчанием.

— Неплохо отец Запад приложил, мне нравится! — разрядил напряжение толстяк и пустил клуб дыма в потолок. — Юра, это ты привёл?

Паренёк в ковбойке загадочно улыбался и теребил воротник рубашки.

— Ну, а что вы скажете о восточной культуре? Вы знаете Восток? — вступила в разговор дама с льняными волосами и шагнула к странному гостю.

— Простите, если кого задел, — тот слегка поклонился человеку в костюме. — Я вообще не хотел бы говорить об авангарде, тут всё ясно. А Восток, традиционный Восток — это другой мир, с живыми религиозными корнями. Кстати, я пришёл послушать именно флейту сякухати и записи из дзенского монастыря. Только ради этого. Можно?

— Только ради этого? Тогда хватит разговоров! Давайте слушать японцев! — тонко, восторженно прокричала дама.

Все вновь расселись, и в крохотном зале наступила тишина. Сва украдкой взглянул на бородатого человека. На вид ему было далеко за сорок. Он сидел неподалёку, чуть сутулясь и полузакрыв глаза, словно в состоянии медитации. Заношенные грубые шузы, старые джинсы и вельветовый куртон намекали на причастность к системе. «По прикиду и хайру — типичный хипповый отец», — подумал Сва. Но лицо человека белело в полумраке с непривычным для Москвы спокойствием: «Ясно, здесь он случайный гость. Как, впрочем, и я…»

Зазвучала восточная флейта, и показалось, что играет этот бородач, незаметно поднеся её к губам. Сва закрыл глаза, погрузился в своё дыхание, в неровный музыкальный ритм вдохов и выдохов… А очнулся лишь после паузы, когда послышались протяжные, вне мелодии, молитвы дзенских монахов. Кто-то по-утреннему сонно откашливался и вновь вливался в хор поющих. Временами звуки стихали. Наставник возвышал голос, будто увещевал одного, другого, третьего. Ему поочерёдно отвечали. Звенел колокол, неспешно шлёпали шаги, шелестели капли дождя. Напоследок всё тонуло в тишине, в бесконечности…

После недолгого молчания в зале опять зажёгся приглушённый свет. Сва был ошеломлён. Звуковые оттиски жизни неведомого монастыря, неуловимая музыка, растворённая в молитве, в простейших событиях жизни — как это было непохоже на всё, что он слышал раньше.

Толстяк первым очнулся и отчеканил в тишине с явным удовольствием:

— После сякухати Булез отдыхает!

— И Мессиан, кстати, тоже, — добавил шатен.

— А твой Кейдж? Идея «звучащей тишины» у него чисто дзенская! — сверкнул глазами притихший было человек в костюме.

— Ну, что о них говорить? — оборвал его шатен. — Конечно, авангард — это, в принципе, музыка конца. А начало её, да, где-то на Востоке.

— У авангарда сейчас вообще другие задачи, — упорствовал музыковед, не переставая издали разглядывать странного бородача. — Он вовсе не ищет новое, он пытается до конца исчерпать возможности всех художественных форм, завершить огромную культурную эпоху и начать нечто абсолютно иное. Я не говорю «новое», а именно «иное». Лигети до отчаяния дошёл в «Великом похоронщике». Ужас авангарда в том, что «конец культуры» оказался невозможен. Или, если хотите, в том, что Апокалипсис не удался. И никогда не удастся.

Он нервно хохотнул, изящно расстегнул пиджак, будто готовясь к неминуемому спору, и не ошибся.

— Извините, что напоследок возражаю, — бородач поднялся со стула и шагнул к входной двери. — Об Апокалипсисе нам говорить так же бессмысленно, как о собственной смерти. Это удел пророков и святых. А конец современного авангарда неизбежен. В нём формотворчество всегда было апорией, всё новое необходимо было разрушить, чтобы создать ещё более новое, и так — до полного самоуничтожения. Вот оно и наступает. Но в традиционных, древних культурах даже пустота — это форма форм, даже хаос — лишь переход от одной формы к другой.

— Это настоящий дзен! — восторженно пискнула дамочка.

— А мне вспомнились Будда и старик Лаоцзы, — воскликнул толстяк и загасил сигарету в банке из-под майонеза.

— Извините ещё раз, что вторгся в разговор, — бородач неожиданно всем улыбнулся: — Спасибо за сякухати, дзенских монахов и гостеприимство.

— Отец, что ты так заспешил? Мы с тобой даже не познакомились, — разочарованно воскликнул толстяк и потянулся было вслед за уходящим. — Жаль…

— О чём жалеть? — мягко возразил тот. — Я здесь почти случайно. И давно не москвич. Вряд ли мы теперь когда-нибудь увидимся.

— Но кто вы? Хоть представьтесь напоследок! — крикнула белокурая дамочка. — Вы нас страшно заинтриговали!

Бородач непроницаемо глянул ей в глаза:

— Кем я был, неинтересно даже мне самому. Теперь у меня осталась только дорога. И моё дорожное имя.

— Какое же это имя? — ехидно спросила девушка с сигаретой.

— Одинокий, — бородач слегка поклонился в зал и неспешно закрыл за собой дверь.

Сва застыл на стуле, борясь с неодолимым желанием немедленно броситься вслед.

— Вот это… настоящий отец, — понизив голос, сказал толстяк и с довольным видом посмотрел на остальных.

— Прямо дзенский странник какой-то, — произнесла дамочка.

— Бывший хиппарь, скорее всего, — возразил толстяк. — Бродяга дхармы. Спокойно бредёт поперёк всех религий.

— Не думаю. Так приложить авангард мог только православный, какой-нибудь монах, причём, продвинутый, — задумчиво произнёс шатен.

— Откуда он здесь взялся? — человек в костюме с досадой пожал плечами.

Сва больше не мог оставаться в зале. Вскочил, на бегу шепнул Ноту: «Позвоню!» Махнул рукой в воздухе вместо прощания и выбежал на улицу.

В тёмной глубине переулка ещё виднелась невысокая, неторопливо удаляющаяся фигура.

k. Знакомство с Одиноким

— Простите! Можно с вами поговорить? Я бы очень хотел спросить… — не думая, не сдерживая дыхания, выпалил Сва, едва поравнявшись с бородачом.

Тот остановился от неожиданности и пронзил его осторожным птичьим взглядом.

— Спросить? О чём? — он продолжал медленно двигаться по переулку.

— Я тоже не музыкант. Вы сейчас говорили о том, о чём я давно думаю, — бестолково начал Сва. — О поиске смысла, о религии, о восточных культурах.

Незнакомец остановился и выжидательно посмотрел:

— Ну, так что?

— Я хотел… Скажите, в чём смысл культуры, современной культуры? Её связь с религией, если хотите?.. В чём истина?

Он продолжал на ходу изучать обувь на ногах Сва, потом вскинул глубокие тёмные глаза:

— И всего-то? Скромно вы начали, — Одинокий отвёл взгляд в сторону, будто к чему-то прислушиваясь.

Сва покраснел, по телу разлилась страдальческая истома:

— Конечно, глупо бежать за незнакомым человеком ради таких вопросов.

Бородач остановился и посмотрел внимательнее:

— Не сказал бы. Когда-то подобные вопросы я едва не на коленях задавал.

— Хотите, чтобы я на колени встал? — Сва усмехнулся, овладевая собой, и даже сделал неопределённое движение.

— А почему вы решили, что я знаю ответы на эти вопросы? — без тени улыбки спросил незнакомец.

— Мне так показалось.

— Ну, это у вас от… недостатка опыта.

Глаза Одинокого стали непроницаемыми, далёкими, и Сва почти закричал, отчаянно бросая слова ему в лицо:

— Пусть так! Извините, что я к вам пристал. После разговоров в Студии, я подумал, что кто-то ведь должен знать самое главное — истину жизни. Ведь об этом был весь спор. Иначе всё бессмысленно, какой-то фарс нелепый. Люди о чём-то болтают, что-то сочиняют, а приходит смерть и всё.

— Нет, это ещё не всё, — лицо незнакомца неуловимо изменилось, но осталось спокойным, будто он возник из другого столетия или приехал из немыслимой глуши. «А вдруг он, правда, монах? — мелькнуло у Сва. — Тогда говорить со мной, точно, не станет, как-нибудь отделается».

Бородач продолжал молча идти, углубляясь в арбатские переулки, но по всему было видно, что разговор продолжается.

— Видно, вы недавно вошли в систему, — неожиданно спросил он.

— Да, осенью, — удивился Сва и с трудом удержался от вопроса, ещё раз оглядев собеседника с ног до головы.

Тот, будто одобрив сдержанность, едва заметно кивнул. После этого Сва услышал слова, от которых его сознание на миг остановилось.

— И вы нахватались всякой грязи, отчаялись и хотели покончить с собой.

— Я… не могу об этом говорить, — с трудом выдавил он и опустил глаза.

— Но главное, вы остались живы. К счастью! — незнакомец вздохнул. — Наверняка, теперь вы очень многое поняли. Извините, вам сколько сейчас?

— Скоро двадцать один.

— Представьте, если бы вам было лет семнадцать…

— Я бы тогда точно загнулся, — глухо произнёс Сва.

Незнакомец промолчал. Пустынные улочки заливал нездоровый свет люминесцентных фонарей, редкие снежинки кружились в воздухе и падали под ноги, чёрные тротуары покрывались мелким белым накрапом. Молчание длилось нестерпимо долго, и Сва решился:

— Вы правы, я действительно чуть не погиб. Оттого, что любовь столкнулась с безумием, что в жизни оказалось больше мрака, чем смысла. И оттого, что не встретил человека, который скажет, как жить. Где найти учителя, вы знаете? Кому все эти вопросы задать? — он посмотрел на незнакомца, покраснел и, не выдержав, спросил: — Мы ведь сейчас расстанемся, правда?

— Да, — незнакомец опустил веки, его шаги бесстрастно, бездушно отмеряли остаток разговора: — Но, если у вас есть немного времени, я хотел бы вам кое-что сказать.

У Сва дрогнули губы:

— Я готов всю ночь вас слушать.

Они свернули в пустынный переулок с невысокими, облезлыми от старости домами. Кружила у глаз редкая метелица, снежинки садились на одежду, падали на мостовую и ледяные лужи у обочин, летали около фонарей, таяли, едва коснувшись асфальта, и вместе с ними таяли следы двух людей. Будто не шли они по ночному городу, ведя едва слышный, никому не ведомый разговор.

— Завтра я должен покинуть Москву, — начал Одинокий. — А позавчера похоронил свою мать. На похороны приехал, прилетел издалека, с немалым трудом… — он молча прошёл с десяток шагов. — Я был среди первых московских хиппи, считал себя художником. И тоже едва не погиб, от отчаяния. Так же искал истину, смысл жизни. И любовь. Потом искал учителя. Да, без него путь постижения становится мучительным и долгим. Хотя в мире духа долгий и короткий пути равны по длине. Учитель предлагает прямой путь, но и он нескончаем. Законы духовной жизни весьма необычны.

Сва не сводил глаз с собеседника, а он голосом и словами давал понять: «мы с тобой начинали очень похоже». И неторопливо продолжал:

— Лет пятнадцать назад я бросил Московский университет. Учился на факультете восточных языков, изучал китайский и монгольский, тибетские диалекты. Но задыхался без веры, мир мне казался бессмысленным, плоским. Ушёл из дома, уехал из Москвы… Так случилось, мой первый наставник был буддист, бурят. Вокруг него в Сибири жило множество учеников, очень преданных. Это была по сути подпольная община. Потому-то гэбисты в конце концов отправили его в гулаг и там уничтожили. Некоторых из его окружения арестовали. С тех пор и за мной следят, — он мельком глянул на Сва. — Я не скрывал от учителя, что начал путь, как православный, и мучался вопросом, должен ли я перейти в буддизм? В стране атеизма я искал веру наугад. Помню, как удивительно он мне ответил: «Я верю в Бога, сущность которого смертным неизвестна. Бог есть истина всех истин, и потому не нужно спорить о божественных именах. Если тебе открылась божественность Христа — это великое благо». Так он учил, так жил. Он признал и укрепил мою веру. А я полюбил его самого, вместе с его верой, и ни от чего не отрёкся. Рядом с ним я стал другим человеком. Главное, чему он меня научил, — духовная свобода, доброта и любовь к истине. После его ареста все разбежались кто куда. Я оказался в Средней Азии, встретил там своего второго наставника. Это был старый кореец, выросший на Южном Сахалине ещё при японцах, а потом, уже в зрелых годах, принявший православие. Он меня также очень многому научил…

В который раз они свернули, пересекли большую улицу, двинулись дальше, в сторону Москвы-реки, и Одинокий продолжил:

— Несколько лет назад я вернулся в Москву, к больной маме, меня тут же обнаружили гэбисты, начали слежку. Одновременно арестовали и посадили в психушку моего близкого друга, тоже из первых хиппи. Он был чтецом в церкви, организовал тайный богословский кружок. Тогда я простился с мамой и опять уехал. Несколько лет мне от неё передавали вести, а ей от меня. Она была верующей, всю жизнь за меня молилась. И вот умерла. Теперь я покидаю Москву, в этот раз навсегда.

Он замолчал. Сва готовился к неминуемой потере и, понурив голову, шёл рядом. Всё сильнее накатывала грусть. Слишком много хотелось сказать в ответ, слишком о многом спросить. Но его спутник задал вопрос первым, неожиданно перейдя на «ты»:

— Ты спросил, где найти учителя? Так вот, надо всегда начинать поиск там, где живёшь.

— В Москве? Искать учителя? Да здесь же сплошная помойка!

— Нет, это не так, — спокойно возразил он и спросил: — Задумайся, почему Будда восседает на белоснежном лотосе посреди зловонного болота? Лотос — это праведная жизнь, жизнь в истине посреди лжи.

— Но… — попытался сказать Сва.

— Подожди, — мягко остановил бородач. — Не думай, что истину нужно искать непременно вдалеке, где-то на Западе, на Востоке. Истина веры живёт в каждой душе, даже если умом человек и не верит. Парадокс? Нет — призыв слушать своё сердце, искать веру в себе. Прежде всего. Её семена есть в каждом из нас. Так человек создан, и потому вера неуничтожима. Те, кто это отрицают, просто верят во что-то своё — в разум, в космический сверхразум или в абсурдность всего сущего, что ещё хуже, — Одинокий остановился и доверительно глянул на Сва. — На днях я был в одном из храмов, недалеко отсюда, у Ильи Обыденного, там отпевали мою маму. И понял, что мой учитель мог бы с самого начала оказаться в этой церкви.

Сва остановился и недоумённо уставился на незнакомца:

— Так вы всё-таки православный?

— Почему тебя это удивляет? Потому что мой первый учитель был буддист? Так уж получилось. К тому же Россия духовно сродни не только Западу, но и Востоку. Поверь, великие азиатские религии открыты для нашей веры. У нас близкий тип сознания. Восточная мудрость ведёт русскую душу в православный храм, как река несёт лодку в море.

Продолжая всматриваться в лицо незнакомца, Сва мучался в сомнениях: «Где же граница между верами? Где истина? Ни-че-го не понимаю…» — закрыл он лицо руками и замотал головой:

— Ничего не могу понять! — повторил вслух, и тут догадался: — Вы хотите сказать, что разные пути, разные религии ведут к единой, высшей истине?

— Нет, — выдохнул Одинокий, — к истине ведёт только один путь, путь откровения.

— Тогда я совсем ничего не понимаю! Правда, ничего, — взмолился Сва.

— Истинная религия — это религия сердца, а не ума. Она требует веры и воли, а не знаний, которых всегда недостаёт. Непостижимое нельзя понять, по определению.

— Но как можно верить, ничего толком не зная? Во что верить?

— Путь веры прост, для того, кто сам прост. Одно при этом нужно — идти вперёд внутри своей малой веры, искать встречи с высшей истиной. Для начала нужно ответить себе на два вопроса: зачем жить и как умирать? Иначе, есть ли смысл жизни и есть ли Бог, который начинает нашу жизнь и продолжает её после смерти тела? По сути, именно эти вопросы ты мне сразу задал.

— Вы на них так и не ответили.

— На них невозможно ответить словами, одними лишь словами.

— А как можно?

— Я уже говорил, поступком, делом жизни. В православии это называется подвигом, то есть сдвигом души вперёд и ввысь. Истина постигается только в духовном движении.

— Православие… Это же для старух! — не выдержал Сва. — Свечки, батюшки в блестящих одеждах, будто цирковые фокусники. Смешно и грустно.

Зрачки Одинокого вспыхнули, и он прищурил глаза:

— Всё станет похоже на твою карикатуру, если упорно не видеть, не понимать главного — таинств церкви и религиозных символов. В них суть православия, остальное — от людей, от их немощей. Восток, в том числе христианский, учит воспринимать священные образы, Запад — истолковывать тексты. Но вера не может быть словесной, книжной. Про неё ничего толком не прочтёшь, её не выучишь, как научный предмет. Её можно только прожить, — Одинокий остановился и пронзительно глянул. — Православие — это религия изумления, выхода за пределы ума.

— Вот как? Не думал никогда… А почему всё-таки ваш первый учитель не привёл вас к буддизму?

— Повторяю, я полюбил его, как человека, умом и сердцем. А он привел меня к самому себе. Это первая цель всех истинных религий. С этого порога начинается таинство веры. Почему одних влечёт полнота веры, а другим достаточно предчувствий этой полноты, как на нехристианском Востоке? Никому это не ведомо, кроме Бога.

— Но ведь все религии считают себя истинными, а говорят об истине по-разному.

— Кому-то истина открывается многими гранями, кому-то — сразу всеми, бесчисленными, и всё равно остаётся непостижимой. Человек и велик, как мир, и ничтожен — всего лишь мыслящая пылинка. Бог — вне измерений и наших представлений. Ни одной священной книге не вместить откровения о нашем земном пути — через временную жизнь к вечной. Восточные религии возникли до христианства, они не отвергают Христа, они просто не знают о Богочеловеке, как в эпоху античности этого не знали греки или их современники, индусы и китайцы. Но многие в древности предчувствовали христианство и по-своему пророчествовали о нём. Надо суметь понять эти пророчества.

— Ну, а как же мусульманство, которое возникло после Христа? — Сва вспомнил недавний разговор с Нотом на ту же тему.

— С точки зрения вечности, это гигантский тупик веры. Можно, конечно, жить и в тупике, углублять его и даже других пытаться туда загнать. Ислам значит «покорность», полная покорность воле Аллаха. Отсюда, увы, следует не только проповедь веры, а покорение иноверных силой, включая оружие. Любая борьба — за Аллаха, против Аллаха — предполагает смерть, в которой соединяются казнь и награда. Личность человека не имеет ценности. Небо не соприкасается с землёй, к небесному ведёт лишь смертельный прыжок через жизнь.

— А к суфизму… как тогда относиться?

Сва боялся помыслить о Лилиан и невольно замер в ожидании ответа. Одинокий что-то почувствовал в его голосе, колко глянул и тут же устремился вперёд, прикрывая лицо от снега:

— Скажите, это важно. Вы что знакомы со средой так называемых московских суфиев?

— Да, немного, — вскинулся Сва от неожиданности.

— И они совали вам разную наркоту?

Он опустил лицо:

— Если честно, с их помощью я хотел на тот свет отправиться.

Одинокий, не глядя, хмуро кивнул:

— Надеюсь, повторять попытку вы не будете… У каждого свой путь к прозрению, иногда очень тяжёлый. Но если веры нет, спастись от наркоты почти невозможно. Мне известно, как она превращала людей в убогих карликов, в пустые оболочки, в ничто, — он прошёл несколько шагов и продолжил, не оборачиваясь: — Сама же суфийская мистика, несомненно, может увлечь, особенно, интеллектуалов, поэтов, свободных философов. Но по сути она ничего не добавляет к христианскому единобожию. И описывает не столько истину, сколько средство её постижения — так называемый экстаз. Считается, что с его помощью суфий испытывает откровение — каждый на свой лад, разумеется, — и не в просветлении ума, а в безумии. Кстати, для правоверного, догматического ислама суфизм — опасная ересь, духовная болезнь. Поэзия суфиев намного интереснее их богословия, но законопослушные мусульмане и её отвергают. Что же касается техники достижения экстаза, то традиционное шаманство явно богаче суфизма, хотя о высоких богословских откровениях не помышляет.

Сва жадно ловил эти слова, они выжигали в мозгу последние крупицы яда, оставшиеся от общения с «олдами».

— М-да, интересно… Значит, вы в церковь ходите? — невольно произнёс он вслух крутящийся в голове вопрос.

— Я пытаюсь не просто ходить в неё, стараюсь не покидать церковь. Жить в православии сердцем мне легко, а вот умом… Умом я действительно лишь хожу в храм, но постоянно, — Одинокий кротко посмотрел на Сва. — Видишь, я с тобой откровенен — не могу и не хочу быть чьим-то учителем. Ищи истину внутри себя. Мой путь — только для меня, а какой будет твоим, зависит от тебя. Помни, никакой врач не передаст тебе своего здоровья и не даст здоровья на всю жизнь. Никакой старец не пересилит твоей воли и не сделает усилий вместо тебя. Идём! — он внезапно прервался и свернул с тротуара. — Я объясню тебе по-другому.

Одинокий жестом поманил его в арку ворот выселенного на снос дома. Поискав глазами, вытащил из кучи хлама и протянул обыкновенный кирпич:

— Держи крепче, за оба конца, вот так.

Недоумевая, Сва ухватил кирпич за края и посмотрел в лицо странного спутника.

— Ещё сильнее! — услышал он голос, короткий вдох и резкий выдох.

Сверкнула ладонь, и кирпич раскололся на две части. Сва шатнуло от близкого удара, он продолжал судорожно сжимать пальцы, недоумённо глядя на обломки.

— Вы разбили… — поморгал глазами, переводя взгляд снизу вверх и обратно.

— Лишь для того, чтобы ты понял, кирпич — это каменное, упорное «я» человека. Чтобы стать свободным, надо навсегда избавиться от животной любви к себе, духом и верой расколоть свою самость.

Сва прошиб горячий пот. Бородач вытер ладонь носовым платком, опустил веки:

— Ты уже начал поиск, теперь послушай:

Бойся своего страха.

Возненавидь ненависть.

Не верь своему неверию.

Верить, сомневаясь, значит любить.

Сила скрывает себя и становится непобедимой.

Истина не обращается в ложь, а ложь в истину.

Забывший о небе живёт под небом.

Путь к Богу не имеет обочин.

Великая пустота наполнена Духом божьим…

Одинокий бережно произносил эти слова, будто пересказывал чьи-то давние, дорогие ему мысли. Глаза его были закрыты. Сва всё еще держал в руках обломки кирпича, не чувствуя их веса, и не отводил от незнакомца напряжённого взгляда.

— Брось ты их, — улыбнулся тот. — Ну вот, метро закрывается через пятнадцать минут.

Он двинулся вперёд по переулку, Сва послушно пошёл вслед. У самого входа они остановились в потоках душного подземного воздуха.

Лицо Одинокого было непроницаемо, а глаза тепло и спокойно светились:

— Поезжай, мне тут пешком недалеко.

— Я никогда не видел, не слышал ничего подобного, — пробормотал Сва, не в силах сдержать грусти.

— Ты только встаёшь на путь. Иди, и то, что ты ищешь, двинется тебе навстречу.

— Как мне будет вас не хватать!

Незнакомец нахмурился и опустил глаза. Ночной ветер шевелил его каштановую бороду с белыми прядями и длинные, седеющие волосы.

— Близкое отдаляется, далёкое приближается. Ближе всего нам тот, кто недоступен.

— Я мог бы тут же всё бросить, поехать с вами куда угодно, туда, где вы живёте.

— Теперь я живу везде, — проговорил Одинокий.

— Значит, нигде?

— Везде! — с усилием повторил он. — Нужно жить, ни к чему не прилепляясь. Это путь свободы.

Помолчал, опустив веки, и пристально глянул:

— Ты, конечно, знаешь этот жест? — Одинокий поднял указательный палец.

— Да, — удивился Сва, — мне мама так в детстве грозила.

— Это древний знак напоминания, клятвы, а вовсе не угрозы. Палец указывает на небо, о котором всегда нужно помнить — вот начальный смысл этого жеста. Не забывай, — Одинокий приложил палец к губам, — слушай небо!

Сва уже не мог отвести от него горящих глаз.

— Сегодня, как в юности, я зашёл в Студию. Старые друзья сообщили, что можно послушать японцев. Это удивительное место, и встретились мы там, конечно, не случайно. Но я должен уехать, таков мой путь — он дружески улыбнулся и чуть приблизил лицо к Сва: — Уверен, ты это поймёшь. Молчание — лучший наш собеседник. Нет ничего прекрасней, чем незримое. Тот, кто не полюбит земное, не полюбит небесное. Стань послушником радости божьей — в юности нет выше послушания.

Одинокий остановился и впервые глянул ему прямо в глаза:

— Одной из католических святых Бог дал удивительное откровение: «Я буду любовью в сердцах ваших». Это Христос сказал всем, не только христианам.

Горячая волна в который раз хлынула Сва в лицо:

— Грустно будет без вас… одному идти, — он с трудом владел собой. — Простите.

Его спутник будто не слышал последних слов:

— Рад, что мы не просто расстаёмся, а в дороге. Держи мою руку, держись! И иди!

Сва почувствовал пожатие сухой тёплой ладони, вспомнил про кирпич: «Разбить и отбросить своё «я»! Это будет первый мой шаг».

— Меня зовут Леонид, — услышал он.

— Всеволод.

— Храни тебя Бог! — Одинокий трижды коснулся бородой его щек и чуть подтолкнул в спину, к дверям метро, давая понять, что надо спешить.

— Храни вас Бог! — пролепетал в ответ Сва, впервые в жизни повторяя эти слова, и проводил взглядом уходящего в сумрак худощавого человека, так похожего на художника.

Ступени

На следующий день Сва дозвонился до Нота, напросился в гости, примчался и тут же заговорил о знакомстве с Одиноким. Нот, хоть и пытался, ничего не сумел о нём разузнать и слушал, перебивая:

— Говоришь, он из хиппи?

— Ну да, настоящий, из самых первых!

— А как он оказался в Сибири?

— Говорю же, бросил университет, Москву. Странствовал, наверное.

Через пару минут опять вопрос:

— Не понимаю, как можно остаться христианином, если твой учитель буддист?

— Значит, можно. Я слушал его и ушам не верил: постичь великие восточные религии, проделать огромный путь и прийти к церкви. Ничего не отвергнуть, всё и всех покрыть любовью… Потрясающе, не находишь? Говорит, что древние откровения готовили мир к принятию христианства. Я вспоминал наши с тобой разговоры — всё сходится. Наверняка, он и католицизм прекрасно знает, о нём просто речь не зашла. Но что меня больше всего удивило…

— Что?

— Я только начал задумываться о вере и тут же встретил Одинокого. Как жаль, что он навсегда уехал! Но я всё равно чувствую его близость, не передашь.

Нот улыбался, как в самом начале их знакомства, и не скрывал радости:

— Да-а, с кирпичом конкретный жест был. Хотя монах-каратист — как-то непривычно. Но, согласен, у каждого свой путь. В общем, старик, тебе несказанно повезло. И очень важно было услышать это именно от тебя. Мы даже представить себе не можем, что значит вера, топчемся на берегу огромного материка, а он ушёл далеко вглубь, вернулся и позвал за собой. Видишь, не одни бестолковые старухи по храмам толпятся, не только дородные батюшки кадилами машут.

— Забудь, — Сва вздохнул. — И прости, если обидел. Понимаешь, я в церковь, как в страну чудес пришёл. Точнее, приполз без сил, в полном отчаянии, почти с того света. Только одного хотел — выжить. Нет, неправда… Чуда хотел немедленного. Любви хотел, понимания, прощения. Молился, как мог. А сам ничего не понимал. Вообще! И сейчас не понимаю. Чувствую только, что жить стало легче.

Нот отмахнулся, как от пустяка, кивнул с усмешкой:

— Я тоже недавно в церковь ходить начал, года два всего. Книжек умных начитался, ну и потянуло. Помню, как тяжело было, поначалу всё отвращало. Но однажды мне подумалось, что там, как в человеческой душе, самое важное в глубине таится. Не случайно алтарь за иконостасом скрыт — слишком мир жесток. Ты лучше меня это знаешь.

На этот раз Нот не предложил чая, поднялся, подошёл к двери, давая понять, что спешит. Улыбка пропала с лица, было видно, что он озабочен:

— Что-то случилось? — не удержался Сва и тоже встал.

— Маме опять плохо с сердцем. После смерти отца она сильно сдала. Придётся на днях в больницу её везти, врачи не исключают операции. В общем, не удивляйся, если я надолго пропаду. Мы с нею вдвоём остались, родни поблизости нет, а её навещать надо будет, поддерживать.

— Но перезваниваться мы всё-таки сможем? Я помогу тебе, если нужно. С радостью. Не стесняйся, звони!

— Конечно, спасибо, — обнимая его в дверях, грустно отозвался Нот. — Поминай болящую Анастасию. Это сейчас главная твоя помощь.

Среди ночи Сва проснулся от вспыхнувших в сознании строчек:

Ты гибнул и ожил — так больно дышать.

Скажи: «я люблю», пусть не будет ответа…

Слова долго кружили в сонном мозгу, вместе с ними звучали мелодии, скачками проносилась вереница минувших недель — одна гибельнее другой — и сквозь мельтешение образов плыл рокочущий, как тихий небесный гром, голос неведомого дьякона. Взгляд тонул в чёрно-серой заоконной мгле, сквозь которую светилось чьё-то неведомое, давно знакомое окошко. Пропал шум города, исчез в земных толщах ненавистный грохот подземки. Восхитительная тишина заполнила всё вокруг.

Шёл апрель. Ужас той мартовской ночи уже не полыхал в мозгу, а тихо тлел на дне глубоких дыр, прожжённых в памяти. Забывался парадняк, меркли под тонким слоем времени лица друзей. Жизнь обновилась, и где-то впереди, на её далёком просвете, ему грезилась новая, пока неразличимая судьба, ждала хрупкая девичья тень и шептала «люблю». Каждый день Сва ловил себя на мыслях о Лави, о своей незнакомке или об ином, пока неизвестном, удивительном создании. Но в один из вечеров, будто догнав из ненавистного прошлого, ему позвонил Дик. С непонятной настойчивостью он просил «тенок или два» за сумарь, подаренный в их последнюю встречу в метро.

— Я тебе эту паскудную сумку тут же верну! — бешено крикнул Сва в телефон. — Где встречаемся?

Дик, похоже, ничего не понял, даже не уловил интонации:

— Зачем возвращать? Бэг почти новый, на четвертак тянет, а я тебе за тенок его толкнул, по дружбе.

Договорились встретиться через час, опять в метро, но на другой станции, и Сва с остервенением грохнул трубку о телефон.

…По лицу Дика и глянцу в его глазах он сразу понял, что тот глухо заторчал.

— Держи свой бэг! Очки — внутри! — едва сдерживаясь, протянул ему сумку. — И привет на все времена!

— Ты чё, старик? Это же не фуфло. Оставь себе. А тенок… или два в долг прошу. Ломка, понимаешь. Крюк меня позавчера уделал. И те герлухи добавили. Помнишь? — оправдывался он. — Отсыпь деревянных, сколько можешь, а?

— Вот, держи! Одиннадцать рублей с копейками. Всё, что есть. Даже на еду себе не оставляю. И больше мне об этом бэге и вообще о шмотках и хиппах — не заикайся, о'кей! Я со всеми вами завязал!

— Файн, — Дик непонимающе поморгал, сунул деньги в карман и кисло ухмыльнулся. — Не могу просечь, как ты тогда скипнул? Было нас, вроде, пять чуваков на три герлы. Или ты найтал с нами?

— Я от вас сразу слинял. Это отстой, для навозных червей! Понял? — уже не сдерживался Сва.

— Лидуха обсадилась ещё до нас. Я едва от неё отлип, — Дик продолжал, не слушая, и был явно настроен на долгий прогон. — Потом все забили по косяку, и понеслась чума по новой. Кайф отымели ломовой. Два дня выползти с флэта не могли. У меня тогда крышняк поехал, глючило, как никогда. Крюк вообще в мясо ужрался. Такой бурелом устроил! Чувихи от стрёма хотели полисов звать. Всё порушил, посуду поразбивал и сам затылком хряснулся в ванной, до отключки. А то бы, я не знаю… Кстати, та питерская герла тоже до крезов дошла, теперь у халатов в дурке прописана. Вроде бы её в Питере прямо с поезда взяли.

— М-да, — процедил Сва. — Такие оттяги бесплатно не проходят.

— Не понял? — уставился на него Дик. — Если для кайфа, с прайсом никто не жмётся.

— Я не о том.

— А-а, ты что понты корявые мне давишь? Тебе герлуху не жалко?

— Мне и тебя жалко. Повторяю, это отстой! Полный!

— Ладно, не грузи сарай! Дай лучше ещё тенок. В долг беру!

Сва покачал головой.

— Нааскай у кого-нибудь, если нет. У пэрэнсов хотя бы! — умолял Дик.

— Всё, больше не будет никакого прайса! Просёк? Или никак не врубишься?

— Ладно, файн. Постой… А куртон вайтовый для весны-осени не хочешь? Тебе точно в сайз! За полтинник отдам. За тридцатник даже! Завтра будет твой, а?

— Нет, я на всё это забил. Мне это в лом! Понял, наконец.

— Чё, абзац? И со мной хочешь растусоваться?

— Йес, и больше мне не рингуй! Андэрстэнд? Чао!!

Сва с ненавистью сжал кулак и ринулся в толпу пассажиров.

В метро ежедневно за пять копеек крутили для всех один и тот же сериал, повторяли сцены из фильма ужасов. На подземных станциях кишели человеческие толпы, сталкивались в переходах очумелые люди, незримые силы грубо распихивали их по вагонам и везли, везли… Красавицы лицом и грудью прижатые к ублюдкам, страх потерявшихся детей и задыхающихся стариков, пропахшие потом качки с волчьими глазами, баулы, чемоданы, сумки приезжих. Каждый день это людское месиво репетировало апокалипсис — по бесконечным движущимся лестницам покорно спускалось в ад и возносилось на страшный суд. Сва маялся в толпе, умирал одной с нею жизнью, жил постепенной смертью. И недоумевал, вспоминая лицо Одинокого, зачем длится этот кошмар, зачем его терпеть? Правда ли, что лишь потерявший выход находит его? Хотя бы потому, что отчаянно ищет? Но как отыскать выход из подземки, где годами слепо кружат поезда, как выбраться из давящего камнями кругорода? Улица обязательно где-нибудь проваливалась в подземный переход и ещё глубже — в метро, подземка всегда завершалось на улице. Вверх-вниз, на качелях бессмыслицы. Вброд через ненавистный город-бред, город-грот, крот, урод… Как все остальные, но один.

— Надо пережить всё это, надо выжить, надо жить, — твердил он себе.

Столько раз за последний год Сва тянуло приехать в это место. Где-то здесь, среди безликих зданий, пыльных улочек, заросших зеленью дворов, вспыхнуло его детство и потерялась юность. Тут время, как и раньше, кружило совсем рядом, вместе с мыслями текло назад, в иную жизнь, которая когда-то начиналась для счастья. Нелепо, за несколько лет, среди ещё знакомых деревьев выросли чужие дома. Но среди них — Сва вздрогнул! — осталась краснокирпичная четырёхэтажная школа, храм его мальчишеской любви. Здесь, уже непонятно где, — в минувшем, до незаметности малом времени — они жили в доме бабушки с деревянной лестницей на второй этаж. С нею вдвоём восхитительно далеко ездили на трамвае, в её палисаднике он грыз зелёную, терпкую смородину, на соседних пустырях играл в снежки, ходил по высоченной дикой траве, выискивал на земляных тропинках перламутровые стеклянные осколки… Ничего этого не осталось. У начальной жизни нет ограды, каплями мёда растворяется она в текучей воде, детским голоском затихает в твоей же груди, пролетает между рук непойманной бабочкой. Не сохранились, не могли сохранится их дом, сад, блестящие трамвайные пути, залитые солнцем пустыри и засыпанные снегом дворы.

Когда рядом с выходом из метро, над унылыми пятиэтажками неожиданно вспыхнул золотой куполок, Сва ощутил внезапную радость и, удивлённо озираясь, двинулся в ту сторону. Смутно привиделось — он у бабушки на руках, в огромной душной комнате, где кругом трепещут огоньки и много людей. Прошёл мимо бетонного сооружения с блестящими буквами и звездой наверху, мимо газетных и афишных витрин, киосков, стеклянной закусочной, свернул в переулок.

…Смутно привиделось — он у бабушки на руках, в огромной душной комнате, где кругом трепещут огоньки и много людей. Прошёл мимо бетонного сооружения с блестящими буквами и звездой наверху, мимо газетных и афишных витрин, киосков, стеклянной закусочной, свернул в переулок. Память всё сохранила с детства — старые церковные ворота, чугунные ступеньки и тяжёлая дверь. В лицо пахнул вялый, надышанный за день воздух. Золотыми каплями сочились в полумраке свечки, тихо переглядывались лампадки.

…Память всё сохранила с детства — старые церковные ворота, чугунные ступеньки и тяжёлая дверь. В лицо пахнул вялый, надышанный за день воздух. Золотыми каплями сочились в полумраке свечки, тихо переглядывались лампадки. Несколько старушек тенями кланялись у алтаря и перед иконами. Сва застыл около входа и обо всём забыл. Потом закрыл глаза и прошептал в недоступную даль и высь: «Обо всех прошу. Обо мне, о Лави, о моих друзьях. Исцели её! Спаси нас всех!»

…Несколько старушек тенями кланялись у алтаря и перед иконами. Сва застыл около входа и обо всём забыл. Потом закрыл глаза и прошептал в недоступную даль и высь: «Обо всех прошу! Обо мне, о Лави, о моих друзьях. Исцели её! Спаси нас всех!» Он купил свечку и остановился, не зная, где её поставить. Осторожно подошёл к ближайшей иконе, узнал лик Богородицы и понял, что именно здесь ему надо остаться и просить ещё и ещё.

…Он купил свечку и остановился, не зная, где её поставить. Осторожно подошёл к ближайшей иконе, узнал лик Богородицы и понял, что именно здесь ему надо остаться и просить ещё и ещё. Захотелось впервые сделать то, что раньше было недоступно, проникнуть мыслью и душой в запредельное, просить о невозможном. Жаркая испарина покрыла тело, зарделось лицо.

…Захотелось впервые сделать то, что раньше было недоступно, проникнуть мыслью и душой в запредельное, просить о невозможном. Жаркая испарина покрыла тело, зарделось лицо. Сва неумело перекрестился. «Господи!» — мелькнуло в мозгу, он упал на пол и коленями, ладонями, лбом почувствовал твёрдую, живительную прохладу.

…Сва неумело перекрестился. «Господи!» — мелькнуло в мозгу, он упал на пол и коленями, ладонями, лбом почувствовал твёрдую, живительную прохладу. Долго что-то шептал, не понимая слов, забыв о времени, потеряв себя, и ждал ответа, ждал ответа, ждал ответа.

…Долго что-то шептал, не понимая слов, забыв о времени, потеряв себя, и ждал ответа, ждал ответа, ждал ответа. В неведомом высшем мире его должны были услышать. И тут, на земле, должно было произойти чудо — возродиться его любовь.

Сад среди камней

День за днём город ощутимо менялся. Что-то происходило в высокой бледной синеве. Однажды отблеск невидимого зарева проник повсюду и остался в летучем оттепельном воздухе. В те дни Сва впервые понял, что без прежнего отвращения видит вокруг унылые улицы и дома, будто нарочно построенные для скорбной, неудавшейся жизни. Молчаливо страдали многоэтажные уродины на новых проспектах, грезили о прошлом переулки в центре, где век назад исчез неведомый, забытый праздник. Там память о потерянном стала мудрой печалью, которую незачем скрывать. Обречённо глянет тёмными окнами обветшалый особняк, вздохнёт кривой старый тополь, замрёт зелёный дворик с кустами сирени и дощатой скамейкой, вспыхнет между крышами далёкий крест, сверкнёт русло реки…

Сва бродил по городу, смотрел по сторонам, улыбался мимо встречных лиц, покорно дышал пыльным воздухом. В какой-то из дней замер от лёгкого головокружения и почувствовал, что наступил май. Догадался об этом, не открывая глаз, по дуновению лёгкого ветра и свежей горечи молодых листьев.

— Нет, — шепнул он себе, — весна осталась в прошлом, по ту сторону юности.

Но каждый день становилось светлее и теплее, неспешно плыли вереницы облаков, пробегали короткие ледяные дожди, вспышки небесного света алыми пятнами дрожали на веках. Солнце сверкало в лужах, окнах домов и автомобилей, под его лучами в зелёной дымке млели деревья, воробьи звонко проныривали их и ошалело уносились поверх крыш в соседние дворы. Сва ловил запахи и звуки из недавних лет и не мог ничего с собою поделать. Среди учебных дел, между лекциями и занятиями в библиотеке, наступил незаметный солнечный полдень. Неведомо почему он разом сдал книги, выскочил на улицу и поплыл в людском потоке… Вокруг и в нём самом заново, с неодолимой страстью разгоралась жизнь. Минувшие месяцы тонули в прошлом, сумрачном времени. Настоящее — непрожитое, готовое стать будущим время — слепило глаза.

Надо было готовиться к экзаменам — отечка, зарубежка, совлит, истмат — и спешно дописывать курсовую. Скучнейшие мозговые упражнения с прочитыванием множества книг и статей вызывали долгожданную, спокойную усталость. Голова была забита невесомой чепухой, Сва шелестел страницами, рылся в конспектах, думал, писал и с тайным удовлетворением замечал, что опять становится самим собой. Недели через три понял, что в библиотеке делать больше нечего, и в тетрадке для заметок подвёл итог:

Библиотека — больница для мысли, где она лечится от заразной глупости, ищет лекарство истины. Но родной, целительный дом для неё — природа.

Жаркие и безветренные дни стояли всё начало июня, в квартире нечем было дышать. Тополиный пух метался по комнате от каждого движения, катался по полу и прозрачными наносами оседал вдоль стен. На улицу лучше было не выходить. С утра до вечера гудели в заторах машины и автобусы, тренькали трамваи, искрили троллейбусные провода, кричали друг на друга стиснутые в давках шофёры и пассажиры. За несколько дней закруглилась курсовая, и Сва ринулся на волю, на остров зелени, давно манивший, но вечно недоступный.

В Сад он приехал в поисках тишины и свежего воздуха, но сразу понял, что нашёл неизмеримо большее — затерянный среди бетона и асфальта живой мир. Жизнь города, в деталях придуманная убеждённым сюрреалистом, бесследно исчезала за кронами деревьев.

На пустынных аллеях и заросших мелких дорожках, будто далеко за городом пахло лесной прелью, вразнобой голосили птицы, жужжали мухи, порхали неслышные бабочки. В траве пестрели луговые цветы, под солнцем стоял недвижный душистый воздух, а в низине, заросшей ольхой и орешником, пронзительной свежестью тянуло от речки. Лишь на природе, в тепле Сва оценил хипповый прикид и понял его подлинное назначение — для странствия и свободы. На нём были джинсы, линялая футболка и кожаные сандалии, купленные в комке из-за прочности и «шизового» тёмно-жёлтого цвета. В сумаре болталось несколько книг и тетрадей, пакет с бутербродами и свёртка непромокаемого плаща.

Оказалось, для жизни нужно совсем мало еды и одежды. Тело легко привыкло к жаре, коротким ливням и внезапным холодным ветрам. От каждодневной недолгой разминки на нём вновь, оттиском молодости красиво выступили мышцы торса, рук и ног. Было просто, раздевшись до предела, купаться под дождём, высыхать на солнце вместе с травой, согреваться глубоким дыханием, слушать минималистские звучания капели. Сва терялся в перелесках, удивлённо блуждал по размытым тропинкам, пил из садовых кранов воду с запахом пруда, созерцал воздушные танцы стрижей, вглядывался в травную зелень и мягкие жемчужные солнца одуванчиков. Отрывок текста о «яме — нияме», зимние разговоры с Глори о йоге и пранаяме в один из дней вдруг сошлись в голове. Он разом бросил курить, отверг мясо и рыбу. После этого вздохнул с облегчением — Нот и многие из хиппов были убеждёнными вегетарианцами.

Сва вспоминал Одинокого и не тяготился одиночеством, думал над его словами, подолгу замирал то там, то здесь, учась смотреть мимо вещей, созерцать целое мира и проникать внутрь себя. Однажды вечером он отыскал дома Евангелие, повертел в руках, но в душной комнате, полной городского шума и тягостных воспоминаний, так и не смог открыть. Подумал, завернул в полиэтилен — на случай дождя и полисов — положил в сумарь и решил взять с собою в Сад:

— Лучшего места для него не найти. Открыть такую книгу под открытым небом… Именно так! Это будет по-настоящему. Прочту и тогда позвоню Ноту.

Наутро в самом пустынном уголке, среди деревьев, где тени от листьев скользили по книжным листам, Сва прочёл несколько страниц и остановился. Как читать, если то одна, то другая фраза вырастает в главу, глава оказывается книгой, а книга становится всем? Будто из горчичного зерна, ветка за веткой, растёт древо познания. Несколько дней подряд приходил он на то же место, забыв обо всём на свете. Не понимая до конца малое, пытался по крупицам постичь великое, восходя и нисходя по сквозным ступеням смысла.

Однажды, уже накануне экзаменов, когда на Сад опускался вечер, Сва почувствовал, как в груди освободилось неведомое пространство и тут же заполнилось незнакомой, восторженной силой. Поднялся с травы, вскинул сумку на плечо, оглядел пылающую на закате зелень… Всё поднебесье разом двинулось вперёд, и он понял, что бежит. Сочно шлёпали по земле сандалии, грудь с наслаждением втягивала холодеющий на лету воздух, тело неукротимо жаждало движения, кровь жарко билась в каждой клетке. Двигаясь в потоке живых запахов, не чувствуя усталости, Сва нёсся по дорожкам.

— Почему так хорошо! — кричало сердце и не ждало ответа.

Вечером в его тетрадке появилась запись:

Бег — движение между землёй и небом, предчувствие полёта, забытый детский восторг — когда с каждым мигом обновляется мир. Это старость переходит на шаг, и жизнь начинает останавливаться.

Радость — бег навстречу желанию.

…Сессия прошла, словно пустяшный несколько раз сыгранный любительский спектакль. Чёрный костюм новобрачного, подаренный родителями при поступлении в университет, глаза полные солнца и загар говорили сами за себя. Сва молчал, выдерживал паузу. Шёл обмен взглядами — любопытствующая скука и улыбка, принесённая из зелёного мира. Он отвечал без подготовки, и на второй минуте его неизменно останавливали:

— Достаточно. Видно, что предмет знаете.

В коридоре Сва посылал воздушный поцелуй студенткам мучимым «экземой», дружески махал зачёткой немногим дохлым филологам и убегал. Сдав последний экзамен, он сделал точно так же, только сбежал ещё быстрее — вдогонку за своими мыслями, а они были уже далеко, в летней, сияющей беспредельности.

Всё, что накануне было прочитано, осмыслено и запомнено, исчезло из реального мира. Голова воздушно пустела, в кармане лежал подаренный мамой стольник, через неделю его ждала летняя стипендия. Множество раз Сва слышал в парадняке о трассах, о жизни в кэмпах, посреди живого мира, ещё нетронутого человеческой порчей, и рвался прочь из города. Но возвращаясь в метро от родителей, внезапно почувствовал нарастающую грусть и тревогу. Напрасно гнал он мысли о Лави. Опять их короткая любовь вопреки воле восставала из памяти. До сих пор от неё не было вестей. Сколько ещё пробудет она там, где нельзя быть, а можно лишь убывать? Какой выйдет из этой умочистки, где люди в белом, как на секретном заводе, вырабатывающем счастье, разбирают и собирают по частям скорбные души, вычищают неправильные чувства и мысли, а затем без числа дают таблетки вечного покоя?

Дома, поздно вечером он вновь терзался — будто они только что расстались. То в дверях, то у окна являлось лицо Лави, тёмные от скорби глаза и в них тронутые неживой чернотой зрачки. Включил магнитофон с «Флойдами» и тут же выключил. Долго перебирал кассеты — ничего не хотелось слушать. Добрался до кровати и решил заснуть, но глубоко в груди за какую-то жилу осторожно и крепко уцепилась боль. Сва вспомнил, как молился о Лави в бабушкиной церкви, и погрузился в бессловесную, тяжкую молитву. Сердце сухо и жёстко билось, будто в одиночку пыталось достучаться до неба. Обессилев, он откинулся на подушку, уставился в потолок:

— Почему так? Два дорогих существа призраками мелькнули в жизни, одно стремительнее другого. Лави и та незнакомка который месяц не выходят из головы… Разве это не безумие — искать исчезнувшее? Неужели мне, как Одинокому, уже некого будет любить, кроме Бога?

Оставалось одно — испытать судьбу. Сва решил завтра же, во что бы то ни стало, дозвониться до Нота, обо всём расспросить и хоть что-то разузнать о Лави. Как давно они не виделись, целая вечность прошла.

l. Ад в четыре слога

Целый день и весь вечер телефон друга не отвечал, а утром следующего дня, когда Сва уже решил ехать к Ноту домой, тот неожиданно позвонил сам. Только голос его трудно было узнать.

— Нот, это ты? — тревожно спросил: — Что случилось, старик? Что-то с мамой? Или ты сам заболел?.. Ну, скажи что-нибудь! Не пугай!

— Сва… — в трубке оборвалось тяжёлое дыхание. — Позавчера умерла Лави. Сама.

— Как? Лави? Умерла?! Лави?! — вне себя закричал Сва и бросил трубку.

Телефон долго, беспрерывно звонил. Потом замолчал. Потом начал звонить вновь. Сва сидел на полу в прихожей и по сдавленному дыханию чувствовал, что произошло что-то ужасное, но не хотел понять, что. Не хватало сил снять трубку. Были невыносимы эти звонки. В мозг проникли провода и били током, звуки отзывались во всём теле и кололи в груди.

Отведя трубку далеко в сторону, он слушал вместо гудков знакомый слабый голос:

— Сва, ты слышишь? Слышишь меня? О, Господи! Ну, ответь же!

— Да, — выдохнул он прямо в лицо Лави с чёрными провалами глаз. — Теперь всё. Кончено.

Судорога сцепила губы и долго мешала говорить.

— Старик, — тяжёлое молчание, — я тоже… очень-очень… её любил.

Голос пропал. Недоумевая, Сва слышал короткие гудки, замер с открытыми глазами и одновременно бежал через город, потому что ясно увидел, как в той, знакомой с детства церкви, потемнела икона ликом похожая на Лави. Свечка никак не могла её осветить, доска быстро обгорала, пока не превратилась в чёрный прямоугольник, и он успел поцеловать лишь тлеющей угол. Прошептал: «Господи, прости!» и очнулся. Поднялся с пола. Медленно сел к телефону. Позвонил и тихо, твёрдым голосом произнёс:

— Нот…

— …

— Нот, ради Бога… Не молчи.

— Хотел вчера тебе звонить. Не было сил. Мне её бабушка сказала, просила молиться. О Марине… Так, без панихиды.

Теперь его задавленный таблетками голос звучал слишком ровно, только дыхание то и дело срывалось.

А Сва, уже не сдерживаясь, рыдал и боялся повесить трубку:

— Почему? Я так её любил! Почему она это сделала? Как могла! Скажи, ты знаешь? Боже, почему?!

— …

— Как я молился, чтобы она жила! Только жила! А она умерла. Ей любви не хватило, да? Земной, нашей? Или божьей? Значит, наркота сильнее Бога? Зачем тогда этот всесильный Бог?

— Брось! Оставь…

— Смерть сильнее, вот в чём ужас.

— Не могу слышать!

В трубке опять раздались короткие гудки.

Ничего не хотелось делать, не было сил думать и молиться. Только лежать и вспоминать, нет — гнать прочь воспоминания. Они встают из памяти, как мертвецы из могил. Их невозможно заклясть, зарыть, уничтожить. Лави опять рядом, прижалась к нему. Запах кожи, волос, поцелуи, расширенные в полувосторге зрачки. Всё мутится в голове, шёпот становится отрывистым дыханьем. Душа всё дальше отрывается от тела и блаженно летит… Нет сил сказать ни слова, коснуться её губ, открыть глаза.

— Всё отвергла, всё. Даже врачей и их поганые лекарства. Что бы я мог, если даже любовь божья не проникла в твою душу? Жил надеждой, молился только, чтобы ты ожила. А ты не захотела. И теперь я живу один. Чтобы страдать вместо тебя? Мучиться оттого, что любовь уходит, а смерть приходит? Оттого, что душа не может забыть другую душу? Вечная память, страшная… Зачем она? Ты теперь знаешь? Там, в запределье?

Яркий, душный день выжег в комнате воздух, высушил слёзы, испепелил всё в голове и груди. Не закроешься от неба. Нет занавесок от мрачного солнца, светящего словно в палату безумных. Пытка светом в комнате пыток. Начинался один из бесконечно долгих, столь любимых им московских «белых вечеров».

Окно было открыто в безвоздушное пространство. Вместе с жаром солнца вместо воздуха оно проникло в комнату, но дышать не хотелось. В мире что-то бесповоротно сломалось, исчез над землёй защитный слой. Покров божий не витал над людскими душами, и они гибли, одна за одной. На потолке тень дерева шевелила листвой, темнела, вспыхивала. Тупо прыгали по стене блики распахнутого ветром далёкого окна: вправо — влево, вправо — влево. Среди уличного шума Сва едва расслышал телефонный звонок и удивился, что его звук остался прежним. Потом догадался. Бог ушёл, и в этом проклятом мире исчезло всё любимое, осталось лишь ненавистное. Он вспоминал пережитые зимой мгновения смерти. В них не было обычного страха — возник и до хруста сжал череп пронизывающий ужас. Как она смогла шагнуть через него? Или от боли она уже перестала мыслить и чувствовать?

Сва скорчился на кровати и дрожал, будто плакал, как несколько месяцев назад. Читал и перечитывал её прощальную записку: «…Прости, любовь моя. Прощай. Навек твоя. Лави». Опять вокруг клубился кошмар. Ещё немного и не вынести натиска тьмы. И тогда, всё понимая, он бросится к окну, вскочит на подоконник и шагнёт в светлую пропасть с криком «Лави-и-и!!! Люблю!!!» Восемь этажей — четыре секунды полёта. И всё. Наступит погибель, боги-бель. Исполнится небожья неволя — навсегда лететь вниз головой, в чёрном небе небога…

— Нет. Теперь ни за что.

Телефон зазвучал вновь и звонил, не переставая.

Пошатываясь, Сва вышел в прихожую.

Это был Дик, язык его пьяно заплетался:

— Старик, знаю, ты не хотел, чтобы я тебе ринговал. Но тут такое…

Сва сжался, зная, что услышит.

— Лави кинулась!

Ответил через силу:

— Мне Нот звонил.

— О-вер-до-за… Лави! Я просечь не могу! Это вообще абзац! У меня, бля, клины второй день. Стремаки катят.

Голос сорвался на пьяный фальцет, послышалось долгое сопение.

— Сва, слышь! Мы ж с тобой фрэндами были… Давай смитингуемся, а? Не могу один. Крышняк едет, страшно. И сказать некому.

— Брось, Дик, — прервал его Сва и зажал рот, чтобы не прыгали губы от обиды на кого-то неведомого, кто мог бы спасти Лави, да не спас.

— Её завтра, в десять утра, на Шаболовку привезут, в кремуху. Ты врубаешься? Я — нет! Никак.

В трубке послышалось шуршание, от которого с трудом отделился ломающийся голос:

— Сва, друган, прости, если что! Если тебе видеть меня в лом… — пьяно промямлил он и замолк, потом с силой выкрикнул: — Ну, сори, короче!

— Ладно, брось ты, — смутился Сва. — И ты меня прости. Слышишь, Дик? За всё.

— Пока живы, хоть фрэндов своих не забывать. Пока живы… — голос сорвался, и он опять зашмыгал носом. — Ладно, чао!

— Постой! — крикнул Сва, чтобы Дик не бросил трубку, но тот прервал его и сходу выпалил:

— Старый, короче, или я сторчусь, как Лави, или в монастырь пойду. Не смейся только! Мне скоро труба, пимпец полный.

— Я не смеюсь. Скажешь…

— Фуфло одно кругом. Я с тобой одним могу. Слышь, — он опять подавился воздухом, — у меня стрелка была с монахами. Я решил, пока не отъехал, на всё забить. На всё! Как ты, отвязаться. Но я… я тогда прямиком к ним подамся. Форэвер! Ты веришь, веришь мне? Скажи, ну? Я же не чмо какое-то, суки вы…

— Верю, конечно! Вадик! — кричал Сва, а в уши мелкими злобными уколами опять, в который раз впивались торопливые гудки.

Холод и огонь

Утреннее небо равнодушно, жестоко сияло. Голубоватый иней широко протаял посередине, а у краёв стыли под солнцем морозные перья облаков. По улицам веяло душистое мерзкое тепло.

У дверей крематория, где они с Диком сговорились о встрече, уже стоял народ из парадняка и множество полузнакомых и совсем незнакомых хиппов. На девушках были чёрные траурные поаязки и косынки, они то и дело затягивались сигаретами и без конца смахивали слёзы. Парни пришли в обычном летнем прикиде, понуро курили и негромко переговаривались. Почти все принесли цветы.

Немного в стороне стоял Нот в тёмно-синием костюме и держал букет белых лилий, с бледных щёк исчез обычный румянец. Они со Сва быстро неловко обнялись. Его собственная чёрная тройка и галстук явно поразили собравшихся. С разных сторон — спиной, боками, затылком слышалось:

— Май Год, это же Сва! В дедовском прикиде!

— Мэн совсем отвязался.

— Даже таюху совковую нацепил, в полоску. За абзац зашкаливает.

— По-чёрному мажорит, только хайр остался.

— Помолчать можете? Здесь не сейшен! — раздражённо шепнул девичий голос.

— Сва! — с протянутой для рукопожатия рукой и страдальчески пьяным лицом к нему протискивался Дик.

На круглой голове русел спортивный ёжик. «В обезьяннике побывал, поплатился», — мелькнула мысль, но думать об этом не хотелось.

— Там полисы на входе, не пропускают. К нам уже вязялись, типа всех повинтим, если возникать будете. Для её фазера пашут, стрёма напустили. Короче, всё в облом идёт. Мы с цветами, проститься, говорим, пришли, а им параллельно. Тачек понаехало немеряно и два ментовоза. Это для нас. Придётся скипать, а?

Вокруг них толпился народ и молча слушал абсурдный, особенно тягостный в этом месте разговор.

— Что мы не люди? Один раз умирают. Идёмте внутрь, — твёрдо сказал Сва.

В руке у него подрагивал букет белых и красных роз.

— Хочешь прорваться? А тебе не в стрём?

— Полисы, гэбэ… Меня не колеблет. Они сами когда-нибудь отъедут, и это знают.

— Старый, если не слабо. Но тебя и в таком прикиде свинтят, по хайру и бороде. Там штатские на входе, давно лук на нас давят. Гэбуха явная. Козлов ищут, кому срок пришить, — за соучастие, за наркоту, за что хочешь. Прикинь…

— Плевать.

Стиснув зубы, Сва двинулся к входным дверям. За ним шагнул мрачно молчавший Нот. И тогда толпа из полусотни человек двинулась следом, но остановилась посреди двора, заметив беготню полисов:

— Солнышки, возьмите, от всех нас! — плача, подходили к ним девушки и совали букеты.

Человек в штатском задержал у дверей Сва и Нота с огромными охапками цветов.

— Зачем вы это несёте?

— Для умершей. Друзья просили передать, — начал Сва и кивнул головой назад.

— Поубивать бы таких друзей! Вы сами кто? Родственники?

— Да, мы ей… родные. Были… — угрюмо и уклончиво произнёс Сва.

— Документы есть?

— Нет, — признался Нот, изнемогая от тяжести букетов.

— У меня студенческий есть, из МГУ, — догадался Сва, после экзаменов он так и не вынул его из костюма. — Вот, в нагрудном кармане. Вы сами, если можно, возьмите.

Он также едва удерживал груду цветов. Штатский вытащил студенческий, внимательно прочёл и, сверившись с фотографией, сунул к себе в карман.

— Проходите. Вы, студент, можете остаться. А вы, — он кивнул Ноту, — положите цветы и немедленно на выход. И оба — чтобы никакой самодеятельности! Ясно?

— Хорошо, я выйду, — подавленно согласился Нот.

В просторном зале было всего человек десять, из них трое служителей в униформе со светлыми пластилиновыми лицами. Ничему не удивляясь, они жестами показали, куда отнести цветы, и молча принялись раскладывать их рядом с возвышением, на котором боком виднелся блестящий красно-коричневый гроб и в нём маленькое белое изваяние — точная копия лица Лави. Пересиливая страх, Сва шагнул вперёд, навстречу её ослепительной красоте, и тут же отпрянул. Показалось, губы Лави были чуть приоткрыты для поцелуя… По телу побежали прикосновения холодных невидимых пальцев, и Сва вздрогнул, борясь с внезапным ужасом.

Смутно вспоминались похороны бабушки, кладбище, могилы, но первый раз он был в крематории. Впервые в жизни видел мёртвую юность, свою умершую любовь… Вокруг стремительно темнело. Сва закрыл глаза и вспомнил: ночь, свою такую же дрожь и Лави на его постели. Она опять была рядом, стоило шагнуть, протянуть руку, обнять и, как тогда, уплыть из жизни. Хотелось шепнуть её имя, подойти, коснуться губами лица, но от стены отделилась и поплыла навстречу невыносимая музыка. Рядом с гробом появилась старушка в чёрном — сухая бесплотная монашка, — но почему-то сбила платок с седых волос и со слезами прижалась к маленькому каменному лицу:

— Внучка милая, Мариночка! Не пожалела себя… Мученица, так страдала… Господи, прости её! Ты злодеев прощал, убийц! А она никого, только себя… — монашка задохнулась рыданиями.

Сва отвернулся, зажал глаза рукой. Слёзы сочились между пальцев. С тихим звоном кружилась голова. «Господи! — эхом звучало в нём. — Зачем эта жизнь? Любовь, а внутри смерть. Я так молился, чтобы Лави выжила, а она умерла».

Музыка тяжело слоилась в воздухе, смешивалась с запахом цветов, мертвым ветерком веяла в лицо. «Её уже давно сожгли, заживо! — пронзило вдруг. — Жгли много месяцев, много лет. Душу и тело. От неё уже почти ничего не осталось…»

Старушка сползла на колени и рыдала, ухватясь руками за постамент. Служители культа невозмутимо стояли за её спиной и не пытались поднять. Рядом высился грузный мужчина в штатском. Его слегка пошатывало, на багровом лице дрожали губы и дряблые щёки с наплывами подглазных мешков. Он смотрел на гроб и силился что-то произнести, каждый раз задыхаясь.

— Ма-ри-на… — шёпотом, по слогам выдохнул, наконец, и глубоко нагнулся, чтобы поцеловать покойницу, но замотал головой и отпрянул.

Глаза со стальным блеском застыли навыкате, лицо и тяжёлый лоб стали белыми, как у Лави. Кто-то такой же крупный, в штатском, подскочил к нему сзади и крепко обнял за талию, ещё один ухватил под локоть с другого бока. И так они замерли, диковатым живым надгробием, пока мужчина не освободился повелительным движением могучих плеч. Мимо него ко гробу, цокая, подошла, царапнула кафельный пол каблучком и застыла молодая женщина под траурной вуалью, в сером платье, с чёрной шалью на плечах. Долго всматривалась в лицо Лави, отведя назад дрожащие вытянутые руки, испуганно вскрикнула, неловко отступила и, рыдая, зарылась в кружева.

От происходящего музыка стала совсем зловещей. Теперь звучал гроб, и всё пространство вокруг него наполнялось непереносимой жутью.

— Родственники и близкие! — фигура в униформе пересилила звуки и что-то по-актёрски звучно сказала о последнем прощании.

Сва очнулся, обвёл взглядом людей в зале и шагнул к ней. Наклонился, как тогда, в парадняке, и коснулся губами маленькой руки. Потом ледяной мягкой щеки. Пошатнулся. Железные пальцы схватили его за локоть и отодвинули далеко в сторону. Двое людей с лицами покойников накрыли гроб крышкой, и тот начал медленно, словно в кошмарном сне, проваливаться под землю. Отец Лави стоял по стойке смирно, крупные слёзы стекали на щёки и прыгающие губы. Старушка упала в земном поклоне, с трудом распрямилась и троекратно перекрестила исчезающий гроб. Снизу раздался глухой грохот, будто двинулся по бесконечной подземке чёрный поезд метро… Сва содрогнулся и бросился к выходу, отгоняя сумасшедшие мысли. На улице вгляделся в огромное мутное небо, ища что-то взглядом, сел на ступени и закрыл лицо ладонями.

— Лави, ты ведь знала… Любовь не умирает, любовь не умирает, не умирает… Прости. Нас всех прости. Навек.

Представилось плачущему Сва, как Лави, озарённая серебристым неживым светом, взмывает из подполья, становится прозрачной, проникает сквозь потолок и стремительно растёт, удаляясь от мрачного здания с игрушечным органом и горсткой людских пылинок. Ещё мгновение виднеется её лицо, растут от ужаса огромные, раскрытые в мир глаза, становятся чёрным глухим небом, навсегда пропадают во тьме… «Она сделала невозможное Богу — уничтожила себя. Не поверила, что Бог может сделать невозможное — спасти её. Теперь Лави больше нет. Ни на земле, ни на небе».

— Молодой человек! — раздался за спиной твёрдый голос. — Здесь не положено сидеть. Возьмите ваш студенческий и идите на выход.

Не глядя, Сва взял протянутый билет, сошёл со ступенек и остановился. Несколько секунд удивлённо озирался по сторонам. Во дворе не было ни души, только стыло несколько чёрных «Волг» и около ворот маячил человек в штатском. Под его внимательным взглядом Сва вышел на улицу и увидел на другой стороне Нота.

— Старик, тут полисы и гэбисты беспредел устроили. Всех повытолкали, — шептал он, уводя Сва подальше от ворот. — Хамили безбожно, грозили, вели себя как скоты. Несколько девчонок вслед за нами хотели пройти, попрощаться с Лави, их не пустили. Они так и стояли во дворе, плакали. А когда зажгли свечки, штатские и полисы просто осатанели. Нас всех погнали вон чуть не кулаками, — Нот вздохнул, замедлил шаги. — Меня тоже выставили. Я даже не смог с Лави проститься, только издалека её увидел.

— Мы все с нею простились, кто как смог. Много ли нужно мёртвым, Нот? — Сва смахнул слёзы, прищурился. — Бабушка у неё хорошая. Ты заметил, вся в чёрном была, прямо как монашка? На коленях молилась перед гробом, а потом перекрестила её. Не побоялась.

— Конечно, она же верующая. И не скрывает. А ты как? — Нот глянул ему в глаза, но тут же отвернулся, снял очки, долго возился с носовым платком:

— Решил вот тебя подождать… А остальные, самые близкие на наш бульвар поехали. Парадняк прикрыли, ты знаешь?

Сва безразлично мотнул головой. Теперь для него это не имело никакого значения.

Из ворот на бешеной скорости одна за одной выехали четыре чёрные легковушки с занавешенными задними стёклами. Одинаково скрежетнули тормозами на повороте и с рёвом пронеслись мимо. За ними чуть медленнее выехал ментовоз и покатил в другую сторону.

— Старик, что с тобой?

Туннель падает в рокочущую тьму. Ясно, что это не метро, а его неведомое продолжение. С грохотом катится вниз горящий трамвай, внутри на красном постаменте пламенеет Лави…

— Ты слышишь?

…на глазах становится огненно-прозрачной, оживает, вздымается столбом, золотые волосы языками костра струятся над головой. Но откуда здесь Нот? Его голос?

В мозг ворвался резкий запах:

— Сва, очнись!

В глазах вспыхнула мучительная ясность. Дрожа, поплыли далёкие потолочные лампы. Растаял лёд на лбу. Рука Нота сжимала плечо, другая с носовым платком и запахом нашатыря готовилась упасть на лицо.

— Сможешь подняться?

— Давайте мы вместе, я помогу, — женский щебет витал где-то рядом, растирал виски.

— Не надо, я сам. Всё уже… — он вгляделся в перевёрнутую голову брюнетки, шевельнулся на полу вагона, приподнялся.

Его усадили на скамью, в угол, рядом с никелированным поручнем.

— Может, всё-таки скорую вызвать? — женщина мучила испытующими глазами медсестры. — На следующей надо обязательно выйти, пусть он на скамейке отлежится, отдышится.

— Нет, всё в порядке, — Сва слабо махнул рукой и прикрыл веки.

— Как ты меня испугал! — Нот сидел рядом и держал его в полу-объятьях, словно большого ребёнка. — Стоим, и вдруг вижу — падаешь. Едва успел подхватить, а то бы голову себе разбил.

— Не понимаю, вдруг отключился, — он освободился от его рук: — Ладно, всё прошло. Никогда такого не было. От недосыпа, наверно… Только под утро заснул.

— Может быть, вполне, — согласился Нот. — Я тоже едва дышу, тоже почти не спал. Кое-как, со снотворным…

— Послушайте, это серьёзно! Он ещё в себя не пришёл. Может, у него сердце?..

Голоса опять смахнула тьма, похолодели виски.

Рядом сидела Лави, колени чуть приоткрылись между полами дублёнки. Страх позади. Они в метро, опять вместе, возвращаются в прежнюю жизнь. В подпольном вое моторов и грохоте слышалось:

— Неужели ты не понял? В мире уже нет любви. Скажи, как тебя зовут? Ну, просто… твоё детское имя.

— Сева, — тихо ответил.

— Забудь! — сияющие, чуть расширенные зрачки всплыли в памяти. — Тебя зовут Сва. Глупый, поцелуй меня.

— Я не могу. Я сразу с ума сойду.

— Значит, тусовка наша ничему тебя не научила? — Лави всем телом прижалась к нему, со страстью обвилась вокруг шеи:

— Встретить тебя, в этой паскудной жизни. Ми-лый.

— Люблю! Навсегда полюбил!

Напрасно он пытался вновь её обнять, Лави отстранялась и упорно смотрела в сторону.

— Что случилось?

— Ты не должен! Не должен… меня… — она никак не могла закончить свою страшную фразу. — Ты со мной погибнешь. Лучше я одна…

Глаза Лави наполнились бархатистым нежным золотом — как тот, самый первый её взгляд. — Я ведь хотела лишь попрощаться. С тобой, со всем на свете. Прости, Сва, любимый…

За их спиной урчал мотор. Она отвернулась и шагнула к притормозившему «Жигулёнку».

— До «Динамо»! — потянула приоткрытую дверцу.

— Я с тобой!

В ответ она сжала губы, замотала головой и с треском захлопнула дверь, будто говоря «нет». Мотор взревел, и неведомо откуда взявшаяся машина стала стремительно уменьшаться на чёрной дороге…

Нот крепко держал его руку, тряс за плечо и заглядывал в глаза:

— Сва, дорогой! Ты как?

— Конечно, после такого… Теперь понятно, — медсестра щупала ему пульс.

— Идти сможешь?

— На голодный обморок похоже.

— Нам выходить. Ты сможешь?

— Вам бы с ним хоть по куску сахара…

— Всё в порядке. Ничего… Всё кончилось… Пошли, Нот.

Выйдя из метро, они, не сговариваясь, направились к знакомому подъезду. Из арки ворот к распахнутой настежь двери вела дорожка известковых следов. Внутри пахло цементом и недавней сваркой, через проломы в потолке и полу тянулся пучок тонких труб. У одной из стен были свалены доски и стояли вёдра с краской, у другой сложены батареи отопления. Рабочие, видимо, ушли на обед.

— Месяц назад тут ремонт затеяли. Вчистую всё переделывают. Никто их наших сюда уже не приходит, — глуховатым голосом рассказывал Нот.

— Парадняку тоже конец, — вздохнул Сва и невпопад спросил: — Скажи, сколько лет ей было?

— Двадцать с небольшим.

Помолчали, прощально огляделись и тут среди светлых пятен подштукатуренной для покраски стены увидели разноцветные буквы: «ЛАВИ». Её имя ярким летящим словом возносилось к облакам, терялось среди звёздочек и цветков.

— Это Откол написал. Наверняка, — Нот опять стал возиться с очками.

— Жаль, всё замажут.

— Пусть. Мы в других местах напишем. Для тех, кто её знал, только это имя осталось. И память. Остальное сожгли.

На верхних этажах хлопнула дверь, заныл лифтовой мотор. Сва коснулся пальцами букв и двинулся к выходу. Нот вышел следом и со скрежетом, царапая на асфальте комья старой штукатурки, прикрыл тяжёлую дверь. Будто в могильный склеп.

— Что ты летом будешь делать? — тихо спросил, шагая рядом, отводя разговор в сторону.

Сва пожал плечами:

— Как твоя мама? Давно собирался вам позвонить. Хотел сразу после экзаменов.

— Обошлось без операции, слава Богу. Её недавно выписали. Я тоже замотался, если честно, каждый день к ней в больницу ездил, а тут ещё сессия, сам понимаешь.

— У тебя мама замечательная.

— Это верно. Скоро я на дачу её увожу, на всё лето. Ей всерьёз подлечиться нужно. Ну, и мне в себя придти.

— Значит, до осени не увидимся? — Сва боролся с новым наплывом грусти.

— Почему? — обернулся Нот: — Приезжай к нам! Что в Москве сидеть? Рады будем несказанно. Правда, приезжай, отдохнёшь немного! Это под Коломной. Давай напишу, как добираться.

m. Лю…

На бульваре собралось человек двадцать, и половины из них Сва раньше не встречал. Сидя на двух скамьях и стоя между ними, потягивали дешёвый рэд, молча курили, девушки щурили покрасневшие веки. Ветер относил в сторону звук гитары и слова, от которых у Сва сразу переняло дыхание:

И не жаль, что вдаль

унесёт февраль

наших душ любовь и печаль,

наших душ любовь и печаль…

Пела Точка, неподвижно глядя перед собой. На последнем слове опустила гитару и без слёз уткнулась в плечо соседки.

— Сва пришёл! И Нот с ним, — пробасил Бор в наступившей тишине.

Они молча подошли к скамейкам — один кивнул, другой помахал всем рукой.

Потоп поднялся для рупопожатия:

— Теперь всё в сборе. Только Откол пропал, откололся куда-то.

— Сва, милый, — пьяно потянулась к нему Глори, прижалась щекой. — Вот и всё. Понимаешь? Лави больше нет.

Всхлипнула, осела на скамью, отвернулась и тут же зарыдала.

— Старик, давай помянем! — всерьёз захмелевший Дик, держа почти пустую бутылку водки, другой рукой обнял его за плечи. — Если кто не знает, это Сва, реальный мэн. Просёк насчёт полисов и в дедовском клоузе в кремуху прошёл, с Лави от всех хиппов простился. А нас эти углумки опустили — только из-за прикида! Это вообще абзац! Кто объяснит, почему нам фрэндов даже похоронить нельзя?

Он крупно глотнул, после него отпил Сва, передал бутылку Ноту и тут заметил девушку, пристально смотревшую на него с дальней скамьи. Она явно его узнала или с кем-то перепутала. Сва недоуменно вглядывался в её лицо и не мог понять, почему так бешено заколотилось сердце. Отвернулся, но краем глаза заметил, как девушка встала.

Подошла.

Положила руки ему на плечи:

— Боже мой! Встретила.

Он тут же узнал этот голос, замотал головой, вскрикнул:

— Ты? Это была ты?! — ошеломлённый, вглядывался в небесные заплаканные глаза, вспоминал пушистые светлые волосы и не верил себе.

Перед ним стояла девушка из той гибельной ночи. В один миг всё превратилось в знакомые губы, плачущее дыханье.

— Встретила… в такой день… — глотала она слёзы.

— Поверить не могу, — как тогда, теряя силы, льнул он к её щеке, слышал шёпот:

— Вспомнил. Разве такое возможно…

Несколько мгновений мимо неслась грохочущая тьма. В ад катилась подземка, а рядом слышался голос той, которую он обнимал. Вдыхал запах волос. И сердце отчаянно трепетало — тайная, почти бессмысленная надежда, без которой не было бы его жизни, превращалась в любовь.

— Видишь, я живу. Люблю. С тех самых пор, — рвались ей навстречу слова, и он задыхался оттого, что мог их произнести.

— Во фигачат! — неподалёку со смехом крикнул Бор.

— Как же это вы? Вот так, вдруг, ни с того ни с сего… — протянул Потоп.

— При всём народе… — пропела какая-то девица.

— Да-а, Сва! С такой клёвой герлой… — просипел пьяный Дик.

Эти голоса отнесло в сторону. Они остались вдвоём посреди бульвара, и Сва с силой сжал её в объятиях:

— Только не уходи! Ты тогда исчезла. Я уже не верил, что ты есть на земле.

— Жив, Господи. Жив.

— Столько месяцев с ума схожу. Кто ты? Даже имени твоего не знаю.

Она вытерла глаза, отпрянула, сияя взглядом:

— Лю.

— Лю? Странное имя. Зовёшь и будто целуешь. Откуда такое?

— Меня так Лави называла. А для тебя, если хочешь, я просто Люба.

Она всё смахивала слёзы, а Сва, слушал, слушал, вдыхал её голос: «Лю, Люба, Любовь. Другого имени у неё и быть не могло», — едва не произнёс вслух.

— Тогда ночью я оставила тебя, не могла иначе. А потом, ты не представляешь, умирала от горя. День за днём! Свечки за тебя ставила, за безымянного. Не поверишь, я и вчера, и сегодня утром о тебе думала, ужасалась, молилась. И вот — ты. Такой живой, настоящий.

— Я буду звать тебя Лю? Как Лави звала, можно?

— А я буду звать тебя Сва.

Чей-то звонкий голосок, наконец, долетел до них из другого мира:

— …до отключки! Вообще не слышат! Давайте хором им крикнем! Бор выскочил сбоку и завыл:

— Поо-ли-сы! Ски-паа-ем!

Лю обернулась:

— О’кей, ладно. Скипаем. Тогда всем вам чао!

— Ну что, попросим их кисануться напоследок? — крикнул Бор.

— Рипит! — рыкнул Потоп.

— Чтобы было красиво, как в занебесном кино, — прощебетала Данетт и сжала губы, чтобы не расплакаться.

— Сва, мы тебя любим! Не забывай фрэндов! — лучисто, издалека глянула Мади и прощально поиграла пальцами в воздухе.

Он кивнул ей, встретился глазами с измученной Точкой, послал воздушный поцелуй, помахал остальным.

— Приходи в «Вавилон», на «Эстетику»! Вместе с Лю, — через силу улыбнулась Глори.

Нот, молчаливо стоявший рядом, тронул Сва за плечо, чуть поклонился Лю:

— Это она? — он переводил взгляд с одного лица на другое.

— Она, — кивнул Сва, и Нот вздохнул:

— Ну… с Богом. До встречи.

— Арри-видерчи! Вам обоим! — пьяно заорал Дик.

Несколько рук помахали вслед, но они уже ничего не видели, не слышали, медленно уходили по аллее в иную, стремительно начавшуюся жизнь.

Губы дрожали в тончайшей близости. Исчезло тело, пропал разум. А сердце всё плыло навстречу её сердцу. Пронзительно коснулось его. Ещё раз. Ещё… Замерло, теряя жизнь.

— Люблю! — задохнулся Сва.

— Такой родной. Ты… — слышал он, как во сне, узнавал прикосновения рук.

Они шли, останавливались, порывисто целовались — посреди аллеи, у деревьев, на скамейке. Через сотню шагов окружающее снова стало бульваром с немногими прохожими, однодетными матерями, детьми в колясках и песочницах, сонносидячими пьянчужками, стайкой дремлющих в траве голубей, солнечными пятнами на земле и вяло шелестящей листвой.

Сва изумлённо разглядывал её лицо: «Неужели одна любовь может воскреснуть в другой? Лави — в этой незнакомке, дороже которой у меня теперь никого нет? Лави дважды ушла. И сегодня — навсегда. А она дважды мне встретилась, каждый раз на грани жизни и смерти. И сегодня — тоже навсегда. Теперь я её не отпущу. Ни за что!»

— Прости, так устала. Голова кружится, — прижалась Лю к его плечу и закрыла глаза. — Эту ночь почти не спала, есть не могла. Вчера была в Склифе, потом в морге. В церковь ходила с её бабушкой. А сегодня войти внутрь, проститься с ней сил не осталось. Седа наглоталась, боялась, не вынесу. Такая тяжесть на душе была. Наверное, как у неё перед концом.

— Скажи, кто так чудовищно придумал — сжечь её? Отец?

— Лави сама этого хотела.

Сва сощурил тяжелеющие глаза, медленно помотал головой:

— Такой конец… Но жизнь её была ещё страшней.

— Ты знал Лави? — печально спросила Лю.

— В парадняке познакомились, — он согнулся на скамейке, закрыл руками лицо. — Я должен тебе сказать… Никого я так не любил, как её. И она меня, я это знаю. А потом… Не хочу говорить. Я пытался ей дозвониться, в психбольнице навестить, ждал, когда она оттуда выйдет. Изнемогал. Всё было безнадёжно. И тогда я решил со всем покончить, как раз в ту самую ночь, на той поганой флэтяре, где ты меня встретила.

— Кажется, понимаю, — перебила Лю, потёрла пальцами висок. — Значит, это был ты. Подумать только! Лави мне всё-всё рассказала. Господи, невероятно… он — это ты. Может, и к лучшему, что ты тогда ничего знал! С ней всё было ужасно. Ей уже нельзя было помочь. Если бы она с тобой осталась, это было бы… Ты бы не вынес её конца, это точно. Я видела, как она уходит. Никто не мог её остановить, ни бабушка, ни отец, ни врачи. Она жить не хотела. Знаешь, что такое сторчаться в хлам?

— Это была овердоза?

Она кивнула:

— Колёс каких-то жутких накупила на папины баксы. Халаты говорили, нарочно на ночь обсадилась, чтобы утром было уже поздно.

Из её глаз брызнули слёзы, и Сва прижал Лю к себе:

— Ты едва держишься, совсем измучалась.

— Да, это предел.

Её тело сникло, голова стала бессильно клониться книзу, но она тут же встрепенулась:

— Прости.

— Всё! — решился Сва. — Никуда я тебя не отпущу, поехали ко мне. Я один живу. Отдохнёшь, отоспишься, накормлю тебя.

— Ну, если накормишь… — устало улыбнулась Лю и опустила веки.

В пустынном метро было непривычно тихо. Плыл и покачивался вагон. Глухо, словно за стеной, грохотало. Прыгал и дрожал пол, струилась за окнами огнистая тьма, вспыхивала картинкой очередной станции, опять текла мимо. Вполголоса бубнил диктор, сновали рядом людские тени. Прижавшись друг к другу, они молчали всю дорогу. Не осталось слов и сил, чтобы о чём-то говорить, они лишь обнимались — то ли укрывались от прежней жизни, то ли поцелуями встречали новую. «Мы опять с нею в метро, как тогда, — удивлялся Сва, — будто в тысячный раз повторяется мой сон. Но теперь я её веду. Теперь мы не расстанемся».

Лю первой вошла в его комнату и огляделась:

— Неплохо у тебя. Ты с соседями?

— Да, за стеной пара стариков живёт. Вполне симпатичные.

Он едва сдерживал волнение, пытался отыскать какую-нибудь еду, накрыть на стол, поскорее приготовить чай, смотрел вокруг её глазами и тихо страдал от убожества, в котором жил — родительский шкаф, старый круглый стол, заваленный посудой и книгами, пара стульев, кровать, две самодельные книжные полки, книги в стопках у стен и в коробках из-под апельсинов, на полу магнитофон с кучей плёнок, затоптанный паркет, пыльное окно без занавесок, под потолком лампа с жёлтым пластиковым абажуром…

— Знаешь, у меня еды почти не осталось. Так получилось, прости! — сокрушённо признался Сва через несколько минут. — Я пойду куплю что-нибудь, а ты отдохни. Ложись поверх одеяла, если хочешь. Или покрывалом накройся, вот!

— Уговорил, — Лю смущённо села на кровать. — Я послипаю немного. Только ты с едой не заморачивайся, ладно?

— Ничего, здесь всё рядом. Сейчас четыре, соседи в шесть приходят. Они тихие, ты даже не услышишь. Спи. Пока!

Сва помахал ей издалека и осторожно закрыл дверь.

Больше всего он боялся себя. Или какой-нибудь нелепости, роковой случайности, которая их разделит. Он сразу привык к Лю, едва увидел в своей комнате. По дороге в магазин и обратно гнал прочь дикую, но упорную мысль — Лю исчезнет, и вместо неё останется лишь смятая постель.

— Нежность, — накатывало, смывало все сомнения единственное слово, которое Сва мысленно повторял и тут же представлял её лицо.

В груди радостно пустело, губы сами собой улыбались. «А Лави?» — сжималось сердце. И в ответ каждый раз виделось: её гипсовый лик, светлой пылью растаяв в московском небе, сгустился, изменил черты, ожил и стал лицом Лю. В том, что они оказались подругами, виделась непостижимая тайна. Сва вспоминал свои хождения в церковь, немые крики в недоступную высь. Верил и не верил, что это могло так изменить его судьбу. Чувствовал, что только вместе с Лю сможет пережить смерть Лави, что теперь не отчается, не захлебнётся в тоске. И значит, обе их встречи были той, непостижимой милостью жизни… Дальше что-то мешало думать, но сердце упорно стучало: да, да, да.

Лю крепко спала, сжавшись на кровати, искрящиеся волосы закрывали подушку. На коврике валялись сброшенные туфли. Из-под покрывала виднелись её пятки в кремовых носках и голубая джинсовая бахрома, тонкая кисть с витым серебряным колечком на безымянном пальце, ворот чёрной водолазки. Сва забыл, что находится в собственной комнате, с трудом вспоминал, где лежат нужные вещи. Непрестанно оглядываясь на Лю, тихо переоделся, чёрный, свадебно-похоронный костюм, белую рубашку и галстук в косую чёрно-зелёную полоску повесил в дальний угол шкафа.

— И в этом идиотском наряде я с нею встретился. И она меня узнала. И при всех целовалась со мною, — он готов был броситься к Лю и поднять до потолка. — Она, та самая, явилась из сумасшедших снов и теперь спит на его кровати, будто всегда здесь жила.

Бесшумно двигаясь по кухне, Сва варил макароны. Яичницу можно было сделать потом. Долго сидел на табуретке и вслушивался в тишину квартиры, ожидая, когда проснётся Лю. Её поцелуи нестерпимо разгорались на губах, зажигали тело. Властно, жёстко давила на мысли бестолковая плоть.

— Только не это, не это… — смотрел он в окно. — С ней всё будет по-другому. Как её поцелуи, как те, ночные немыслимые её слова.

Сва заварил чай, помыл и тщательно нарезал помидоры, укроп и огурцы для салата, потом плавленые сырки и хлеб. Затем старательно соорудил бутерброды. После этого принёс всё в комнату, неслышно убрал со стола посуду и книги, расставил чистые тарелки и стаканы. Открыл бутылку портвейна. Долго сидел, глядя на спящую Лю, на трещины в потолке, на свою необжитую комнату и незаметно заснул среди тарелок, подложив под голову руки.

…Полными ужаса глазами следил он за Лави, которая ходила, объятая пламенем, и кричала:

— Сожгите мои стихи, гитару — всё сожгите! Я хочу исчезнуть совсем, я жила здесь по ошибке.

Подошла к Сва, в глазницах сверкнули чёрные слезы:

— Идём со мной, в огонь! Там любовь, а кругом снег. Видишь?

— Нет, здесь цветы. Останься, Лави! Ты уже прошла через ад. Мы опять встретились. Я люблю тебя, а ты меня. Навсегда.

— Как можно жить на этой земле? Здесь даже огонь ледяной. Кто придумал такую пытку — ад назвал жизнью, смерть любовью? Попробуй пожить ещё, ты поймёшь.

Грудь была полна крупных камней, о них тяжело колотилось сердце. Сва поднял голову. Рядом стояли тарелки и нетронутая еда, в комнате было сумрачно. И тут заметил девушку, которая, полусидя на кровати, с улыбкой на него смотрела:

— Долго же ты спал.

Сва хотел сказать, что ему приснилась горящая Лави, но вместо этого улыбнулся:

— Я ждал, когда ты проснёшься, и сам отключился. Тоже замучился… Ужин готов. Вставай, сейчас я буду тебя кормить! — закончил Сва и шагнул к кровати.

— Ох, как хочется заглотать что-нибудь! Ты тут целую поляну накрыл!

— Нет, самую малость приготовил. Макароны вот, уже остыли, наверняка. И чай тоже. Сейчас пойду, яичницу пожарю.

Не надевая туфель, она поднялась и разлохматила волосы на его голове. В то же мгновение они казались друг у друга в объятиях.

— Любимый! Руки твои чудесные… Всё тает, прошлого нет. С первого мига полюбила тебя.

— Ты вместо смерти пришла. Быть с тобой и всё. Нет другого счастья.

— Нет, моё всё гораздо больше. Ты моя любовь, долгожданная.

Будто вернулись их ночные первые объятия — её губы, дыхание, руки. Столько месяцев прошло, как во сне, в тех и этих спасительных поцелуях. Он видел Лю, не открывая глаз, скользил пальцами по лицу, замирал от прикосновений к волосам, к тающей лёгкой груди, влюблялся в каждый изгиб тела. Её нагота сводила с ума, но казалась давно знакомой, родной. Она вскрикивала, не пытаясь сдерживать страсти, и Сва задыхался, удивляясь немыслимой простоте любви. Вспышки восторга пронзали мозг, мелкими молниями змеились перед глазами. Из её лёгкого тела рвался навстречу нестерпимый, нежный огонь, несколько раз остро проник до сердца, и всё взорвалось ослепительной, освобождающей болью.

Тень

— Ты не спишь? — очнулся он.

— Нет, я Лави вспомнила. Её стихи, такие красивые и мрачные до жути. Если бы я умела, в то время такие же писала бы. Раньше они у меня в голове без конца звучали, как наваждение. Никак не могла от тоски избавиться. И жить тогда тоже не хотелось.

— Прочти, чтобы больше не мучаться.

— Зачем? Сейчас есть ты.

— Раз вспомнились, прочти хоть одно и забудь всё, навсегда.

— Теперь я их и так забуду. Всё-всё забуду, самое ужасное.

Она задумалась, глядя в потолок:

— Нет, пожалуй, прочту вот эти. Она их прошлой осенью написала, наверное, вы уже знакомы были:

Я пришла в этот мир, чтоб исчезнуть,

в поцелуях слепых раствориться!

Сва перебил:

Глупо верить, любить и молиться…

— Она тебе их читала?

— Да. Здесь. Ночью. И потом ушла. Я не смог её удержать. Если бы я знал, что после этого увижу её только сегодня… Тогда так жутко с нею стало. Невыносимо — первый раз в жизни. Я умолял её выкинуть из головы этот мрак, а потом сам…

Сва почувствовал, как Лю по-детски ухватила и сжала его руку:

— Не вспоминай, ни к чему. Я тоже её любила, больше себя самой. А такой любви, как с тобой, я знаю, у неё ни с кем не было — мучительной, безнадёжной. Как она страдала! Хорошо, что ты ничего этого не видел.

От волнения Сва приподнялся в постели, но рядом была Лю, гладила по груди. Он поймал её руку:

— А тот несчастный художник?

— Ты слышал о нём?

— Мне Нот рассказал.

Она тоже приподнялась на подушке:

— Тогда ты знаешь, как она первый раз в крезу залетела. А как во второй раз? Нет, не буду рассказывать.

— Знаю. Но лучше бы не знать.

Лю потемневшими глазами смотрела в окно и кусала губы:

— Всё это было, да. Встретила подонка. Если бы только одного… Её дыхание сорвалось в плач, лицо изменилось. Сва видел, что с Лю начинается истерика, и не знал, как быть. Она ничком рыдала на постели, будто только сейчас решила оплакать свою подругу:

— Любимая, что с ней сделали! Нелюди! Боже, как ужасно! Сколько сторчалось, по крезам гниют, сколько навсегда ушли! И моя жизнь — это мрак! Не было сил. Я тоже гибла. Меня ба… моя бабушка… отмолила! Да, не скрываю… Ты чистый, и я буду чистой с тобою. Только прости!

— Я? Чистый? Ты бы знала…

— Не хочу знать!

— Лю, и ты прости, — в его глазах стояли слёзы. — Нас всех в отраве топят. Всех пытают грязью, жутью всякой. В одиночку выжить невозможно.

— Понимаешь, это чудо, что мы встретились! — вскрикнула она. — Я больше не могу! Не могу так жить! Кругом такое… Ты почти ничего не видел, не знаешь, ты…

Не слушая, Сва силой оторвал Лю от подушки, повернул к себе лицом, целуя в плечо, тонкую ключицу, коснулся живота, ворсистого влажного лона. Страстное желание полыхнуло в мозгу — исцелить её собой, своей силой, нежностью, дыханием. Ведь это и есть любовь! Её рыдания стихли, сменились глубокими, удивлёнными вздохами, руки обвились вокруг шеи:

— Милый, спасение моё.

— Так хорошо… вместе… всегда быть…

Соседи давно позвякивали посудой и глухо переговаривались на кухне. В комнате сгущались жаркие сумерки, за окном шелестела верхушка тополя и вразнобой чирикали воробьи. А рядом уютно дышала Лю. Сва поднялся с кровати, накинул на плечи старый спортивный халат, подошёл к окну. Смерть любимой и встреча с Лю не выходили из головы: «Ни с Лави я почти не был знаком, ни с ней. Но с такой силой тянуло к обеим, с первого поцелуя. Или они очень похожи, или… Ничего не понимаю».

За спиной послышалось тихое хмыканье, он обернулся и встретился с улыбающимся взглядом:

— И о чём ты сейчас думаешь?

— О тебе. И о Лави, — Сва подсел к Лю на кровать, погладил пушисто-золотые волосы. — Расскажи о ней, вы же подругами были. И тебя я хочу поближе узнать, ты самая большая тайна моей жизни.

— Поближе… Ближе некуда, — засмеялась Лю.

— Нет, правда. Почему мы с тобою с марта и до сегодняшнего дня нигде, ни разу не пересеклись?

— По тусовкам я почти не ходила. Кстати, в вашем парадняке меня один тип сразу достал. Клеился внагляк — видеть его не могла.

Сва тут же подумал о Дике, но ничего не сказал.

— Скажи, а почему Лави так звали?

— Этот нэйм к ней сразу прилип. Как-то её отец привёз из загранки итальянский вермут, она его присвоила и к «Вавилону» принесла. Досталось всем по глотку, не больше. Но как это было красиво! Затем синганула «Bella, Ciao!» по-итальянски и сходу «Love Of My Life». Тогда Лави только начинала петь, но её тут же заценили. Такая чума началась. Вечер был — полнейший улёт, и почти всухую, представляешь? У нас две гитары было, пели все, кто мог, прямо на бульваре танцевали. Прохожие стояли и слушали, хлопали нам, как на концерте. Думали, у кого-то свадьба. Народ до сих пор вспоминает… Эта квиновская песня её коронным номером стала, а она для всех стала — Лави. Про любовь лучше всех, кого я знаю, пела. С нею все тусовки оживали, все её обожали. Она была такая яркая, особенная. Всех любила, гифты подругам дарила — просто так, от души. И ещё глаза у неё были безумно красивые, итальянские какие-то, правда?

— Правда, — не удержался Сва.

— А потом… Просто непостижимо, почему у неё всё так сложилась? Красавица, и талант был, и баксы папины — всё для счастья. Кончила спецшколу, на инглише классно спичила, кучу всего прочла, стихов знала немерено, сама писала. Я не знаю… — Лю вздохнула. — Слишком душевная была что ли? И хрупкая очень. После этого художника несчастного вышла из психушки в полном дауне, в себя никак не могла придти. Но всё мечтала о чём-то прекрасном, о любви настоящей. Это в нашем-то мире! В систему попала через институтскую подругу и загорелась. Народ вокруг неё был классный, но, не знаю, как это получилось, напоролась на мерзавца.

Не глядя, Лю нащупала сигареты, медленно закурила, на глазах её опять выступили слёзы:

— До сих пор не могу поверить, что её — Лави! — так можно было опустить. Ну, и этой мрази потом досталось. Ты Бора знаешь? Он его где-то отловил и конкретно уделал по фейсу, по тому самому месту и по башке поганой. С тех пор его никто в системе не видел. А Лави тогда залетела и опять в крезу грохнулась, уже на несколько месяцев. Её халаты там заодно и вычистили — в подарок. Потом, когда домой вернулась, узнала, что рожать не сможет, и её совсем сплющило. Месяц из дома не выходила, людей боялась. После смерти матери, они вдвоём с бабушкой жили, отец женился на молоденькой, купил себе другую квартиру и умотал. А тут назад вернулся, въехал, наконец, что с любимым чадом что-то не то. Лучших халатов на дом приглашал, доставал ей лекарства импортные, против депрессии и так далее. Дарил без конца шмотки, диски, духи, сладости, видак купил, кучу кассет, но всё без толку. Она лежала как труп, тощая, жёлтая, ни с кем не говорила. После этого и подсела на дурь, на колёса. Потихоньку. И от лаверов уже не могла избавиться. Говорила: «Завяжешь с одним — и сразу в пустоту падаешь. Жить нечем». Всё любовь искала, надеялась…

Сва тягостно молчал, сидя на подоконнике и бессмысленно глядя в окно. Когда Лю, будто извиняясь, грустно окликнула его, спросил осипшим, странно звучащим голосом:

— Объясни, как она могла так зависнуть на наркоте? И ты была рядом, и бабушка любимая. И отец-генерал мог бы со своими связями как-то помочь. Почему она лечиться не хотела?

— Я думаю, после истории с этим мерзавцем и чистки шизовой, она с наркоты не слезала. Всё прекрасно понимала, но, видно, уже тогда отъехать задумала. Мне как-то сказала: «Я живу, потому что боюсь умереть сразу. Я умираю постепенно, замерзаю». Понимаешь, о чём она всё время думала? Я умоляла её забыть того художника несчастного, плакала с нею, ругала, как могла. Сколько раз мы с бабушкой пытались уговорить её лечиться. Всё в облом! Тогда Лави, наверное, ещё можно было спасти, но её фазер, дебил полный, вместо того, чтобы дочь ко врачам привести, пусть насильно, после всех её истерик махнул рукой и опять с молодой женой на другую квартиру слинял. Я сама в конце концов отчаялась, самой жить тошно стало.

Сва опустил голову, подперев рукой лоб, медленно произнёс:

— До сих пор я так и не понял, что она была за человек? Откуда у неё был этот мрак? Эта безнадёжность? Ведь от этого она подсела, это её и сгубило. Люди не такие беды переживают, с того света возвращаются! Знаешь, что меня удержало — одна лишь надежда, что любовь свою встречу. А она? Не понимаю.

Лю молча курила, смотрела в потолок, блуждала взглядом по стенам, взглядывала на Сва, вздыхала. И начала издалека:

— Смогу ли я это объяснить? В душу ни к кому не заглянешь… Через пару недель после нашего знакомства она днём затащила меня к себе в гости. Мы одни были, пили розовое бордо с пирожными, о жизни говорили и кайфовали. А потом Лави начала мне свои стихи читать. Я слушала и просто немела — такой дар, понимаешь, конкретный! Красиво было и жутко. Вдруг она на полуслове замолчала, посмотрела так скорбно — не передать! — и разрыдалась. Утешала я её, как могла, до вечера с нею плакала. А перед уходом упросила дать свои стихи почитать. Дома несколько раз их перечитала и заболела. Некоторые строчки до предела зацепили, столько в них было правды, а ещё больше отчаяния. Я молилась, чтобы от всего этого не повестись. Ты не представляешь, как я тогда её полюбила. Послушай, до сих пор в голове звучит:

Любить до конца, до могилы

забытые богом слова,

пусть заживо их схоронила

пустая людская молва.

Свобода и нежность и радость,

любовь и восторг и тоска.

Так много, так мало мне надо,

В глаза — поцелуй ветерка…

Сва отвернулся к окну, поднял лицо, глотнул невесомого воздуха и опять глянул в комнату, мимо Лю. Она помолчала, что-то невидимое отмахнула с дымом, заговорила твёрже:

— Я с ней спорила отчаянно, много раз. Умоляла не думать так, убеждала, что без веры нам не выжить, что у Бога ничто не забыто. Она в ответ только усмехалась: «Для меня Бог — пустое слово. Бог, ох, вздох — всё для милых детишек!» Но через пару дней это стихотворение при мне в тетрадке зачеркнула и говорит: «Вдруг ты права? Мне в кайф, что ты веришь. А у меня для веры сил нет…» Обняла и шепчет: «Ты моя велюна. Я буду тебя во всём слушаться». Улыбнулась загадочно, но я всё-таки поняла потом. Догадываешься, что значит «ВЕ-ЛЮ-НА»?

— Нет, — похлопал ресницами Сва.

— Вера, любовь, надежда… Да, такая она была — тянулась к вере, но что-то не пускало. Может быть, потому что веры не могла от любви отделить, небесного от земного.

— А как их отделишь? — перебил Сва. — Не представляю.

— Да, мы все такие… Нашла бы она свою любовь, нашла бы и веру. Может быть… Мне один умный человек сказал: это надежда соединяет любовь и веру. Конечно, всё связано, одно без другого невозможно. Но, ты прав, Лави не хватило именно надежды, не смогла главное в жизни ею дополнить и не отчаяться. С самой юности всё против неё шло. Даже в системе она, по сути, одинокой была, все её любили, а настоящей любви не было. Я видела, как Лави месяц за месяцем гасла, держалась на пределе, а помочь не могла. И сломалась — в голове не укладывается, — когда встретила, кого всегда искала… — она откинулась к стене, глянула на Сва. — Слишком поздно ты у неё появился. Так всё сошлось, один Бог знает, почему.

Лю внезапно прервалась, будто потеряла дар речи. Прошлое разом затопило сознание. Вспомнилась ночь, полупьяный, с провалами в слёзы и острую тоску разговор, который она ни за что бы не передала Сва. Вспомнился лёгкий ожог на душе — тот, что вызывает любовь подруги. И отчаянное желание утешить то ли её, то ли саму себя. Тёмно-золотые волосы Лави падали на сторону, она оперлась щекой о ладонь, шептала и плакала, не открывая глаз:

— Лю, я таких не встречала. Его будто Цветаева придумала — рыцарь с ласковыми глазами. Руку мне поцеловал, когда я в парадняке спела «Двадцать лет». Все думали, что он для прикола, а я его взгляд поймала… — и она зашлась в слезах: — Первый раз настоящую любовь, нежность от мужика почувствовала! Меня до дома провожал. Я едва сдержалась, хотелось броситься ему на шею и целовать всю ночь напролёт. Показалось, что я совсем юная, что впереди у нас такая любовь, целая жизнь! Совсем забыла, дурочка, кто я теперь, что со мной стало. Потом вспомнила, и умереть захотелось. Дома рыдала. Поняла, что не бывать нам вместе, что со мной он погибнет.

Она поймала помрачневший взгляд Сва:

— Тяжело вспоминать.

В глаза Лю наплывали слезы. Всё больше, больше. Сва потянулся к ней, обнял, долго гладил и слушал дрожащие всхлипы:

— Больше ни о чём не рассказывай! Лучше потом, когда-нибудь. Она помотала головой:

— Нет, лучше сразу. Подожди, — откинулась на подушку, прикрыла веки, приходя в себя.

Голос её зазвучал тише и отчуждённей:

— В последние год-полтора, после того, как я уже зашила на всей наркоте, мы с ней то и дело о вере говорили. Я твердила, что надо до конца надеяться, до конца верить. А она мне: «Ждать — только продлевать страдания, ничего другого впереди нет. Никакой любви я уже не жду». Я её трясу и кричу: «А я? Я же тебя люблю! А бабушка, а все твои подруги?» Она или молчала или плакала в ответ. Я от всего этого сама шизеть стала. Почему ж, думаю, Бог не поможет, ни ей, ни мне? Кому тогда молиться? Опять к дурману потянуло, но тут Лави меня стопанула. Глазищами своими уставилась и говорит: «Завязала — всё! Если веришь, терпи, молись, что хочешь, с собой делай! У тебя будет любовь, я знаю. — А у тебя? — А у меня нутро будто выжжено, каждая клетка болит, воздух горький, всё в отврат… Кто с такой, как я, хоть день проживет?» Она словно предчувствовала — про тебя говорила, а меня целовала. Я что-то невероятное тогда испытала, не могу передать. Поверила, где-то есть для меня любовь. До тебя я никого не любила. Был один, человеком казался — не хочу вспоминать. Лавера были… А хотела полюбить по-настоящему, — Лю прервалась и вскинула на Сва измученные глаза:

— В тот день я на всю жизнь убедилась, что Бог есть.

— ?

— Меня к Лави в крезу тоже не пустили, как я ни старалась… В марте, когда она уже третий месяц там была, я как-то зашла к её бабушке — навестить, поговорить, чаю попить. Шоколадку, помню, принесла. Сидим, молчим, грустим. Я не выдержала, стала расспрашивать о Лави, а бабушка как замотает головой, и в слёзы. Потом в угол с иконами бросилась — то ли стонет, то ли молится. Не помню, как я её в чувство привела, на кровать уложила, капель сердечных дала. Понятно стало без слов, что с Лави совсем плохо — халаты её на волю только калекой выпустят. Простилась кое-как, вышла на улицу, и такой мрак на меня накатил. Думаю — мне тоже не выжить. Помрачение на меня нашло, про всё на свете забыла и от отчаяния прямиком к Лилиан двинула, на их флэтяру поганую. Страшно вспомнить, тоже решила, как и ты, на наркоте, самой убойной, поскорее отъехать, и конец всему. А там тебя увидела и обмерла. В глазах — тоска смертная! Сердце сжалось: «А вдруг, думаю, это и есть моя любовь? Такая же, как я и Лави, душа гибнущая?» Жалко стало, не передать. Кругом дым коромыслом, пипл обдолбанный и эта ведьма, уже подогретая, около тебя увивается, по телу руками шарит. Вижу, ты в полном отъезде, едва стоишь. А в глаза мрак наплывает. Я у Лави такой же видела. Господи, только тут я опомнилась! Бросилась, увела тебя из последних сил. Боялась, ты на моих руках умрёшь, кричала, целовала, с земли поднимала, из снега вытаскивала. До метро из последних сил дотащила, довезла до пересадки и не знаю, что делать. Оставила в вагоне едва живого. Думаю, пусть лучше к полисам попадёт и на принудиловку, чем на тот свет. А что ещё я могла? Если бы ты знал мою жизнь… Чувствую, полюбила. Столько дней потом с ума сходила — вдруг ты умер в метро или потом спился, сторчался, кинулся? Молилась за тебя, как могла, по тусовкам бегала, всё надеялась встретить.

— Как раз после той ночи я отовсюду отчалил, — печально перебил Сва.

— И всё равно, всё равно встретила!

Лю бросилась к нему на шею и почти зарыдала:

— Скажи, что ты меня любишь! Скажи, что мы всегда будем вместе! Ну, скажи!

— Мы уже вместе, уже навсегда. Неужели не чувствуешь? Себе не веришь?

Незнакомка

Было далеко за полночь, когда они вспомнили о еде. Решили ужинать в полной темноте.

— У тебя есть что-нибудь накинуть? Неохота в джинсы влезать.

Сва со смехом завернул её в простыню.

— Теперь ты античная богиня. У тебя только одна рука свободна, и я должен тебя кормить и поить вином.

— Нет, я кошка, я вижу в темноте и буду искать для тебя пищу. Ну-ка, открывай рот! Жуй теперь. Опять открой!

Тихо давясь смехом, попадая мимо тарелок, они по очереди вылавливали вилками холодные макаронины, тыкали в блюдо с салатом, разливали у окна на призрачном свету и пили летний, тёплый портвейн, что-то роняли на пол и сами едва не падали, сталкиваясь друг с другом. Какое это было счастье, коснуться Лю в темноте и наугад поцеловать. Найти её губы и потерять себя.

— Ты теперь поняла? Я первый сумасшедший на свете. Ты должна меня лечить от неизлечимой болезни.

— От какой ещё болезни?

— По имени «Лю».

— Ни за что!

И через несколько минут никчёмный вопрос:

— Ну, наелась? Хоть чуть-чуть?

— Я и не хотела.

— Ладно, тогда закрой глаза, будет сюрприз!

Сва, подкравшись, поцеловал ей грудь.

— О-о, так нечестно, — шепнула Лю, зарылась лицом в его бороду, обняла за шею.

— Тогда будем танцевать! — Сва подхватил её под руки и закружил вместе с развевающейся простынёй. — Слышишь музыку?

— Не очень.

— Здесь, слушай, — он прижал её ухо к своей груди.

— Красиво, только ритм бешеный.

— А ты сделай помедленнее.

— Боюсь, не получится.

Простыня упала, и они завернулись в его старый халат…

А потом в долгом полусне шептали слова-поцелуи. Руки Лю мягко текли по его телу, Сва всматривался в золотящиеся даже в полумраке волосы и вспоминал, как светились они ночью в метро, когда его душа бессильно цеплялась за жизнь.

Мерещился за окном утренний свет, а у груди веяло тёплое дыхание Лю. Никаких слов ей не было нужно, чтобы сказать: «Я твоя, навсегда с тобой». И сознание вспыхивало в ответ: «Какое счастье быть вместе, от всех проклятий ограждать и ограждаться любовью!» Несколько раз Сва засыпал и просыпался, видел, как ночное небо наполняется глубокой синевой, вдыхал посвежевший воздух и опять погружался в дремоту. Лави навсегда ушла из этой комнаты, а потом из этого мира. Только сейчас ему стало ясно, как безнадёжна была их любовь. Просыпались птицы, пробовали голоса, и Сва печально засыпал под их пение.

Утром Лю мгновенно освоилась и в комнате и в квартире. Как только за стариками захлопнулась дверь, вскочила и, не одеваясь, с чайником в руке побежала на кухню готовить завтрак:

— А ты лежи и не смотри! — крикнула из-за двери, и через миг: — У тебя там классные кассеты есть. Поставь что-нибудь, «Битлов» или «Флойдов».

Он не смотрел, но видел Лю с закрытыми глазами, чувствовал на подушке душистый запах волос, ладонями ощущал рядом её тело, ловил весёлый голос. Включил магнитофон и сразу убавил звук.

— А ещё я у тебя около кровати гантели заметила. Ты что на спорте заворачиваешься?

— Да так… Когда-то бегал, в высоту прыгал. У меня и гиря есть, год в руки не брал.

— А ты возьми.

— Хочешь? Хоть сейчас!

Она хмыкнула, вбежала в комнату, прожгла его влюблёнными глазами и запела:

— Отвернись! Ля-ля-ля, сейчас будет завтрак! Ля-ля-ля, до вечера квартира наша!

— А теперь можно смотреть? Зачем тогда глаза? — бубнил Сва.

— Нельзя, я в душ бегу.

Лю вихрем пронеслась от двери до окна и обратно, собирая разбросанную одежду и перестреливаясь взглядами со Сва.

— Ты обещал отвернуться.

— Я не обещал, я тоже в душ хочу.

— Ну нет! Я кормить тебя должна.

— Лучше я буду голодать.

— Не выдумывай. Сейчас мы с тобой будем завтракать, первый раз в жизни! Представляешь?

Ели опять в комнате — настолько кухня показалась Сва жалкой и тесной. Лю приготовила из его вчерашних изделий крошечные бутерброды с маслом и плавленным сыром. Села к нему на колени, и они по очереди пили кофе с цикорием из единственной, красивой, треснувшей по краю, чашки. Сахара в доме не оказалось.

— Какая горечь! — морщился Сва.

— Как сладко… — пела Лю.

Всё утро, за завтраком и после него, Сва прислушивался к своим ощущениям, а в голове повторялись одни и те же мысли: «Неужели началась новая жизнь? Моя любовь — в моих объятиях. Но как жить с нею день за днём, в этом убожестве?»

Лю, видно, что-то прочла по его глазам и неожиданно сказала:

— А у тебя тут классно. Тихо. И от метро близко.

Сва улыбнулся, пожал плечами, смущённо спросил:

— А соседи тебя не напрягают?

— Пф-ф, почти все, кого я знаю, так живут. Думаешь, с родичами лучше?

— А что твои скажут, если ты ко мне переедешь?

— Они будут несказанно рады. Я уже два года, как из дома ушла.

— Постой, а где же ты жила? Где сейчас живёшь?

Лицо Лю застыло. Она опустила глаза, откинулась на спинку стула. Сва недоумённо ждал и хмурился всё больше.

— Почему ты молчишь?

Полузакрыв веки, Лю провела ладонью по лбу и опять замерла. Вместе с клубами сигаретного дыма между ними несколько мгновений плыла невыносимая тишина.

— Ладно… — вздохнула она. — Что мне от тебя скрывать? Расскажу всё, как есть. Подкинь смок, пожалуйста.

Сва пододвинул по столу пачку сигарет и зажигалку. Лю затянулась, отвела лицо в сторону:

— Я училась в педе, на инглише. На втором курсе вошла в систему и слиняла из дома. Понятно, почему. Сразу сплошняком пошли тусовки, квартирники, сейшены. Учёбу бросила, по дурости, конечно, надоело букварь терзать. Сейчас жалею, — она никак не могла пристроить на крае блюдца сигарету, чтобы скрыть дрожащие пальцы. — Сначала у институтской подруги жила, пока она летом на даче отдыхала. Потом месяца на три прописалась у Лави с бабушкой, в то время её диэ фазер как раз к новой жене умотал. После этого почти год с одной френдихой по разным флэтярам кантовалась — в Москве, в Питере, в Риге. Такого насмотрелась… Чувствую, больше этой жизни не вынесу. А тут один тип вроде как мэридж мне предложил. Вижу, совсем он не по мне, но как-то себя пересилила — деваться некуда. В общем, в однушку к нему переехала. Он в Строгановке на тюбика готовился, маслом рисовал неплохо, но ещё до меня всё забросил. Слонялся за мной, как последний неутыка, по жизни полный дебил оказался и к тому же торчок. Я тогда гидом в «Интуристе» подрабатывала, приносила домой грины, франки, клоуз фирменный — всё, что интура нам совать любит. А он всё внаглую толкал и ширялся. И меня к наркоте тянул. Мне такая жизнь сразу в отврат стала. Напрягалась я с ним месяца полтора, чувствую, больше не могу, и от него нацелилась. А тут гэбэ что-то унюхало, и меня из моей конторы вышибли. Я без работы осталась, а он в своём застёбе — всё из дома тащит и торчит без передыха. Лави тогда мне как отрубила: «Линяй от него, срочно!» Познакомила с Лилиан, попросила её рум для меня найти подешевле…

— Лави знала Лилиан?! Знала «олдов»? — Сва в изумлении вскочил из-за стола.

— Увы, даже слишком. И если бы они её не подсадили, может, как-нибудь выжила бы.

— Тебя они тоже на наркоту брали? — резко перебил, сел, нервно закусил губу.

Лю скользнула мимо неясным, больным взглядом:

— Поначалу. Ты ведь знаешь, как они на внешность давят. Нам обеим месяц понтяру гнали. Лави у них быстро повелась, и я не сразу всё просекла. Они так грамотно нас развели… — Лю потерянно посмотрела на Сва: — Нам было тогда по девятнадцать. Хотелось олдовых людей встретить, систему понять хотели. В тусовках иногда поговорить не с кем было, вокруг народ какой-то убогий крутился, все озабоченные ходили. А эти о поэзии глаголят, о красоте, о любви запредельной. И всё так загадочно, так кайфово. Лави первая подсела у них, от безнадёги, конечно, как раз после второй крезы. И мне как-то предложила: «Попробуй, берёт много лучше вайна». Дунули мы у неё дома, меня ломать стало. От дури, особенно, от гаша у меня измены жестокие были. И от колёс тоже. «Олды» долго со мной возились — за мои же баксы, естественно. И вообще внутри у меня всегда что-то против наркоты упиралось. Слава Богу! Это я потом поняла, почему.

— Почему?

— Говорю же, бабушка меня отмаливала, чувствовала — что-то не то со мною. Потом и я вслед за ней стала в церковь ходить, свечки ставила, просила, чтобы от всей наркоты разом отвязаться. И о самом главном в жизни просила, — Лю прервалась, посмотрела умоляюще, на её глаза наплывали слёзы. — Прости, нервы расшатались до невозможности. Поверь, я уже почти два года, как на наркоте зашила. Хочешь, тут же курить брошу? Вот с этой сигареты? Я выдержу, с тобой мне всё в кайф. С тобой мне ничего не нужно, ни денег, ни шмоток, ни флэта отдельного — ничего. У нас всё будет заново, веришь? Ну, скажи что-нибудь! — почти крикнула она последние слова и зарыдала.

— Верю. Только теперь очень боюсь за тебя, — Сва несколько раз прошёл от окна к двери, остановился перед Лю, погладил по волосам, но спросил хмуро:

— А эти «олды», для чего они тебя так раскручивали? Чтобы потом наркоту впаривать?

— А ты до сих пор не понял? Это же барыги, отравой втихую торгуют и этим живут. У них всё кругом схвачено, им только прайс нужен, а всё остальное для них пурга и лажа.

— А как же поэзия, суфии?

— Они, конечно, нахватались всего, но это для отмаза. Замануха у них такая придумана, для особо продвинутых. Нас с Лави они тоже сначала грузили по полной. Но главное там не базар заумный. У «олдов» одни на наркоту садятся — кого на какую потянет, другие сразу сваливают, так ничего и не поняв. Таких они сами быстро заворачивают. А тех, кто повёлся, быстро до ломок доводят — прайс вытрясают. Кого-то на секс пробуют, себе по вкусу. А когда всё высосут, спихивают в дурдома и дальше по кругу — на самые гнилые флэтяры, хоть на помойку. Им всё по барабану.

— Лю… — он покраснел.

— Я сразу догадалась. Не думай, ты у неё не один такой был.

— Как всё гнусно! — Сва зажмурился, словно от едкой пыли. — Она же мне без передыха о любви говорила, клялась по телефону, что умрёт, когда я с тобой от них сбежал.

— И ты поверил этому гониву? Она просто боялась тебя упустить, её постоянно на передок коротит. Нил — то ли голубой, то ли на мальчиках-девочках западает. Лилиан от такой жизни давно шизеет, на гаше и ещё на чём-то сидит. Но эта мразь намного страшнее Нила, это настоящее отродье адское.

Сва тяжело вздохнул и отвернулся:

— И перед тобой и перед собой погано, до омерзения.

— Забудь. Это как слепому под машину попасть. Ты самое ужасное ещё не видел. Слава Богу, жив остался, — Лю горько глянула на него и вздохнула.

— Как же ты во всё это въехала? Не представляю.

— А мозги зачем? Если ты не нарк, всё понемногу становится ясно.

— М-да, тебе как-то удалось от «олдов» отвязаться, а Лави вот не смогла.

— Отвязаться? Не так всё просто. Она меня к ним привела, когда я нулевая была, почти на улице. И «олды» мне классный хэлп сделали, от всей души. Так обули, та-ак! Ты не поверишь, устроили мне комнату снимать по дешёвке, за двадцать деревянных, как бы у своих друзей. А реально знакомым толкачам подарили, хотели так. Лилиан особенно хотела, потому что на наркоту посадить меня толком не смогла. И вообще чуяла во мне что-то, ненавидела. Попала я в полный отстой — в хавиру урловую. Эта парочка только жила вместе, а прайс, дурь, черняшка, мужики-бабы — всё отдельно. Договорилась быть им вроде домработницы — еду готовила, в лабаз бегала, флэт убирала. Косила под шизанутую, совсем убогую, соврала, что печень больная, что от наркоты и водяры загнуться могу. И с этим никто ко мне не лез, они собой занимались — то сходились, то расходились. Недели две-три я там чудом продержалась, всего стремалась. Как раз в эти дни у Лилиан тебя и встретила… Но потом он шалаву свою выгнал, и я одна с ним осталась. Мерзкий, мочковый такой хмырь. Может, думал, я замуж за него захочу. Ему под пятьдесят.

— Как? — выдохнул Сва и зажмурился от неожиданности. — Ты не одна?

— Нет, я именно одна, абсолютно! Я заберу от него вещи и всё! Он никто, чмо с флэтярой и только.

— Значит ты… — Сва будто подавился, лицо его потемнело, а мысли начали путаться.

— Нет, совсем не то! — Лю бросилась к нему, умоляюще обвилась вокруг шеи. — Сва…

— Да ладно, — смутился он и пробормотал: — Что нам с тобой грехами своими меряться.

— Подожди, я всё-всё тебе расскажу! Было совсем другое. Всё просто, до рвоты… В тот же вечер, только он ко мне полез, я, помню, стол опрокинула, подбежала к окну и закричала: «Или я полисов позову, или в гэбэ настучу. И ты, мразь поганая, в тюрягу пойдешь! Мне уже край!» Он с испугу стал грозить, что меня в крезу припарит, что у них с Лилиан рука среди халатов есть. Но отстал. А я тут же собрала сумку и, пока он в сортире был, сбежала. Была в запределе, хотела на вокзале ночевать, наутро к тётке в Курск ехать или ещё куда-нибудь. Но мне опять Бог помог, не иначе. Позвонила наугад к одной знакомой художнице, расплакалась, попросилась к ней в мастерскую, хоть на время, хоть на пару ночей. И, представляешь, она прониклась, приютила. Так я у неё и прописалась, уже который месяц живу. Тесно у неё в подвальчике, я на топчане сплю. Она там по утрам работает, пока светло. Одинокая, несчастная, ей со мной даже лучше. Помогаю ей, как могу. Конечно, жить у неё непросто — ни воды горячей нет, ни телефона, еды толком не приготовить, но я и этому несказанно рада. Сразу работу стала искать, какую потянуть смогу. В музеях, в библиотеках — везде в облом было, хоть на завод иди. Наконец, в одном издательстве по договору пристроилась, статьи с инглиша перевожу. Платят гроши, сам понимаешь. И что погано, мастерская у неё вся картинами, подрамниками забита. Даже вещи мои некуда деть. Они у этого типа так и остались. Я как-то звонила ему, проверяла. Он про меня ничего не знает, всё думает, что я шуганулась и вот-вот вернусь, — Лю попыталась улыбнуться и грустно вздохнула: — Вот такой расклад. Понимаешь?

— Кое-что, — понуро кивнул Сва и опять вгляделся в её измученные глаза. — Прости, а может быть, ты… немного надорвалась от жизни такой? Скажи! Надо ведь что-то делать, с нервами хотя бы.

— Сам видишь, я на грани, — она посмотрела умоляюще, отвела взгляд. — С тех пор, как завязала с наркотой, на таблетках сижу — сед, сонники разные. Но это пройдёт. Когда я тебя увела от Лилиан, мне тут же легче стало. Что-то невероятное почувствовала, силы, любовь — всё вернулось. Ты мне столько раз снился, будто звал. Это всё кошмары мои были, это я тебя придумывала, искала. Знала, что буду с тобой до конца чистой, стану совсем другой. Верю, что Бог простит… Всегда мужа, детей хотела. Сегодня за одну ночь всё ужасы свои забыла, спала, как младенец. Представляешь, первый раз за два года, наверное! Здесь просто рай для меня. И ты… ты моё исцеление. Только прости меня, Сва! За всё, что было!

— Как же ты могла так жить? Почему к родичам не вернулась? — он в изнеможении мотал головой и не мог взглянуть на Лю.

— Втроём в двухкомнатной хрущёвке? Отец — синяк, алкаш непоправимый. Когда-то я его любила, сейчас видеть не могу. Мать с ним инвалидкой стала, там всё ужасно, ужасно!

Он с шумом выдохнул, хмуро кивнул:

— В самом деле, ужасно. Я, когда с родителями жил, едва не рехнулся, хотя отец и не пил. Мать настояла на размене, и мне эта комнатушка досталась, но с таким скандалом.

— Повезло тебе.

— Одного никак не могу понять, — он облокотился о край стола: — Ведь есть же всё-таки полисы, контора в большом доме, чтобы всю эту мразь окоротить.

— Не смеши, у толкачей везде полно своих. Это, кстати, гэбисты «олдов» пасут и с этого имеют. Разве ты не понял ещё, в какой помойке мы живём? Здесь почти как на зоне…

— Не могу больше! — Сва закрыл лицо руками. — Не могу поверить. Рехнуться можно!

Лю откинулась на спинку стула, обхватила себя за плечи и сказала, пристально глядя:

— Ты когда-нибудь слышал про «золотой треугольник», в котором большие бабки крутятся? Барыги, фармацевты аптечные, халаты из дурдомов, полисы продажные? А под ними нарки, путаны и прочая пыль людская гниёт. Папаша Лави стал в это въезжать, когда дочь уже почти потерял. Она мне этой зимой, перед крезой рассказывала, как он кричал, всех поубивать грозился. Да что он мог, такой слабак? Что вообще эти поганые власти могут?

— Вот что, завязывай с этой хавирой! Немедленно! — Сва почувствовал, что его спина и руки становятся липкими от пота. — Не знаю только, как это сделать?

Глаза Лю вспыхнули:

— Это как раз легко. Днём он всегда где-то шляется, бабки заколачивает. Сейчас лучшее время. Поехали, заберём вещи, а ключи я брошу ему в почтовый ящик. Он поймёт, что я навсегда скипнула, начнёт шмонать по городу, через своих справки обо мне наводить. Но теперь он меня не найдёт. Не полезет ко мне, даже если что-то узнает. С тобой я просто исчезну для них.

Сва вскочил со стула, заметался по комнате, будто искал выход. Остановился напротив Лю, сжал кулаки и отчеканил:

— Всё! Сейчас же едем!

Это был старый трёхэтажный дом на Бронной. Они поднялись до конца лестницы, Лю из предосторожности остановила Сва перед замызганной дверью, но не захлопнула её. От подсохших кошачьих лужиц в подъезде стояло зловоние, в луче солнца из разбитого окна горела летучая пыль и серебрилась дранка под осыпавшейся со стены штукатуркой.

Через десять невыносимо долгих минут она выволокла по очереди два чемодана, вынесла дорожную сумку и дублёнку.

— Без меня ты бы не справилась, — задыхаясь от жары, тащился Сва по улице, а Лю тревожно озиралась по сторонам.

Успокоилась только в метро, несколько раз глянула через окна вдоль вагонов и прильнула к Сва. Они сидели в полупустом поезде, как вчера. Рядом подпрыгивали, едва не падая, чемоданы.

— Даже не верится, столько месяцев сплошного кошмара… — на одной из остановок сказала Лю, будто сама себе, вздохнула и ещё крепче обняла Сва: — Если бы не ты, они бы меня доканали. Я бы вслед за Лави отправилась.

— Больше не думай об этом! Лучше скажи, чем чемоданы нагрузила? Тяжеленные.

— Там книги. Когда-нибудь должна же я свой пед поганый закончить.

— Такой уж поганый? Мой универ не лучше.

Сва вспомнил недавние экзамены и рассмеялся:

— Главное — с учёбой слишком не заморачиваться! — кричал он в нарастающем рёве. — Войдёшь в ритм и не заметишь, как долетишь до диплома. Твой пед — чепуха по сравнению с главным.

— А что главное? — она лукаво улыбалась.

— Я тебе на ухо скажу.

Лю пододвинулась и утонула в его объятиях.

Перед обедом они зашли в магазин рядом с домом и долго выбирали, что бы купить. На прилавках было выставлено всё для приготовления пищи кроме самой пищи: трёхгранные бутылочки с уксусом, пакетики перца и лаврового листа, пачки соли и цикория, баночки горчицы, тюбики томатной пасты, коробки спичек. Кое-где виднелись толстые восковые макароны, глиняные окатыши фасоли, сахарный песок похожий на речной… Купили кило серых стружек лапши, банку морской капусты, полкило сахара, горсть слипшихся цветных карамелек и хлеба.

— Она нам последний батон отдала, — довольно заявил Сва, — Знакомая продавщица. Душевная такая тётка, всё студентом меня зовёт и улыбается.

— Тут у вас тундра какая-то. Как ты здесь живёшь? — глаза Лю круглились от удивления. — В центре магазины получше.

— Нормально живу, не переживай. Просто сейчас конец месяца, норма выполнена. Послезавтра первое июля, тогда и завезут всё по новой. Сверх плана в эсэсэрии есть не полагается. Неужели не понимаешь?

— Да мне-то любая еда пополам, я могу на чае с хлебом сутками сидеть. Мне тебя кормить надо.

Лю сварила суп с луком и остатками картошки, приготовила лапшу, высыпала на тарелку морскую капусту, заварила чай, и они сели за стол. Её лицо сияло от счастья. От истерик и отчаянных слёз не осталось ни следа.

В потоке праны

Шёл июль. Все друзья и знакомые, наверняка, уже разъехались по летним трассам, но Сва и Лю не хотели никуда уезжать. Жаркий, влажный после ночных дождей воздух плыл по улицам и дворам. К полудню всё высыхало, кружился в позёмке мелкий древесный сор, жухлая листва рукоплескала каждому ветерку, дрожал перегретый воздух, нестерпимо жгло шалое, пыльное солнце. Ближе к вечеру сотрясалось небо, короткие сверкающие дожди пробегали над городом, хлестали по стенам домов, метались по мостовым и крышам автомобилей. Промокшие, под единственным плащом, они с Лю счастливыми безумцами бродили в тёплых струях, не разбирая дороги, утопая по лодыжки в дождевых ручьях. А когда вновь проглядывало солнце, в мир на короткое время возвращалась весна. Где-нибудь в сквере, где ещё слышалась редкая капель, они обнимались до головокружения и дышали дождевой золотистой пылью. Вдоль тротуаров струилась тёмная вода, сохли намывы земли с газонов, в воздухе веяло немыслимой свежестью, надрывались от восторга птицы, и даже у самых несчастных людей смягчались лица, а в глазах просыпалась надежда.

Целыми днями Сва и Лю пропадали в диковатых и пустынных городских парках. Ездили в Царицыно, Кузьминки, Измайлово, Серебряный Бор… Загорали в траве, бродили мимо полузаброшенных старинных дворцов и руин, перечитывали друг другу любимые стихи, сидели у заболоченных прудов, где пахло тёплой тинистой водой, следили за игрой лимонниц и полётом стрекоз, выискивали в листве поющих птиц, слушали вороньи крики и говорили обо всём на свете.

— …так он в юности писал. А сейчас я тебе самые лучшие его вещи прочту, хочешь?

— Хочу. Но знаешь, Лю… Лучшая поэзия не ложится на бумагу, остаётся ненаписанной. Ты моя книга, мой сборник стихов — твои волосы, лицо, изгиб руки, голос, каждое движение. Так и у него было, я уверен. И у всех поэтов на свете. Стихи — это зарево любви, но солнце стократ сильнее.

— Я с тобой с ума сойду.

— А ты ещё не сошла? Значит, я в большом отрыве.

— Боюсь, я тебя легко перегоню.

— Не бойся!

— Нет, умоляю, только не здесь.

— Почему? Это был бы наш лучший поцелуй.

— Сва, милый, мне так хорошо, как никогда не было. Хочется всё запомнить, на всю жизнь. Каждую ветку над головой, каждую травинку, этот пруд, маленькие волны, коряги у берега…

— Даже их?

— Ну да.

— А это сломанное, обгоревшее дерево?

— Конечно.

— И эти ржавые банки, битые стёкла, угли от костра, кирпичи — весь этот мусор, руины вокруг?

— Пусть. Я всё хочу запомнить. Здесь я была с тобой. А над нами — целое небо счастья. Над всем этим глупым миром.

— Лю…

— Когда больно жить, не видишь даже самое прекрасное. А когда любишь, все уродства исчезают, — она схватила Сва под руку и пропела, пританцовывая: «so happy together, we’re happy together». Ну, а ты? Почему не поёшь?

Он похлопал глазами и, уловив мелодию, с улыбкой промычал:

— А я слов не знаю.

Больше всего они любили гулять в Саду, где Сва знал каждый уголок. Он уводил туда Лю, и Москва на целый день пропадала. Так много было там неожиданной красоты, которую и представить было нельзя в измученном городе.

— Рехнуться можно, какие розы! Их тут тысячи! И запах, о-о! — восторгалась Лю.

А он вёл её дальше. После цветников начинались лесистые дорожки, разбегались по лугам тропинки, шли мимо прудов, вдоль маленькой речки. Перед глазами являлся почти настоящий лес. Среди лип, клёнов, орешника и ольхи матово серебрились ивы, темнела еловая хвоя, а между замшелых стволов, уходивших в зелёный полумрак, вспыхивали просверки берёз. На полянах то и дело садились в траву капустницы, становились головками цветков, взлетали и вновь превращались в бабочек.

— Смотри, смотри! — Сва тянул её за руку, и они бежали по травяному склону или входили в ельник, где ноги тонули в опавшей хвое, а на лицо садились бесчисленные паутинки.

— Как жаль, что мы с Лави никогда здесь не были. И это всё в Москве… — Лю сняла сандалии и шла по траве босиком. — Знаешь, я будто в детство вернулась. Помню, мне было лет пять, и мы с папой гуляли за городом, по лугу. Такое блаженство. Где же это было?.. Давай, я закрою глаза, а ты возьми меня за руку и веди, как он.

Накануне Лю вместо затрёпанных левисов и блузки с выцветшим словом «Love», надела короткое алое платье, усыпанное белыми цветами, а волосы повязала витой тесёмкой.

— Давно хотел узнать, что это означает? — Сва пальцами повертел висевший у неё на шее простенький латунный пацифик на золотистой цепочке.

— Значения есть разные. Для меня это крест, летящий к небу. Как птица. А круг — вечная жизнь, вечная любовь и весь мир.

— Класс! Мне нравится, — улыбнулся он.

— Это не всё. Ты когда-нибудь задумывался, что среди людей есть дети цветов и есть дети травы, колючей, никогда не цветущей? И что цветы, пусть крошечные, растут даже в жестоком, полумёртвом мире? У хиппи нет врагов, мы все — дети цветов.

— Подожди, как нет врагов? — прервал её Сва. — Вспомни Лилиан, всех этих мерзавцев, которые Лави доканали. А скольких ещё они угробили и продолжают…

— Главное зло всегда внутри, притягивает мерзости других людей. Зло охотится за хрупкими, наивными, кто ещё не понял самое важное: надежда останавливает даже смерть. Я, кстати, недавно это осознала, от тебя. Надежда смотрит на мир глазами любви и веры. И жизнь продолжается. Потому-то мы сейчас и живём, вместе.

Каждый их поцелуй был знаком надежды, и жизнь летела вперёд. Сва слепнул при виде её ног, над которыми то и дело взлетала крылатая ткань.

— Ты в этом платье похожа на бабочку. Или на большую непослушную девочку.

— Нет, я послушная. А как тебе мой новый хайратничек?

— Хочешь, чтобы я тебя опять поцеловал?

— …

На полянках, усыпанных, как после бала, пёстрыми цветочными точками, они проводили долгие часы, читали, болтали ни о чём и обо всём, загорали в обморочной духоте, умывались из садовых кранов, брызгались нагревшейся прелой водой, жевали размякшие бутерброды, пили чай и целовались.

— Поцелуй — это правильное отношение к миру, — с серьёзным видом говорила Лю. — Видишь это дерево? Идём, я научу тебя обнимать деревья. Они такие добрые, дают людям силу, болезни лечат.

Сва с улыбкой смотрел, как она гладит старую липу, обнимает ствол и закрывает глаза.

— А теперь моя очередь. Я тоже могу дать силы, если меня обнять.

— Ты лучше! Дерево ты моё! Самое любимое… — тонула она в его руках.

В один из вечеров, за ужином, раздался телефонный звонок. Лю выскочила из-за стола и надолго застряла в прихожей с трубкой в руке. Несколько раз Сва недоумённо выглядывал из комнаты, знаками показывая, что пора заканчивать болтовню — еда остывает. Она отмахивалась и даже прошипела, прикрыв телефон рукой:

— Не жди, ешь!

Минут через десять, когда Сва уже допивал чай, вернулась к столу и многозначительно сказала:

— Это Точка звонила. Тебе привет, кстати, передавала.

Сва кивнул:

— Ну, и о чём вы с ней полчаса болтали?

— Вовсе не болтали… Точку после похорон Лави до сих пор плющит. Весь бывший парадняк из смура не выходит. Она решила на сорок дней всех, кто захочет, в церкви собрать. Так, со свечками постоять, помянуть её в душе. А потом в «Аромат» двинуть. Я уже согласилась. Ты пойдёшь?

— Конечно, а когда?

— Через, подожди… через двенадцать дней. Время есть, можно всех знакомых собрать, кто на лето не разъехался.

— А кто остался? Нот, я знаю, на даче с мамой сидит.

— Да, Точка к ним ездила, говорит, он в память о Лави что-то сочиняет и, конечно, приедет. А всех остальных надо будет вызванивать. Вот только Откол совсем пропал.

— Как это?

— Точка рассказала. Сразу после похорон Лави вернулся домой, а наутро исчез. Оставил родичам странную записку: заболел, еду ко врачам, но вы не волнуйтесь, когда вылечусь, вернусь. Они все психушки обзвонили, полисов на ноги подняли. Мади все тусовки обежала, искала его. А мы с тобой ничего не знали… Потом Откол домой по междугородке откуда-то отзвонил, сказал, что всё в порядке, лечится. А где, у каких врачей, когда вернётся — ни полслова.

Сва со вздохом поднял глаза кверху:

— Эх… Знаю, что он Лави очень любил, но совсем глухо. У Откола талант удивительный, а чем в жизни держится, непонятно. Ты с ним знакома?

— Конечно — Коля-Откол. Мне Лави о нём рассказывала. Да, она всегда в стороне от него держалась, боялась обидеть. Ценила его, но не больше. Что ж тут поделаешь? Отколу никто теперь не поможет. Только Бог.

— А если он ни во что не верит? Кому известно, что у него в душе? Может быть, для Откола врачи — это птицы, деревья, облака? А может, и монахи? Ясно, что не халаты. Кстати, ты Дика, наверное, знаешь? Вроде бы мэн совсем был опущенный, с наркоты не слезал, а после смерти Лави решил на всё забить и в монахи податься. Представляешь?

— Дик? Что-то не верится.

— Да-да! Он мне так и говорил — чтобы не задвинуться, как она. А что ему ещё остаётся?

Глаза Лю вдруг заблестели от слёз:

— Так больно, — она едва сдерживалась, чтобы не расплакаться: — Мы с Лави столько раз об этом говорили. Как я её убеждала: лучше уж в монастырь, чем на тот свет. Но не смогла…

n. Happy together

Пылили и зноились раскалённые мостовые, лениво катили автомобили, бессильно обвисали ветви деревьев. Июль устало двигался к концу. Два дня подряд над невидимым горизонтом грохотали грозы. Медленно стягивались к зениту и рассеивались тучи, а тусклое солнце всё плыло и плыло среди выцветшего неба. Однажды к вечеру из пыльно-голубого марева возникла тёмная глыба, тяжко нависла над городом и затмила свет. Сва нырнул в метро, а когда через полчаса вышел на своей станции, едва сумел протолкаться через толпу в подземном переходе. Ему удивлённо уступали дорогу до самого выхода — огромной лужи, в которую, уступчатым водопадом текли по ступеням дождевые потоки.

Гроза кончалась, грохотало уже не в небе, а где-то за домами, сумеречный воздух просекали тонкие водяные нити, рвались на глазах, рассыпались холодными каплями. Сва с минуту следил за их медленной пляской и решил, что теперь вполне можно добежать до дома. Представил, как Лю треплет его мокрые волосы и сцеловывает капли с бороды. Желание побыстрее увидеть её и показать заработанные за день восемьдесят рублей было таким сильным, что он первым из всех выскочил на улицу. Пробежал вброд лужу, застывшую на тротуаре вровень с верхней ступенькой, мельком заметил усыпанные градом бело-зелёные газоны и ринулся по асфальтовой дорожке к дому.

Одежда быстро промокла. Он мчался, хлюпая водою в летних ботинках, и думал о Лю и о себе. О том, что она решила с осени восстанавливаться на втором курсе педа и искала временную работу — опять к интуристам. Ей не везло, а Сва уже вторую неделю ходил на разгрузку товарных вагонов. Там платили наличными, сразу. Жилистые, вечно пьяные бичи сгружали и переносили на грузовики брёвна и горбыль, пакеты с цементом и сетки с картошкой, плотные мешки с сахарным песком, рулоны рубероида, уголь, кирпичи и так далее. За вагон можно было заработать больше сотни деревянных, но приходилось делиться с напарником и отстёгивать по пятёрке «командиру» с товарной станции. В итоге, если не очень надрываться, за день выходило от сорока до полусотни. Работать вровень с краснорожими мужиками Сва не пытался, да и недолго продержался бы. Но сегодня ему повезло: пришёл пульман с посудой в небольших деревянных ящиках, а из грузчиков только он был трезвым, и потому начальник отрядил его на работу одного и заплатил в конце дня по полной.

На этой мысли Сва ввалился в прихожую, скинул мокрую обувь и проскочил в комнату с криком: «Привет!» Лю устало улыбнулась, поднимаясь с кровати, чмокнула в щёку, но не стала со смехом тискать его, а лишь сказала:

— У, какой мокрый! Скорее переодевайся, ужин готов.

— Ты что, заболела? — насторожился Сва.

— Да, нездоровится. Я омлет c картошкой приготовила, как ты любишь. Пойду подогрею, — сказала и прошла на кухню.

Едва Сва принял душ и переоделся, Лю принесла сковородку, поставила на давно накрытый стол, а сама села на кровать.

— Что с тобой? — он присел рядом, не дотронувшись до еды.

Стало не по себе от смутного предчувствия беды. Потом он без конца вспоминал этот вечер, когда зловещая трещина сверху донизу молнией пересекла их комнату и всю их жизнь.

— Что-то случилось? — он ещё крепче обнял Лю за плечи и поразился её взгляду.

Она повернулась и как заворожённая, чуть улыбаясь, долго вглядывалась в его глаза:

— Милый, представляешь? У нас будет бэби… Твой и мой.

Сва откинулся к стене и зажмурился от неожиданности. В голове, оглушая до звона, стала взрываться одна мысль за другой.

— Ты не рад? Почему ты молчишь? Скажи! — всё сильнее трясла его за плечи Лю. — Посмотри мне в глаза, ты не рад? Сва, любимый, скажи! Твой ребёнок…

— Это так неожиданно. Конечно, я… Но…

— Что? Что «но»?

— Это… случайно? Или ты так захотела?

— Ты о чём? Как захотела? Не больше, чем ты. Мы же не любовники.

— Я не представляю? У нас с тобой… Это же…

— Сва, милый, ты что, испугался? Ребёночек, представляешь? И ты его отец.

— А ты подумала, как мы теперь жить будем?

— Как все живут. Неужели, мы денег не заработаем? Много ведь не нужно, чтобы прожить. Ты увидишь, всё будет хорошо, всё наладится.

Сва встал. Подошёл к окну, и комната показалась ему чужой и совсем крошечной. Он силился что-то сказать, чувствовал на себе взгляд Лю и не мог открыть рта. Наконец, сел за стол и обхватил голову. В ноздри плыл тошнотворный запах еды…

— Деньги, учёба, жильё — не главное, — выдавил он. — Допустим, нам кто-то подкинет немного на первых порах. Не знаю, у моих родичей ни гроша лишнего нет… Я перейду на вечернее или заочное, работу найду.

— А я тебе помогать буду. Не бойся, я тоже найду работу, обязательно! — она хотела встать и подойти к столу, но Сва остановил её мрачным взглядом:

— Не в этом дело. А ты не подумала… — в волнении он вскочил и зашагал по комнате, — что у нас может родиться… больное существо?

Боясь взглянуть в её сторону, Сва продолжал говорить, его голова затравленно втянулась в плечи, а лицо закинулось к потолку.

— Ведь после всей наркоты, которой ты накурилась и наглоталась, у тебя внутри всё отравлено. Ты хоть с врачами посоветуйся, скажи им, сколько времени ты на ней сидела. За всё это не мы с тобой — ребёнок заплатит! Какой он родится? Ты подумала?

Он сорвался на крик и тут же стих, попятился к стене, потому что Лю, словно сомнамбула, поднялась с кровати и тихо пошла к двери, потом к окну, потом опять к двери. Глаза её были открыты, но она явно ничего не видела.

— Понимаешь, я одного боюсь. Он из-за нас страдать будет. И мы вместе с ним… — сбивался Сва на шёпот и боялся притронуться к Лю.

— Значит, ты отправляешь меня в чистку? — едва слышно спросила она.

— Я, я так не сказал.

— Что же мне делать?

— Не знаю, — тяжело выдохнул Сва.

— Боже мой, — Лю прижалась лбом к двери и шептала сквозь слёзы. — Я как чувствовала…

— С врачами для начала надо поговорить. Вот и всё.

Сва увидел, как она сползла на пол около кровати, села, словно пьяная, уронив голову. Лицо её было скрыто ладонями и упавшими волосами, а невидимые губы выговаривали страшные слова:

— Выходит, облом у тебя со мной вышел. Я тоже порченая оказалась. Как и Лави. Не додумал ты, кого целовал, обнимал…

Лю взорвалась рыданиями и повалилась на бок, закрыв голову, будто Сва хотел её ударить. От этих слов-стонов в нём взметнулось, разлилось в мозгу короткое немое безумие. Он ринулся на кухню, в прихожую, вернулся в комнату, подскочил к Лю, попытался силой поднять её с пола и уложить на кровать. Она не сопротивлялась, но всей своей живой тяжестью ускользала из рук. Наконец, тяжело дыша, Сва кое-как справился с собой, сел на полу около неё и погладил дрожащую от плача спину.

— Не говори так и успокойся! Я не врач, ты тоже. Но, пойми, всё это слишком серьёзно, Лю!

Он долго молча гладил её, чувствуя бессмысленность слов. Она явно ничего не слышала, только дышала — будто стонала. Сва закрыл глаза и застыл. Он опять видел её в своих объятиях, страстной, ласковой, шептавшей в полубреду: «Милый, спасение моё…» Рука сама потянулась обнять Лю, но тут послышался странный, старческий, за несколько минут высохший голос:

— Хорошо. Я сделаю это. Но потом у меня, может быть, никогда не будет детей.

— Не говори таким голосом! — закричал Сва. — Я тебя никуда не гоню! Я сам не знаю, что делать? О, Боже!

Он вскочил и тут же со стоном согнулся от резкой боли в животе. Добрался до стола, понял, что надо на время прекратить невыносимый разговор.

— Что-то схватило… желудок. Так больно. От голода, наверное. Почти целый день не ел. Давай, поужинаем, а?

Лю отказалась. Тогда Сва отнёс еду на кухню и сел за свой старый маленький стол. Долго через силу ел. Ужин был вкусный, как у мамы, хотя и остыл. От еды резь в желудке ослабла. Стало подташнивать. Он помыл тарелку и вилку с ножом, убрал оставшуюся еду в холодильник и вытер стол. Лю не приходила.

Соседи уже вторую неделю отдыхали в деревне у родственников, и в квартире стояла жутковатая тишина. Всё казалось чёрно-серым, ненастоящим. Тело ныло от накопившейся усталости, а внутренности мертвели от непонятной боли. Шёл одиннадцатый час, завтра нужно было опять подниматься в шесть утра и ехать на товарную станцию. Сва вздохнул и вернулся в комнату.

Свет был погашен, на потолке светились знакомые лучи от уличного фонаря. Он заметил, что вместе они образуют скошенный тёмный крест. «Висит и давит, — мелькнула мысль. — Может быть, потому так тяжело здесь жить».

Он лёг рядом с Лю, вгляделся в её острый профиль, в открытые глаза. Странный свет съедал их радужную голубизну, золотистые волосы перекрашивал в седые, тени обтекали щёки, ложились в глазницы и складки губ. Сва сделал глубокий неслышный выдох, чтобы успокоиться, провёл ладонью по её щеке, скользнул к плечу:

— Давай утром договорим. Так умотался на этой станции, а завтра опять рано вставать.

Она чуть шевельнулась под его рукой и сказала в ответ:

— Конечно, спи. Ни о чём не беспокойся…

Это будет мой крест

Лю ждала его пробуждения, и как только Сва безмятежно вздохнул, потянулся и открыл глаза, погладила по плечу:

— Милый, я всю ночь думала. Если так…

Он недоумённо смотрел, пытаясь понять, о чём речь, потом тяжело закрыл веки.

— Я вспоминала, что фрэндихи… подруги мои про это говорили. Даже у здоровых людей иногда больные дети рождаются. А халаты, ты просто не знаешь, они всех автоматом вычищают. С ними без толку советоваться. Мне бабушка говорила перед смертью: «Что бы ни было, рожай! Грех страшный — убийство младенца невинного. Всё тебе Бог простит, а за это до смерти мучиться будешь. И умрёшь в муках». Сказала так, хотя, вроде, и в церковь не ходила и о Боге никогда не заикалась. Я эти слова забыть не могу. Сва, любимый, — она крепко прижалась к нему и горячо зашептала, — я его уже больше недели чувствую. Сначала себе не верила, ждала, проверяла, а теперь точно знаю.

Он резко поднялся на локте:

— А твоя замечательная бабушка не говорила, что есть и другой смертный грех: на пыхе, штыре и колёсах жизнь свою сжигать? Ты ведь будущему ребёнку пытку готовишь! И мне тоже! И себе! Ты сама-то не боишься родить?

— Что бы ни было. Сегодня ночью я решила.

Он соскочил с постели и начал торопливо, нескладно одеваться. — Ты куда, любимый? — она тоже поднялась и попыталась его обнять.

— На станцию пора ехать. Уже опаздываю.

В дверях он обернулся, увидел застывшую около кровати Лю, поймал её взгляд и добавил:

— Ты не в тюрьме. Поступай, как хочешь.

— А ты?

— А я поеду. Заодно подумаю, что мне-то теперь делать. Я ведь тебе не советчик. Ты уже всё решила.

— Подожди! — она подбежала, изо всех сил его обняла:

— Родной мой, не бойся ничего! Прошу тебя, умоляю! Я буду днём и ночью молиться о нём, чтобы он здоровым родился. Ты увидишь, он будет твоей гордостью! Нашим счастьем, Сва!

— Молиться? Ты будешь молиться? — он отстранил её руки: — А кому ты молилась раньше, когда по флэтам гнилым тусовалась? С каких пор ты стала такой верующей? — Сва не мог сдержать мелкой дрожи и кричал, ужасаясь своим словам.

— Я… В душе я всегда верила. Меня бабушка в детстве в церковь водила. Я всё-всё помню. Верила, что Бог есть, даже когда в отстой попала, с лаверами путалась, колёса глотала, дурь шмалила. Внутри что-то святое оставалось, и мне от этого ещё больнее было! Сва-а… Это была боль моя самая тайная. И надежда тоже. Иначе бы я давно кинулась. Чем ещё было жить? Я верила. Только потому тебя и встретила. Не случайно. Я тебе эту любовь хотела…

— Причём здесь ребёнок?! — сорвался он на крик и застыл посреди комнаты напротив Лю: — Я не про твою душу, а про твоё тело обкуренное, просаженное говорю!

Он отпрянул, зашатался, чувствуя, что его непоправимо заносит. Что всё не так. Что говорит он совсем не то. Что им самим овладело прежнее, жестокое отчаяние:

— Да, за всё надо платить! И тебе и мне! Но ты хоть понимаешь, что значить родить вместо ребёнка у-ро-да?

— Как ты можешь?!

— А зачем лгать себе и мне? Любой врач скажет, что после такого прошлого ребёнок внутри тебя будет отравлен. Тобою искалечен! И за это ты ответишь! Только, умоляю, не говори мне о чуде и о Боге.

— Ты… ты после этого просто совок.

— Повтори!

— Я громко сказала.

— За что ж ты полюбила совка? — Сва побледнел от гнева.

Лю мучительно искала ответ:

— Я полюбила самое большое в тебе, лучшее.

— А, может быть, ты ошиблась?

— …

— Скажи, — Сва закрыл ладонями лицо. — Ты… ещё любишь меня?

— Глупый вопрос.

— Глупый… Ладно… Я тоже кое-что решил. Если ты не хочешь, хотя бы из любви к будущему ребёнку, подождать два-три года, подлечиться, то…

— Что тогда?

— Тогда оставайся и живи здесь одна! Одна! Делай, что хочешь!

Тебе некуда уйти, но я уйду!

— Куда ты уйдёшь? Зачем? Любимый! Что ты выдумал? — она опять шагнула к Сва.

— Неважно. Я тебе всё оставляю. И главное — твою свободу!

— А твою любовь? Её ты тоже мне оставишь?

— Ты сказала, это глупый вопрос.

— И ты согласен? Прости тогда.

— Пусть будет, как ты сказала. Пусть всё будет по-твоему!

— Ты хочешь, чтобы я его вычистила, да?

Сва в отчаянии закрыл лицо руками и простонал:

— Я больше не могу! Ничего не хочу! От тебя, от такой жизни!

Лучше я куда-нибудь исчезну!

— Значит всё? Хочешь расстаться? Я правильно тебя поняла?

— Нет, не всё! Вот тебе ключи от квартиры, вот тебе… — Сва открыл ящик шкафа и бросил на стол папку с бумагами, — …книжка квартплаты и все документы. Живи, рожай! Ты свободна!

— А ты? — она с ужасом смотрела на Сва.

— Через пять минут меня здесь не будет! — он лихорадочно бросал в сумку одежду, дрожащими руками засовывал в ксивник паспорт, студенческий и деньги, на миг застыл со сторублёвой бумажкой в руке: — Вот тебе стольник на первое время. Потом сама заработаешь.

— Ты спятил, у тебя креза! Ты…

— Нет, я просто совок. И потому хочу слинять отсюда как можно скорее. Оставайся! С Богом, как говорится! Будет, где подумать и помолиться о рождении чудесного младенца.

— Ты просто вынуждаешь, чтобы я его убила, да? Тебе мало всех мерзостей вокруг? Мало смерти Лави? Ты ведь сам чуть не умер! О, Господи-и…

— Нет, не так! Ты остаёшься здесь хозяйкой, полной! Но и я свободен выбирать. Мне этот рум не нужен, как раньше не нужна была моя поганая жизнь.

— А сейчас, Сва?

— А сейчас… Я хочу жизни, в которой есть смысл. А не твоя шиза и не ребёнок-урод. Этого не желаю, не могу вынести! Нет!

— Ах, вот как! Значит, тебе другая жизнь нужна, кайфовая, без лишних мучений? И другая любовь? Это тебе нужно? — Лю издали пыталась поймать его взгляд. — Что ж, иди. Я всё поняла. Уходи, твоё право. Но я тоже отсюда уйду!

— Куда?

— Тебе-то что?

— Понятно. Тебе со мной лажово стало, я ведь цивил по пояс, совок и так далее. Но тогда за всё сама и ответишь!

— Ты… ты… Ну… всё равно, раз так, — лицо Лю вдруг изменилось, она неотрывно, беззлобно смотрела в его глаза и не вытирала слёз. — Это будет мой крест, а не твой. Ты свободен, верно. И не в ответе за мои грехи. Ты полюбишь другую, чистую. Не такую, как я. Ты этого достоин. И она будет безумно тебя любить. И у вас будут здоровые, прекрасные дети и счастье через край. Иди, забудь про меня. И всё для тебя станет просто на земле.

— О чём ты?! — шатался посреди комнаты Сва, стиснув голову. — Вся наша любовь, вся наша жизнь куда-то про-ва-ли-ва-ется! Из-за твоего безумия! На глазах исчезает! Я… я просто уступаю тебе место в жизни, понимаешь? И этому несчастному уроду-ребёнку.

Её руки сползли на живот, словно она защищала своё чрево. Лю не отрывала взгляда от Сва, едва заметно покачивала головой и говорила дрожащим голосом:

— Нет, он будет счастливым. Бог не допустит, поможет. Раз так, я одна буду с ним. Одна. Пусть…

— Что ты можешь знать о будущем? Что-о?! Прощай, сумасшедшая!!

Сва тяжело полоснул взглядом по незрячим глазам Лю, рывком вскинул сумку на плечо и выскочил, хлопнув дверью. Следом грохнула дверь входная, и он оказался на гулкой лестнице. Постоял, но она не бросилась вслед, не позвала.

Исступление

Было около семи утра. Сва привычно, быстро шёл к метро, но, дойдя до подземного перехода, не спустился, а прошёл мимо. Он сжимал в руках сумку, закрыв глаза, куда-то ехал в переполненном автобусе, шёл по улицам, долго трясся в подземке…

— Ясно, у неё эта одержимость от наркоты. Конец любви, юности. Ни учёбы, ни друзей. Начнётся совковая жизнь, как у всех. Нет, гораздо хуже — будем всю жизнь маяться с ребёнком-уродом. Она не понимает, что мы с ней не вынесем этой клиники, маразма этого! Но теперь её не остановишь. И во имя чего это всё? «У меня потом, может быть, никогда не будет детей…» Даже не хочет ко врачам сходить, всё разузнать. Не хочет подождать с ребёнком пару лет, нервы подлечить и мозги. Хочет задавить меня своим животом. Жить ей негде — вот в чём дело. А любовь? Любит ли она меня вообще? Это же не любовь, это шиза в чистом виде.

Вместе с потоком пассажиров Сва вышел в центре города и зашагал в толпе, будто очень опаздывал, но глаза его почти ничего не замечали. Ему представлялись уродливые красные тельца, огромные головы, орущие рты, искривлённые ручки и ножки, свинячьи тупые глазки. Вместе со всеми он остановился у светофора, дожидаясь зелёного света, потом повернул в переулок и медленно, как полуслепой, зашёл в какой-то двор. Сел рядом с детской площадкой на скамью, усыпанную песком и лузгой от семечек. Вспомнил далёкую ночь, нескончаемый кошмар в пустом вагоне метро. И слова, глаза Лю, её слёзы на своей щеке. Он выжил и столько месяцев жил только надеждой — встретить свою спасительницу. И вот: «ты совок».

Сва был рад, что блуждал далеко от дома, в старых полузнакомых кварталах с еле заметной летней жизнью. Открылись булочные. Он купил слойку и долго жевал, шагая вдоль изрытых траншеями тротуаров и труб. Хотелось, чтобы перед глазами возникла лишённая света пустота, голову и грудь сковал ледяной холод, и он унёсся бы, бездумно и безнадёжно, в мир, где нет ни любви, ни страдания. Навстречу двигались одинокие прохожие, одетые людьми, но с нечеловеческими лицами. Странные носатые старухи заглядывали в глаза и неуклюжими птицами отлетали прочь. Беззвучно, не касаясь земли, проносились пустые автомобили. Плыли мимо старинные громадины, тянулись ввысь их фасады, бились от ветра и сверкали створки окон на этажах, слепили солнцем. За ними, в глубине, томились испуганные души. Никогда им не выйти из каменных тюрем! Никогда не увидеть, что полные света улицы проходят высоко в небе, а стены домов падают вниз до самой преисподней, что между крышами, так близко от ада, стайками мышей переныривают дорогу воробьи, чёрной кошкой хромает ворона, и ветер всё гонит куда-то серые облака пыли.

— Мы пешеходы тех высоких улиц. Как мы упали сюда, на асфальт? Лю, это ошибка. Лави разбилась. И мы с тобой стонем от боли. Там, в сияющем воздухе, разлита любовь, а небо, как и душа, не разъедено до дыр наркотой… — Сва внезапно остановился на углу улицы: — Она сказала, что будет молиться о ребёнке. А что будет со мною и с ней самой? Неужели не понимает, что в одиночку мы не выживём? Если она хоть капельку меня любит, если не идиотка, подождёт с ребёнком. Это же сущее безумие так упираться! Как жить с младенцем-инвалидом втроём в нашей комнатёнке? Учёба пропала, это ясно, мы с нею так и останемся недоучками. Всё опрокидывается вверх ногами. Но теперь я не кинусь в бездну. Пусть будет, как она хочет. Пусть живёт у меня, рожает. А я уеду в другой город, начну всё с нуля. Буду посылать ей деньги, чтобы растила этого урода, а сам жить с ними не буду. Чувствую, что не смогу. Ну, почему мой ребёнок должен быть убогим? Она об этом подумала? Каково быть отцом какого-то чудища? Всю жизнь ему слюни или задницу подтирать? Ни поцеловать, ни обнять, ни порадоваться его первому лепету. Ведь он, наверняка, слово «папа» сказать не сможет. А вдруг он мёртвым родится? Тоже возможно. И она с горя на наркоту сядет? Сама же призналась, что года два торчала. Зашила на всём, а теперь её опять потянет. Она даже курить не может бросить, хотя и обещала. А ещё хочет кого-то родить… «Я порченая. Как Лави». Она что, в истерике это сказала или так и есть? Я не врач, не знаю её женских дел. Но что там знать? И так видно, что больная, что в жизни едва держится — всё в ней переломано и перепутано. Столько времени маялась по людским помойкам, дошла до края. Одна она даже в моей комнате с трудом выжить сможет, а с больным ребёнком и подавно. Так и кинется с младенцем в животе. Она может, в ней так близко отчаяние, как раньше во мне. Один вздох и конец.

Утро холодящим ветерком бежало по улицам. Сва незаметно для себя прибавил шагу. Он думал о самоубийстве Лави, о том, что Лю была её ближайшей подругой, и изнывал от страха.

— Она не выживет без меня. Крыша поедет, и никто её не удержит, — эта мысль мгновенно раздавила все остальные. — Надо её спасать, от неё самой!

В поисках метро Сва шёл всё быстрее, выскочил на большую улицу, узнал у прохожих, куда идти, и побежал. Ноги бесчувственно ударяли о тротуар, жили самостоятельной, простейшей, безропотной жизнью, ничего не чувствовали. Так жаль, что душа устроена иначе… Горло и грудь жёг бензиновый воздух, но от бега стало легче. Вдали показалась полузнакомая арка с красным зигзагом посередине, и Сва понял, что добираться до дома придётся долго. Сжав зубы, проскочил вестибюль, прыжками спустился по эскалатору и протиснулся в уже закрывающийся вагон.

У дома обвалы мыслей и чувств рассеялись, и на дне мозга обнажилось единственное желание:

— Сейчас обниму её и скажу, что никуда не уйду. И её никуда не пущу. Люблю её и больше ничего не знаю. Вдруг она образумится, всё поймёт, всё простит. Я первый прощения у неё попрошу. Я ведь не против детей. Нужно ещё раз спокойно ей всё объяснить, убедить. Мы же любим друг друга… — и тут внезапная мысль остановила Сва на бегу: — Если мы сейчас не помиримся, наше будущее исчезнет.

С колотящимся сердцем он поднимался на лифте и открывал квартиру, а глаза уже видели её глаза, губы чувствовали её губы, руки вспоминали их объятия. Сва рывком открыл дверь и вошёл. В комнате было пусто. Он забежал на кухню, заглянул в ванную, ткнулся даже в дверь туалета, вернулся назад и с силой бросил сумку на кровать. Застыл у стола и несколько секунд не мог вздохнуть, так перехватило грудь. И тогда увидел перед собой лист бумаги, вырванный из его тетради, а на нём крупные буквы: «Меня для тебя нет. И ребёнка нет. Ничего нет. Ты свободен…»

Рядом валялась авторучка, сторублёвая бумажка, книжка квартплаты и ключи. Сва обмер и опустился на стул — сбылось его предчувствие. Перед домом, когда ничего уже нельзя было изменить, он угадал самое страшное. Скомкал записку и, шатаясь, двинулся к кровати. Лёг ничком. От потолка тихо отделилась, осела и прилипла к спине ледяная мерзкая пыль.

С улицы привычно доносились крики играющих детей. Он открыл глаза, поднялся, опять увидел на столе связку ключей, комок записки, а вокруг беспорядочно разбросанные вещи. Было видно, что Лю собиралась в припадке безумия. Посреди комнаты лежал открытый чемодан с книгами и одеждой, рядом валялись шарф, тетради конспектов и её домашний тапочек. В шкафу остались дублёнка и меховая шапка, в ванной комнате он заметил её зубную щётку и сохнувшую с вечера кофточку. Завтрак был нетронут.

— Как она смогла унести чемодан и сумку? Наверное, такси вызвала. А почему оставила книги, конспекты, пальто? Значит, теперь ей всё равно?

Сва втайне надеялся, что Лю останется. Убежав утром, долго не мог понять, что делать дальше. Не знал этого и сейчас. Мозг отказывался воспринимать происшедшее, реальность превращалась в изнуряющий бред.

— Надо лечь на кровать и закрыть глаза. Заснуть, чтобы проснуться. И тогда кошмар кончится.

В полусне он метался по подушке, до изнеможения вдыхая её запах, и пытался думать о вчерашнем, сегодняшнем, завтрашнем днях. Но мысли отчаянно, словно от края бездны, неслись в недавнее прошлое, вновь замирали там, в их головокружительной близости.

— «Ничего нет. Ты свободен…» Так написать! Как она могла? А может, не было нашей любви? Не было ничего, кроме бесконечного сна? Немыслимо это! — стонал Сва, катаясь по сбитому одеялу и сжимая пылающую голову. — Опять одиночество, тоска смертная. Лави не вынесла. И Лю не выдержит. Где она сейчас?

Тут его остановила страшная догадка:

— Она уехала не ребёнка рожать, а умирать. К «олдам», к своему уроду — куда угодно. Она может сходу сторчаться — от овердозы. Надо ехать. Эх, и уделаю я этих подонков! Они за всё заплатят! А её заберу назад.

Сва надел тяжёлые шузы, снял часы на случай драки, открыл холодильник и глотнул ледяной водки. Засунул поглубже в карманы джинсов носовой платок, червонец на такси, ключи и выбежал из дома, даже не заметив, запер ли за собой дверь.

Вагон был почти пуст и шатался с сатанинским грохотом, будто опять мчался в преисподнюю. Сва не помнил, как оказался в метро, стоял, уцепившись рукой за поручень. Его корёжило от злобы, тело шаталось из стороны в сторону, а в голове ходуном ходили мысли:

— Если бы не эти гумозы, мы с Лю были бы сейчас вместе. Была бы семья, нормальный ребёнок. Лави была бы жива. И сколько ещё таких, как она, загнувшихся от дури, как-нибудь выкрутились бы из своих заморочек, нашли бы друг друга и хоть капельку тепла. Много ли надо, чтобы ожить, даже после комы? Иногда один лишь поцелуй, одно слово… Или она к родителям поехала? Ведь взяла же с собой какие-то вещи. Значит, всё-таки хочет жить, где-то, как-то… Был бы у меня их телефон! Но я даже фамилии и отчества у неё не спросил, мы только собирались осенью расписаться. Свадьбу хотели устроить. Сначала обычную для родни, а потом для друзей. Сколько было разговоров о хипповой мэридж, но с венчанием… И, правда, хорошо было бы обвенчаться в церкви. А теперь что?

Как тогда вместе с Лю, он вышел на «Пушкинской» и сразу побежал. Но чем дальше, тем меньше узнавал улицы и дома. Вспомнил, что они поднимались на третий этаж старой развалюхи, но вход был не с Бронной, а рядом, в каком-то переулке. Дверь подъезда была такая же, как все другие — облупленная от времени и поверху в несколько слоёв выкрашенная суриком. Сва поворачивал за один угол, за другой, останавливался перед разными домами, заходил внутрь и по затхлым лестницам поднимался на третий этаж. Бессмысленно было звонить в незнакомые двери и спрашивать незнакомых людей о какой-то Лю. И всё же он надеялся на чудо, продолжал искать ненавистную квартиру.

Лишь около четырёх часов дня, обессилев и изголодавшись, понял, что найти ничего не сможет. Из памяти начисто стёрлось всё, связанное со здешним проклятым местом. Если бы он знал, как это будет важно, не смотрел бы в её тревожные, любящие глаза, не восхищался бы летним летящим телом, когда они месяц назад полубегом неслись по здешним улицам к нему домой.

— Глупо. Предельно! Я только время теряю. Что же делать? Что-о-о?! — Сва пьяно мотал головой и проломным шагом шёл неведомо куда.

— Остаётся Масловка. Она вполне могла к «олдам» потащиться. Как раз за этой самой наркотой. Надо ехать туда, срочно. С ними я быстро разберусь. Начисто разгромлю этот бордель! Нила в чучело уделаю, всё сожгу и с радостью пойду в тюрягу.

У телефонной будки Сва остановился, с трудом вспомнил телефон Лилиан и приготовился звонить:

— А что сказать? Напроситься в гости? Если Лю там, она меня пошлёт. Да и не поверит ни одному слову. Нужно ехать и грубо прорываться.

Перед знакомым подъездом он сбавил шаг и невольно закрыл глаза:

— Ну, и гадкое место. Будто провалился в ту кошмарную ночь.

В лифте стал задыхаться, чего с ним никогда не было. Перед знакомой квартирой нарочно замер подальше от глазка, чтобы его не увидели, вдохнул, выдохнул и длинно позвонил. Сердце забилось так, что начали вздрагивать пальцы и кровь застучала в висках. Из глубины квартиры донеслось эхо звонка и всё стихло. На второй и на третий звонок также никто не ответил.

— Ясно, уехали. На дачу, на море, в Азию — к своим урюкам…

Сва спустился на первый этаж и, разглядывая почтовый ящик их квартиры, с облегчением заметил множество газет, краешки которых высовывались из щели.

— Значит, Лю здесь нет. И то хорошо. Хотя, что хорошего? Где она сейчас? С ума можно сойти!

Когда, проехав под землёй полгорода, он вновь поднимался в свою квартиру, на миг показалось, что Лю дома. Вернулась и ждёт его, как ждала все последние недели. Перед дверью Сва замер, сжав ключ, настолько сильно было это чувство. Опять надрывалось в бешеном беге сердце. Он даже расслышал её лёгкие торопливые шаги — из комнаты на кухню — и прижался лбом к двери:

— Только бы ты вернулась! Какое счастье быть вместе, задыхаться от слова «люблю»! Сделай так, чтобы она вернулась! Ведь можешь… Я вместе с нею буду молиться о наших детях. Не пожалею учёбы, по-другому жить начну. Только бы мне сейчас её успокоить, убедить ко врачам пойти, подлечиться, а там посмотрим. Это всё от отчаяния, от страха произошло. Теперь я не боюсь.

Но он боялся. Вместе с ключом прислонился спиной к двери, застыл, ловя малейшие звуки, и не решался войти. Пришла в голову нелепая мысль позвонить, и он нажал на кнопку. Никогда раньше Сва не слышал звонка в собственную квартиру и вздрогнул, оттого, каким он показался громким. Но тишина оглушила ещё больше. Нажал опять, сморщился от боли в ушах. Позвонил ещё. И осел на пол у двери. Мысли обвалом летели в голове:

— Никого. Ушла насовсем. Я тоже ушёл. Все ушли из этой проклятой комнаты. Там всё умерло. Это теперь не жильё, а могила. Что остаётся? Трупом лежать на нашей бывшей кровати?.. Лю, а знаешь, какое счастье умереть с тобой вместе? Раз мы не смогли вместе жить? Ведь теперь и жить и умирать придётся в одиночку. Хоть это ты понимаешь?

Слёзы катились по щёкам, проникали под майку, щекотали грудь. Померещилось, что она мёртвая лежит в их комнате, и Сва дёрнулся, чтобы войти в квартиру, но тут же отбросил эту мысль и прижался затылком к двери.

— Тогда я буду её просто ждать. Если не смог найти, если искать негде.

Лифт, который всё это время стоял на этаже, вдруг шумно сорвался с места и поплыл вниз. Потом где-то гулко схлопнулись двери, и кабина стала подниматься. Выше, выше. Неужели сюда? Неужели она? Но громыхнуло на другом этаже. Сва опомнился, встал и повернул ключ в замке. В квартире по-прежнему никого не было. Это стало ясно по тяжело нависшей тишине. Последние лучики солнца пробивались через угол кухонного окна и отпечатывали на стене рдеющую померанцевую полоску. Он шагнул в коридор и медленно открыл свою дверь. Мгновения хватило, чтобы внутренность комнаты, застывшая с утра, раскололась на тысячу кусков…

В неистовстве Сва стучал кулаком в стену, чтобы не видеть её последнего взгляда, не слышать последних слов:

— Это бред! Ты так не говорила! Не могла сказать! Я не читал этой записки, её нет! Есть только ты! Мы есть!

Обессилев, рухнул на кровать. Но тут же его подняла новая мысль. Пройтись по знакомым тусовкам и там расспросить о Лю. Вдруг кто-то из хиппов в ближайшие дни её увидит. Оставалась лишь эта слабая надежда. Рядом с виском Сва краем глаза увидел на подушке длинный золотистый волос и прижал к губам.

…Дом на Бронной оказался совсем близко, он дважды пробегал мимо, но умудрился его не заметить. А теперь сразу узнал тот фасад из красного, потемневшего за столетие кирпича, взлетел на самый верх. Долго звонил во входную дверь, а когда начал с силой стучать, она беззвучно провалилась внутрь. Квартира была пуста, во всех комнатах виднелись следы разгрома, окна и двери были распахнуты настежь. Посреди спальни уцелела полусгоревшая кровать, рядом валялись сотни окурков, от ног откатывались к стенам пустые пузырьки и бутылки, взметались облачка тонкой пыли. Пол был усыпан белым порошком, пахло руинами, заброшенной городской помойкой и ещё чем-то отвратительным, удушливым.

— Плеснюки, — догадался Сва, — дохлые.

Но крыс он не увидел, зато нашёл запертую дверь в ванную. Внутри горел свет и пробивался наружу через щели. Маленький крючок от рывка сорвался с петель. На ванной, свесив ноги наружу, сидел волосатый толстяк и в ужасе смотрел на Сва:

— Чмо! — ударом кулака он сбил его на пол и услышал крик:

— А-а! Лю умерла, её увезли в крематорий. Это я сделал, я. Её больше нет, — он катался по полу, и глаза его нестерпимо сверкали.

От этого взгляда в желудке началось жжение, и Сва проснулся. Сел на кровати. Помотал головой и облизал пересохшие губы.

В пустой комнате

Соседи шаркали по коридору, из комнаты на кухню и обратно. Было уже темно. Он выпил стакан воды, потёр лоб, удивился, что старики вернулись из деревни и, едва вышел из комнаты, как оба они заговорили наперебой:

— Так ты дома был?

— Когда ж ты пришёл?

— Спал что ли?

— Вроде бы… — невнятно ответил Сва.

— Мы сегодня ещё с утречка приехали. Поездом сутки добирались, замаялись. Отоспались, а после обеда в поликлинику пошли. Битых четыре часа по врачам отсидели.

— Ладно, что об этом говорить? — перебила мужа соседка. — Твоя-то утром — ты, видно, на работу ушёл — всё звонила, звонила по телефону, а потом собрала вещи да уехала. А лицо у ней было — ни кровиночки. Я говорю: «Что, Люба, переезжаешь?» А она мне: «Да, бабушка, переезжаю». — «Одна что ли собралась?» Молчит, глаза в пол, а из них слёзы как закапают. Отвернулась и говорит: «Простите меня за всё. Видно, не судьба мне с ним жить». — Я её за рукав ухватила: «Ты что, полоумная? Куда бежать-то собралась? Парень он хороший, любит тебя. Успокойся, да помирись». — А она говорит: «Нет уж, теперь не смогу». — И к лифту бегом.

Соседка вгляделась в лицо Сва:

— Неужто так поругались?

Он стоял, кусая губы, и боялся открыть потяжелевшие веки:

— Вдрызг.

— Э-э-х! — усмехнулся сосед. — Поругались — помирились. Делов-то у молодых.

— Она ведь с какой-то женщиной уехала, — добавила соседка.

— С какой женщиной? — вскрикнул Сва.

— Откуда ж нам знать? Постарше вас будет, а одета по-вашему, серьёзная такая… Любит она тебя, мы же видим. И ты к ней присох. Сынок, да позвони ты ей, помирись сам! Ведь, небось, обидел её чем, а?

Сва безнадёжно мотнул головой:

— Позвонил бы, да некуда, — отвернулся, шагнул в свою комнату и, закрывая за собой дверь, бросил соседям: — Ни к чему всё это обсуждать. Простите меня, на душе погано, сил нет…

Весь остаток вечера и ещё полночи Сва не выходил из комнаты. То засыпая, то просыпаясь, никак не мог прервать вереницу мыслей и упрямо, глупо ждал её телефонного звонка. Понимал, что это почти безнадёжно, но не представлял, что будет, если Лю не позвонит сейчас, завтра, через день, никогда… Не верилось, что из-за его слов о ребёнке можно разом зачеркнуть их любовь, всю их жизнь.

— Она больна. И вчера сама это поняла. И всё равно дико упёрлась. Даже если и аборт сделать… Нашла кого слушать — бабку свою. Почти все герлицы не вылезают из чисток и живут. Некоторые замуж потом выходят и детей рожают. И у других в совдепии тоже всегда так было. Кому-то не везло, но другие спокойно рожали. Что она выдумала? Устроила дурдом и от стыда сбежала. Потому и не звонит. Скорее всего, со своей знакомой художницей уехала, в ту самую мастерскую. Жаль, я о ней не расспросил — что она за человек, что за мастерская? Наверное, ей далеко за тридцать, но прикид, судя по всему, хипповый. А вдруг она тоже на какой-нибудь дури сидит?

Вспомнилась художница, от которой он сбежал ранней весной. А вслед за тем, невольно, все его любовные встречи, мимолётные знакомства, случайные разговоры, улыбки, взгляды, утонувшие в прошлом.

— Как же её звали? Кажется, Соня… Точно. Странная женщина. Со мной в постели она молилась — подумать только! На жрицу любви не похожа и чувствовала явно не то, что я. Для меня это были припадки восторга, блаженные обмороки, для неё — крики, стоны к Богу о продолжении жизни. Теперь-то я понимаю. Бесплодие для неё проклятие, потому что её молитв не услышали. У неё ничего не осталась, кроме отчаяния и страсти. Не понимает, что жизнь не может быть только телесной. Как и только духовной — бесполой, полой. Что в любви всё слито. Разум, душа, плоть тянутся к небу вместе, как горящий костёр. Истина религии в их соединении, любое их разделение сродни самоубийству. В одном Соня права: наша любовь — это воля к выживанию.

В который раз Сва задумался о болезни жизни — изнуряющей страсти, в которой дух и плоть душат друг друга. Опять, как некогда, колыхнулась и поползла по телу неистовая, сладкая жуть. Это от неё, от безумия скрытого в глубинах естества, Лю оградила его своей любовью. И теперь ушла.

Сва проваливался в короткое забытьё, просыпался, вглядывался в кусок рыхлой тьмы за окном, выходил на кухню и понуро сидел. Там оказалось легче переносить ночь. Хотелось есть и пить. Хотелось напиться. Недвижно и бездумно он смотрел в пустое окно. Облака надолго застывали, натолкнувшись на лунный серп, темнели, становились прозрачно-чёрными и растворялись в небе. Неслышными тенями проносились мимо бессонные птицы. Начало светать. Сва достал водку из холодильника и вылил всё до капли, получился почти полный стакан. Не разогревая, съел тарелку летнего супа и поковырял прямо со сковородки картошку с яйцом — остатки еды, приготовленной Лю. От этого одиночество показалось совсем нестерпимым. Он замер, вцепившись рукой в щёку, поднёс стакан к губам и залпом выпил.

Видно, водка подействовала, и под утро Сва, наконец, заснул.

— Надо её найти, во что бы то ни стало! — с этой мыслью он очнулся после короткого, предутреннего сна.

Накинул халат, вышел на кухню. Было ранее утро, и соседи ещё спали. Болела голова.

— А сейчас кто из нас ушёл? Я или она? Или мы оба? Но я вернулся, а она? Неужели и сегодня не позвонит? Остаётся лишь до изнеможения ждать её звонка. А зачем? Чего ждать? Она вмиг всё забыла, кроме будущего ребёнка. И мою любовь и меня самого зачеркнула. Сделал своё дело и проваливай! На что тогда надеяться? Может, поехать к Ноту на дачу, в себя придти? Нет, никчему. Поживу там дня три или даже неделю, а потом опять сюда возвращаться? Ещё хуже станет…

Вокруг висела тягостная тишина. В коридоре скрипнула дверь, и послышалось шарканье шагов. Через несколько минут он сбивчиво объяснял старикам:

— Всё! Не могу больше сидеть и дожидаться её звонка.

— Слушай, — перебила соседка и взглянула осторожно, исподлобья. — Что-то от тебя водкой пахнет? Пил что ли ночью?

— Да, допил бутылку. Тяжко очень было, спать не мог. Хочу вот на неделю куда-нибудь съездить. Или до осени. Пока сам не знаю, куда.

Она покачала головой и вздохнула:

— Не пойму, куда ты собрался? А если твоя вернётся, что подумает?

— Я вот что решил, — продолжил Сва: — Дверь свою запирать не стану, а в комнате на столе оставлю ключи, документы на жильё и сто рублей. Вдруг она позвонит, а меня нет. Вы ей тогда передайте, чтобы она спокойно возвращалась. Всё для неё открыто, пусть живёт, как у себя дома. Хорошо?

— Мы-то ей всё скажем. Да только не вернётся она, я так думаю. Не будет она тут жить, если ты не ждёшь её, а гуляешь где-то. Подумай! Сам-то ты когда воротиться хочешь?

— Тут я на вас надеюсь… — смутился Сва. — Буду вам звонить, спрашивать. Как только она объявится, или хоть по телефону позвонит, сразу приеду. Так ей и передайте.

— Ладно, — согласилась соседка. — Так-то лучше. Если сегодня не позвонит, поезжай, коли надумал, не томись. А ей, красавице твоей, мы всё передадим, приласкаем, не сомневайся. Мы теперь о вас обоих тревожимся, волнуемся, как за своих. Так что смотри там! — она сделала строгие глаза и потрепала его по волосам: — Послушай меня, старуху! Нет такой беды, чтобы пережить нельзя было. Всё перетерпится. Я-то знаю, много чего повидала.

И ещё целый день, до глубокой ночи, Сва изнывал, не выходя из квартиры и ожидая её звонка. Чтобы забыться, стал перебирать любимые кассеты — «Флойдов», «Битлов», «Дженезис», — но так и не смог включить магнитофон. Вздрагивал от каждого звука на лестничной клетке. Ночью, в горячей бессонной истоме, понял окончательно:

— Единственный выход бежать. Самая мучительная казнь — ожидание казни. Ждать — вернётся ли, простит ли? А у неё даже и прощения не попросишь. Безумие всегда жестоко… Нет, так я долго не выдержу. Лучше уехать, чем отъехать.

Ещё вчера, после ссоры, Сва почувствовал, что не сможет жить один в этой комнате, спать рядом с её призраком — словно помешанный на дурдомовской кровати. Невозможно, задыхаясь от тоски, оставаться в городе, улицы которого повторяют гибельные подземные лабиринты. В их шуме слышится жутковатый рёв, грохот железа и камня. Тут нет неба. Дневная жизнь сливается с ночной, земная — с подземной. Живые смешиваются с мертвецами — на улицах, в магазинах, в метро. Их речи непонятны, слова ничего не значат. Сколько душ поглотил этот город! Остатки чьих-то жизней мелким сором и пылью носятся по каменному кругу, призраками поселяются в домах-поездах, в домах-пароходах, которые никуда не едут, никуда не плывут…

Сквозь дремоту Сва вспоминал рассказы друзей о летних трассах.

— Пока я здесь загибаюсь, они, как раскольники на поиски земного рая, идут и едут к островам зелёной тишины. Зачумлённые, обкуренные, измочаленные жизнью, ищут там избавления от безумия и тоски. Уже в пути оживают душой. И я оживу, — шептал он, не открывая глаз. — Завтра с утра еду на вокзал.

Наутро Сва опять проснулся раньше соседей и прислушался — к себе и к тишине квартиры. Впервые за последние дни он ощутил неясные силы и смутную надежду. Быстро оделся, позавтракал и собрал дорожный сумарь: свитер, туго свёрнутый плащ-болонья, остатки еды из холодильника, полбатона хлеба, кружка, складной ножик, разная туалетная дребедень, а в ксивнике — блокнот с авторучкой, студенческий и паспорт. Подумал, бросил в сумку тёмные очки и платок свёрнутый жгутом наподобие хайратника. Двести рублей были наскоро зашиты в швах и отворотах джинсов, а мелочь болталась в карманах. Сва слегка прибрал комнату, застелил кровать, снял наручные часы, вновь выложил на стол ключи, квартирные бумаги, новенький хрустящий стольник. Постоял перед бумажной иконкой Богородицы, которую Лю, переехав к нему, поставила на книжную полку. Покачал головой и вздохнул. Уезжая, она забыла взять даже её. А говорила, будет молиться…

Сел к столу и единым духом написал: «Лю, не верю, что это навсегда. Не знаю, что с тобой? Когда вернёшься? Невыносимо жить одному там, где мы были вместе. И потому ухожу, сам не знаю куда.

Теперь мой дом — дорога. А эта комната — для тебя и ребёнка. Прости за всё. Сва».

Откинулся от стола, поднял глаза к потолку, перечитал записку и крупно приписал внизу: «Люблю — только живи!» Встал, всё ещё медля, постоял у окна, прислушался к телефону. Обвёл глазами комнату, посмотрел на пустую кровать, глянул в непроницаемую небесную синеву и тихо закрыл дверь.

В лифте вместе с ним колыхнулось и рассеялось облачко призрачного тепла. Исчезали их дом, их жизнь, их любовь. Сва спускался с небес, падал на землю. Горько сдавило грудь — Лю так и не позвонила. Теперь ничто не могло его удержать.

— Вот я и на трассе, конца у которой не видно. Или встречу её. Или буду искать Одинокого. Дорога покажет, куда всё повернётся.

o. Рывок в неизвестность

В метро привычно ревел и грохотал металл, сотрясался и качался вагон, утробный механический голос, срываясь на плывущий бас, объявлял очередные станции, командовал дверьми и пассажирами. Сва стоял, прислонившись к боковым перилам у входа, и упорно не открывал глаз. По шарканью и топоту, голосам и прикосновениям — спин, локтей, сумок — представлял, как его окружают то одни, то другие люди. Касаются на миг, уходят навсегда. Посмотришь — чужие оголённые взгляды кольнут в глаза, дёрнет мозг слабым блуждающим током. Лучше ничего не видеть. И не слышать дебильного диктора.

Через час, сжимая зубы от нетерпения, он вылетел из метро, словно опаздывал на поезд. За спиной неслышно рушился, проваливался под землю меченный проклятьем мир. Самое ценное, бесценное Сва унёс в памяти и душе.

На вокзале под невесомой утренней голубизной висел запах дороги. В лёгкой дымной гари стыли вагоны дальнего следования, и сердце замирало от неясных предчувствий. Вокзал — метро наизнанку, дорога, сбежавшая из плена на волю, поднебесье вместо подземелья. Жизнь вырывается из круговращения и распрямляется, становится настоящей, не знающей конца. Одинаково манят запах железной дороги и моря. Здесь проходит полоса прибоя, прибывают и отбывают поезда, людские волны бьются о каменное изваяние Города. Являются издалека и уносятся вдаль бесчисленные судьбы, перемешиваются улыбки и слёзы, встречи и прощания. Неустанно заговаривают душу громкоговорители. Голоса вокзальных вещательниц проникают в подсознание, и на время все словно вспоминают о любви и смерти — обнимаются, целуются, тискают детей, жмут друг другу руки, кричат «будьте счастливы» и шепчут неслышные, самые важные слова. Днём и ночью звучат свыше бесстрастные радиоголоса, проповедуют странствие, лечат надеждой расслабленных, отчаявшихся, чающих движения…

Мимо текла неостановимая жизнь. Все что-то ели, пили, выпивали, закусывали, перекусывали — на ходу, на бегу, стоя, сидя — пирожки, мороженое, коржики, слойки, пиво, водку, газировку, бормотуху, вокзальные булки с сосисками и самодельные бутерброды, пахнущие покинутым домом. Тихо безумствовали дети, а в головах взрослых рождались беспечные, целительные мысли: «Ничего, как-нибудь. Всё устроится, ладно…»

— Наконец-то! Я уже в пути, через восемь минут электричка отправляется из Москвы. И неважно, куда.

В дрожащем тамбуре возникла щекотная дрожь под желудком, будто Сва ринулся, как в детстве, с крутой горы. Полупустой вагон с душным, сохранившимся за ночь жаром раскалённого металла, краски и пыли показался унылым продолжением города. Не сиделось на скамье, в гуле электромоторов. Вот-вот поезд дёрнется назад, скатится во тьму и с грохотом понесётся вспять по чёрным лабиринтам метро. Он закрыл глаза, дождался, когда с шипением захлопнутся двери и дрогнет пол. Глянул в окно. Медленно поплыли мимо вокзальные ларьки. С глаз долой отнесло усыпанный людьми перрон. Побежали прочь станционные постройки, за ними склады, нелепые строения, ремонтные депо.

Серо-зелёные травяные откосы, пыльные деревья, сохлые кусты в панике мчались назад. Прыгали по кромкам оврагов гаражи, отскакивали в сторону фасады домов, исчезали в просветах улиц автомобили, грохотали тени мостов. Всё летело вспять, притянутое неимоверной силой страшного города, а Сва удалялся от него с такой же силой и скоростью. Таяла власть подземелья. Необъятное словно сон, оно со зловещим умыслом называлось «метро», «метрополитен», выдавало себя то за «метра», то за «матерь города». Но в мёртвой утробе не было ничего материнского, там ничто не рождалось, только умирало. В детстве его поразил сумасшедший, он шагал по вагону и кричал, осеняя себя и других широкими крестами:

— Под могилами едем! Мертвецы воют, бесы кричат! В ад катимся, в ад!

Спустя много лет Сва не мог забыть эти крики, избавиться от привязчивых мыслей: «метро — нутро», «в метро мертво», «мертвополитен»…

Но теперь в глаза сияло небо, лучилось высокое солнце. Летящие линии сворачивались в радужные спирали, кружилась голова, мир захватывало весёлое неистовство. Наконец-то можно было до предела открыть глаза и проём пыльного окна со следами засохших дождей, вдохнуть тёплый ветер, запах гари и дорожной пыли. На остановках поезд впадал в короткий сон. Клевали носами немногие пассажиры, а снаружи… Сва выходил в тамбур и, оглушённый, проваливался в тишину. Вглядывался в негородское небо, в замысловатое кружение ласточек и едва живые от неземного покоя облака. В придорожных садах висели зелёные бусинки яблок, дрожала в жарком воздухе листва. Ушам чудился лай собак, крик петуха, треньканье велосипеда, медовое гудение шмеля. Когда двери с шипением отрезали очередной, сходу приросший к памяти кусок другой жизни, он морщился и вместе с железными створками закрывал веки. Долго в голове светилась картина — желтоватое поле с серыми свечками столбов, избы в зелёных живых кострах и пыльная дорога, криво прочерченная по земле.

В прокуренном тамбуре было пусто, от этого громыхало, трясло и шатало ещё сильнее. Тело билось в железной клетке, а мысли неудержимо неслись во все концы пространства. На странице прыгающего в руках блокнота появилась первая строчка:

В пути потерянное возвращается раньше, чем ты его находишь.

Опершись плечом о стенку, Сва нашёптывал себе:

— В это я верю. Я должен был уехать, скрыться от её сумасшествия. Разве не безумие — жгла себя наркотой и не думала, что станет матерью? Откуда такая уверенность: «Он будет здоров, Бог простит?» Это не вера, это крик отчаяния, самого слепого! А вдруг не простит? Потому-то я для неё и «совок», что усомниться посмел.

Он отвернулся от окна:

— Уколола, потому что самой больно стало. И страшно. Боится стать бесплодной, как Лави. Именно. Вера здесь не при чём. Хочет родить не из любви к ребёнку, а от страха — женского, врождённого. Ей всё равно, кто родится, вот в чём ужас. Я уехал, потому что теперь она ждёт вовсе не меня, а этого ребёнка. Значит, выхода, действительно, нет, только всё оставить — и дом и прежнюю жизнь. Вряд ли она простит, вряд ли даже записку мою прочтёт. Но всё-таки должна же она вернуться, хотя бы за вещами… Пусть тогда у меня и поселяется. А мне жить там, где дважды умирала любовь, невозможно. Надо просто ехать в никуда, идти до изнеможения, опять ехать… Мечтал создать семью, был уверен, что это просто, если любишь друг друга. Что ж, стану странником, как Одинокий. Но у него есть вера, а у меня, по сути, ничего. Лишь память о чуде. И необъяснимая надежда.

Эти мысли наслаивались, наползали из прежней жизни и пиявили изнутри. Заныло сердце, Сва прижался лбом к дверному стеклу и до предела выдохнул:

— Не сходить с ума, забыть о ней! Забыть всё-о! Забыться.

Через окно лилась в глаза зелёная река, становилась полем, лесом и не кончалась, ширилась, захватывала с собой, уносила из прошлого в настоящее. Нужно было лишь плыть в этой лёгкой, быстрой дорожной воде — без усилий, ни о чём не думая. Под солнцем в бесконечных колеях текли ручейки расплавленной стали. Немыслимыми миражами двигались за окнами пространства, наполовину залитые зеленью, наполовину синевой. Исчезли невзрачные городки с карточными домиками новостроек. То вблизи, то вдали мелькали стайки избушек, проплывали заросшие ивняком речки, полоски леса — над болотистым лугом, над жухлым золотом хлебных полей, над пятном ярко-жёлтой сурепки…

В вагоне Сва вновь уселся на скамью, уютно придвинулся к окну и долго разглядывал на своём стопнике — страничке, вырванной из школьного «Атласа СССР», — чёрные и красные прожилки дорог, дымчато-голубые дали морей, древние эллинские родинки Феодосии, Севастополя, Евпатории и кавказский берег с манящим городом Сочи — сладко-фруктовым, тающим во рту.

— Калуга, Сухиничи, Брянск, а там, как-нибудь доберусь до моря, — сам собой намечался маршрут.

К дороге он привык мгновенно, как привыкают к свежему воздуху, летнему теплу, здоровью после болезни. Попал в невидимое русло, его подхватило и понесло над землёй. Всё, что в полусне являлось минувшей зимой, посреди ночной тоски, опять возникло перед глазами — близкое, равнодушно-ласковое море, белые зазубрины гор, затопленные солнцем города, набережные, полные загорелых медлительных людей, увитые зеленью дома, базары с грудами фруктов, гортанными криками и жгучими взглядами прожжённых торгашей. Сва замечтался, вынул блокнот:

Свободу рождает пространство, а не время. Нужно каждый день мысленно уходить вдаль, готовить ум и душу к странствию в беспредельном. Нас приучили жить неподвижно, словно растения, не проходить, не проживать жизнь, а простаивать, просиживать, пролёживать. Свобода — путь между хаосом и пустотой, прорыв веры за пределы привычного мира.

После нескольких затяжных прыжков от полустанка к полустанку, электричка надолго замерла у высокой платформы. Сва выглянул из вагона и с облегчением вздохнул:

— Конечная… Обошлось без контролёров. Но это лишь начало, а чтобы ехать дальше придётся просить и упрашивать — всех подряд. Просят же милостыню, кто на хлеб, кто на вино, кто на что. А я буду просить на лечение больного сердца, на исцеление дорогой.

Внутри взрыва

Было далеко за полдень. Ближайшая электричка до Калуги отправлялась через полтора часа. В здании маленькой станции спасались от жары костыльный инвалид и две старухи в чёрных платках. С улицы через открытую дверь на перрон опасливо вышагивали куры и опять уходили, как пассажирки в ожидании поезда. У выхода в город доверчиво спал пьяный, головой на нижней ступеньке крыльца. Сва глянул на устремлённые в заоблачную вечность недвижные стрелки станционных часов, пересёк асфальтовую площадь с разъезженными до земли дырами, осмотрел вблизи крупный висячий замок магазинной двери, загаженный бетонный загончик автобусной остановки, шагающую точку в просвете единственной нескончаемой улицы и повернул назад.

— Растёкшееся время. Как у Дали, но на местный манер, — проплыла унылая мысль. — Сейчас отлив. А начнётся здесь когда-нибудь прилив? Сегодня, через год или через век?

Находиться дольше в этом гиблом месте было невозможно. Замрёшь на ходу, пропадёшь в висячей пыли, сгинешь за слепым домовым окошком, прирастёшь пьяной мордой к земле… Сва давно догадывался: стоит покинуть Москву или Питер, и пространство жизни быстро обрывается. От столиц до самых до окраин лишь коробятся унылые поселения, где расставлены кое-как детские кубики домов, да вдоль улиц приклеены от скуки цепочки картонных деревьев и зеленые лоскутки газонов. А дальше, среди убогих деревень, вырубленных лесов, развороченных котлованов, старинных, затопленных в морях глупости городов и сёл, тоскует никому не нужная, полуживая, замученная ударными стройками и вечным холодом природа. Нужно ли куда-то ехать по грустной, везде одинаковой стране и, в конце концов, пропасть от тоски? Не лучше ли как можно быстрее отсюда исчезнуть в другие края? Либо как Одинокий, не глядя по сторонам, идти от земли к небу и бесследно в нём раствориться?

Станционный перрон показался Сва причалом для отплытия в иную страну. Близко, всего через две колеи, стояли товарные составы — бурые полувагоны с песком, брёвнами, горбылём, углем, открытые платформы с железными контейнерами, жирно-лоснящиеся нефтяные цистерны, пустые пульманы с насквозь раздвинутыми дверями, через которые виднелся следующий состав, а за ним угадывался третий. Там тихо плыл и погромыхивал какой-то товарняк. Потом в противоположную сторону дёрнулся ближний состав. Рвануло ветром в лицо. По основному пути с отрывистым лаем и подвыванием пролетел к Москве зелёноватый скорый, просверкала летящая россыпь окон: «Москва-Одесса». Очнулась после очумелого сна товарная станция. Сладостно ревя, куда-то понёсся одинокий тепловоз. Вслед за скорым неспешно и гулко покатил мимо длинный порожняк.

И тут Сва осенило: не ждать никакой электрички, сесть на первый же товарный поезд и умчаться прочь. Один огромный, многодневный прыжок, и в сияющих тёплых краях вспыхнет настоящая, вольная жизнь! Товарняк исчез, но его продолжала терзать сумасшедшая мысль. Он вскинул сумарь на плечо, шагнул к краю перрона и прыгнул, словно в море. Сверкнули рельсы, ослепило сияющее марево. В несколько рывков Сва очутился на узкой площадке ближайшего полувагона, перемахнул её, спрыгнул на чёрный гравий между другими составами и осмотрелся. Тихо и тревожно пахло нагретыми шпалами, торфяной пылью и горелой смазкой от покрытых копотью колёсных букс. Это был умопомрачительный, сразу и навсегда узнанный запах свободы.

Дальше он действовал по наитию. В щели между бортами застывших вагонов шла узкая дорожка, протоптанная обходчиками, он двинулся по ней к жёлтой блёстке семафора. В голове состава небрежно спросил у рабочего, когда пойдёт товарняк в сторону Брянска. Тот повернул к нему серое шахтёрское лицо, безразлично кивнул на соседний поезд:

— Вон сборный стоит! Минут через десять двинется.

— Спасибо, дядь, — резко, не по-городскому бросил Сва в ответ.

— Чё, ехать собрался? — обходчик глянул на его линялые джинсы и старый сине-зелёный свитер.

— Да, надо вот…

— Коли надо, ближе к тепловозу садись. Вон, где доски! А то пылью всего как есть засыпет. Там, посерёдке, четыре полувагона с углём, а потом песок до самого хвоста.

Сказал это, будто речь шла о поездке на городском трамвае, и вновь двинулся вдоль состава, ловко застучал молоточком. Сва вскарабкался по боковым скобам в полувагон, спрыгнул на груду горбыля и ещё ниже, на кучу щепок и коры. От края досок, туго стянутых железными жгутами, до торца вагона оставалось больше метра:

— Какой комфорт, хоть сиди, хоть лежи. И запах чудесный…

Сва блаженствовал на древесной трухе и впервые пробовал странствие на вкус — остатки варёной картошки и домашние бутерброды с сыром мгновенно и бесследно таяли во рту, оставляя лёгкий привкус пыли. Когда оглушительный грохот прокатился через голову и пронёсся вдоль поезда, а вагон дрогнул и, разгоняясь грубыми толчками, устремился вперёд, Сва охватила хмельная, радость. Он снял с шеи платок, повязал наподобие косынки, приподнялся на досках, ухватился за борт и прикрыл глаза от воздушной волны. Тяжёлый тёплый воздух с примесью дизельного дыма, окалины и пыли шевельнул губы, заполнил рот и грудь. Вместе поездом двинулась и ещё быстрее понеслась в неизвестность жизнь.

Солнце спускалось к закату, и всё пространство справа от дороги ослепительно полыхало. Лесистые взгорки, придорожные столбы, полустанки, крыши деревенских домов неслись мимо, объятые огнём. С шелестящим свистом поезд летел над высоким откосом, и Сва не видел земли, лишь горящие чёрно-зелёные верхушки деревьев. Просияла излучина реки, отблески солнца резанули по глазам. С прерывистым рёвом и стальными ударами пролетели мимо угловатые фермы железнодорожного моста.

Непрерывным потоком рушилась на голову неслыханная музыка — звучало железо, играющее само с собой. Вагоны остервенело изображали жёсткий дэнс, дергались в шейке, срывались в твист и немыслимую чечётку, подпрыгивали в рок-н-ролле, шатались от рэг-тайма. Танец крезанутого металла — до мгновенных провалов сознания, до чёрных вспышек безумия! В уши били чеканные удары и железные дроби из «Моби Дика», резко ломали ритм хардовые перестуки колёс, пронзительно скрежетал гигантский синтезатор. Всё сильнее давил могучий грохот, в нём бесследно исчезала вся наивная, придуманная человеком игра в звуки — такая послушная, совсем ручная рок-музыка. Чудовищный поезд, истинный исполнитель рока, летел над судьбой, уходил в бесконечный отрыв.

— Это и есть «белый шум», — мелькало в мозгу, — громоподобная, оглушительная даосская тишина. Движение останавливает время. Жизнь продолжается по другим законам, и если их понять, принять всем существом, окажешься в безмолвии полного покоя, живой пылинкой замрёшь в неподвижной точке — в сердцевине летящего взрыва.

Сва улёгся на жёстких досках, положил сумарь под голову и полетел вперёд, возносясь в синий, меркнущий простор. Медленно распахивалось ввысь и вширь, неслось навстречу пространство. Вверху проступала небесная темень, темя мира раскрывалось на землёй, тьма вечная зияла в глаза. Он пытался отыскать в движении точку покоя, смотрел, как из небытия появляются звёзды и повисают в вышине…

Неведомо, сколько времени Сва мчался по невидимой дороге — внутрь себя. В полусне чувствовал, как состав, дёргаясь от нетерпения, набирал скорость и опять сбавлял ход. Слышалось сложное биение машинного сердца, чёткие, прерывистые ритмы. Поверх ударов, осыпей безжалостных звуков, медленных скрежетов-вскриков угадывались далёкие мелодии — «Флойды», «Цепеллины», «Йес», «Дженезис». Да, они умели превращать музыку в свободу, в движение по краю бездны. Шипели тормоза, размеренно покачивался из стороны в сторону вагон, встречный воздух нёс запахи ночи, сонно катились колёса, медленно, с перерывами стучали по рельсам: стык — стук, стык — стук. Звуки бесконечного странствия уносили в иную жизнь, новую от начала до конца.

Поезд рванул вперёд с такой силой, что Сва мгновенно очнулся. Подождал, пока разлетятся перед глазами радужные солнца, и привстал на досках. С грохотом и стонами измученной стали поезд мчался мимо погасающего заката. Островерхие ели терзали край позолоченного облака, хлестали небо высоковольтные линии, вскрикивали и бросались под колёса мелкие мосты, обмирали оглушённые станции, на длинных поворотах шипело и скрежетало железо. Поля, луга, кромки лесов ловили остывший свет солнца. Едва различимая розоватая река впадала в бледный закат, а рядом с дорогой все краски и линии сливались в реющие чёрные полосы. Воздушная река неслась над головой, омывала лицо, восторженная небесная пустота заполняла всё вокруг. Только сейчас Сва понял, что этот нескончаемый, незнакомый простор — страна, о существовании которой он не подозревал. Мучался, проклиная всё на свете, в краю несчастья, где случайно родился. Изнывал в каменном кругороде и не подозревал, что есть это бездонное небо и эта ликующая даль.

— Будущее рождается в миг восторга! — мысленно кричал он сквозь грохот: — Юность летит через мир и отовсюду берёт силы! Нет страха, есть только любовь!

Заново рождалась и стремительно росла душа. И вдруг взлетело, затрепетало в вышине сердце:

— Что со мной? Словно ещё не жил, никогда не видел эту землю, это небо. Здесь я — везде. Смотреть вокруг до слепоты, дышать этим воздухом, кричать от немыслимой радости. Не знал я о таком счастье — стать глазами, устремлёнными ввысь, взглядом, летящим до края земли. Быть твоим странником, страна, дальником твоих далей, малым словом, мимолётной мыслью, мигом нескончаемой жизни.

Приземление

Дважды грохнули вагонные буфера, свистящий шум заложил уши и понёс сизую гарь от раскалённых букс. В бешеном ритме отработали железные ударники, несколько раз пронзительно скрежетнули тормоза. Грохот бега сменился тяжёлым гулом и замедляющимся перестуком, справа и слева замелькали товарные вагоны. Наконец, поезд тряхнуло в последний раз, и всё смолкло. Тишина сдавила голову, словно опять вобрала в себя все немыслимые шумы. Впереди, в просвете между товарняками, Сва разглядел злобный красный глазок семафора. Звёздное небо было подсвечено заревом станционных прожекторов, слышались мелкие свистки маневрового тепловоза, далёкие сшибки вагонов. Звонко и чётко постукивали молотки обходчиков.

— Вагонники, отправляем с седьмого! С седьмого отправляем! — женский голос раскатисто прокричал из динамиков.

По обе стороны стыли цистерны, пульманы, кучи щебня в полувагонах, платформы с бетонными плитами, пыльно-белые рефрижераторы. Голова была ясная, будто Сва проспал целую ночь.

— Это Брянск или Сухиничи? Неважно, в конце концов… Надо вылезать и искать ночлег.

Обходчики прошли мимо. По радио полуженский грубый голос в третий раз отсылал состав с седьмого пути, уже вместе с вагонниками, добавляя к словам тонущие в шорохе динамиков, но вполне внятные мужские восклицания. Сва перемахнул через борт вагона, спустился по наружным скобам и спрыгнул на землю. Пошатываясь и на ходу разминая избитое тело, притягиваемый невещественным светом синих путевых огней, двинулся к станции.

В зале ожидания свет был погашен. Буфета, конечно, не было. Часы показывали семь часов — то ли вечера, то ли утра, окошко кассы было наглухо закрыто. И тут ему повезло. Всё решилось за один миг. Выйдя на пустой перрон, он увидел сплотку из двух облезлых пассажирских вагонов и крошечный тепловоз, дрожавший в облаке дизельной гари. Было неясно, куда направлялся этот поезд, но в голову пришла простая мысль:

— Это же местный. Приеду куда-нибудь к утру, а заодно отосплюсь.

В тёмном допотопном вагоне места были только общие — открытые купе с голыми деревянными полками в три яруса. Такие вагоны показывали в старых кинофильмах — дореволюционный третий класс. В одном из отсеков шевельнулся распростёртый на нижней скамье человек в телогрейке и керзовых сапогах, далеко выступавших в проход. Все остальные купе были пусты и пахли многолетней пылью. Сва устроился в конце прохода, положил сумарь под голову, не разуваясь, растянулся на жестком дереве и с наслаждением закрыл глаза. Засыпая, успел почувствовать, как вагон осторожно дрогнул, потом ещё раз. Через закрытые веки медленно проплыли огни, после паузы мелькнули другие. Дробно перестукнули колёса, и начал отсчитывать такт далёкий часовой маятник. Неведомая станция, едва возникнув, исчезла в небытии.

Ничего не понимая, он вскочил и тут же осел на скамью. Кто-то продолжал жёстко трясти его за плечо, а глаза слепли от бело-радужных огней.

— Куда едешь? Билет есть? — хамский голос доносился прямо из середины светового шара.

Поезд тихо покачивался, весело пристукивал колёсами.

— Я… я до конечной еду, — с трудом выговорил Сва осмысленную фразу.

— Билет есть?

— Нет, — он прикрыл лицо от фонаря.

— Тогда штраф плати! — истязал голос, но казался ненастоящим. — А то ссажу на полустанке, будешь до утра в траве куковать.

— Как платить-то, если нечем? Вы уж простите. Я лучше в траве переночую, — его голос также казался чужим, жалобным и совсем пропащим.

— В траве он переночует… Ладно, давай, сколько есть! Что в сумке везёшь?

Сва молча высыпал содержимое на столик рядом с собой. Ксив-ник с документами и мелочью остался на груди под свитером:

— Вот, смотрите.

— Вижу барахло твоё, — недовольный голос потерял басовитость. — Ладно, на узловой ссажу. Там отоспишься. В траве.

Безмерная чёрная спина загородила свет и отступила в проход. Сва ощупью собрал вещи и опять откинулся на скамью. Он ждал разговора контролёра с обладателем керзовых сапог в соседнем купе, но так и не дождался. Пахло чердаком, скрипели дощатые переборки, безмятежно стучали под полом колёса, бледные огни бежали по стенам. Плыли, расплывались в голове мысли:

— Жаль, что ссадит. Ехать бы и ехать, чтобы ночь не кончалась и этот поезд никогда не останавливался. Будто катишься назад во времени. Заснёшь, а вместо тебя где-нибудь в дореволюционной глухомани проснётся другой человек — уже не я, а студент императорского университета или чудаковатый бродяга из разночинцев, а может, нищий странник из крестьян…

После многочасовой гонки на товарняке уют старого вагона завораживал. Сладко мутилось в голове: правда ли он проснулся этим утром ещё у себя дома? Быть того не может! Непонятно только, как оказался здесь, на жёсткой, отполированной тысячами тел скамье, в мерно качающемся поезде и едет, едет неведомо куда. В неизвестный мир, где простор лечит душу. Пусть Лю ушла, вся горечь осталась там, в проклятом городе. И ничего, кроме надежды, у него теперь за душой нет. Потому и обломилось контролёру.

— Вставай, приехали! — опять ему светили в глаза огненным шаром и расталкивали, как пьяного.

Сва, пошатываясь, вышел в тамбур и вгляделся в сероватую муть над горизонтом.

— Это что за станция?

— Слезай, говорю, приехал!

— А сколько времени, не скажете?

— Зачем тебе время-то? Утром, на пятичасовом дальше покатишь, — неохотно проговорила спина.

Поезд сбавлял ход, рядом в воздухе рассеивалась тяжкая водочная отдышка. Сва так и не разглядел лицо проводника. Не дожидаясь остановки, его мучитель настежь открыл дверь вагона и вернулся внутрь. Он постоял на подножке, спрыгнул на низкий, хрупнувший шлаком перрон и осмотрелся. На углу станционного домика горела и почти ничего не освещала голая лампочка. Издалека магнитили глаза синие низкие путевые огни, а над головой, не мерцая, светили звёзды. В остывшем воздухе пахло полынью и, словно на полуденном лугу, совсем близко стрекотал одинокий кузнечик. Двухвагонная сплотка с маленькими тёмными окошками бесшумно отъезжала в недоступное царское прошлое. Задняя дверь так и осталась открытой, а красный огонёк над одним из буферов долго не исчезал во тьме. Сва поднялся по ступенькам и шагнул в гулкий мрак. Внутри было пусто, пахло отсыревшей печкой, как в избе. Ладонью он нашарил скамью для пассажиров, улёгся и мгновенно заснул.

н. Недогород

Светало, а казалось, что проспал он целую ночь. Охваченное световым ореолом депо виднелось через зябкий туман в километре от мёртвого полустанка. Обходчики рассказали, что столовая там работает круглосуточно, как и всё на железной дороге. В пустынном зале около раздачи звучали немногие голоса, под потолком горели в полнакала лампы с жестяными абажурами, через сводчатые окна театральной подсветкой пробивался сиреневый рассвет. Пахло едой. Ни разу в жизни Сва не завтракал, вернее, не обедал так рано. Начал с борща, из которого выкинул мясо, съел салат из квашеной капусты, двойную порцию гречки, выпил стакан липко-сладкого кофейного пойла с булочкой. И всего за тридцать две копейки. Да-а, это не Москва!

За столиком в углу сидели рабочие в засаленных синих комбинезонах. Оттуда звучал квартет сильно разбавленных алкоголем голосов:

— Чупа, ёштваю…

— Ичо?

— Аятегрю!

— Тыбль…

— Врубись!

— Ямугрю…

— Бёнть…

— Ягрю…

— Тыпоол?

— Нупоол…

— Ёштваю!

— Атечо?

— Чересчо!

— Ичо?

— Чупа, ятегрю…

Лица их были замызганы словно колода карт, они вяло перебрасывались звуками, ручеёк пьяного тупояза тёк в уши, не оскудевая и ни на миг не прерываясь человеческой речью. Сва сел так, чтобы его не было видно, отодвинул в сторону пустые тарелки и откинулся на спинку стула, покусывая авторучку. Затрёпанный в первый же день блокнот лежал рядом:

Язык затоптан, затолкан в первобытную заумь. Все слова захватаны, пахнут рвотой, помоями, дерьмом, затёртыми денежными бумажками…

Но золото не гниёт. Каждое слово нужно отмыть, разгладить, разглядеть, в мире потерянного смысла отыскать родной язык.

Однажды кто-нибудь ужаснётся от происходящего, вспомнит былую речь и напишет о главном, без чего так быстро и легко гибнет жизнь — о любви, свободе и вере.

Язык представился Сва древней дорогой для странствующих слов. Парящий разум находил в нём небо, невыразимое — великую глубь. Но по сторонам, на обочинах речи, толпами сидели слепорожденные и весело бросали вверх ошмётки грязи. И было ясно, что идти мимо них придётся всю жизнь.

Матовое небо за стеклом окончательно налилось дневным светом. Прежде чем на новом товарняке двинуть дальше, к морю и теплу, Сва решил купить на дорогу какой-нибудь еды. Ноги, руки и спина ныли от вчерашней поездки, а в груди холодела грусть. Глухомань — ну и слово! — заманивает и глушит… Даже опустив глаза, боковым зрением он узнавал с полувзора, как нечто давно знакомое, несчастное селение, где всё полуразрушено или недостроено, где дома кажутся временным пристанищем на краткой остановке между рождением и смертью, где нелепость жизни так и лезет в глаза — родиться, жениться, вусмерть напиться, замертво свалиться. На обочинах улицы валялась недобитая посуда, недогрызенные собаками кости, недогнившие брёвна, недоломанные вещи, недокуренные папиросы, недотлевший сор… Его тоски никто не замечал, и Сва старался никого не замечать, лишь стискивал зубы, жалея, что сразу, голодным и счастливым, не умчался в ослепительную южную даль.

В этом захолустье всё было ясно до боли. Длинная избяная улица. Перекрёсток с тремя двухэтажными домами — кирпичный низ, бревенчатый верх, осыпавшиеся резные наличники — остатки купеческого прошлого. С тех пор здесь никто ничего не строил — заборы, хибары и сараи не в счёт. Здесь только яростно крушили и по лености оставляли недорушенное. И точно, за поворотом, среди кустов бузины, возникли руины церкви с оконными провалами, травой на карнизах и железным скелетом купола. Рядом, как и полагается — райком партии из силикатного кирпича, с флагом на крыше и отделением милиции во флигеле. Где-то неподалёку должен быть мост через речку — притихшую, загаженную, мелко униженную, никому не нужную. И, разумеется, за мостом тянется в гору, виляет и колдобится мимо заборов и огородов пыльная дорога в совхозные поля.

— Всё, хватит с меня! Не буду искать никакой еды. Бежать как можно быстрей из этого недогорода, который никогда не станет другим.

Сва ускорил шаги, подошёл к первому встречному:

— Не подскажете, как пройти к железнодорожному депо, чтобы не через весь посёлок тащиться? Есть прямая дорога?

Мужик в заношенной кепке, с тоскующим взглядом давно пьющего человека остановился и положил на дорогу похрюкивающий мешок.

— Ну… Ты, эта, валяй тада мима кладбищи. Дарога-та у нас тут адна… Щас за мастом сварачивай и па наречной. Там церкву увидишь, ат ниё дуй напрямки мима кладбищи, ага. Патом тропкай скрось лисок. Прям в дыпо и пападёшь, ни прамахнёсси.

— А далеко идти, не скажете? — попытался представить он свой путь.

— Киламетра два. Чё, заблудилси? В трёх саснах… — ухмыльнулся мужик. — Глижу, ни здешний.

— Да, со станции иду. Еды какой-нибудь хотел найти на дорогу. Буханку хлеба хоть.

— Хх-е! В нашим магазини хлебам-солью ни всихда нарот встричають, а как пападёшь. Вон он, вишь, третий дом! — мужик махнул рукой в сторону. — А чиво другова ни ищи, врас па сваим расходица. Ну, бывай!

Он повернулся и нетвёрдым шагом продолжил путь, мешок недовольно похрюкивал и шевелился на его спине. Сва проводил мужика долгим взглядом, присел у дороги и, кусая губы, застыл с блокнотом в руке:

Недогород. Сколько таких в этой недостране, чудовищным обманом возникшей на месте России? Сам собой или как-то иначе завёлся в ней недонарод и зажил нелепой недожизнью, ничего не доделывая, не достраивая, не додумывая, недопонимая, всегда недоговаривая, всех недолюбливая, недоедая, не доживая. И на всех этих, недалёких и неблизких, невольных и недовольных, недоверчивых, не дорастающих до самих себя людей — на всех нас остался один лишь Бог и горстка верующих. И неведомо, что у нас впереди.

Куполок церкви Сва увидел издалека. Кладбище начиналось сразу за оградой, дорога уходила мимо, в поля и лес, из-за которого доносился шум далёких поездов. Смотреть тут было не на что. Крашеные охрой купол и крест скорбно темнели, со всех сторон церквушка была обшита подгнившими от времени досками и кусками фанеры. Рядом начинались могилы — обелиски с красными звёздами, цементные доски с выцветшими фотографиями и, будто с горя, кое-как сляпанные кресты. Но на дворе шла безмятежная тихая жизнь — летали капустницы, стрекотали и попархивали кузнечики, млела под солнцем пахучая низкая трава с россыпями розоватой кашки и жёлтых плешек пижмы.

— Ты что тут ищешь? — услышал Сва голос и вздрогнул.

Бородатый коренастый мужичок средних лет неслышно шёл к нему от низкой бревенчатой избы, скрытой в кустах сирени.

— Хотел на вашу церковь взглянуть, — нехотя, настороженно произнёс Сва. — А что, нельзя?

— Ты кто будешь-то? — заколебался бородач.

— Я студент, из Москвы. Случайно тут…

— Студент, да ещё из Москвы? — он вдруг широко улыбнулся. — Ну, смотри. Храм открыт, отпевание у нас было.

Мужичок распахнул обшитую железом двустворчатую дверь. Сва вовсе не собирался заходить внутрь, но поневоле перешагнул порог. В душном полумраке висела смолистая дымка, стоялый воздух кружил голову. Маленькие оконца с избяными занавесками лучились от солнца, по стенам виднелось несколько икон покрытых полотенцами и бумажными цветами. Росписи на стенах и низком плоском потолке, крашеный маленький иконостас — всё было наивно-жалкое, розово-голубое.

— Игрушечная, детская вера. Не понимаю, о каком изумлении говорил Одинокий? — мелькнуло в голове. — Чему тут изумляться?

Сва приблизился к алтарю, вгляделся в угольки глаз на ликах святых и попятился к выходу. И вдруг под куполом порхнула и заметалась птичка, стукнулась в слуховое оконце и опять затаилась.

— Ну что, повидал наш храм? — неспешно спросил на выходе бородач, затворил дверь на засов и висячий замок.

— Маленькая у вас церквушка, — вежливо обернулся Сва. — Птичка там живёт. Помолиться будто залетела, прямо как в сказке.

— Это я вчера окошки под кумполом поправлял, красил. Она, видать, и запорхнула. Жара спадёт, вечерком опять туда полезу, раму выставлю, вылетит, куда денется, — бородач смотрел приветливо, с любопытством. — Старухи наши разошлись с отпевания, а она, ишь, слетела и давай крошки на кануне клевать. Псаломщица рядом стояла — совсем заворожилась. Говорит, покойницы душа прилетала, весть подавала.

Сва усмехнулся, и ему вдруг захотелось поговорить. Таких людей он никогда не видел: синяя выцветшая рубашка под горло, серые стриповые брюки и заношенные сапоги. Если бы не чёрная с рыжиной борода и не длинные с проседью волосы, он походил бы на поселкового шофёра, совхозного рабочего или деревенского мужика, случайно оказавшегося трезвым.

Бородач что-то почувствовал, многозначительно сузил глаза, оглядел Сва с ног до головы:

— А ты крещёный? В Бога-то веришь?

— Крещёный, — с готовностью ответил он, — в детстве ещё.

— Ну, коли так… Я тут сторож церковный и чтец. Звать меня Пётр. А тебя как величать?

— Сва, то есть, Сева.

— Стало быть, Всеволод. И чего ж ты к нам пожаловал? — чуть подождал и протянул с понимающим видом: — Говоришь, случайно. Нет, брат, в случай я не верю. Подожди чуток, ограду запру. Не спешишь? А то пойдём ко мне, чайку попьём, потолкуем. Я тут рядом живу.

Всё сложилось на удивление просто, и у Сва проплыла по лицу улыбка.

Пустынные улочки томила утренняя, густая и жгучая, августовская жара. Лицо Петра покрылось мелкой банной испариной, мятая парусиновая шляпа сползла на затылок. Между оцепенелыми домишками в высокой полыни прятались от солнца стайки кур. Посреди улочек тянулись засохшие с весны колеи тракторных колёс, у заборов, среди пыльного подорожника, мелкой ромашки и гусиного гороха, вилась тропка в одну ступню и покоились бездомные вещи, покорно ставшие мусором: детский велосипед с одним колесом, искарёженная неведомой силой железная бочка, чайник без крышки, похожий на тыкву проколотый детский мяч, у забора в травянистой яме ничком лежал растерзанный холодильник… «Сталкер в деревне», — щурился Сва вокруг. — И весь городишко такой. Одно неясно, мусор — это признак жизни или смерти?»

Было от чего придти в уныние, но лицо Петра невозмутимо розовело и сочилось бисерной влагой.

Чудак-человек

— Уф, вот и дошли, — он шагнул в палисадник без калитки и обернулся на Сва. — Заходи, гостем будешь!

Двор, крытый дранкой сарай, полусгнившая собачья будка и несколько старых разлапистых яблонь — всё сплошь заросло исполинской крапивой, непроходимым пустырником, полынью, было опутано повителью и покрыто золотящимися нитями паутины. К некрашеной, с чернью на углах избе вели редкие следы ног на примятой траве. Ставни наглухо закрывали окна. Перед ними цвело несколько одичавших багровых георгинов. Пётр поймал его взгляд и толкнул незапертую дверь в сени:

— Хозяйства я уж давно не веду. И времени нет и ни к чему мне. В темноте пахло дровами и плесенью, через стену косо проникали полосы солнечных лучей. В невидимой двери хрустнул замок, она по-девичьи взвизгнула и распахнулась. Хозяин зажёг свет и слегка подтолкнул его вперёд:

— Я больше в сторожке обретаюсь, при храме. Вчера заглядывал кота покормить, да он летом домой не приходит. У меня кот — странник, храм посещать любит, на службах бывает, сидит на паперти, — улыбнулся он в пространство, где в это время странствовал его кот.

Под тусклой лампочкой без абажура стоял у окна квадратный стол со стёртой добела клеёнкой. Половину его занимали стопки книг в старых тёмных переплётах, тускнел медный подсвечник с оплывшим огарком, стояла пара чайных бокалов, банка лилового варенья с утонувшей ложкой, электрический чайник, тарелка с кусками сохлого хлеба, баранками и карамельками в цветастых бумажках.

— Садись. Парит-то как! — Пётр осушил кружку с недопитым чаем, тряхнул остатками воды в чайнике, звякнул ведром и вышел на улицу. — Пойду водицы наберу, а ты остудись пока. Тут у меня прохлада.

Сва сел к столу на единственную табуретку и удивлённо огляделся. У стены возвышался на чурбаках топчан с холщовым тюфяком, свёрткой ватного одеяла вместо подушки и сбитым к стене овчинным тулупом. Печка-голландка была обмазана глиной, кренился вбок шкаф с одной дверцей, виднелись полки с тряпьём, а внизу — со старыми сапогами, валенками и калошами. Остальная часть комнаты была забита дровами, часть поленьев рухнула в полумрак кухни.

— Ну, и аскет! — поморгал Сва. — Таких я не встречал.

Над топчаном висела дощатая полка, уставленная картонными иконками, лежали свечные огарки и две огромные книги в пересохших кожаных переплётах. В углу висела тёмная икона с оправой из конфетной фольги, перед ней — стеклянная лампадка с полуживой розовой искрой.

Сва просмотрел обложки книг на столе: «Творения Иоанна Златоуста», «Жития святых», «Живописная Россия. Том второй», «Православный Катехизис», журнал «Нива» за 1908 год… Понял, почему у хозяина дома особенная, немужицкая речь — от многочтения.

Вошёл Пётр с ведром воды и сходу начал:

— Вот, книги! С божьей помощью достаю иногда.

— Редкие, где ж такие продаются? — удивлённо поднял брови Сва.

— Таких ты нигде не купишь, — ответил Пётр и ухмыльнулся. — По людям добрым собираю. Иные сами в храм приносят, а кто и по пьянке продаёт. Такой народ у нас… Гляди-ка! — он хлопнул себя по лбу. — Лампадку вчера забыл. Во, башка дурная! Так и дом сгорит, Господи, помилуй!

Вздохнул и перекрестился.

Необычный они пили чай. С каменными, долго размокавшими баранками, намертво прилипшими к обёртке карамельками и плесневелым хлебом, намазанным вареньем. Потом появились забытые картофелины в мундире, луковица и малосольные огурцы. Заварку Пётр сыпал из пачки прямо в кружки и доливал кипятком.

И разговор у них начался будто с середины:

— Ну, а как ты уверовал-то? — шумно отхлебнул Пётр.

— Как уверовал? — смутился Сва.

— Да, как веру-то христову обрёл?

— Да, как вам сказать… — уклончиво ответил Сва. — Не расскажешь. Надо подумать…

— Ты, брат, как я раньше был, — он улыбнулся сквозь благостно прижмуренные глаза: — О Боге не думал, у меня жена заместо Бога была. Партейная, чуть что, рычала на меня. Один раз пристала: «Давай у матери твоей закуток повычистим к ноябрьским. Всех богов её уберём. Они мне, говорит, давно глаза мозолят.» Я ни в какую. Мать-то я любил, а Бога не любил, не знал о Боге ничего, кроме молитвы богородичной — запомнилась от матери.

— А сейчас что вы о Боге знаете?

— Что знаю-то? Скажу… — Пётр прищурился. — Он весь мир создал. И нас с тобой. И всех любит, как родной отец. А мы ничего не видим и не разумеем.

— Как же вы верите в невидимого Бога? Он где?

— Бог, если хочешь знать, везде. А лучше сказать, где благодать, там и Бог.

— А что такое благодать?

— Это… хм, — Пётр посветлел лицом, поискал глазами на потолке и по стенам, — это, брат, когда на душе у человека легко, радостно. И всё вокруг тихо, весело, красиво, — медленно прогладил бороду, помолчал. — Нет, не расскажешь. Когда благодать найдёт, ничего тебе не надо. О еде-питье, обо всём забываешь. Пойдешь, например, в лес или в поле, а там — как в храме. И шелохнуться, и дыхнуть не можешь. Сердце звенит колокольчиком, сладко так. Или тут сидишь, книгу читаешь божественную. Вот они, книги-то! И каждое словечко душу тебе ласкает. Полстраницы прочту и замлею, словно меня нежит кто. От жены, от матери такой ласки не знал. Дочурку свою сколько раз тут видел, близко-близко, и мать-покойницу. И жену тоже. Обниму её и спрошу: «Что ж ты меня бросила? И дочку малую увела? Хорошо ведь поначалу мы жили…» Сижу тут иногда, как во сне. Два раза про службу забывал, по грехам своим, потому и перебрался в сторожку.

У Сва от его слов печально дрогнуло в груди: «Ведь он счастлив, этот блаженный. Одиночка, живёт в убожестве. А тихо, просто с ним». Он закрыл глаза и плыл куда-то в избяной тишине, в леса, луга, под ласковое небо, в душную сине-розовую церквушку и дальше — туда, где витает неведомая благодать.

От книг на столе исходил горьковатый старческий запах, они лежали вместо еды, рядом горела свечка. Через закрытые ставни слепящими нитями проникало солнце, один из выпавших сучков походил на язычок пламени и полыхал, затопленный светом. Казалось, он, да огонёк свечи — отверстия в иной мир, находящийся рядом, полный вечного сияния.

— У вас лампочка перегорела, — спохватился Сва.

— Не, это я погасил. Со свечкой лучше. Я и книги со свечкой читаю, как в храме. Благодать… — он замолчал, задумался, замер, глядя на огонёк.

Через закрытое окно слабо веяло зноем, в спину наплывала прохлада из тёмных углов, тянуло лесными запахами от дровяных полениц, в них светились гнилушки. По стенам и потолку поплясывали медленные тени.

— А приехал сюда к родне что ли?

Глаза Петра казались то ли детскими, то ли девичьими.

— Нет, получилось так. С местного поезда меня среди ночи ссадили, на полустанке вашем ночевал.

— А чего из дома уехал?

— Так… С невестой расстались. Тяжело стало, вот и уехал.

Пётр осторожно вздохнул, взгляд его надолго притянулся к свечке.

— Уехал… Да-а, знаю я горе такое. Когда жена с дочкой ушла, тоже ходил-бродил днями целыми, не помню где… Давай-ка ещё чайку! Свежего заварю, со смородинным листом. В Москве-то у вас так не пьют, а?

— Не пьют, — борясь с печалью, согласился Сва.

Пётр встал, застыл с чайником в руке:

— Вот, значит, и пошёл ты по свету бродить. А ты спроси свою душу, чего она ищет? Она утешения ищет, — он помедлил. — Да, может, к лучшему, что ушла? Маялся бы ты с ней, как я со своей. Смекай, а если это тебя Бог призывает? На монашеский путь? Я бы давно в монастырь подался, да у нас их всего ничего на всю страну, не пристроишься. Вот мне и благословили — живи как монах, но в миру. Я и живу, радуюсь. У нас всегда так, горе придёт — и в тоску. А чего тосковать? Бога просить надо, чтобы на путь истинный наставил. Судьба наша такая, перед Богом плакать: «Помоги, утешь!» И утешит. Вот, гляди, меня-то как утешил, от могилы спас. Я, по неверию своему, так и спился бы — сильно подмывало. Но мать-покойница отмолила. Так и живу теперь при храме, и не тянет больше к водке-то. Слава Богу! Подожди, где-то у меня ещё заварка оставалась…

Коммунизменность и её обитатели

Сва опустил голову и закрыл лицо, чувствуя набегавшую и отходившую тоску. Мучительно было слышать — почти про себя — от какого-то тёмного мужичка. Он шуршал пачкой чая, плескал водой и продолжал тихим церковным голосом:

— В пути, брат, много чего открывается. Смекай, слышь? — взгляд проник прямо в глаза: — Есть путники, пешеходы, кто по своим делам туда-сюда шастают. Это люди мирские. А есть странники, которых сам Бог ведёт путями странными. Эти ищут веры истинной, благодати ищут.

— А где ж найти эту благодать?

— Говорю же, везде искать надо. Но неведомо, как ты прозришь, и где тебе Бог откроется — в храме, в каком человеке или в чистом поле. Ты походи по Руси-матушке, по церквям, с людьми добрыми поговори.

— Какая Русь-матушка? — вспыхнул Сва, незаметно для себя перейдя на «ты». — Погляди вокруг, мы же в совке живём. В Советском Союзе, то есть. Тут всю веру давно вытравили.

— Это ты верно сказал, — усмехнулся Пётр. — Всех нас в совок посадили и сыпют помаленьку — бесу в пасть.

— Как же в этой стране… проклятой что-то искать? Кругом одни звери или бесы — как хочешь, их называй. Кругом одна смерть. Молодые умирают, мужики спиваются, жёны брошенные с собой кончают. Ни любви тут не найти, ни веры.

— Я так тебе скажу. Спиваются, с собой кончают те, кто Бога отринул — таким и жизнь не в жизнь. Но Русь, она не проклятая. Грешная — да, до невозможности грешная! В грязи валяется, оскотинилась. Народ не живёт, а мучается. Что ж я не вижу? Вижу. А всё ж про всю страну ты не говори, она нам от Бога дана. Тут и ищи, где родился. Так люди-то верующие говорят, так и в книгах старинных написано. Иначе Бога не сыщешь, — Пётр повёл рукой над столом и коснулся переплёта «Нивы», глаза его пристально заголубели: — Знаю, есть ещё у нас места святые, от грешников скрытые. И люди божьи есть. Сам слыхал. И видал кой-кого.

— Люди божьи… Смешно! Все вокруг коммунизм строят. Таких чудаков, как ты, искать будешь, не найдёшь. С кем говорить-то? — Сва тут же вспомнил про Одинокого, запнулся.

— Чудак, говоришь? Чудак, кто не верит ни во что, — возразил Пётр. — Каждый ищет, как ему в жизни идти. Кому низом — в коммунизм, кому верхом — в церковь, превысшим путём.

От неожиданности Сва расхохотался:

— Ну, ты даёшь! Сам придумал?

— Говорится так, — по-мужицки, внутрь себя, ухмыльнулся Пётр и отхлебнул чаю. — Так что, раз пошёл, не останавливайся. Ищи, пока не обрящешь. Жаль, Димитрия нет, с ним бы тебе потолковать.

— А кто это?

— Паренёк такой есть… — Пётр на миг осёкся. — К нам иногда наезжает, а сам тоже из Москвы. С год будет, как познакомились. Он крепко за веру стоит. Всё бросил, по храмам ходит, книжки божественные тайком раздаёт. А так — вроде тебя, одёжа такая же, волоса длинные, бородка. Тоже в московской неверсети путался. Да теперь отпутался.

— Ты про что это? — наморщился Сва, глядя в лукаво блеснувшие глаза Петра.

— Говорю, у неверов в сети был, — повторил тот и усмехнулся.

— В… университете что ли?

— Сам смекай, какие уж там для вас неверами сети наставлены. А так ведь и есть.

— Ну, ты и выдумщик! Прикол… — сквозь смех вырвалось у Сва. — А как это он отпутался?

— Бросил всё — дом, учёбу. Покаялся за все грехи, сейчас в монахи готовится.

— В монахи? — изумился Сва и тут же вспомнил Дика. — Ведь у нас монастырей почти нет, ты же сам сказал.

— Старец ему по-другому благословил, тайным постригом.

— Как это?

— Вот так. Монах ведь не одёжкой Богу служит, а сердцем отрешённым, верой, да молитвой.

— Хорошо бы с ним поговорить, тем более, если из университета. Может, познакомишь? Адрес дашь или телефон? — Сва вопросительно глянул на бородача.

Тот нахмурился:

— Странствует он, говорить про себя никому не велел. Времена лукавые, да и ни к чему другим про него знать.

— А что это за старец его благословил тайным монахом стать? — продолжал расспрашивать Сва, но Пётр недовольно сверкнул глазами:

— И это не велено спрашивать. Знаю только, что живёт старец тот скрыто, на горах кавказских. Прозорливый. Там и другие старцы есть, но все они скрытые. Их сам Бог скрывает от властей бесовских, и от нас тоже, по грехам мирским. Искать будешь — не найдёшь. Кого старцы эти изберут себе в ученики, тому сами явятся, а так — никто не знает к ним хода. Его, Димитрия, тот старец сам и повстречал в горах. Под сто лет ему будет, ещё с царских времён монах. Во как!

— М-да, не верится что-то. Все они такие недоступные — и старцы эти, и Димитрий ваш, — досадовал Сва. — Я читал, вроде бы раньше жили такие старцы, судьбы предсказывали, чудеса совершали. Но, боюсь, всё это писатели придумали и старухи легковерные.

— Не веришь? Значит, ты и есть у неверов в сетях. Как тебе поверить в чудеса божии? А ещё про старца спрашиваешь…

— Да я так спросил, на всякий случай. Сами же вы сказали, что надо по стране походить, людей поспрашивать.

Он опять погрустнел, незаметно перешёл на «вы» и затих от множества мыслей: — «Чудак этот Пётр. С таким хорошо разок поговорить, не больше. Так это далеко от жизни». Сва ещё раз осмотрелся и слегка, по-московски, улыбнулся хозяину:

— Что ж, спасибо вам большое. За чай, за беседу.

— Меня что благодарить? Во славу божью! Ты что, идти собрался? А то ночуй у меня, с утра по холодку и пойдёшь. Я в сторожке сплю, оставайся, куда спешить? «Вписаться здесь на ночь, был бы кайф, — возникли в голове полузабытые слова и с ними парадняк, лицо Лави. И тут же — Лю! Её прощальный, беззлобный взгляд опять, с неодолимой силой проникал в душу: — Почему она оставила мне эту записку-приговор? «Ничего нет…» Любовь оборвалась безумием, как и с Лави. Невероятно всё повернулось, немыслимо… А вдруг прав этот Пётр, и ждёт меня теперь другой путь — отречься от Лю, от себя, от всего на свете? Вновь умереть, но теперь в монашестве, стать странником, как Одинокий, навсегда отринуть прежнюю жизнь?»

От этих неподъёмных мыслей Сва смолк, забыв про собеседника. Хотелось отовсюду исчезнуть, одиноко упасть на землю и лежать под небом, пока горячая синева не затопит мозг. И ждать неведомого ответа…

— Спасибо, я пойду, пожалуй, — вновь очнулся. — Мне не жарко, и до ночи далеко. Найду, где переночевать.

— Ну, как знаешь, — Пётр поднялся из-за стола.

Сва встретил его огорчённый взгляд, заколебался, но тут же сказал: — Простите. Мне, правда, лучше не останавливаться, мне нужно идти, дальше.

Напоследок он оглядел диковинную избу, увидел в протянутой руке хозяина две баранки и несколько кусков хлеба, вновь заметил горящую лампочку.

— На дорогу возьми, пожуёшь.

— Спасибо, Пётр, — отвёл взгляд в сторону. — Скажите, что это у вас за икона в углу, совсем чёрная? Непонятно, кто там на ней?

— Как кто? Михаил Архангел. Это она от свечек закоптилась, я много свечек ей ставлю.

— Вы бы её почистили.

— А как её почистишь? Да и зачем? Это ж святой, я и так его вижу. Иной раз глаза закрою, а он передо мной стоит.

— Счастливый вы человек, — Сва вгляделся в мерцающую закопчённую позолоту, облуплины краски, неразличимый рисунок и бумажные розанчики вокруг. — Ну, я пойду.

— Что ж, с Богом! Да, слышь… — Пётр навел на Сва испытующие зрачки и понизил голос. — Старец тот, что на горах кавказских, в пещере живёт. Говорят, надо до Сухума добираться, а там людей божьих спрашивать, где и что. Может, и отыщешь. Больше ничего сказать не могу, прости уж.

— Понятно. Да вряд ли я туда поеду, куда мне?

— Ты, главное, молись. Если истинно странствовать хочешь, Бог тебя управит на всех путях твоих. Я тебя в помянник запишу, Всеволода путешествующего. Ну, а ты Петра грешного поминай! Бери ещё конфет, в дороге пригодятся, — он сунул ему в сумку горсть карамелек и лучисто, по-детски улыбнулся.

Сва поднял сумарь и не сдержал ответной улыбки:

— Конечно, буду вспоминать. Вы такой человек… ни на кого не похожий.

— На себя похож, да ничем не хорош. Пошёл бы тоже странствовать, но сил уж нет. А ты заглядывай, когда случится. Храм наш знаешь где, а я всегда при нём.

На прощанье Сва ещё раз оглядел избу — огонёк лампадки светил кротким, малиновым светом.

В палисаднике среди дремучей травы Пётр трижды широко его перекрестил, чем невероятно смутил:

— Ну, с Богом, Всеволод, ангела-хранителя!

Он смущённо покраснел:

— И вам тоже! Спасибо ещё раз. За чай, за всё!

Кивнул с полупоклоном и быстро зашагал по знакомому проулку. На повороте оглянулся, увидел Петра, застывшего в проёме бывшей калитки, помахал ему рукой. Тот чинно, до пояса, поклонился в ответ.

— Это он точно подметил, — шёл и раздумывал Сва: «Кому низом — в коммунизм». Мы все на дне, нас всех опустили. Вокруг нескончаемая коммунизменность. Всё возвышенное давно стёрто с этой земли.

Узкая деревенская тропка вяло тянулась в траве. Просветы земляных улиц, заросли бурьяна, лопухов и лебеды, охваченные жаром деревья, крыши домов — всё молчаливо курилось на солнце. В неглубокой впадине помещался небольшой здешний мир с усталой землёй и матово-голубым стоячим небом, под которым глухо, будто под водой раздавались звуки шагов. Тяжко пробасил за горизонтом тепловоз. Звук долго тревожно оседал в безвольном воздухе. Сва не переставал удивляться Петру, его деревянной пещерке, шутливому хитромыслию, благостно прижмуренным глазам. Вспомнилась розово-голубая церквушка, и впервые показались понятными слова Одинокого: «Верить, сомневаясь, значит любить».

— Так, наверное, и нужно верить — умом следуя за сердцем. Продолжить в себе самую простецкую и самую заумную веру. Принять этого чудака с его Русью-матушкой, его церквушку с детским нарисованным Богом. Принять этот недогород, эту несчастную недострану. И внутри неё начать искать родину. Всё живое всегда у нас было скрыто — от холода жизни, изуверской судьбы, ока властей и недобрых взглядов. Корни жизни остались глубоко в земле. Где же ещё им быть?

Чередой улочек, сворачивая наугад, он вернулся на асфальтовую дорогу и двинулся через безлюдный посёлок. Пропали неказистые домишки, кончились кривые, застывшие в падении частоколы, картофельные грядки, загоны из жердей, пустыри. Под раскалённой синевой сиял золотой простор, впереди дрожала от зноя зелёная полоска леса. Неожиданно для себя Сва раздумал ехать на юг. Показалось, что, наконец-то, он выбрался из-под воды на воздух, на залитый светом неведомый материк:

— Вот дорога, которая пересекает не поле, а душу, ведёт вдаль, к развилке судьбы.

м. На зелёном дне

По обе стороны томились хлебные поля. От слабых ветерков волнами сыпалась наземь, восставала и вспыхивала позолота. Свечами взвивались с обочин и повисали в небе жаворонки. Басили шмели, в полную силу жужжали мухи, слёта ударяли в грудь слепни. Солнце лилось с пылающей выси, кипело на темени, струился к небу перегретый воздух. Над пыльным, в трещинах и выбоинах, асфальтом мрела пахучая испарина, казалась больным дыханием города, дотянувшего серое щупальце и до этих мест. Стали слышнее частые толчки сердца и тяжёлое дыхание. Сва снял мокрую от пота футболку, достал жёлтую с синим накрапом повязку-платок и тёмные очки.

— Поскорее свернуть на землю, — крутилось в голове. — Подальше от людей, от прежних мыслей. Первый раз в жизни одиноко утонуть в лесной тишине. Потерять себя, найти главное.

У опушки его нагнал шум. По излучине дороги быстро двигался грузовик, оставляя длинный самолётный след клубящейся пыли. Низкорослый городишко уже скрылся из вида, и машина будто спускалась с неба. Сва загляделся, вновь зашагал, но грузовик вскоре нагнал его и неожиданно сбавил обороты. Не заглушая смердящего мотора, шофёр приоткрыл дверцу старой полуторки:

— Тебе куда? В Любичи? В Алтухово? Садись!

Он покорно шагнул в клубы пыли, поднялся в кабину и сочно хлопнул дверцей:

— Спасибо. Мне вообще-то… — замялся, глядя на плотного парня в расстёгнутой до живота клетчатой рубашке. — А вы… А ты куда едешь?

— В Любичи! Тебе тоже? Чё пёхом-то, париться по жаре такой? Откуда сам? — русокудрый парень переключил сцепление, и машина двинулась, надсадно подвывая, набирая скорость.

— Из Москвы, — крикнул Сва сквозь истеричный рёв.

— То-то я вижу. Платок бабский нацепил, очки чёрные. Умора!

— Это от солнца. Мода такая сейчас.

— Сдурели вы там. Наши девки увидят, со смеху треснут — по всем швам! Сними лучше. А чего к нам-то? К родне, небось? Курить есть? — парень насмешливо поглядывал на него, непрестанно крутя баранкой, на румяном лице играли блёстки пота.

— Не курю, извини. Вообще-то, я тут проездом.

— Это как? Куда ж ты тут проездом собрался, в краях наших? — шофёр от души расхохотался. — Ну, ты шутник. Небось, к девке едешь? У нас в Любичах девки-и! О-о! Пожар на судне!

— Нет, ты смеяться будешь, но я… — Сва на ходу придумывал, что бы ответить, — я сюда вроде как по учёбе. Леса здешние посмотреть, природу.

— Чиво? — парень опять хохотнул, но не нашёл в словах шутки и замотал кудлатой головой просто так, для удовольствия. — Вот они, леса-то наши, гляди! Тебе, может, лесничество нужно? Так оно за Ртищевом, по грунтовке километров пятнадцать переть.

Оба окна были приоткрыты, и кабина продувалась свежим, горьким, сухим ветерком, мелькали чешуйчатые стволы сосен, плыли кружева дубового, орехового, осинового подлеска.

— До лесничества я ещё доберусь, — сообразил, что сказать, Сва. — Сначала хочу по лесу пройтись, отдышаться от Москвы.

— Да, у нас тут тоже пыли наглотаешься, будь здоров! — согласился парень, но поглядывал на Сва с весёлым недоверием, ожидая какой-нибудь хохмы. — А ты дорогу-то через лес как найдёшь? Прямиком тут километров десять с гаком будет, до лесничества. Я туда с батяней ходил, пацаном ещё. Леса там ого-го!

Он крутанул ручку привёрнутого к щитку самодельного приёмника, и оттуда ринулись звуки неистовой венгерской скрипки.

— Найду как-нибудь, — поёжился Сва и прибавил голоса. — Но если подскажешь, как покороче пройти, спасибо скажу.

— Тогда тебе до развилки надо. А там налево, по просеке.

К щитку были прилеплены детские переводные картинки, — цыплята и котята, к ветровому стеклу прижата фотография миловидной девушки с косой.

— Дочка приклеила, — парень зорко перехватил его взгляд, — папке в подарок. Три года ей. А это жена моя, когда в девках была. Сам-то женат?

— Нет.

— А невеста есть?

Сва через силу ответил:

— Есть… Точнее, была.

— Как это, бы-ла?

— Ушла.

— К другому что ли?

— Не знаю, вроде нет.

Парень помолчал и тут же свойски подмигнул:

— Выходит, поругались. Не бери в голову. Ушла — придёт! Помиритесь, если любит. Где служил-то?

— Нигде. Я учусь, студент, — Сва неохотно перекрикивал стонущий под звуки скрипки мотор.

— Понятно, сту-дент, — протянул парень, весело глядя перед собой, и быстро обернулся. — Жизни учись, этому в институтах не учат! А то была — ушла… Если любит, никуда не уйдёт, запомни! А если не любит, на кой ляд тебе такая? Бойцом будь — все девки твои будут! Но гляди, выбирай путёвую. Знаешь, сколько мужиков из-за энтова дела ломалось? Пополам!

На мускулистом предплечье, среди золотых волосков синела армейская татуировка: «Петя-друган».

— А ты давно женат?

— Пять лет, считай. Сразу после дембеля. Я в морфлоте своё отмотал, на северном. Там, брат ты мой… А она всю службу дожидалась, писала. Вот и женился. Не жалею, баба у меня мировая, — парень зажмурился и мотнул головой. — Щас приеду, первым делом в пруду искупаюсь, потом водки махну с малосольными, щей похлебаю, поем мясца домашнего, отосплюсь. А на ночь как завалюсь с нею. У-ух! Пусть мне сына родит. Жена у меня — страсть, до потери пульса!

Грузовик тормознул в два приёма и заурчал, уступив напору «Амурских волн».

— Ну вот, приехали, студент! Просеку видишь? По ней километра четыре отшагаешь. Там река будет — Короча. В межень она тихая, вброд перейдешь. Вниз по течению километра три, до высоковольтной, а там пили вдоль линии до грунтовой дороги. На ней левый поворот и прямиком до лесничества, там тебе километров пять ходу. Ну, бывай!

Сва вытерпел мёртвое морское рукопожатие и даже улыбнулся:

— Счастливо, моряк! Спасибо, что подбросил! Как тебя благодарить, не знаю.

— Да чё там? Давай, полный вперёд! И до самой свадьбы! Хх-а!

Парень ухмыльнулся, тряхнул кудрями и нажал на газ. Прощально подняв руку, Сва дождался, пока машина скроется за поворотом, шагнул с дороги на просеку и огляделся.

Вместе с затихающим рёвом грузовика останавливалось время… Исчезло. Вокруг осталось лишь пространство. Полное незнакомой жизни, с провалами вдаль и ввысь. Над головой прокатывались медленные ветровые волны, шелестели сосны, пенились и шуршали листья дубов и лип, неслышно перепархивали синицы, иволги, зарянки, клесты, высоко кружили коршуны. Как давно хотелось оказаться в этом зеленоватом воздухе, видеть, как рассеивается среди ветвей свет, ласкает лесную чащу, играет с тенями.

Тропинка вышла на прогалину, и Сва замер. Совсем близко, на кусте орешника, щебетала стайка птиц. Они перепархивали с ветки на ветку и разглядывали человека, а он долго смотрел на них:

— Птицы, бывает у вас печаль?

— Нет. Нам грустно от холода, и мы улетаем туда, где лето.

— Откуда ваша радость?

— В тёплом небе всегда праздник и Бог.

— А на земле смерть?

— Мы живём вместе и умираем незаметно.

— О чём вы поёте?

— Слушаем небо и поём, что слышим.

— Это ваши молитвы?

— Ты молишься словами, а мы так.

— Зачем тогда слова?

— Они нужны, пока душа не станет проще. Молись всегда одинаково, сердцем, и мир будет прежним, божьим.

— Как жить, чтобы стало легче?

— Живи, как мы. Нам легко.

Сва вздохнул и шагнул дальше:

— Хорошо бы… С птицами молиться, с листвою дышать.

Мгновенно вся стайка взвилась ввысь и, вереща, пропала среди веток.

Всё, что давно превратилось в смутные мечты о другой, потерянной жизни, стремительно возвращалось — смолистые стволы, ровные осыпи хвои и пятна солнца на ней, муравейники, кусты папоротника, стук дятла. Вкус сорванной хвоинки вспомнился сразу. Или нет… Забытое вначале коснулось ожогом крапивы, показалось горстью водянистой малины. Вкус детства отзывался глубоко в мозгу, наплывал на глаза. Не глотая, Сва держал ягоды во рту. Вслушивался, всматривался, вдыхал лесной знакомый воздух. И вдруг упал, уткнулся лицом в землю:

— Как же я мог так жить? Будто на волоске висел. Каждый день, год за годом во мне что-то умирало. Я же чудом попал сюда — ожить, коснуться земляного дна, всех его хвоинок, истлевших листьев, спутанных волосяных корешков. Богом залечить душу и тело. Бог-Вдох… Ничего не нужно, только дышать. Отдышаться за всю жизнь. Здесь отдушина.

Сквозь пелену виднелись смоляные слёзки, докатившиеся с коры до самых корней. Душа горевала и становилась легче, поднималась над землёй, витала в сосновых ветвях:

— До сих пор я только убегал. Какой же я был слабак. Страдал от жалости к себе, с ума сходил от тоски. Всё. С этого места повернётся моя жизнь. Начнётся странствие, дорога вглубь…

Глаза вспоминали то, для чего в памяти не было слов: многокрылый орляк, усыпанный жёлто-розовыми серьгами бересклет, алые прозрачные ягоды жимолости и чёрно-красные бусинки крушины. А на полянах — жёлтые метёлки подмаренника, голубые россыпи живучки, зелёные опадающие всполохи купены… Лес можно было на ходу читать глазами: резные буквы древесной коры, неровные строчки сухих веток, скоропись травы. Идти и вникать в длинную повесть лесной дорожки, разглядывать живопись солнечных полян, слушать тишину, соединяться с нею умом, восхищённо молчать. Так зимою он слушал долгий полёт в безмолвие, к истокам всех звуков. Мелькнуло забытое имя «Кейдж». В этом мире всё было иначе. Тишина и молчание сливались, дышали внутри сознания, по ту сторону звуков, наслаивались на мысли.

Вокруг шла неслышная игра света и тени, глаза жмурились от беготни солнечных пятен. Летели мимо жемчужные лёгкие солнышки, сияли между веток нити паутины. Открылась лужайка и лес, охваченный пожаром. Огонь взлетал вверх по стволам сосен, золотыми искрами рассыпался в ветвях. Миг — и всё полыхает перед глазами.

— Одинокий, я в пути! — улыбался Сва. — Вернулся туда, где никогда не был. Чтобы идти дальше, где меня, нынешнего, уже не будет.

Просека нырнула в сырой ухаб — пахнуло густым овражным воздухом, опять повеяло хвойным теплом. Далеко впереди, в лесной прогалине, небо опускалось до земли, и голубая полоса висела над лесом, словно намекая, что выше идёт другой путь. Небо наполнялось розовым вечерним светом. Сосновый бор начал редеть, за ним угадывалась река, виднелась кромка ольшанника под закатом. Тропинка свернула, косо спустилась по пологому склону и пропала в высокой траве… Всё вокруг было целиком сотворено из живого зелёного вещёства. Лес казался мозгом — с буграми, впадинами, бороздами, извилинами. Немногие, простые мысли замирали под небом, бились в каждом листке. От лета до лета, от века до века жить, дышать, исчезать, возникать, нескончаемо расти.

Сва неподвижно сидел среди трав и кустов и слушал отзвуки лесных мыслей:

— Укрыться в этом мире, обрести его покой, раствориться в тишине…

Вспомнил Глори, вместе с которой всю зиму читал трактат о пранаяме. Начал глубокий вдох. Запахи сосен, диких цветов, близкой воды и множество иных — неразличимых, неуловимых — медленно вливались в грудь, заполняли сознание, растекались по телу. Ум тонул в невыразимом. Осталось одно желание: не дышать… не открывать глаз… удержать исчезающее… как можно дольше…

Небо, опушка леса, заросли у реки вспыхнули с новой силой. В шелесте зелёни слышалось непостижимое, тысячелетиями длящееся слово. Рдел закат, но Сва грезился рассвет. Розовели облака, светилось и почти не светило багряное солнце. Ход его был обращён вспять.

Призраком проносится перед глазами тьма, день возрождается. Небо неустанно проповедует рассвет.

Раскрытый блокнот надолго застыл в руках…

Верхний и нижний миры всюду соприкасались в этой не ведающей зла, правильно устроенной жизни. Ниже по течению играл небесными бликами плёс, к нему от противоположного берега шла песчаная коса. Сва отыскал глазами спуск, разделся догола, пробрался через ивняк и, подняв над головой вещи, ступил в розовую медленную воду. Ноги увязли в тине, скользнули в холодную глубь, и он по шею погрузился в реку. Гребя одной рукой, проплыл несколько метров, оступился по грудь и побрёл вниз по реке. Узнавал её давний запах — будто мальчишкой шёл по струящейся воде, путался в жёстких космах водорослей, ловил глазами серебряный просверк мальков, оглядывался на их всплески:

— Самое нужное, незабываемое всегда возвращается. И в этом тайна надежды.

По намывам песка Сва перебрался к другому берегу, оступаясь на стволе топляка, сошлёпывая комаров и мошку, миновал листья осоки, вышел на болотистый луг, втиснулся мокрым телом в одежду и почувствовал, что готов идти хоть всю ночь. Над рекой курился туман, высокие облака стояли над излучиной, догорали, покрывались светлым пеплом. А в траве, перехлёстывая тропинку, светились лучики звездчатки, меркли колокольчики. Почти стемнело, когда среди деревьев вспыхнуло бесцветное поле, усыпанное пятнышками стогов — лучшего места для ночлега нелья было придумать.

Глубокий вдох

Сон был наполнен ярким, дневным светом. Озарились солнцем туннели метро, мелькающие станции превратились в луга и поляны, и Сва удивлённо проснулся. В голове звучала знакомая с весны мелодия и вместе с ней новая строка:

Ты гибнул и ожил — так больно дышать.

Скажи: «я люблю», пусть не будет ответа,

Надежде и вере учись у рассвета…

Ночные видения распадались в сияющую пыль, и он расставался с ними, не желая думать, о чём эти слова. Но мысли о Лю царапали, кололи мозг:

— Нет, это о другом! — душил он свою память. — Забыть это имя! Нельзя нести в себе боль. Надо идти дальше, к свободе, к иной жизни.

Тело зудело и свербело от укусов комаров и мелких сенных жучков. Он сонно вдохнул и тут же резко выдохнул пыльный запах соломы, нащупал сумарь и вылез наружу. Удивился, что солнце уже поднялось — внутри стога таилась глухая ночь. Багровый бархатный круг мерцал, на глазах набирал световую силу, сиял пунцовым стеклом, плавился, раскаляясь до нестерпимого золотого блеска. Бело-розовые облака двигались невесомыми горами, сходились, расходились, плыли над заречным лесом.

Из-за комаров пришлось плотнее закутаться в плащ. Сва заново повязал сползший с головы платок, сел на берегу, засунул кисти рук в рукава, закрыл глаза, чтобы вновь слиться с этим миром, погрузить сознание в высокую пустоту и выйти из неё обновлённым. Он летел в мире без времени, жаждал, чтобы невыразимое коснулось ума, просил и верил. Дыхание стало всем. И всё стало дыханием. Столетиями полосы тумана стлались вдоль реки, пар вставал над полем, слышался шелест леса, звенели птицы, дрожал комариный писк.

…Открыл глаза. Всё было так. Слоями поднимался туман, сквозь него мимо береговых кустов плыло тёмное жидкое зеркало, расходилось, надламывалось в стремнине, белёсые призраки всматривались в себя и медленно исчезали. Лица коснулась струя ветерка и с ним солнечное тепло. Разгорался ослепительный день, и внутри всё ликовало. Этот мир до конца признал его и властно звал: «Живи!»

Ноги легко ступают в прохладную супесь. Бежит вперёд то лесная, то полевая тропа и не кончается, выманивает взгляд, становится продолжением мыслей. Неисследимые дороги, безначальные и бесконечные, созданные безвестной волей и порывами вдаль, текут по земле, соединяются и разбегаются линиями жизней. Взору до предела раскрыта округа. Приволье, вольность, воля кружат над судьбой и зовут идти без остановки, без сомнений. В лёгком ознобе пропадает тело. Ещё миг, и душа, забыв себя, озарится ярчайшим светом, вера станет дыханием, молитва ударами сердца, ум проникнет через видимое в сокровенное, и глазам явится незримый путь без обочин, о котором говорил Одинокий.

Погожие, похожие один на другой дни с утра до ночи жарко дышали в небе, лучи солнца ради бесцельной красоты пронизывали облака, прямо из синевы сыпались на землю сверкающие редкие капли, а к вечеру воздух наполнялся розовым золотом. Зачарованно остановился август. Лето медленно зрело, завершая годовой круг. А странствие Сва только начиналось, и он шёл, не считая времени и расстояния. Почти ничего не требовалось для ночлега — стог сена, угол в избе, старая баня, куча лесной пересохшей листвы. Он ел с хозяевами их простую еду и покупал её впрок. Легко двигались ноги, лёгким становилось дыхание, легчала душа.

День за днём всё дальше влекли в неизвестность надежда и желание забыть себя, раствориться в этой пустынной стране, одиноко и зачарованно брести по нескончаемой дороге, среди лесов, мимо молчаливых деревень, вдоль рек, через поля — к последним пределам свободы, к повороту судьбы.

:всё дальше влекли в неизвестность надежда и желание забыть себя, раствориться в этой пустынной стране, одиноко и зачарованно брести по нескончаемой дороге — к последним пределам свободы, к повороту судьбы.

:(всё дальше) влекли в неизвестность надежда и желание (забыть себя,) раствориться в этой пустынной стране.

:влекли в неизвестность надежда и желание (забыть себя).

Ночной ливень, громыхая, прошёл в отдалении, полосой. Сва привычно шагал то по тропинкам, то без дороги. Спускался в разлоги, пробирался чёрными подлесками мимо болот, по мягким осыпям ельников, пересохшим берёзнякам, полным шорохов и треска. И без конца вспоминал ночлег у горбатенькой старушки, мышиный писк в сенях, завтрак из куска хлеба и двух яиц, сваренных на самоварном пару, её тронутое улыбкой лицо и плачущие глаза:

— Мой Федя таким жи париньком на вайну ушол. Да от ни вирнулси…

Земляной большак с обочинами появился из-за кустов неожиданно, в поисках ближайшей деревни Сва свернул, пошёл наугад. Солнце нацеливалось в глаза, разноцветные блёстки трепетали на опущенных ресницах, лес притворялся сновидением, будто вспоминалась детская игра… Он остановился, зажмурился и вновь открыл веки. Вся округа вспыхнула, расцветилась радужными кругами.

— По Гераклиту это уже другой мир. И я другой. А что дальше?

Когда-то для него это был самый счастливый вопрос: «Что дальше?» Тогда жизнь обновлялась каждый миг, час, день. Потом всё реже. И вдруг остановилась. Минувшей зимой показалось плоской, как фотография, до ужаса ничтожной. Не осталось никакого «дальше», никакой дали, никакого «да». И вот опять кружилась голова, ноги мчались вперёд, не поспевая за взглядом. Запахи, звуки, цвета полнились нескончаемой жизнью, каждая точка мира сияла.

Травница

За поворотом дороги открылась залитая светом полевая ширь. Направо колосилось ржаное поле, налево спускался к реке волнистый луг. От востока до полунеба шли борозды облаков, деревенский месяц увяз на туманной меже, а на другой, ясной стороне, одиноко висело огнистое солнце. Горсть живых блёсток была брошена в русло реки, другая упала в травяную пойму — там золотились головки калужниц. Сва, не раздумывая, устремился вниз. Шатался, столбенел от цветочных запахов и, когда заметил впереди человеческую фигурку, удивлённо повернул в ту сторону. Невысокая старушка будто кланялась — что-то искала, разглядывала на земле, голова в белом платочке всплывала и опять тонула среди травы. Вблизи стали видны заношеная телогрейка, коричневая длинная юбка и резиновые сапоги. Рядом лежал полупустой мешок. Услышав шелест шагов, она неспешно подняла голову.

— Здравствуйте! — осторожно, издали кивнул Сва.

— Сдраствуй, мил чилавек, — быстрые глаза глянули внимательно.

— Не испугал я вас? — он стоял в нескольких шагах, не решаясь приблизиться.

— А пошто мне тия баятса? Ты заплутал, што ли?

— Я не здешний, деревню ближнюю ищу.

— Вижу, ни из тутошних ты. Ни ахотник, ни рыбак, ты кто таков будишь? — она смотрела с любопытством.

Сва раздумывал, как ответить, всматривался в смуглое от загара лицо с чуть заметными морщинками. По отдельности в нем всё было нескладно, но вместе казалось приветливым, почти знакомым. «Глаза…» — понял Сва. Они были тёмно-синие, зоркие и уклончивые.

— Я? Да так… Хожу вот по белу свету.

— Па свету ходишь… Странничаишь? А маладой. И адёжа твая гаратская. Баротка, валаса вроди цирковныи, а ни поп. Я таких па-риньков ни видала ишшо. Ис каких таких мест ты идёшь? — запел негромкий голосок. — Чай с Белицка?

Старушка отпустила мешок с травой, в руках у неё остался пучок полевой гвоздики.

— Из Москвы я.

— С Масквы-и? И всё пишком? — маленькие глаза удивлённо округлились.

— Нет, на поездах, на машинах попутных ехал. Пешком только тут у вас иду. Всё съел, что с собой было. Скажите, у вас тут еды купить можно?

— Ох, батюшки! У миня-та с сабой ничиво нету дать тие… А в силе нашим, там найдёшь, што паисть. С голаду ни памираим, слава Богу.

— И далеко ваше село? Как называется?

— Дивичи называитса. Беригом вирсты две атселе, — она показала рукой за лес, вверх по течению.

— А что это за река?

— Утеча — рика наша.

Никогда Сва не слышал таких слов и названий, такой звучной, плавной речи. Голос старушки почти не загрубел от старости, неспешно выпевал слово за словом. Сва с досадой вспоминал свой филфак и готов был слушать, слушать без конца. От удивления даже голод исчез — казалось, так говорили тысячу лет назад.

— Бабушка, вы тут цветы собираете? Гвоздику, вижу, сорвали.

— Каку таку гваздику? — старушка глянула с недоумением.

— Ну, вот же! Вы её в руках держите, — в свою очередь, поморгал глазами Сва.

— Да ить ета пируница! А ишшо иё багицей завуть. Гваздика-та, ана ни така-а-я… — улыбнулась, отведя глаза и чуть поджимая губы.

«Перуница, богица… Не слыхал никогда», — сдержать любопытство не было сил:

— А зачем вы цветы собираете?

Старушка внимательно посмотрела на Сва:

— Я всяки травы сбираю — людей ат балестей личить.

— Так вы знахарка? Травами лечите?

— Как хошь называй. Миня все травницей завуть, а па имини — Лукерья.

— И давно вы травами лечите?

— Всю жисть, пачитай, личу, — она то поглядывала на Сва, то отводила глаза. — Травы я с младасти ат матери и ат дедушки маво спазнала. Таких травников, как они, щас уш нету-у…

— А можно ваши травы посмотреть? Никогда целебных трав не видел.

— Можна, как нильзя. Да ты напирёт вакрух глянь! Травы, ани все цилебныи. Глиди, вот ветриница, дрёма, синигаловник, дымянка! А енти пушки — ета багатница-неувяда… — она касалась пальцами цветов чуть ли не у Сва под ногами. — Их ить знать надоть, травыти. Хде их сила — во корени, во цвитке, в листе, во стебли.

— А что вы ещё собрали? Покажите! Пожалуйста…

— Паглидеть хош? Ну, глиди! — она опять по-своему улыбнулась, раскрыла мешок и бугристыми тёмными пальцами стала вынимать пучки трав, перевязанные стебельками. — Звирабой от… нивяник… плакун-трава… чирида. А ета — багаротская трава, ана завсигда нужна. Буквица, естрибинка, душица — заместа чаю пить, дивнасил… Сёдня от на любим-траву нашла, а па-иному сказать, любисток. Буду типерь на ём воду зорить. Ана ат скорби сирдешной памагаить. Щас, в зори, ета трава во саму силу вашла. Многа чиво насбирала. Ты, сынок, всё адно, трав маих ни упомнишь.

— Да я вообще… Никаких трав, ничего не знаю. Как слепой по земле хожу, — вздохнул Сва. — И что, от многих болезней они помогают?

— Ат всех балестей. Если хто траву, как надать, примить, да харашо папросить…

— Вас попросит?

— Миня чиво прасить? — теперь на её глаза открыто наплыла девичья, лучистая улыбка. — Ни я людям памагаю, травы памагають. Да врачи нибесны.

— Какие… врачи? — ему сразу вспомнился Петр и его тёмные речи о Боге.

— Каторы силу травам дають. Коль ты странствуишь, должон был слыхать. Странники за етой силой всигда хадили. Мы с матерей маей тоже хадили, странничали. При царях ишшо… Мне тагда гатков шесть было.

— И вы помните?

— Как жи, помню! В Летецк хадили, к божьим людям. Травы с ими сбирали. В Любостань хадили — манастырь там был. Ныне уш там ничиво нету. Да-а…

— Вы вот про силу сказали, — Сва засмотрелся в её осторожные глаза. — А что это за сила? Где её искать?

— Ета сила божия. Иё всю жистю искать надоть. Да ни всяк найдёть. Ана па благадати даётса… Травы цилебны на земле ангилы ат веку насадили. Мать-сыра-зимля силу им даёть, а Багародица бирижёть их и блаславляить. Во-от! Хто с верой Багародицу папросить, таму трава силу дасть. Так мне сызмальства люди сказывали, и сама я такош знаю.

— А как эту силу, как Бога найти, вы знаете? — этот безответный вопрос он задал, вспоминая разговор с Петром.

Старушка помолчала, прикрыла веки:

— Бога надоть искать любовию сирдешнай, тихай. Глазами ни увидать, ушми ни услыхать. Иди па миру сиратой и Бога праси, штоп тие аткрылси.

В глазах у Сва чуть сдвинулось поле, небо, лицо старушки:

— Бабушка… Можно рядом с вами посидеть немного? — опустился перед ней на землю, жар плыл в глаза, а в голове звучало: «Ведь она меня первый раз видит, а говорит, словно лечит…»

— Штош, пасиди, атдахни. Патом ноги хотче пайдуть.

— Земля тут у вас такая тёплая, мягкая.

— Зимля наша харошая, — кивнула травница. — Ана визде добрая, всей нашей жисти мать радимая. Эта в гарадах иё спортили, камним убили. Я сама таво ни видала, люди сказывали.

Сва грустно кивал, вспоминал свой безумный город: «Она пропала бы там. Или сразу сбежала бы назад, в эти луга. А я там живу…»

Вместе с запахом трав до него долетали слова:

— …На путь выйдишь, мать-сырой-зимле паклон палажи. А в циркву придёшь, мались Христу и Багародице, свечки им ставь и всем свитым. Всё што надоть, праси для сваёй души. И для всех, каво знаишь, али каво на дароги встренул. Праси для их вся благая. Мы-от, в давишние вримина так и странничили, с малитваю.

— А у вас в Дивичах есть церковь? — опомнился Сва.

— Была, да нету-у… Эх, сынок, радимай! Кругом все церквы давно уш разарили, самая малость асталась. Тие в Укромы иттить надоть, тама типерь сама ближня наша церква. В ней атец Дарафей службу править, — старушка протянула сухую руку вдоль реки, показывая ему неведомый путь. — Ты иди ат Дивичей чирис Еловцы, чирис Судараво, на Укромы дарогу спрашивай. Атселе два дня пути, хто шипка ходить, а мне и таво боле.

— Спасибо вам… за добрые слова. Вы очень… Помогли вы мне, очень.

— Да кака тут помочь, — махнула она рукой и вновь показала на низину вдоль берега. — Ты вот чиво! Ступай сам в сило наше, а я патихоньку варачуся, апасля. Па урёме от самый ближний тие путь. Как дайдёшь, пастучи в читвёрту исбу, к баби Мани. Скажи, ат Лукерьи. Штоп ана тия накармила, што там у ней найдётса. Агаладал ты, видать, глаза блистять.

— Ничего, не важно. Пойду я, — Сва склонил голову.

Изнутри у него рвались совсем другие слова — о том, что никогда её не забудет, что был бы счастлив хоть один день прожить с ней рядом, вместе походить по лугам, собирая травы и, слушая без конца её голос, постигая неведомые знания о земле и Боге. Сва посмотрел на стёртые резиновые сапоги, юбку грубой ткани, прощально глянул в ясно-синие глаза.

Травница прищурилась, будто коснулась пристальным взглядом: — А тия, сынок, как виличать?

— Всеволод.

— Ну, ступай, милай, ни думай а чём плахом. Видать, сирдечка тваё хтой-та спортил. Иль натсадил ты иво… А ты х тому не варачайся, што в прошлам была. Павинися, все скорби тваи и атстануть, тибе и палихчаить. Ну, иди с Богам!

Старушка мелко-мелко помахала ему кистью руки. Он вздохнул, не нашёл, что ответить, поклонился и побрёл к реке. Огибая заросший пожухлой овсяницей бугор, на котором звенела несметная мошкара, оглянулся и хотел напоследок махнуть рукой, но травница уже исчезла в луговой зелени. Показалось, что мелькнул вдалеке белый платочек — словно кивнула в траве под ветром головка цветка.

Сва шёл вдоль реки, обходя топи и заводи с гниловатым тинистым запахом, а губы выпевали, будто повторяли слова древней монашеской рукописи: «Бога надоть искать любовию сирдешнай, тихай… Иди па миру сиратой… Павинися, тибе и палихчаить…»

— Откуда в ней эти слова? Каким идиотом я был, никому не верил, ничего знать не хотел…

Она всегда живёт на этом лугу. Гладкое глинистое лицо, паутинные белые волосы на висках, синий уклончивый взгляд. Вдруг явится кому-то, прошелестит на диковинном языке потаённые речи и исчезнет в траве, утечёт вместе с рекой, улетит с ветром за окрестные леса. Нет Лукерьи-травницы. И никаких Дивичей нет. Да разве может всё это быть на нашем свете!

Берега реки казались едва обжитыми. Вдоль русла неширокой Утечи лежали луга, вдали темнел лес, а у самой воды тянулись глубокие нечеловечьи тропы, в которых вязли ступни. Отмели были изрыты коровьими копытами и зализаны водой. Солнце тяжело томилось в небе, жар дрожал над землёй, ноги расслабленно волочились, а голова млела в пахучей одури:

— Зло не знает сюда пути. Я пересёк границы другого мира и в нём растворяюсь, а мрак растворяется во мне. Нужно лишь до конца принять в себя все изгибы этой речки, одинокое дерево на берегу, каждый стебелёк под ногами, дальнее поле с отливами и приливами ветра, сухие острые пни на опушке в островках розового кипрея…

На взгорке под ноги легла другая тропка, петляя между кустов, пошла берёзовой рощей, но вскоре пропала в развороченной тракторами дороге. Всё вокруг разом потускнело — словно заморосило в глаза пасмурное небо. Широкие коровьи лазы шли по кустам, огибали глубокие рытвины и оковалки серой земли. Сва тоже двинулся обочиной, досадуя, как легко, от одного прикосновения машины, исчезает веками настоянная красота.

— Ничего, всё зарастёт, затянется, как рана в душе, — утешал он себя, но чувствовал, что мир непоправимо меняется, заболевает неизлечимыми людскими болезнями, которые пришли и сюда, в лесную глушь.

Ангелы в сарае

Деревенская околица проглянула неожиданно. Бревенчатые некрашеные дома старчески выхрамывали вдоль дороги, в воздухе веяло печным дымом, слышалось козье блеяние, квохтанье кур и собачий лай. Конечно, четвёртая по счёту изба оказалась заперта. Напрасно Сва несколько раз принимался стучать то в дощатую низкую дверь, то в треснувшее, занавешенное изнутри тюлем оконце. Уколола глупая досада:

— Напридумал себе… Одинокий только головой покачал бы. Ладно, пойду дальше. Ничего на самом деле мне здесь не нужно, кроме простейшей еды. Главное таится вдали от этих грустных деревень. Сердце мира, его живые святыни, непорочная красота, великий покой скрыты в потаённых уголках. К ним надо добираться, там искать главное.

Одышливо скрипнула дверь соседней избы:

— Ты чё, Фанасивну ищешь? — удивлённо уставилась на него полнотелая, полнощёкая женщина.

Сва скинул наземь сумарь и произнёс, словно во сне:

— Баба Маня здесь живёт?

— Ну, живёть… Да, иё нету щас, с абеда в лес пашла. А ты хто ей будишь? — глаза любопытно круглились из-под косынки.

— Да я… издалека иду, хотел у вас в селе еды какой-нибудь купить. Это Дивичи?

— Дивичи. А ты как иё знаишь, Маню?

— Мне Лукерья про неё сказала, которая травы собирает. Знаете такую?

— Как ни знать, пустамелю ету. Ты к ей штоль хадил, к Лукерьи? Он недовольно глянул в распаренное жарой лицо женщины:

— Да, встречался… — помолчал: — А может быть, у вас поесть найдётся? Хлеба, молока кружка? Я заплачу.

Женщина оглядывала Сва голубыми, до утренней белизны высветленными глазами. Со двора, из-за дома, слышался непонятный мелодичный перезвон.

— Впрямь штоль диньгами заплатишь? — раздался недоверчивый вопрос.

— Ну да, как же иначе? — удивился Сва.

— Как… Всяки люди чудны к ей ходють, к Лукерьи. Всё просють, да всё за так им дай. Ни напасёсси на вас.

Он выгреб из ксивника мелочь и протянул на ладони:

— Вот, видите? Куплю, что есть. Всё давайте — попроще и побольше. Хлеба, картошки варёной, молока, огурцов.

— Прастаквашу будишь? — голос женщины изменился, на лету потеплел, стал почти свойским.

— Буду, — твёрдо ответил Сва.

— Картошка-та у миня ниплахая, хатя старая. Маладую ишшо ни капала.

— Вот и несите.

— Видать, агаладал, — она покачала головой. — Ну, паготь маласть. Садись тута, на крыльце.

Странный, играющий перестук доносился из сарая в глубине двора, дверь его была приоткрыта, но подойти Сва не решился и покорно уселся на крылечной лавке, изнывая от голода.

— На-от, паишь! Картошки варёны, яйцы… Хлеп-та мой больна харош, сама пику.

Женщина простодушно улыбалась. Смахнула с лавки дровяную труху и куриный помёт, поставила тарелку с картошкой, глиняную крынку и алюминиевую кружку, поверх которой лежала большая горбушка тёмного хлеба. — Прастаквашу ету мы сами цельный день пьём, па жаре-та… Да ты кушай, на здаровье!

Сва набросился на еду и с трудом остановился, чтобы на всякий случай спросить:

— Сколько с меня?

— Ни знаю уш, на скока ты наешь? — сощурилась в улыбке женщина.

— Что не съем, с собой возьму, — усмехнулся Сва.

— Бири, в дароге пригадитса.

— Так сколько ж с меня будет за всё это?

— Прям ни знаю, паринь, што с тия взять? — лицо её порозовело.

— За тридцать копеек отдадите? — Сва протянул деньги.

— Да, канешна, за тридцать-та копеек! Как жи ни атдам? Ета деньги, — она, осторожно взяла у него с ладони, одну за одной, три монетки и зажала в кулаке. — Сам ты аткудова? Брянский будишь иль какой? Гаратской — сразу видать.

— Нн-ет, — Сва стремительно поглощал выставленную еду, запивая холодной, погребной простоквашей.

— Белицкий, нибось? К нам заижжають мужики белицкии па лисному делу. Да молот ты ишшо для мужика.

В ответ Сва только мотал головой, а на лице женщины стыла простодушная полуулыбка:

— Нешто с Радома? У миня там тётка живёть.

— Нет… из Москвы, — с трудом выговорил Сва, не переставая жевать.

— Ну-у? И к самой Лукерьи? Во, калдунья-та! Привараживат-та как! Слышь, паринь, ить ни паможет она тие, не-е… — женщина грустно добавила. — Мине с сынком маим ни памагла. Три года марочилась я с ею.

— Почему? Лукерья сказала, что все травы знает, с самого детства, — жуя и не вдумываясь в разговор, проговорил Сва.

— Чиво ана знаить-та, пустабрёха! Каму из людёв ана, можить, и памагаить кагда, а мальцу маму ни памагла. Такой, грит, он у тибя уродилси. А то бутта ни знаить, што застудила я иво на шистом гадочке, аттаво и пашло. В голаву иму штой-та вдарила. Он и в школу ни хадил, всё галавой балел, — женщина закусила губы, чтобы не расплакаться. — Слышь, музы́ку сваю граить? Ета Лукерья, да Маня науичили иво на жилесках стучать, а я типеря никак иво ни атважу. Стыд пирид людями, а ничё с им ни магу исделать, вся изривелася. А он знай граить в сараюшки сваём.

Сва вывалил из крынки в кружку остатки простокваши и замер, чувствуя, что больше не может сделать ни глотка. По телу выступил обильный пот, ноги отяжелели, и он неподвижно блаженствовал.

— Значит, это ваш сынок так постукивает? Красиво. А сколько ему лет? — умиротворённо улыбнулся.

— О-о… Да кака тут красата? Уш симнацатый гадок иму, а он всё мальцом ходить, в шаркунцы граить, цельными днями сидить там. Насбирали мы иму па дварам жилизяки, да боталы, а он и рад. Миня кажный день тянить — грай, мол, с им в калакольцы. Увеченный он, балесть у иво чижёлая. Гаратскии врачи па ихниму называють, а я ни пайму никак. Врачи-та ети ишшо хужей иму натварили. Када я с бальницы дамой иво забирала, глижу, а он нимой. Цельный гот ни гаварил, ни славечка. Балакаить чёй-та па-своиму — как есть, младениц грудной. Патом атхадить стал памаленьку ат ликарства ихнива. Типеря лапочёт кой-чё, ни всигда и паймёшь, серце разрываица! — из глаз её брызнули слёзы, и она поспешно вытерла их кулаками. — Прасти уш миня, паринёк, разбалталаси нипутём. Ты можить ишшо чиво паисть хош?

— Нет, наелся, больше не могу. А он хорошо играет, складно так, — повторил Сва, чтобы скрыть смущение.

Женщина всхлипнула и взглянула с благодарностью:

— Ох, устала я ат всиво, а тирплю. Радуица он, када граить, а па-началу как я за иво страшилася! Всё тапица бегал на Утечу. А типеря граить, да на мамку лыбица, дитё чисто, — глазки женщины опять блеснули слёзными ободками, часто моргая, она посмотрела на Сва: — Сынок, можить, ты с им чуток паиграшь в жилизяки, в музыку иво? Он смирный, ласкавый, а втарой гот адинёшиник сидить. Я всех пацанов и дивчат разагнала атседа — да слёс иво дразнють, смиюца, арут недуром. Тока Лукерья с Маней к иму ходють. Ты пайди, пасиди с им малость, а! Иму с париньком лучши будить. Тока ты ни пужай иво, патихоньку.

— Конечно! — тут же согласился Сва. — Мне самому интересно, как же он играет.

Женщина провела Сва во двор и заглянула в дверь сарая:

— Коля, роднинький, глянь! Паринёчек хароший к тие пришол, музыку тваю паслухать. Сыграй, Колинька, сыграй иму, роднинький!

Сва шагнул в глубину сарая и обомлел.

На него в упор смотрела худенькая, одетая пареньком девочка лет десяти, с длинными белокурыми волосами, бледным личиком и большими, ясно блестящими в полутьме глазами. Она стояла босая у чурбака, а вокруг — на дровах, досках и крючках, лежали, стояли и висели самые немыслимые вещи: большие и малые шестерёнки, втулки и болты, ржавые штыри и обрезки труб, весовые гири и гирьки. Между ними поблёскивали детали от велосипеда и швейной машинки, крышка медного чайника, латунная ступка. Сва недоумённо оглянулся на женщину, та заметила его взгляд и запричитала:

— Ни даётса он сибя астричь, плачить, аш заходитса. Што ш иво мучить-та? Врачи ат иво атказалися, батя-пьяница уш скока лет ат нас ушёл. От мы и гарюим с им вдваём, — она обернулась к сыну и громко добавила: — Ни бойси, Колинька! Глиди, баротка у паринька есть маненькая. Хароша така баротка! Он прастаквашу у нас пил, картошки ел, денежков нам дал. Я те сасулек на их куплю. Сыграй иму, пакажи, как ты харашо на жилесках граишь!

Существо вдруг указало тонкой рукой в угол и вскрикнуло высоким девчоночьим голоском:

— Во! Во-о…

Сва различил в полутьме прибитую к столбу картонную иконку, за её края были заткнуты пучки сухих цветов и трав.

— На Спаситиля кажить. Правда што баротка твая схожия, — женщина погладила Колю по волосам и прижала к себе: — Сыграй иму музыку тваю, сынок, милай!

Странный подросток вынул из-за спины зажатые в кулачок две прутяных палочки с железными гайками на концах и, глядя на Сва, восхищённо произнёс:

— Во! О-о…

— Да-а, палочки тваи харошии. Грай, ни бойси!

Коленька присел на чурбак и опять оглянулся на Сва. На лице его возникла радужная улыбка, не отворачивая взгляда, он ударил в полумрак, потом ещё и ещё. Раздался певучий, высокий и сочный звук, за ним другой, тоном пониже, и третий, чуть выше, совсем нежный… Несколько мгновений он ловил в глазах Сва ответный восторг. Наконец, пронзил его невинным взглядом, отвернулся и обеими палочками начал неторопливо и ловко ударять по железкам. Звуки чередовались без единого сбоя, Сва сел рядом на поленицу и стал слушать с нарастающим удивлением. Теперь, вблизи, он улавливал самые тихие звуки, которых не было слышно с улицы. Коленька играл, не обращая ни на кого внимания, с простых трезвучий перешёл к сложным беглым сочетаниям, их ритм менялся, иногда повторялся, но уже в ином тоне. В какой-то момент сквозь перезвон Сва послышалась знакомая мелодия — то ли русская песня, то ли церковное пение. «Нет, вряд ли! Хотя… Может быть, его в церковь водили, и он что-то запомнил?» — мелькнуло в голове.

Мальчик остановился и глянул на Сва лучистыми голубыми глазами:

— Оо-о…

Повернулся в другую сторону, к выставленным рядами пустым пыльным банкам и бутылкам и начал играть по-новому. Сва закрыл глаза — звучала, не прерываясь и не меняя ритма, чистейшая пентатоника. «Что же это такое? Будто я на квартирнике у Кости музыку слушаю — не Мессиан, не Ксекнакис, не Китай, не гамелан… Какая-то небесная жизнь звуков, давно забытая на земле. Лишь горсть одиночек всё ещё сходит с ума и пытается понять, как в древности музыкой лечили душу, вызывали священный трепет…» Мелодия замедлилась, стала повторяться — будто вертелась музыкальная машинка. Потом всё стихло.

Коленька, улыбаясь, смотрел на Сва и, видно, ждал, когда он откроет глаза, потому что сейчас же сказал: «На!» И протянул свои палочки.

— Коленька, какой ты молодец! Как хорошо ты играешь, я ведь так не смогу, — зачарованно бормотал Сва. — Лучше сыграй мне ещё!

Но тот повторил, уже с досадой:

— На, на! — и ласково добавил, убеждая ясным взором: — Грай!

— Давай тогда вместе играть, — пришло в голову Сва.

Он поднял с земляного пола большой гвоздь и наугад ударил по одной из бутылок, дважды по соседней, по третьей, опять по первой:

— Теперь ты!

Коленька просиял и мгновенно повторил те же ноты — сначала на бутылках и банках, потом на висящих железках.

— А теперь так! — Сва извлёк из набора склянок случайное трезвучие.

Немедленно те же звуки отлились в металле, затем повторились в обратной последовательности.

— О-о! — вскрикнул Сва и разом извлёк с десяток звуков.

Эхо проплыло в сарае и затихло. Коленька точно, хотя и медленно, повторил их, отыскивая вокруг нужные предметы.

— Ещё! — удивлённо вскрикнул Сва.

Звуки повторились быстрее, затем через один, через два, потом послышались полностью — в прямом и обратном порядке. Коленька блаженствовал. Каждый раз, повторив услышанное, он радостно оборачивался и ждал от Сва продолжения игры.

— Теперь давай, по-другому… — пришла к нему мысль.

Он заметил маленький, похожий на пожарный, медный колокол и взял палочки. Ударил, настраиваясь по нему и по двум самым звучным железкам, повторил и начал изображать колокольный перезвон, вводя и убирая половины и четверти тона, надстраивая простейшие сочетания звуков и тут же их меняя. И вдруг услышал, как удивительное существо стало подпевать нежным голоском, вплетая в основную мелодию свою особую:

— Йой, йой, йо-йо-йо! Ёи-йо, ёи-йо! Йои-йои, йо-йо-ёи, ёи-йо, ёи-йо! Йо-йо-йо…

Сва тоже решил подпеть, изредка вставляя басовые «бим! бом!» Но вскоре сбился, ударил невпопад и будто свалился с высоты на землю. Коленька немедленно замолчал. Всё стихло. Сва обернулся — мальчик стоял рядом и в упор смотрел на него.

— Ну, как? Понравилось? — он не смог выдержать сияющего взгляда, опустил глаза и в тот же миг ощутил на щеке влажный детский поцелуй, тонкие ручки стали тихо гладить его волосы и щёки:

— Тятя! — ласково проговорило существо.

— Что ты? Что ты придумал? — Сва покраснел от волнения, вскочил, не зная, как быть дальше.

Они давно уже сидели в сарае одни, пора было уходить, но Коленька держал его за руку тонкими мягкими пальцами.

— Вот, послушай! — поднял Сва валявшееся ржавое полотно двуручной пилы и ударил его на весу гвоздём.

Поплыл дрожащий, пульсирующий в ушах звук, заполнил сарай, стал затихать, то исчезая совсем, то эхом возвращаясь. Коленька с силой зажмурился, закрыл уши руками и съёжился всем телом.

— Хочешь поиграть? — глупо спросил Сва.

Коля отрицательно мотнул головой.

— Значит, будем тихо сидеть, да?

— Аха…

Они погрузились в тишину. На улице рядом с дверью виднелась куча железного хлама, видимо, испробованного на звучность. В сарае веяло горьким древесным тленом. Повторялись в мозгу непорочные звуки, ещё не ведавшие музыки, пели всеми отвергнутые, мёртвые вещи. Что-то неуловимо мелькало в сознании, будто оно силилось вспомнить древнюю, высшую радость, когда мир был душой, а душа — миром… Позванивали ржавые железки и старые склянки, Коленька тихо стучал ими в сердце, оживлял игрой землю. Чуть ссутулившись, мальчик замер на чурбаке: «Что он слушает сейчас? Что слышит?»

— Коленька, — шепнул Сва. — Скажи, ты сейчас музыку слышишь, да?

— Аха… — тихо-тихо донеслось в ответ.

— А кто играет?

Существо удивлённо открыло глаза и долго смотрело, не понимая вопроса.

— Мы ведь с тобой не играем? Кто играет? — настаивал Сва.

Тоненькой рукой Коленька указал куда-то в угол и вверх, как показалось, туда, где висела иконка. По спине у Сва поползли мурашки: «Нет, он не слабоумный. У него другой ум, нечеловеческий. Даже не ум, а дар безумия. Невероятный… — и тут же пришла в голову горькая мысль: — Вот душа, которой не нужно тело. Должна была остаться в небе, а случайно упала на землю и теперь страдает. Ни врачи, ни травы — никто и ничто ему не поможет. От чего его лечить? И зачем? Чтобы он стал деревенским дурачком? А родись в другом мире, наверное, считался бы гением. И всё равно его отвергли бы или замучили. Такие посылаются всем в укор, чтобы люди свой дар в землю не зарывали… Мне рядом с ним не по силам быть, нет. Ему всего себя отдать нужно!»

— Коленька, прости меня! Очень красиво ты играешь, спасибо. Но мне уходить нужно, — начал он и сразу смолк.

Огромные глаза тревожно остановились, из них тут же брызнули слёзы. Мальчик быстро-быстро замотал головой. Сва застыл в дверях сарая, соображая, что делать:

— Подожди, миленький, не плачь! Я маму твою позову!

— Не-е… Не-е! — услышал за спиной тонкий крик и отчаянные рыдания.

Со двора прибежала женщина и всплеснула руками:

— Радимый, Колинька! — бросилась в сарай, подхватила сына, который забился в её руках и потянулся к Сва, захлёбываясь слезами:

— Не! Не-е! Грай! Тятя, гра-ай! Тя-тя-а!

— Коленька! — он попытался погладить его, и почувствовал пушистые нежные локоны. — Ну, не плачь! Не могу я остаться, идти мне нужно, далеко-далеко. Не плачь! Может, я к тебе ещё вернусь, мы ещё, может, поиграем вместе.

От этих слов Сва начал мучительно краснеть.

— Ой, паринёк, прасти миня, дуру! Иди паскарей с глас иво! Думала, с табой иму лучши будить, а он к тие призазнобилси, тятькой кличит. Вот, горе-та! Хоть бы назимь ни упал! — вопила женщина, подталкивая Сва к двери: — Ни магу я боле! Биги паринёк, биги ат нас, Христа ради! Сама я щас памру с им вмести! Жисти нам нету, адиношным! Не-ет, не-ту-ти-и…

Сва попятился, повернулся, подбежал к крыльцу, слыша за спиной невыносимый детский плач и женские рыдания:

— Грай, грай! А-а-а! А-а-а! — пронзительно кричал, звал назад голосок.

— Колинька, ангилок, сирдечка маё! Ни плачь, ни надрывай-си! — задыхалась слезами женщина. — Мы завтра в циркву пайдём… Там калакольцы… Малица будим! Ох, будим!

Поскорее исчезнуть, быстрым шагом, бегом. Скрыться отсюда, уйти от людей, уйти в себя, прийти в себя… Сва бежал по пустынной улице, несколько раз останавливался от колотья в боку и смахивал с глаз слезинки, потом догадался надеть тёмные очки. Мысли метались, словно по дровяному сараю, посреди незатихающего перезвона:

— К нему и прикоснуться нельзя. Откуда было знать, что у него есть одна лишь душа, а разума нет и тела почти нет? И взамен дано что-то немыслимое, какое-то ангельское уродство — неземной, никому не нужный дар… Коленька, художник божий, существо небесное! Ему и слова не нужны, только звуки — от жизни ограждаться, слышать их без конца, чтобы не умереть. Он и с Богом звуками говорит и с ангелами. И ничего другого не умеет, живёт за облаками. Сарай, а в нём рай. Мать с ума сходит, жалеет его — он не понимает, цепенеет от восторга, а выйдет на улицу, жить не хочет. Потому что землю населяют не ангелы, а глухие, глупейшие люди. Давно нет на ней чистых, высоких звуков, полным-полно грязи и зла… Вдруг доверился мне и сразу всё отдал. Всё, чем жив! Хотел, чтобы я навсегда с ним остался. Так назвать меня… Будто голого провода коснулся, и током прошибло. Ну, кто такое выдержит? Там даже земля болит — столько страдания! А я-то думал, мне хуже всех, всё себя жалел. Что же теперь, Боже? Как идти дальше? Скрываться от людей, потому что не в силах никому помочь? А вдруг мой ребёнок таким же будет? Нет, умоляю, этого креста не вынесу! С ума сойду…

Грузовик нежности

Полузамеченными убегали назад избы и садики с жердевыми оградами, дыхнул в лицо мазутом и пылью замерший у калитки трактор, простучали под ногами мостки через ручеёк, мелькнула телега под деревом, обкошенные на склонах кусты, сено, развеянное на земле. Сва перешёл на шаг и попытался успокоиться, твердя свою дорожную молитву. На вершинах кладбищенской рощицы колыхались золотые отметины заката, одним боком до красноты раскалялась безверхая, потемневшая кирпичная колокольня, начинался жаркий вечер. За мостом через овраг, разделявший село, за изломом улицы, открылась широкая травяная поляна и в глубине старорежимный одноэтажный дом с облезлой розовой штукатуркой и вывеской «Клуб» на фронтоне. Повсюду бродили куры, козы с упоением щипали траву. На земляной проплешине перед домом мальчишки играли в свайку, другие гоняли закрутку вокруг криво торчащего столба, кидали в небо запускалки из прутиков и гурьбой носились за ними. Поодаль стоял грузовик с пыльным брезентовым кузовом и закрытым задним бортом, за которым, будто в театральной ложе, сидели, лузгали семечки и вяло пересмеивались девицы в пёстрых платьях и платочках. Заметив Сва, все, включая коз, уставились на него, будто не веря глазам.

— Гляньти, девки! Што ета за паринь такой? — внезапно и звонко крикнули из кузова.

От неожиданности он остановился и вгляделся в румяные лица.

— Эй, гаратской!

— Ты аткудова такой ачкарик барадатый взялси? — пробасил бойкий голосок.

— Чудной, а симпатичнай! — хохотнула рыжая толстушка, откинулась назад и закрыла лицо косынкой.

Под общий неудержимый смех по телу поползла щекотная теплота. Сва против воли улыбнулся, но тут же, как можно серьёзнее, спросил:

— Вы случайно не в Укромы едете? Может, довезёте?

— Давизём! Залазь! — хохотнули поочерёдно два голоса.

— Ни баись! — высунулась сзади озорная головка и сверкнула чёрными глазами.

— Нет, правда, мне бы до Укром добраться, — Сва неуверенно шагнул к грузовику.

— Мы тя куда хош давизём! — взвился девичий басок. — Схватим, да ни атпустим!

Кузов дрогнул от немыслимого хохота и визга.

— С нами даедишь, лезь!

— К ей паближе! — прыснула смуглая девчонка и толкнула плечом молодую подружку.

— А может, к тебе? — не думая, отозвался Сва, и жаркая волна прошлась по лицу.

— К ней ни надоть! Ана цилаватса ни умеить! — опять высунулось озорное личико.

— А ты-то умеешь? — крикнул он, и сердце мгновенно зашлось в неудержимом беге.

— Хошь, тибя научу? Всех гаратских забудишь!

Опять раздался дружный хохот. Это было уже слишком. На Сва взирало множество полыхающих глаз, полных весёлой, сладкой дури. Он куснул губу, но всё-таки спросил, давясь животным смехом:

— Вы… лучше скажите, когда… в Укромы поедете?

— Щас и паедим. Шафёра ждём.

— Пракотисси с нами!

— С любой! — оглушил новый взрыв смеха.

Тут он не выдержал, диковато мотнул головой и юркнул от кузова к кабине, вслед ему донеслось:

— Чё забаялси? Эй!

— Ни бойси, мы харошии.

— Мы ла-аскавыи.

— Нежныи-и…

— Ой, ни магу! — кто-то, рыдая, с шумом повалился на пол в глубине грузовика.

— Да, пусть бижить! Иму тока с пацанами в чику играть.

— Эй, агальцы! — донёсся из кузова захлёбывающийся крик. — Лавите иво! Мы иму щас ачки сымем и всю баротку павырвим!

— И ишшо кой-чё атарвём!

— Ах-ха-ха-а! — исступлённо грянули голоса.

И Сва, и стайка мальчишек на миг остолбенели. Некоторое время грузовик дрожал и покачивался от происходившего внутри невидимого буйства:

— Тащи иво суда!

— Девки-и-и-и! Ни магу боле! Ражу тута! Оо-х!

— Мама родная! А-а-а-ха-ха!

— Ох! Щас памру! А-а-а…

Сва до нутра пронял жар. Он стоял у пустой кабины, бессмысленно усмехался и не знал, что делать: «Совсем обезумели. Придётся пешком идти. Чёрных очков и джинсов не видали? Или просто так, по полной отрываются? Такую дразниловку устроили. Ясно, поодиночке они другие, но все вместе… Прямо русалки какие-то — защекочут, утащат, и пропал. Это не московские герлы, тем слабо будет так, с полоборота, завестись».

Он цикнул на кривляющихся мальчишек, спрятал очки, сделал страшное лицо и быстро двинулся к краю села. Вслед неслись несусветные крики, мычанье и блеянье, будто за ним бежал скотный двор. У ног веером падали комочки земли, прутики, надкусанные мелкие яблоки. Сва оборачивался, улыбался и оглушительно хлопал в ладоши, отгоняя белоголовую толпу. Слабел девичий хохот, отпускал душу и тело. В голове бежали круг за кругом давние, детские, весёлые слова: салки, бояре, колдунчики, калечина-малечина, казаки-разбойники. За ними вспоминались дачные, подмосковные: сыроежка, папоротник, крапива, головастик, камыш, пиявка, осока… Три месяца жизни с бабушкой за городом. То сияющее, последнее дошкольное лето — вот оно! Опять горит перед глазами, просвечивает вокруг, звонкими криками проникает в мозг.

Солнце повисло над последними избами. От околицы, мимо огородов и загонов потянулась песчанистая дорога — между полей, через пологую ложбину, к близкому лесу. Небо неспешно тускнело, по кромкам облаков высоко светилась розовая пыль. Сва повязал косынку, спустил на лоб, чтобы не донимали комары, и двинулся в путь — словно от костра в холод леса. Пошатывался, замедлял шаги, вспоминая девичьи пылающие лица, и удивлённо качал головой:

— Столько радости, столько сил! Ни страха нет, ни одиночества! Остаться бы здесь, жить по законам половодья, цветущей зелени, земных родников, ливней, листопадов, снежного забытья, новой весны… Недоступное счастье. Даже зверь, сбежавший из городской неволи, гибнет в лесу, а что будет со мной?

Глупо было думать о невозможной жизни, опасно. Тут же, в отместку, восстали в памяти московские кошмары, вспомнилась смерть Лави и мгновенно вернулась едва затихшая боль: Лю…

— Нет, я не одинок. Я странник. Я иду мимо одиночества, — твердил он себе и кусал губы: — Хватит себя жалеть, сходить с ума! Жалость, как дар речи, даётся не для себя — для других.

Вздыхая, вспоминал он Коленьку, его несчастную мать, и сердце сжималось от бессилия. Нужно было идти дальше, неся в себе непонятную вину, врачуя одну боль другой. За спиной нарастал шум автомобиля, против воли Сва оглянулся и увидел, как в облаках пыли к нему приближался злосчастный грузовик.

— Крезовоз катит, — сошёл на обочину, отгоняя улыбку.

— Эта ты штоль в Укромы сабралси? — высунулся из дрожащей кабины загорелый мужик в парусиновой кепке и довольно хмыкнул: — Ишь, касынку бабью наципил! Правда, чудик. Девки наши пра тибя уш нагалдели — гаратской, с бароткай. Аткуда ты такой взялси? Ххе, ну валяй к ним в кузоф!

Сва заколебался.

— Чё? Баисси девок наших? — хохотнул мужик.

— Они… чокнутые немного, — улыбнулся Сва. — Лучше я с вами поеду. Можно?

— Этточна, ани как есть чиканутыи. Бис парней бесятса. Ну, садись! Да роскреси тибя падброшу, а там пёхом дабирёсси, да Укром сваих.

Шофёр крутил баранку и озорно щурил глаза, в нагретой кабине припахивало выхлопом.

— Это они от скуки, — крикнул Сва сквозь ноющий рёв, чтобы поддержать разговор.

— Ну, ясна дела, ат скуки. У их на птицеферме одне куры, да куры. У их и кочет всиво адин, для близиру. Затаскуешь тут.

— Значит, они на птицеферме работают?

— Ага, — мужик не выдержал и сочно рассмеялся: — Видать, испужалси с нипривычки. Хх-а, ани каво хошь застращають, прям кидаютса на мужиков!

Он поймал недоверчивый взгляд Сва и усмехнулся:

— Да, эта я так. Ани девки абычныи, но как раздухарятса, тут диржись. Пака ни атматиришь, ни атстануть.

Грузовик неспешно рулил по разбитой грунтовой дороге. Низкое солнце било через листву по глазам, надсаживался перегретый мотор, машину шатало в колеях и подбрасывало на ухабах. Из кузова слышались взвизги и взрывы хохота, кто-то стучал в заднее окошко кабины, неясно кричал и глазел через мутное стекло.

— Щас мы девок наших растрисём маласть, — довольно крутил баранку мужик. — Дурь с их павышибим!

Он будто забыл, что незнаком со Сва, и рассказывал ему про жену и детей, про начальство, «курячье» хозяйство и орущих в кузове девок. Кивая и поглядывая в его сторону, Сва смиренно исполнял обряд дорожного общения, но думал о другом. Сквозь шум мотора слышались хлёсткие девичьи голоса, плач Коленьки, настоянные на травах слова Лукерьи: «аскарбел… сирдечка тваё хтой-та спортил…»

— А сам аткудова будишь? — услышал Сва и привычно ответил:

— Из Москвы.

— Хо! А в Укромы чё, к радне? Иль к зазнобе какой? Э-э?

— Нет, по делу я, — как можно значительнее ответил Сва, надеясь, что шофёр отстанет. — А сколько ещё до поворота?

— Нидалико тут, да Багинак-та. А там ишшо чириз паля киламетра три аттопаишь.

Он помолчал, потом добавил:

— Дайдёшь, коли ни баисси.

— Кого? Их что ли? — Сва жестом показал назад.

— Да, чё девки-та? Пахахочуть — атстануть. Граза, вишь, какая сабираитса! — он мотнул головой в сторону своего окна, где над полями и лесом нависала землисто-чёрная туча.

— Как-нибудь дойду, плащ у меня есть.

— Ну, глиди сам. А с дивчатами папращаца ни хошь? — прыснул шофёр.

— Нет, ни к чему. Нахохотались, хватит с меня!

— Ну, как хошь. Вот ани, Багинки-та!

Сва поднял на колени сумарь и ухватился за рукоять дверцы.

— Паготь, диревню спирва праедим, да роскреси, — мужик насмешливо поглядывая на него, гнал вперёд мимо кротких серых домишек, просигналил стайке гусей и вдруг лихо тормознул невдалеке от рослой бабы, согнав её на обочину длинным гнусавым гудком.

— Этт тёщи маей сасетка. Сабачилси с ею намедни, битый час гуся таргавал. Так и ушёл пустой. Тьфу, а ни баба! Ишь, едрёна кака…

За околицей он остановил машину, указал рукой вбок, хитро прищурился:

— Ну, пакеда, жиних! Вон, дарога твоя, прамеж хлибов.

— Спасибо, — пожал ему руку Сва и спрыгнул на обочину.

— Счастливо доехать, красавицы! — махнул вслед отъезжающему грузовику и напоследок улыбнулся в разомлевшие, пьяные от смеха лица.

— Ой, куда ш ты? Питушок ты наш!

— Аставайси!

— Ни абидим.

— Нужон ты больно!

— Приласкаим!

— Ох-ха-ха-а!

— Прихади в го-ости!

— К Тоньки! Но-очью!

— Катись куда падале!

— Ахх! Ах-ха-ха! Мамочки-и!

— О-о-х, памру я!

Через клубы пыли было видно, как они махали руками и хохотали, но уже иначе, прощально. Грузовик, кособоко кренился то в одну, то в другую сторону, неторопливо удалялся, а Сва всё чудилось:

— Мы ла-аскавыи, не-ежныи…

Он размахивал рукой вслед без улыбки, словно отгонял ненужные мысли:

— Надо же, целый грузовик нежности. Появился и исчез…

Вздохнул, усмехнулся себе, молодому глупому телу, глянул в грозную сизую темень, покрывшую небо, шагнул на пыльную колею среди поля и побежал. Сначала медленно, потом изо всех сил. От неистового, изнуряющего бега бешено колотилось сердце, горела грудь, ныла изнеможением каждая клетка. Вместе с запахом хлебных колосьев, придорожного мелкоцвета, терпкой пересохшей пыли переполняла душу неведомая, манящая жизнь. Навстречу летели зовущие голоса, полные восторга глаза, раскрытые губы, объятья. Всё жаждало любви и бесконечной жизни. И Сва яростно бежал навстречу этой жажде. Бежал от неё. Бежал мимо.

В голове билась, дурманилась кровь:

— Если остановлюсь, исчезну без следа. Или этого я ищу? Врасти в землю, стать деревом, разлиться рекой. Жить в предельной простоте, наполниться древними, дремучими силами… Нет, я ищу другое. Мне нужно идти, не останавливаясь. Бежать, если нет сил идти. Жить на бегу, искать встречи, которая уже была. Пробежать свою жизнь наоборот. Начать с начала, но другую жизнь…

л. В сторожке

Едва замечая дорогу, Cва добежал до конца поля и повалился на обочину. Вокруг клубилось пылающее облако, он дышал горячим туманом, земной испариной, запахом трав, слушал писк полёвок, вскрики птиц среди колосьев и постепенно приходил в себя…

Вспомнил минувший день, сел и вынул блокнот:

Как пройти по земле, где сходится несходимое? Где всё пронизывает боль и всё горит любовью? Как прожить такую жизнь и не захлебнуться?

Где-то в высоте осторожно громыхнуло. Край поля, перелесок за оврагом, сады и крыши близкого села багрянились в низком солнце и на глазах тускнели. Тонкие извивы молний неслышно падали сбоку на поле и лес. За ними забывчиво и лениво прокатывался гром и, опомнившись, с силой ударял в землю. Раскаты катились по окрестностям. Ветер сдувал с дороги пыль и соломенную труху, гнал над пшеничными волнами.

В Укромы Сва вошёл быстрым шагом. Чёрно-серое глыбистое облако косо двигалось вслед, наскоро завершая день, придавило к лесу багровую полоску заката. Сельская улица застыла вдоль речки, только на выгоне за избами безмятежно паслась корова. Горсть капель ударила в дорогу, за ней другая. Он на ходу достал и накинул плащ, но когда за островком тополей и крышами из серой драницы показалась невысокая кирпичная колокольня, успокоился — понял, что где-то здесь сможет укрыться от ливня и заночевать. Не смутили ни покосившийся ржаво-чёрный крест, ни прогнивший деревянный остов купола, ни изглоданные временем стены, ни арочный вход, заколоченный листами железа. На них неумелая рука нарисовала пятиконечную звезду, ниже вывела неприличное слово, замазанное варом.

Среди деревьев проглядывал желтый куполок церкви, рядом стоял дом, окружённый палисадником, виднелись кладбищенские кресты, а чуть в стороне, над оврагом, одиноко темнела бревенчатая избушка. Лишь в её окне светился огонёк. Не раздумывая, Сва направился к двери без крыльца и навеса. Свернул плащ и положил в сумку, пригладил волосы, успокоил дыхание, на миг застыл в бессловесной молитве и постучал. Удары сердца отмерили долгую паузу, затем в окне дрогнул уголок занавески, внутри послышались шаги, дверь задорно взвизгнула и открылась.

— Тебе кого, парень? — бородатая, почти седая голова возникла под самой притолокой.

— Простите. Я из Дивичей добираюсь… от Лукерьи-травницы. Может, пустите грозу переждать? До утра, — нерешительно пролепетал Сва под испытующим взглядом крупного серого глаза, другой был полузакрыт и изредка помаргивал.

— Знаю я Лукерью-то, хорошо знаю, — помедлил человек и посторонился, пропуская в дом. — Заходи, коли так. А ты кто ей будешь?

— Если честно, мы случайно встретились, она на лугу травы собирала. Я издалека иду, странствую вот, уже несколько дней… — Сва смущенно примолк. — Она сказала, тут у вас отец Дорофей служит.

За спиной полыхнуло, деревянно треснул и оглушительно ударил гром. Ветер рванул дверь, и мужик с трудом захлопнул её, прижав щеколдой. Через крохотные сени, превращённые в дровяник, провёл Сва в избу, где всю стену занимала печь. Высоко в углу горела синяя лампадка и угадывалось несколько иконок, у окна виднелся стол, керосиновая лампа освещала скопище посуды, небрежно накрытой полотенцем, кастрюлю, чайник. Рядом стояли две табуретки. Всё остальное тонуло в полумраке.

— Лукерья, — мужик чуть кивнул и прибавил света в лампе, лицо смягчилось, едва не дойдя до улыбки. — Как придёт, всё травами угощает, лечит… Ладно, переночуешь. Куда ж на ночь глядя идти, да ещё в грозу? Вишь, как занялась, аж свет в селе вырубило. Который день собиралась.

В оконце хлестал дождь, тонкие струйки воды текли в избу из-под занавесок по узкому подоконнику и бревенчатой стене.

— Тебя как звать-то?

— Всеволод.

— Я тут сторож при храме, Иван по имени. Тесновато у меня, уж не обессудь. Если ночевать, на полу только — тулуп я тебе постелю, — продолжал разглядывать его мужик. — Только всё по-тихому. А завтра пораньше уйдёшь, чтобы тебя никто не видел. От греха подальше…

— Правда? — огорчился Сва. — А я хотел со священником вашим поговорить.

Мужик покачал головой и с досадой прищурился:

— С ним не поговоришь. Отец Дорофей тут, м-да… в оба глаза за всем смотрит. Боится, как бы от властей худа не вышло. Семья у него большая, а ты, невесть кто, на его голову свалился. Ну, чего там, читай молитву и садись! — он указал Сва на табуретку, перекрестился и тяжело сел на другую. — Чай пить будем. Лукерьин как раз чаёк-то, с душицей.

Сва робко перекрестился, шепнул краткую дорожную молитву и замер. Иван, сидя, снял с полки кружку, плеснул в неё воды из чайника, болтанул раза два, слил ополоски в ведро на полу, налил доверху вместе с заваркой и пододвинул к Сва. Кургузой ручищей сдернул полотенце с остатков еды.

— Садись! Угощайся, чем Бог послал! — показал он на миску с ломтями серого хлеба, половинку луковицы и консервную банку с окровавленным ломтиком бычка в томате, вздохнул и вновь прищурился, так что оба глаза стали одинаковыми: — Говоришь, странник. М-да, браток, а по закону ты бродяга. Документы у тебя какие есть?

Сва отложил кусок хлеба и хмуро потянулся за ксивником.

— Да не буду я их глядеть! — остановил его взглядом Иван и усмехнулся: — Есть и ладно. Это я так спросил, мало ли… Меня милиционер наш уже стращал, чтоб в сторожку никаких бродяг не пускал. Да сегодня-то можно, бояться некого, в такую грозу все по домам сидят. Ты сам кто, откуда будешь?

Услышав про Москву и университет, Иван деланно зажмурился и втянул голову в плечи, словно от удара грома.

— Во как! Москвичей, да студентов тут ещё не бывало, — он лукаво блеснул глазами. — Значит, учёбу бросил и странничать пошёл?

— Нет, не бросил, — возразил Сва и тут же добавил, чтобы сменить разговор: — У меня, кстати, еда есть. Огурцы вот, хлеб, а это, — тут он вынул из сумаря и удивлённо покрутил в руке, — вафли. Как раз к чаю. Возьмите!

— Ну, ты что удумал-то? От таких еды-денег не берут, им самим дают. Слыхал, как люди в старину говаривали? «Страннику подаешь — Богу даешь!»

— Вот мне и дали. А вам к чаю передали, — довольно рассмеялся Сва и раскрыл пачку: — Берите! «Ягодные».

— Кто ж это? Лукерья дала?

— Нет, в Дивичах женщина одна подложила мне в сумку, тайком. Только что заметил. Может, знаете, сын у неё полунемой, в сарае на разных железках играет?

— Коленька! — лицо Ивана вспыхнуло. — Как не знать? Душа божья… Он будто подавился, несколько раз вздохнул, закрыл глаза и замолчал. Сва тоже примолк, неслышно глотая травный отвар.

— Я бы его себе за сына взял, да боюсь, помрёт. Не вынесу я горя такого. Не жилец он на нашем свете, ангелы его к себе призывают. Где уж тут людям супротивиться. Выходит, это Тамара гостинец тебе сунула. Горемычная… — Иван отодвинул занавеску и уставился в заоконную темень, лбом едва не касаясь стекла: — Что-то дождь никак не заладится… Разок ливанул и всё… Молнии-то всухую полыхают.

Долго вглядывался он в темноту, а когда повернулся к столу, на лице его стыла нескрываемая грусть.

— И её-то жалко, — Иван увернул фитиль и произнёс, будто продолжая давний разговор с самим собой, — а мне, инвалиду, как им помочь? Едва хожу, живу без денег. Сижу тут вот сиднем, — он то ли вздохнул, то ли горько хмыкнул над собой. — Ты ещё чаю наливай, хлеба бери.

Сва кивнул, налил ещё, подпёр рукой подбородок и уставился на огонёк керосинки. У маленького оконца они молча сидели друг против друга, словно в купе старого вагона на всеми забытом полустанке. После двух стаканов горячего отвара неодолимо клонило в сон.

— …с пенсией инвалидной — двадцать целковых. Да еще настоятель по праздникам когда рупь пожалует, когда трёшку. Или люди добрые копеечку дадут. Как говорится, чем рады, тем и богаты. Ведь так и есть ……..……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….………….…. с фронта, а дом сгорел, все родичи погибли. Что инвалид в одиночку-то может? Какая баба меня нахлебником возьмёт? Помыкался я по соседям, по друзьям и сюда вот определился.

Сва слушал сквозь дремоту тихо басящий голос, то закрывая, то открывая глаза.

— ………….…………………………………………………………………………….…………………. наловчился крестики резать, — слышалась простецкая, но правильная речь. — Ищу, какое годное дерево попадётся — яблоня, груша, но больше из липы режу. А инструмент у меня какой? Две стамески, три ножа, для дуба не годится. Но берёт народ крестики мои помаленьку, кто двугривенный даст, кто хлеба булку, кому и задаром отдаю. Нищеты у нас тут много собирается, а детей крестить надо. В том году про это дело власти прознали, не знаю, кого уж лукавый попутал? Володька усатый, милиционер наш, пришёл в сторожку, все кресты мои арестовал, штрафом хотел обложить — то ли меня, то ли отца Дорофея, что за инвалидом недоглядел. Правда, потом, слыхал я, жена его крестики эти увидела, дозналась, откуда, и на него напустилась: «Неси их назад от греха! Не трогай человека того!» Он и отступился, всё вернул. Глядь, через денёк сама вечерком пришла, три крестика взяла, аж за три рубля. А мне говорит: «Ты, Иван, не бойся, живи, как жил, мой тебя не тронет. Попа нашего бойся, он с партейными водится». Так вот, браток. А ты: «Пустите переночевать!» Моя воля, сторожка эта всегда полна была бы.

Юродивый

Ивана прервал невнятный звук, кто-то скрёбся в крестовину оконца. Он до предела привернул фитиль, приподнял угол занавески, вгляделся в темноту, охнул, заулыбался и вновь прибавил огня.

— Смотри-ка, Филипп к нам пожаловал! Вот те раз… Ну, стой, сейчас открою!

Сверкнул глазами, тяжело прошагал в сени и вернулся вместе с худым бородатым человеком в засаленном пальто и затрёпанной зимней шапке. Длинные, седые с чернью волосы уходили под меховой воротник, а ярко-карие глаза смотрели отрешённо, поверх вещественного мира. На плече у нового гостя была связка из двух разбухших чёрных клеёнчатых сумок, он перекрестился в иконный угол, пошаркал на пороге грязными сапогами и замер.

— Ну, спаси тебя, Господи! Здравствуй, Филипп, проходи! — они трижды медленно схлестнулись бородами. — Да ты и не промок совсем. Во, чудеса! Садись, брат, чайку попьём. Давно ты не заходил и похудел, вроде.

Иван прищурился и вгляделся в Филиппа. Тот всё стоял, подняв глаза к потолку и не снимая пальто.

— Опять тебя изверги-антихристы мучили? Вижу, что помучили. Сила вражья! Вот уж…

Филипп склонил голову набок и зажмурился в странной улыбке:

— А Бох нам патирпеть, да памиреть паможить.

Голос у него был высокий и сиплый, застоявшийся в долгом молчании, застуженный ветрами и холодами.

— Ты погоди помирать, чайку попей, согрейся малость!

Иван включил чайник, обтёр ладонью табуретку, выставил на край стола ещё одну кружку, пододвинул к ней хлеб и жестяную банку с сахаром. Филипп сел и поморщился.

— Неужто опять воду колодезную пить будешь? — с досадой протянул хозяин сторожки.

Гость молчал, уставившись в пол.

— Ну, как знаешь.

Он зачерпнул в молочном бидоне и поставил перед Филиппом кружку воды, но и к ней тот не притронулся. В сторожке повисла тишина. От незнакомца пахло болотом, горечью давно забытого тела и вконец заношенной одеждой.

Иван вздохнул, привстал, порылся в скрипучем шкафу с фанерой вместо зеркала и вынул длинную низку мелких крестиков:

— Вот, нарезал. Сорок крестиков, как в прошлый раз говаривали. Ходи, да молись во славу божию!

Филипп встал, перекрестился, распахнул пальто и надел связку на впалую костистую грудь с большим крестом из потемневших, верёвкой связанных деревяшек.

— Миласть божья, — несколько раз пробормотал, кланяясь то ли перед Иваном, то ли перед иконой. — Убогава адарил, Бох тя адарит.

— Ты, брат, и есть мне в подарок. Вишь, пришёл, радостно, — улыбнулся Иван.

— Падарок? — Филипп кольнул глазами Ивана, сипло вздохнул и вдруг плеснул ему в лицо водой из кружки. — Вот те падарок! Ни лезь в яму-та! Ни пей вина сырова!

Иван отпрянул, вскочил и долго оторопело смотрел на гостя. Потом глянул на Сва, повернулся в угол, поморгал глазами перед иконой, вздохнул, медленно перекрестился, огромными ладонями вытер лицо, словно умываясь, и опустился на табуретку. Несколько раз тяжело мотнул головой и с трудом выдавил, отчаянно моргая одним глазом:

— Прости… Прости, Филипп. Я и выпивал-то чуток, раза два, ну, три. По праздникам, самую малость… Люди угощали.

Тот закрыл глаза и протяжно, с гнусавинкой пропел, раскачиваясь на табуретке:

— Филип, Филип, х зимле прилип! И-и-эх! И-и-эх!

Он долго качался, по-детски подложив под себя ладони, придыхал, шмыгал носом, что-то шептал. Потом неожиданно сказал, не открывая глаз:

— Сбижал.

Сва вздрогнул — вдруг Филипп сказал это про него? Переглянулся с Иваном и онемел, услышав:

— Ат беса ни сбягёшь. Бис криста крива вирста.

Филипп будто улыбался, веки его были мирно сомкнуты. Иван напряжённо молчал, нахмурив брови. Сва пытался понять, что происходит и, отвернувшись от Филиппа, с болью смотрел в одну точку. Ужаснула его выходка с кружкой воды, отвратила внешность, затхлый запах, надтреснутый голос. Лишь слово «сбежал» дёрнуло сознание. Стало душно находиться рядом. «Мужик вплотную крезанутый. Или он юродивый? Не думал, что такие люди на свете ещё живут. Труп ходячий, весь грязью пропах, а глаза жгучие, невыносимые. Догадался, что я не местный, по одежде, понятно. А про Ивана сказал — прямо в точку, колдун…

Эти сумбурные мысли опять прервал Филипп:

— Фу, га-дысть… Пашол! Пашо-о-ол! У! У! У-у-у!

В тот же миг Сва заметил скошенные на себя угли безумных глаз, по спине волной прошла холодная испарина, тело стало бессильно обмякать, он сжал зубы, преодолевая внезапную дурноту. В полушаге Филипп каменно застыл на табуретке. Не из горла, а откуда-то из-под пальто, из живота, послышался негромкий, омерзительный вой, за ним раздались хриплые вскрики, похожие на приступы рвоты:

— Уоа! Уыы! Эы! Эы! Бы-ы… ы-ы! А-а! Кха-ааа! Кхха-а-а-а…

Он повернулся в сторону Сва, сморщил лицо и, раскачиваясь на табуретке, начал икать, беззвучно шевеля губами. «Что это он? После Ивана за меня взялся? Пугает, прогнать хочет? Уродина!» — вспыхивали и метались в голове мысли. По лбу катились струйки пота, тело сотрясала мелкая дрожь. Мелькнула нелепая, сразу отогнанная догадка… Но разум исчез, вернулся застарелый ужас, ледяной коркой покрылся изнутри череп. Вихрем пронеслись в сознании московские кошмары, ослепил ночной, отчаянный рывок вниз, ко всем чертям! «Невыносимо… Опять! Это всё из-за него! — тоскливо заныло в груди, против воли Сва глянул на Филиппа и снова поймал на себе косой просверк горящих зрачков. — Откуда он взялся? И с ним эта тяжесть адская, уже совсем изжитая… И уйти некуда и рядом оставаться нет сил».

Боковым зрением было видно, как Филипп выскреб из-под пальто связку крестиков, прижал ко лбу и сонно качался из стороны в сторону, не открывая глаз. А Сва никак не мог успокоиться. Огромными кусками пролетала в памяти минувшая жизнь, та, которую он уже навек отжил, отшил, отринул, от которой сбежал, чтобы всё начать заново. В памяти сохранилась только горсть дорогих лиц… властный голос с молитвой о милости жизни… трепет первой свечки в руке… немые молитвы в храме, вернувшемся из детства… встреча с Лю, немыслимое счастье быть вместе. Но теперь голову заполнял ледяной, пугающий мрак. Как оказался он в этой избе, рядом с чудищем, от которого несёт могильным тленом, а в мозгу шевелится смертный страх? Что-то важное ускользало от сознания, и Сва мучительно пытался понять, что.

— Хде балота, спать ахота. — послышался сиплый голос Филиппа.

Подумалось, что тот намекает на поздний час, и все сейчас улягутся. Сва открыл глаза. Иван пристально смотрел на странного гостя. Немного поморгал больным оком, тихо кашлянул в кулак и молча задул керосинку, но о сне и не заикнулся. Напротив, грузно встал в темноте, вдвинулся в иконный угол, поправил фитилёк лампады, зажёг от неё свечку и уставил в подсвечнике рядом с раскрытой церковной книгой. Филипп тут же скакнул в угол, схватил свечку, поднёс к лицу Сва, вновь прожёг его глазами и задул фитилёк. Сгустился мрак, среди которого мерцала лишь синяя звёздочка лампадки. Сердце тягостно сжалось: «Почему он так сделал? Прямо перед моим лицом? За что он меня возненавидел? Чудило шизовое…»

Сва отошёл к входной двери и едва сдержался. Хотелось выскочить из сторожки и бежать, куда глаза глядят, попроситься ночевать в любую избу, в любой сарай — подальше от этого юродивого! Но тут Иван протяжно вздохнул, было слышно, как его огромная рука трижды шевельнулась во тьме. Сначала глухо, то и дело откашливаясь, потом всё ровнее начал по памяти читать молитвы.

Полузнакомые слова повторялись, сплетались, их длинные ленты неспешно, воздушно ложились вокруг головы, груди, рук, ног, пеленали, как младенца. Закрыв глаза, стиснув зубы, Сва стоял у порога и мысленно рвался наружу, распахивал дверь, выбегал на волю, в сырую, холодную темень, но не в силах был шелохнуться. И вдруг рука его сама соскользнула вниз, сумарь невесомо шлёпнулся на пол, он прислонился к дверному косяку и перестал дышать. Показалось, что всё у него обожжено, что изнутри и снаружи всё давно, привычно болит, и только теперь эта боль начала затихать. Стало легче дышать и стоять, яснее откликаться в ушах:

— Святый Боже… бессмертный… Господи… Утешитель… жизни податель… помилуй… очисти от всякие скверны… Богородица, Дева, радуйся… Честнейшая херувим…

Дождь слов струился через потолок, стекал по волосам, лицу, плечам, груди. Вместе с дыханием, глоток за глотком, внутрь проникала живительная влага.

— Целитель душ и телес… пошли благодать Твою… Матерь Божия, сохрани под кровом Твоим… Ангел-хранитель…

Мягко, кругами плыла голова, сознание немело в светлом полусне, а Иван всё читал нескончаемые молитвы. Слышался его протяжный голос, которому сиплым шёпотом изредка вторил Филипп: «Оспади, памилуй! Оспади, памилуй!» Время от времени они вразнобой крестились, склонялись до пояса и опять распрямлялись. Минуя сознание, слова проникали в грудь, наполняли, переполняли. О чём они были? Замирало и ответно теплело внутри. Доверчиво, бессильно повисло сердце, всплывало всё выше, больно билось в горле, висках, искало выхода. Что-то поднималось из глубин, трепетало и вдруг ослепительно вспыхнуло в мозгу: «Милость жизни!»

Он услышал свой давящийся стон:

— Гос… поди…

Зашатался, упал на колени, коснулся лбом половиц и зажал ладонями глаза:

— И этой милости я просил для себя одного! А его, нерождённого, хотел лишить. Кто я тогда? Душой так в аду и остался. Выжил, чтобы его умертвить. Поэтому Лю и ушла. Какое счастье, что ушла! Чтобы я убийцей не стал… Боже, прости! Милости не отнимай от нашего младенца! И от Лю не отнимай! И от меня, безумного…

Синяя лампадка

Сва поднялся с пола на колени и остался около двери. С порога было видно, как спины молящихся то опускались в темноту, то поднимались к свету лампадки. Иван ровно, не сбиваясь ни на слог, произносил слова молитв, будто читал по книге. Два неведомых человека медленно, мерно двигались в слабом свете и, казалось, уходили всё дальше и дальше по нескончаемой дороге. «Так молились лет пятьсот назад… Не стояли, а шли к Богу в молитве, как на крестном ходу. Не жили, а странствовали в своих домах. И окружали людей лишь дорожные, временные вещи, временные стены. День за днём исчезала за спиной пройденная жизнь, горе и обиды, пустые мысли, мирское зло. Сколько веков они шли и всё идут — вот, на моих глазах? Ничто их не остановит, ни усталость, ни болезни, ни старость, ни власть. А впереди лишь свет веры. Горящий фитилёк — её знак, слабая блёстка. И они, и Одинокий, уже не остановятся, так и умрут в дороге. Вот идут они, не выходя из сторожки, путь в небо начинается рядом с этой лампадкой. А я умник городской… — Сва закрыл глаза: — Почему я не с ними, а стою позади? Потому что ищу особую дорогу? Или вера у меня не такая? Но чтобы найти свой путь и веру, надо для начала с места сойти, шагнуть за теми, кто уже идёт».

Неуклюже и широко, как Иван, он перекрестился, пододвинулся к дрожащему огоньку, стал неслышно шептать:

— Господи, помилуй!

Из пространства вперемежку наплывали лица и голоса. Они требовали: вспомни! Любимые, друзья, знакомые, родные — умершие и живые — все оказались вместе с ним в этой избе. Как умел, Сва молился о каждой тени:

— Твоей любовью помоги моей любви! Прости за всё! Помоги Лю и мне. И нам всем…

Его опять начало шатать, сами собой закрылись глаза, в полном изнеможении Сва повалился на половик. Несколько неясных тревожных видений пронеслось в голове, и сквозь забытьё он услышал:

— Гляди-ка, паренёк наш умаялся. А я и не заметил, — сверху его накрыло мягкое меховое облако. — Я тут на тюфяке, у стенки, пристроюсь, а ты, брат, на печке ложись, на полу-то просквозит тебя. Опять простынешь! Ну, как знаешь…

Среди ночи Сва проснулся и недоумённо заворочался на холодных половицах, завернулся в овчину, но перед тем, как вновь забыться, услышал вблизи плачущее дыхание и едва различимые слова:

— …Катирину убогую… всех убогих… в балестех лижащих… сирых, биздомных, галодных… … а мне грешнам… Оспади, памилай… Оспади, памилай… Оспади, памилай…

Кто-то рядом стоял на коленях и с шорохом кланялся в пол. Сторожка доверху была заполнена тёмной водой, лампадка светила через неё невещественным, неземным светом.

— Я утонул… Это Китеж светится… — блаженно грезилось, и он не мог понять, где находится, с головой закрылся тулупом и погрузился в сон.

Под утро Сва стал коченеть, вновь сонно нащупал тяжёлую овчинную полу, укрылся, и ему опять послышались плачущие вздохи:

— …а всех скарбящих… бизверных… бизбожных… в аду гарящих… а народи нашим пагибающим… Оспади, Оспади, Оспади, памила-а-ай!

Почти сразу раздался низкий голос:

— Пора, браток! Пять часов уже.

Сва очумело поднялся с пола, разминая ноющие кости. Керосинка не горела. Заоконного сумеречного света едва хватало, чтобы различить внутренность избы. Синяя огневая капелька по-прежнему дрожала в углу, под ней на раскладном церковном аналое лежала толстая книга и торчал в медном подсвечнике свечной огарок. С печной лежанки сползало ватное одеяло, на бревенчатых стенах кое-где висела одежда, рядом с входной дверью была сложена поленица дров и стояли огромные, подогнувшиеся на бок сапоги. Иван звякал посудой на столе, за его спиной шумел чайник. Больше в сторожке никого не было. Сва поднял с пола огромный тулуп и протянул хозяину:

— Доброе утро, Иван! Спасибо за ночлег, — улыбнулся, одолевая сон.

— Повесь на гвоздь! Вон, у рукомойника, — кивнул тот в угол между печкой и дверью. — Полотенца-то у меня нет, алтарница стирать взяла.

— Да, я и так… — согласился Сва и плеснул в лицо водой.

— Чайку попьём, и пойдёшь, пока туман кругом.

— А где ж Филипп?

— Ушёл, знать, под утро. Я и не учуял, — с досадой ответил Иван, выключил чайник, отвернулся к иконам, перекрестился и начал читать молитвы:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа…

Сва стоял чуть позади и слушал. Голова кружилась от слабости и остатков недолгого, беспокойного сна. Одна молитва сменялась другой, но смысл их ускользал, они двоились, троились, словно бумажные иконки в углу. Мысли текли среди звучащих слов, будто он на память, между строк невидимой книги, прочитывал свою жизнь и опять вглядывался в дорогие лица. Разом промелькнуло: грохот вагонов, лесные тропинки, речной туман, глаза и голос Лукерьи, блаженный прищур Петра, деревни, просёлки, случайные разговоры, оглушительный девичий смех… С вечера длился его ни на что не похожий сон. Вернулась мысль: «Это не сторожка, а полустанок, сейчас загрохочет мимо поезд. Надо ехать, а хочется спать. Но где? Ведь тут нет ни стен, ни крыши…» Сверху спускался тусклый туман, сквозь который был виден лишь огонёк лампадки. Не было слышно ничего, кроме далёкого голоса:

— Госпамилуйгоспамилуйгоспамилуйгоспамилуй…

Долго силился Сва открыть слипшиеся веки, очнуться, замотал головой, потёр отяжелевший за ночь лоб. И только после этого услышал слова, твёрдые, как солдатские шаги:

— Молитвами Пречистой Твоей Матери, преподобных и богоносных отец наших и всех святых, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных. Аминь.

Иван заскрипел половицами в углу, шагнул, тронул его за плечо:

— Ты что, осовел совсем? Я гляжу, непривычный ты к молитве… Садись, чайку попьёшь, оклемаешься.

Он пододвинул кружку тёмного пахучего отвара, тарелку с горкой хлебных кусков и жестянку с сахарными обломками. Сам первый отхлебнул и радостно пробасил:

— Помог мне вчера подарок филиппов! Вот уж не думал, не ждал. Да-а…

— Какой подарок? — удивился Сва.

— А такой! — Иван выпучил оба глаза. — Левый-то глаз у меня с весны болел, не знаю, отчего. А вот, поди ты, прошёл за ночь! А?!.. Окатил меня Филипп водой из кружки, помнишь? Я, было, осерчал, но стерпел. Смирил меня, думаю. Повинился сам в себе, поохал, помолился. Знать, проведал Филипп духом, что мне из-за контузии пить нельзя — на ровном месте расшибиться могу. А утром проснулся, глаза открыл и, сразу-то не сообразил, — вижу всё, как раньше. Ни морготы, ни дерготы. Только потом допёр… Я в чудеса-то не особо верю, а поверишь тут. Слава Богу!

Сва неловко улыбнулся. Иван с досадой свёл брови:

— Не веришь? Глаз-то не моргает, гляди!

— Не моргает.

— То-то. Я потому и щурился, что извёл меня этот глаз. Читать невмоготу и вокруг смотреть тошно.

— М-да… — Сва недоверчиво качнул головой и спросил, сменив разговор:

— А кто этот Филипп? Юродивый? Мне вчера не по себе стало, когда он вас водой окатил, а потом на меня рычать начал и икать.

Иван отхлебнул отвара:

— Юродивый, говоришь? Значит, вроде как с ума спятил? Эх, парень, не так всё. Он муки великие принимает ради веры, от бесов дары свои скрывает, нам неведомые. Так про юродивых люди духовные толкуют. Ты вот сподобился, видел его, а того не уразумел. Божий странник он — от всего земного стороной идёт.

— Значит, у него дом везде и нигде, — Сва вспомнил Одинокого. — А откуда он сам, вы не знаете?

— Не поймёшь его. Я раз спросил, давно уже, а Филипп говорит: «В Литим-стране живу, а здеся тока пахаживаю. — Что ж это за страна такая? — говорю, а он мне: — Тама радасть. А боле нихде… — А где её искать-то?» — Ничего не ответил, глаза закрыл, и всё молчком сидел, на табуретке качался, потом перекрестился и ушёл. До сих пор не пойму, о чём он речь вёл. Кого спрашивал, никто о такой стране не слыхал, а настоятель наш, тот меня сразу обсмеял: «Дурости, говорит, у тебя много. Выкинь из головы, и молись больше!» Я, конечно, промолчал. Что тут скажешь? Не знаю. То ли от ангелов Филиппу вести приходят, то ли блазнится ему?

— Да, я таких людей никогда не видел, — задумчиво протянул Сва. — Скажите, это он всю ночь молился? Как ни проснусь, кто-то рядом в пол кланяется и молитвы шепчет.

— Он, кто ж ещё! Я-то, грешным делом, спал на печи своей, не знаю даже, как он ушёл.

— А по виду не скажешь… Я вчера с ним рядом едва высидел, убежать хотелось.

Иван усмехнулся, но промолчал. А Сва замер в раздумьях: «Надо же, не ел ничего, ночь напролёт на коленях молился, а я его в уроды сходу зачислил. Он ведь пришельцем среди нас живёт. О стране сказочной грезит. Это не рай — оттуда не возвращаются. А что тогда? Какое-то небесное пристанище, где его душа обитает, а тело тут, в нашем мире, странствует и страдает. Когда мне плохо было, я тоже такое место искал, где только радость. И сейчас ищу, сам не знаю, что, а Филипп вот нашёл…

— По церквам народ иногда его видит, — невозмутимо продолжал Иван. — Подают ему, кто чего, да не у всех он берёт. Редко кто хлеба сунуть ему сумеет.

— А к вам-то он почему зашёл? — опомнился Сва. — Вы, значит, с ним знакомы?

— Давно уж. Раз как-то он переночевать попросился, зимой, в самую стужу. Заледенел весь, кашлял. Я на печке его отогрел, травами отпоил, одёжку высушил. А он под утро уходить тайком надумал. Хорошо, я проснулся, стал его отговаривать, а он мне: «Пайду, паживу, пака Бох даст». Но телогрейку у меня взял. Потом ещё заходил в ту зиму, всё хворал, ночевал тайком. А почему он странствует, да юродствует, не ведаю того. Может, какой старец ему так благословил? Ну, власти, ясно дело, ловили его не раз, вещи, иконки — всё отнимали, до самого креста нательного. Догадался я кое-как, что и в тюрьмах он сидел, и в дурдомах его мучили. Я ночами раз-другой слышал, как он Богородицу о помощи молил, слёзно так. У меня аж душа от жалости стыла. С тех пор сам молюсь о нём, о Филипппе странном. А чем ещё поможешь ему? Как его изверги поганые помучили, потравили — одному Богу известно! У них уколы такие есть, любого заколют, и человек как скотина безмозглая становится. Но Филиппа Бог хранит, а то бы он помер давно. Исхудал до кости, телом болеет, но духом силён. Стало быть, подвиг его ещё не кончился, нужен он тут, страдалец, на земле нашей. А кому, спрашивается, от него зло? Смекни, почему власти бесовские его гонят? Потому что знают веру его огненную, вынести её не могут. Мешает он в царстве их сатанинском, вот в чём дело, парень. Времена наши такие…

Иван полоснул Сва взглядом.

— Да, слышь, вчера Филипп про крест тебе толковал что-то? Ты хоть догадался, на что он намекал?

— Нет, я вообще ничего не понял, — пожал плечами Сва. — Подумал, что прогнать меня хочет.

— Да не тебя, беса он прогонял! Учуял его, значит. Ты вот что… — зрачки впились в Сва, — а на тебе самом крест-то есть? Носишь ты его?

— Нн-нет… — покраснел он. — У меня его и не было никогда.

— То-то и оно! А, говоришь, крещёный, — Иван покачал головой и тут же хлопнул себя ладонью по колену. — А ведь и это он прозрел! Ну, и Филипп, да-а…

— У меня и так, по голой шее видно, что я ничего не ношу, — нерешительно произнёс Сва.

Но Иван будто не слышал, достал с полки жестяную коробку из-под леденцов, открыл, начал перебирать пальцем внутри:

— Резные-то я ему вчера все отдал. Так… Есть вот один, латунный, свящёный уже. Бери и носи, только нитку вот вздену.

Он близоруко покопался у окна и протянул Сва на суровой нитке штампованный крестик с косой перекладинкой внизу:

— Целуй и надевай!

— Ну-у… не ожидал я, — надев крест, Сва смущённо развёл руками, будто собираясь обнять Ивана. — Спасибо за такой подарок!

— Это не подарок. Нательный крест это — святая вещь, — нахмурился тот. — Он для жизни даётся. Бога благодари, да Филиппа, а я что? Мне самому он по случаю попал. Ну, крестись, парень!

Сва неуверенно и неловко перекрестился.

— Э-э… ты, я гляжу, невеглас совсем. Слаживай пальцы, вот так! И клади: на лоб, на живот, на плечи — правое, потом левое. Во-от… — Иван чуть улыбнулся. — Так и твори теперь на всех путях твоих. А не можешь явно, мыслию крестись, при врагах. И всех людей так изнутри встречай — крестным знамением и молитвой. Вот где сила! Ну, пора тебе идти, светать стало.

На прощанье, стоя в сенях и значительно глядя на Сва сверху вниз, Иван сказал:

— Осторожней будь. Молодой ты, а кругом враг в человечьем облике ходит. Ещё не встречался с ним? Не дай Бог!

Сва растерянно молчал. Теперь свой дальнейший путь он видел по-другому.

— Иван, напоследок спросить хочу. Вы тут обмолвились про старца, который вроде бы Филиппа странничать благословил. А можно мне этого старца повидать, совета спросить?

— Э-э, брат… Если и благословил он Филиппа, то это ведь потаённый старец был, скрытый от мира. Ничего я про него не ведаю. Слыхал от людей, что есть ещё такие.

— На Кавказе?

— Может, и на Кавказе, а может, и здесь, неподалёку, тайком живут. Если Филипп кого из них отыскал, мне того не сказывал.

— Тогда, может, вы знаете священника, который… с которым можно обо всём, о самом важном, поговорить?

Иван глянул ему в глаза, задумался.

— Да-а, к церкви тебе надо крепко пристать. Люди говорили, в наших краях есть такой отец Кирилл, из монахов. Должно быть, старик уже. Попробуй к нему, он где-то под Хованском служит. Постой, вроде вспомнил… Село Затишье, вот! Далеко отсюда. Как до него добраться, не знаю. Людей расспроси, да по-умному, смекай, кого спрашивать, а кого нет. А для начала так. Вон, видишь, туманится в низине? Это ручей наш, Родимец. Перейдешь через мостки и шагай прямиком. Километров восемь будет до Дубынца — деревенька есть такая. Там спроси село Перечино, а какие дальше деревни-сёла, уж не знаю, лет сорок с места не схожу. Иных, слыхал, уж нет больше. Ты, главное, железнодорожную ветку до Хованска ищи — по ней проще, с пути не собьёшься. И не обессудь, если что. Ну, ангела тебе в дорогу! А это в сумку положи, съешь. Да, вот ещё… — посмотрел в упор, — крошки-то хлебные на землю не бросай и не плюй на неё — грех!

Иван протянул ему ломоть хлеба, открыл дверь, на пороге потрепал по плечу огромной рукой, отпустил, перекрестил. Сва шагнул в сероватую пелену, уже тронутую рассветом, и через сотню шагов, оглянувшись, не увидел ни Ивана, ни маленькой сторожки.

— Религия изумления! Не зря Одинокий говорил… Теперь я сам увидел, и в себя приходить не хочется. Так бы и остаться ошеломлённым, вроде Ивана. Ведь, в конце концов, он от самого себя исцелился. Сам собою мучался, как и я. Неужели Филиппу это видеть дано, с полувзгляда понимать? Экстрасенс мужицкий. Нет, не то… Он в людях всё самое главное постигает чутьём, сердечным. В этом чудо, остальное выдумки.

Разбавленные теменью туманы со всех сторон омывали косоглавую колокольню, но её верхушка упорно тянулась к утреннему свету. Вороны раскатисто каркали среди деревьев, медленные серые пряди перетекали по крыше через дом священника, сползали в овраг. Там густо клубился, будто горел всем руслом, незримый ручей. На бревенчатом мостике было слышно, как томилась в заводи, журчала чёрная вода.

Холодная волглая пыль бархатно касалась ног. То там, то здесь, пробовали голоса петухи. Но Сва будто не шёл по околице, а всё стоял перед лампадкой, втягивая глазами её свет, неумело молясь, кланяясь вслед за двумя спинами и пытаясь понять, как жить дальше.

— Всё верно, только слабый уходит… Но теперь, Лю, я ухожу не от тебя, от себя. А с порога этой сторожки — ещё дальше, не останавливаясь, как Филипп, как Одинокий. Иду навстречу другой любви и другой жизни — совсем не такой, о какой ты подумала. Всё к лучшему, даже наше расставание. Теперь я понял — это был мне знак свыше.

За селом и лугом дорога пошла мимо редких, крупных, созданных по отдельности деревьев. Стволы и ветки казались лепными, над ними вздымались шапки кружевных листьев, самые верхние уже царственно, багряно светились. Через сотню шагов Сва оказался в просторном лесу полном влажных ночных сумерек. Не кричали птицы, беззвучно падали редкие капли. Повсюду стыла глубокая, подземная тишина.

Он коснулся ладонью резного ствола, закрыл глаза в пряном воздухе:

— Дуб… добр… добро… дубрава…

Когда-то в начале жизни эти слова вошли в сознание и с ними мечты о прекрасном, добром мире. Столько лет он жил среди городских окаменелостей. Так далеко было самое нужное, простое — ветер над лугами, медленная река, солнце в листве, бесконечная синева, утренний лес.

…Невидимая птица настойчиво звала открыть глаза и взглянуть вокруг. Уже полыхали на солнце верхние ветки, плавилась листва, тёплое свечение плыло в лицо:

Исток веры — в красоте. Любовь, надежда, жизнь существуют в её границах, а за ними — смерть. Безверие безжизненно и уродливо, и чем глубже, тем отвратительнее. Всё безобразное — выплески ада. Чтобы выжить в искалеченном мире, нужно отыскать и сохранить в душе эту исконную красоту.

Сва спрятал блокнот, поднялся с огромных корней и зачарованно, будто в детстве, двинулся вперёд. Лесная дорога проникала в грудь, находила сердце, уходила в глубь сознания. И вдруг мелькнуло:

— А вдруг я встречу Филиппа? За этой низиной? Или на той опушке? Выйдет из-за дерева, знаком покажет, чтобы я шёл за ним, и я пойду, пока хватит сил. Хоть на малое время, он станет для меня учителем бесстрашной свободы — родителем, бродителем, водителем души. Нужно год за годом странствовать, как он, между землёй и небом, чтобы родить себя заново. Брождение, рождение… Пусть в памяти мерцает пламя единственной в твоей жизни свечки! Неведомыми путями бродячая вера приведёт тебя к вере великой — неотделимой от жажды жизни. Только проси, надейся, люби!

Сва опять остановился, достал из ксивника блокнот и уселся под дубом:

Нет прямоверия без кривизн. Всю жизнь вера странствует внутри нас, следует хитроумным извилинам мозга, натыкается на колкие мысли, вязнет в сомнениях, проваливается в бездны тоски, задыхается от страха. Но без неё, пусть самой путаной и слабой, нам не выжить.

Не замечая пути, он шёл, вспоминая друзей из парадняка:

— Они тоже не от мира сего. Вслепую ищут красоту, смысл жизни, спасаются, как могут, от лжи и тоски на крошечных островках любви, рвутся из отравленного мира и, сами того не ведая, несут в себе его яды, гибнут в жажде немыслимого восторга, оживают в страданиях. Для совдепии они уроды, юродивые, идут как заблудшие путники по мёртвой земле. Сколькие из них мечтали оторваться от асфальта, двинуться ввысь, но встретили не Филиппа-странника, а мразь людскую. Многие, если бы столкнулись с ним, удивлённо признали бы в нём своего дальнего предка, недосягаемого отца. Что ему полисы, психушки, голод, скитания, болезни, даже смерть! Он везде в храме, живёт в другом мире, по иным законам. Как для людей системы, его родина не под красными звёздами. Где она? Кто придумал его сине-облачную Летим-страну? Тайный монах, зачарованный небом и залеченный врачами? Нищий мечтатель — скиталец по забытым краям? Или она открылась самому Филиппу? Никто этого не узнает, никому не проникнуть в тайну его души, надёжно скрытую юродством.

к. Деревня Марево и окрестности

Ближайшее селение встретилось лишь к исходу утра. На опушке открылось поле пожелтевшего гороха, за ним крыши деревенских домов. По травяной меже Сва добрался до околицы и тут же услышал злой с подхрипом собачий лай. Чёрно-рыжая псина ринулась от ближайшей избы, за ней, повизгивая, заковылял щенок. Избегая собачьих глаз, он с опаской шёл по широкой овражистой улице, где белыми точками разгуливали редкие куры, разглядывал длинное облако, лоскутами расходившееся в небе, и искоса наблюдал, как лохматое пятно скакало сбоку в двух шагах. С десяток других псов уже отзывались на матёрый собачий рык, одни оставались у своих дворов, другие выбегали на улицу и метались рядом, пугая прыжками и заливистым лаем.

— Не укусят, если не обращать внимания. Это местная художественная самодеятельность, от скуки.

На улице не было ни души. Некоторые избы были заколочены, но даже те дома, рядом с которыми покрякивали утки и паслись козы, стыли в мёртвом сне. У заборов темнела почерневшая щепа, валялись старые брёвна, подгнившие доски, чурбаки, зеленоватые от времени кирпичи. Из крапивы, осота и репейника выглядывали то ржавое ведро, то куча истлевшего тряпья, то тракторная покрышка. Хмуро озираясь по сторонам, Сва прошёл почти всю деревню и вдруг на одном из крылец заметил девушку-дурнушку лет пятнадцати с сечкой в руке.

— Здравствуй, как эта деревня называется? — с натугой крикнул сквозь лай и остановился, не обращая внимания на собачью суету.

— Марево, а чё? — она бросила сечку в деревянное корытце с измельчённой травой, цыкнула на псов и пристально улыбнулась.

— Мне бы на Дубынец пройти. Не знаешь, как?

— Не, ни знаю.

— А где же у вас народ-то? У кого спросить можно?

— Ни у каво. Брошиныи мы, у нас тута старики адни асталися и я прамеш их. Всиво шесть хазяиф.

— Собак больше, чем людей, — удивился Сва.

— Ага, больши. Ани тожа брошиныи.

— А на Хованск как пройти?

— Ни знаю. Нибось, туда иттить нада, — она махнула рукой за околицу. — У нас тока адна дарога есть, все па ей ходють.

— А ты что, не ходила разве?

— Не, ни хадила, — девушка расплылась в улыбке. — Миня мамка ни пущаить с исбы, штоп с мужиками ни пригуляла. А их нету у нас, мужиков-та. И парней нету. Все спилися или в гарада сбигли, хто куда, мне никаво ни дасталася.

Её глаза впились в Сва, он насупился и оборвал разговор:

— Ну, раз дорога одна, я пошёл. Спасибо.

— Адин пайдёшь?

— Не понимаю? — обернулся уже на ходу.

— Миня вазьми, — девчушка обожгла его светло-серым кошачьим взглядом.

Тут он явно опешил:

— Зачем?

— Ни магу я тута, с мамкой да с парасём. Я дитё хачу радить.

Сва замотал головой от неожиданности:

— Мала ты ещё. Замуж сначала выйди.

— Ни мала. Мне скора симнацать будить. Я всё магу.

— С ума не сходи! Жди, когда твой жених придёт.

— Ни придёт, нету иво! Я уш гот жду, штоб хто пришол. У миня батя сгарел ат вотки и мать пьёть. Я с табой пайду, вазьми! — она шагнула к Сва, и он испуганно отпрянул.

— Ты ещё девчонка, тебе год-два подождать — чепуха. Люди полжизни счастья ищут, и ты терпи. С мужем родишь.

— Ни магу я боле тирпеть!

— Ты Бога проси, чтобы мужа поскорей послал.

— А рази Бог есть? Люди грять, нету никаво.

— Не слушай! Ничего они не знают, проси и жди!

— А кахда Бог мне паможить?

— Когда подрастёшь. Тогда и ребёнку твоему лучше будет.

— Ладно, иди, — девушка в досаде отвернулась. — А если врёшь, я тахда утоплюся.

— Меня Бог от смерти спас. И тебе поможет. Только сильно-сильно проси! Увидишь, всё у тебя хорошо будет.

И Сва улыбнулся, пересиливая тяжесть в душе.

— Я никрасивая, патаму ты ни бирёшь. Я знаю-у-у! — с плачем донеслось вслед. — Утаплюся лутши, ни хачу боле жить! Вазьми!

Не оборачиваясь, он ринулся с места и почти выбежал за околицу. За ним на взгорье лениво увязались собаки, через сотню шагов отстали, но ещё долго лаяли, чередуясь и не сбиваясь с ритма.

— На четыре такта… — зачем-то отметил Сва: — Она слабоумная. Или от жизни такой помешалась? Что они, правда, что ли, спились тут все? Или по лесам жить разошлись? Одни собаки остались.

Солнце раскаляло землю, пекло голову, в воздухе привычной мягкой одурью веял запах полыни. Сва вынул свою косынку, оглянулся, и ему показалось, что жаркая зыбь, поднимаясь к небу во встречном солнечном свете, целиком заволокла деревенскую улицу. Всё мерцало, мрело перед глазами, будто ветерком была поднята и шевелилась в воздухе кисейная пыль. Если вглядеться, она тоже мерцала, пронизывалась стрёкотом кузнечиков и жужжанием мух. Мир в этом гиблом месте распадался на мельчайшие частицы и вновь соединялся, колебался между бытием и небытием. Деревня призраком вставала перед глазами.

— Не Марьино, не Марьево, а Марево! Как здесь выжить? Время идёт, но не движется, всё возникает и тут же исчезает. Мгла не расходится, даже под солнцем остаётся тусклой, тоскливой. Ничего, кроме тоски. Марит душу марь, смаривает, размаривает, замаривает до смерти. Серая хмарь кружит над полуживой-полумёртвой землёй. Откуда всё это? Словно до сих пор оседает пыль давнего, кроваво-чёрного взрыва… Да, именно тогда всё и начало рушиться, что веками тут стояло, росло, цвело.

Двигаясь по пыльному извилистому просёлку, Сва уходил прочь, не в силах вновь глянуть на гиблое селение. В стороне от дороги виднелись заросшие кустами и мелкими деревцами кирпичные руины — скалистый островок на границе леса и поля с бурой травой. К руинам вела давно ставшая тропинкой автомобильная колея. Издалека было понятно, что это бывший монастырь. Забытая дорога прошла через развороченный пролёт кирпичной ограды и разбитую паперть — прямо под своды полуразрушенной церкви.

Лучше было вовсе не заходить внутрь. Сва вдохнул запах неведомой едкой отравы и зажмурился. Посередине, под куполом высилась гора рухнувшей со сводов штукатурки, битого кирпича и расползшихся бумажных мешков с голубоватыми кусками удобрений. Все стены и невысокие арки были покрыты следами старого пожара и копотью недавних костров. Из черноты кое-где проступали обугленные фигуры — куски рук, ног, туловищ, тёмные страдальческие лики под нимбами. Стрижи, вскрикивая от ужаса, метались между стенами, другие навылет пронзали церковь через выгоревшие окна и развороченные входы.

— Небо, закопанное в землю. Могила веры… — с отчаянием думал Сва.

От смрада першило в носу, он вышел на воздух, огляделся и вновь закрыл глаза. Это здесь некогда упал осколок красного взрыва. Отсюда и разнеслось ненавистное, смертное марево, заволокло округу. Эти руины повсюду. Всё двоится, зыблется. Мерцает добро и зло, вера и отчаяние. Мерцает Россия: и есть она, и нет её…

Ноги брёли среди развалин, душа скорбела и стремилась прочь. Неведомые силы, беснуясь, изрыли землю, проломили стены, сокрушили своды, разбили всё, что можно. Рухнувшие балки огромными обгоревшими костями тянулись ввысь, пытаясь восстать из могильных ям и покинуть проклятое место. Лишь кусты бузины и зелёные сугробы крапивы милосердно покрывали груды битых кирпичей, обугленного дерева и обломки чугунных крестов.

— Неужели это происходит со мною, и я бреду в немыслимой глуши по стране, которой не должно быть? Не может быть ни Марева, ни этого растерзанного монастыря, ни отравленной земли. Не вмещает душа! Как выжить в бесноватой, не для людей придуманной совдепии? Лишь без конца повторять голосом Филиппа: «Осподи, помилуй! Осподи, помилуй!» Идти и не видеть, не слышать, не останавливаться…

Сва шёл по колено в дикой траве, перешагивал рытвины высохших луж с потрескавшейся зелёной гленью, но не выдержал, повернул назад, чтобы поскорее уйти. И замер от удивления. В дальнем углу он заметил деревянный крест на огороженной штакетником могилке. К серому выгоревшему дереву была приколочена жестянка, на ней виднелась выведенная черной краской надпись: «Анастасия Ивановна Журавлёва. 18/Ш 1960 г. — 8/Ш 1977 г.»

— Почему здесь, а не на кладбище? Что это за смерть в семнадцать лет? Анастасия…

Сбилось дыхание, неведомая жизнь с жалобным криком взвилась из-под ног в небо… Чья-то память оживила клочок земли, где цвело несколько подсаженных ромашек. В солнечном жаре над ними висели мухи-журчалки, лезли в глаза. У подножия креста дотлевали остатки поролонового венчика из роз.

— Прожила меньше Лави. Неужели тоже кинулась? Как она жила? Зачем мы все живём?

Посреди ослепительного дня хотелось погрузиться в ночь, броситься на колени, крикнуть в небо обо всех, кто не дожил своего. Сва выскочил из пролома стены, за полем у рощицы повалился в траву на обочине дороги… Долго смотрел в синеву, застывшую среди стебельков мятлика, закрывал глаза и дышал именем божьим, пока пространство от неба до земли вновь не наполнилось солнечным воздухом.

Пахло лугом, лесной опушкой, слышалось пение далёких птиц, зудение мелкой мошары. Он открыл блокнот:

Бегут отсюда люди. А куда бежать? Везде дрожит пыль, застилает глаза. Вокруг всегдашние мутные сумерки, в них рождаются, живут и умирают. Мерцает, смеркается, курится маревом жизнь. Где отдышаться? Как разглядеть живое лицо? Столкнёшься с человеком, и откроется в нём пропасть — провалишься в него, как в смерть. Лезут в глаза поганые хари, кривятся, матерятся, будто поселился в людях тёмный небог. Но я знаю, моя родина за их спинами, всюду граничит с небом. Даль и высь умещаются внутри самого никчёмного человека, несчастного, изуродованного судьбой. Встретишься с таким — навсегда отпечатается его душа в твоей. Тут, на земляном дне, будто пришлые из прошлого, живут Пётр, Лукерья, Филипп, Иван и сколькие ещё.

Они всегда тут жили, меняли имена и облики. А значит, выживут, последней людской горстью останутся посреди мёртвого марева.

До вечера Сва шёл без дороги — через берёзовый лес, сырые низины, мимо тёмных ольшаников и соснового редколесья, по колено в зарослях сныти, — изнемогая от жажды и полубессонных ночей. На закате добрался до поля со смётанными стогами и, теряя силы, упал в ворох соломы.

…Теперь конца движению не будет. Лю едет рядом на товарняке и что-то кричит от радости. Её лицо, искристые глаза возникли внезапно, в летящем воздухе, но иначе и быть не могло, ведь это не поезд, а их любовь мчится через жизнь. Сва чувствует на губах поцелуй. Стук колёс, запах дизельной гари, короткие гудки тепловоза мешаются в голове. Мерно качается вагон, безмерно пространство вокруг. Мимо под сияющим солнцем проплывает огромный луг, за ним тянутся леса, неслышно проскакивают полустанки, мосты. Свесив босые ноги со ступенек, они едут в обнимку и почти касаются цветов. Пахнет сеном, облачками стынут на поле кучи скошенной травы, белые стога смётаны в небе… После ослепительного счастья, чёрный провал. Всё меняется, и сердце тяжелеет до боли. Любимые глаза смотрят в упор из больных тёмных глазниц, и он силится крикнуть:

— Вспомни нашу любовь! Вспомни!

— Ты думал, она не кончается? Кончается. У неё две души, она дышит, как человек, с одним лёгким задыхается…

— Значит, тебе не хватило моей любви? А я только ею выжил, всё готов был тебе отдать.

— И ты говоришь о любви? Ты так и не стал мне мужем. Как любовник, хотел со мной кайфовать. Не понял, что я и ребёнок, — твой ребёнок — одно!

— А ты меня любила? Или тебе от меня только ребёнок был нужен?

— Любила, как никого на свете. Но я не могу его убить, а тебя любить. Это мрак.

— Да, я виноват! — шептал Сва в ответ. — Думал, у нас будет настоящая семья, будет другая жизнь — полная счастья, красоты. Мечтал наивно. Испугался калеки-ребёнка, себя пожалел. Но это было наваждение, слабость, которой больше нет. Я хочу, чтобы он жил — пусть больной. Это будет наш с тобою крест! Слышишь, Лю? Наш общий. Скажи, почему ты так ушла? Не дала мне опомниться, раскаяться, прощения у тебя попросить?

Напрасно он кричал, шептал и вслушивался в глухую темноту, ответа не было. Дорогой призрак молча пропал в далёком, покинутом мире. Вместо этого Одинокий протянул ему кирпич и с хрустом разбил. Сва держал обломки и с ужасом видел, как они срастались:

— Моя самость, неистребимая… Он ведь предупреждал, а я себя так и не пересилил. Что же теперь? — стонал он и кусал губы. — Путь в одиночестве, которому нет конца?

Пробуждение было внезапным. Над головой захлопала крыльями перепёлка и с шумом понеслась к лесу. Сва проводил её дремлющим, усталым взглядом и понял, что дальше идти не сможет. Мучительный сон не выходил из головы, в миг сдвинулись назад расстояние и время, будто не убегал он из Москвы, не уходил в одинокое странствие, а сидел на своей кровати, обнимал Лю и умолял:

— Пусть всё будет по-твоему. И этот ребёнок… как ты хочешь. Может, и правда, случится чудо, и он родится здоровым? Выздоровеет внутри тебя, как в живой больнице. И ты вместе с ним. И я вместе с вами. Ведь было же чудо в ту страшную ночь. И другое было, когда мы вновь встретились.

Колотилось сердце, жар подступал к глазам. Он шептал слова, которые Лю должна была услышать, но уже не могла.

— Не захотела, всё разрушила и ушла. Как же это, ведь она верующая? Обиделась на меня, отчаялась? Прошлое отозвалось? Или нам обоим не хватило надежды, как её не хватило Лави?

Со всех сторон подползала тяжесть. Пальцы бессмысленно трогали головки цветов, а в глазах сгущался сумрак. Закрыв веки, он молил о прощении, недоумевал и скорбел — о себе, Лю, будущем младенце. Приткнувшись спиной к куче соломы, равнодушно следил за исчезающим закатом, слушал слабые голоса птиц и кузнечиков. Джинсы были по колено серыми от пыли, ноги в растоптанных сандалиях почернели от грязи. Наконец, Сва вздохнул и решил готовить ночлег.

— Разведу костёр, съем, что осталось, зароюсь в солому и буду спать до зари, как в первую ночь. А наутро пойду дальше. Моя судьба откроется в дороге. Это я точно знаю…

Перед тем, как зарыться в стог, он вспомнил Одинокого, представил себе неведомых старцев, вместе с пахучим воздухом вдохнул имя божье и медленно выдохнул в погасшее небо.

Птицы взлетали над сумрачными полями, мелькали в пунцовой полосе света с востока, белёсые травы на склонах оврагов клонились под росой. Большие леса давно остались позади, дорога шла мимо берёзовых и ольховых перелесков, огибала стрелки оврагов, спускалась в приречные займища, пропадала из вида в красноватых волнах мятлика. На опушках льнул к груди кипрей, вспыхивали скопища ивана-да-марьи, простецки раскрашенные в два цвета. Среди лугов тускло желтела овсяница, мелко кивали ромашки, высились одинокие стебли татарника. Невдалеке у поворота дороги вдруг возникли две девочки лет двенадцати на старом велосипеде, фыркнули то ли от смеха, то ли от испуга:

— Гляди-и! C платком на голове!

Он улыбнулся, но не остановился.

— К нам идёт! А-а!

— Ма-ма-а!

Они торопливо и неуклюже повернули, с криками и визгом покатили назад.

Вскоре сквозь деревья показалось начало деревенской улицы, стог сена, огороды с цветущей картошкой, слеги коровьих загонов и два ряда разномастных изб. Было давно за полдень, и внутренности всё сильнее разъедало голодом, надо было срочно поесть, прикупить что-нибудь в запас и двинуться к Хованску. Сва быстро шёл, глазами отыскивая признаки жизни и еды. Посреди пустой улицы те же босоногие девчушки по очереди катали друг друга на велосипеде.

— Вон он, чокнутый! — издалека крикнула одна и спрыгнула с рамы.

Они бросили велосипед и с визгом побежали к дому, но на крыльце застыли, с радостным ужасом глядя на Сва.

— Привет, трусихи! — махнул он рукой, рассмеялся и, сбавляя шаг, спросил: — У вас тут магазин есть?

— Мамочки! А-а! — в два голоса вскрикнули они и бросились в дом.

Сва хмыкнул от досады, двинулся дальше и тотчас услышал за спиной крики и смачную прямую речь простого сельского человека. Пьяный мужичонка нетвёрдо бежал вдогонку и грозно выкрикивал:

— Ты чч-о… дивчат пужаишь? Я тте, кабилю…

Одет он был в деревенском летнем вкусе — сплюснутая кепка, голубая майка, серые брюки с пузырями на коленях и керзовые сапоги.

— Так! — опешил Сва.

— Дядь Федь! Он не пуга-а-ал!

— Мы са-ами! Мы просто та-ак… испуга-ались! — кричали вслед девчонки.

Дядька не добежал двух шагов, споткнулся и, не успев выругаться, рухнул на землю:

— Й-о-о-о-шшт!!

Сва помог ему подняться, тот воинственно отдёрнул руку, шатаясь, встал и, не обращая внимания на ободранную скулу, рыкнул:

— Во, бляхя-муха! — но сразу сбавил тон: — Лана… дай закурить.

Тут же обернулся и пьяно крикнул в сторону дома:

— Чож вы арали-та? Куявы гаратские!

Чёрно-красные пальцы тёрли скулу, из глотки пахло неотработанным самогоном.

— Не курю, — поморщился Сва. — Магазин ищу. Где у вас тут, не скажете?

— Ты чё, сдурел? — мужик примирительно икнул и уставился на него снизу. — Там ить пустата адна. Вотку выпили, хлеп съели, ничё ни асталася. Ты аткудава такой взялси?

— С неба свалился, — отрезал Сва и пошёл прочь.

— Тота я вижу.

На крыльце прыснули от смеха девчонки, им в ответ опять пронеслось по улице:

— Вот, куявы! Ёшь вашу мать…

— Ну и морда, — бормотнул Сва и прибавил шагу.

Еще нестерпимей, до рези в желудке, захотелось и пить и есть сразу, но никого из обитателей деревни больше не было видно. Вокруг опять вздымалось пыльное марево, мерцало перед глазами. Исчезала, едва возникнув в сознании, странническая Летим-страна. В этом лютом краю не взлетали, не летели — лютели людские души.

Сва миновал пруд, сплошь покрытый крупной зернистой ряской. Дёрнул глухо закрытую дверь избы с надписью «Магазин», поморщился с досады, но в конце улицы, на завалинке осевшего дома увидел седобородого старика.

— Здравствуйте! У вас поесть-попить чего-нибудь не найдётся? Я заплачу! — начал с ходу.

— Хтойта? Хтойта гаварить? Стёпка, ты штоль? — вздрогнул старик и поднял на него ясно-голубые печальные глаза.

— Нет, я не Стёпка, я тут случайно. Хочу еды какой-нибудь купить, молока кружку… — Сва повысил голос, чтобы докричаться через старческую глухоту.

— Да, я тя слышу! Слышу, милай, тока ни вижу. Ни видють глаза маи, вот што.

— Простите, не подумал, на вас глядя.

— То-то и оно, — тихо протянул старик. — Ликом ты, гаварять, харош, а глаза уш скольки лет слепы, о-от… — он жалобно вздохнул.

Сва всмотрелся в худощавое свежее лицо с иконописными локонами волос и бороды, преодолел неловкость и всё-таки спросил:

— А дома у вас кто-нибудь есть?

— Как жи, Нюрка, дочка мая. Паготь, щас ана выйдить, — старик поднял палку и, не оборачиваясь, ловко постучал в ставень позади себя, затем неспешно продолжил: — Во-о, жисть-та мая, скливая. Ни сибя ни вижу, ни людёв, ни света белова.

— А как ваша деревня называется? Ржаницы?

— Ржаницы, да…

Дверь избы шаркнула по крылечным доскам, грузная женщина, прихрамывая, вышла на ступеньки:

— Тибе чиво?

Глаза её смотрели устало, но приветливо, с любопытством. Сва сразу понял, что здесь его накормят, и не ошибся — за полтинник наелся как мужик в страду. После обеда, вперевалку ступая отекающими ногами, хозяйка отвела его в огород, к огуречным грядкам и сказала:

— Ты за палтинник хоть агурцов вдабавак вазьми. Бири сам скока хошь, а миня, вишь, скамнота замучила, нагинатса трудна. И яблачков сарви на дарогу, — она махнула рукой на три старые дерева, усыпанные мелкой розовой грушовкой.

— Спасибо, пару яблок сорву, — согласился Сва.

— Рви поболе, чиво там! Съешь, хадьма-та… А теперя глиди, с канца диревни дарога твая направа будить, полем. Как чириз аврак пирийдёшь, ету ветку жилезную сразу видать. Па сухмени быстра дайдёшь, а можить, на трясине праехать падгадаитса. Ана ат салдат в горот ходить, а кагда, ни скажу, ни разбирёшь их. Ты лучши ни жди, сам ступай.

Они распрощались. Сва тронул старика за рукав и услышал в ответ:

— Щисливый путь, — прохладная ссохшаяся ладонь прошлась вскользь по его ладони и руке. — Щислива, мил чилавек.

— Пастой! — женщина крикнула вслед. — Ты вот чё, дайди да паследний исбы. Там мужики втарой день гуляють, брат у брата гастюит, да спраси у них, как иттить. Ани мужики смирныи, тока што гулёны. На ветку жилезную сварот как рас за их исбой. Небось, найдёшь. Ну, щислива!

— Спасибо, — на ходу махнул ей Сва и попытался представить поездку на солдатской «трясине».

и. Песни в темноте

Заросший дикотравьем палисадник последнего дома не был огорожен и неразличимо переходил в пустырь, где виднелся широкий, отмеченный порослью лебеды полукруг от тракторных колёс и одичавшая яблоня в островке чертополоха. Шиферная крыша избы была наполовину снесена неведомой силой, однако рядом на земле лежала куча старых досок, свежие скоблёные жерди, брёвна и пахучий еловый горбыль. Двери были распахнуты до самого крыльца, изнутри доносились громкие, невнятные голоса. По гниловатым ступенькам, заросшим с обеих сторон ясноткой, Сва поднялся в сени и прислушался, не решаясь войти. Разговор был в меру хмельной:

— Нет, ты чиво иё надел? Ни пайму никак, — сипел один голос.

— Который раз тебе говорю, в память надел, — густо и низко тянул другой. — Забыл, как он в ней гулял? Мы ещё пацанами были.

— Ни хужей тибя помню, — и после паузы: — Да-а, было дело.

— Мы вчера с тобой мылись, в бане парились?

— Ну.

— Вот я её и вынул, на чисто тело надеть, погуляю в ней напоследок и тебе отдам. У меня ещё часы отцовы есть, сломанные. Помнишь?

— И ордин иво.

— Орден не трожь, когда помру, заберёшь. У меня от отца ничего дороже не осталось.

— Как жи, а дом?

— Дом — дело хозяйское. А рубаха и орден, они, Лёнь, непродажные.

— Твая правда, Гришь, нипрадажныи ани… Давай памянём батю нашева, а! Штой-та миня разбиридило с рубахой етай, слиза штойта в голаву шибанула.

— Ясно дело, помянём. Погоди! Надо-от бутыль початую отыскать. Не видал, где она?

— А рази ни в бане ана асталася? Схади!

— Может, и там.

Внутри дома двинулась и грохнула об пол опрокинутая лавка, заскрипели половицы, зашлёпали босые шаги. Тут Сва решился и постучал в дверной косяк:

— Можно к вам?

— Митюх, ты чё стучишь? Пьяный што ль? Заходь! — отозвался в глубине избы сиповатый голос, а в сени вышел невысокий мужик в белой, расшитой красной нитью косоворотке, с рыжей седеющей щетиной и такими же всклокоченными волосами. Оплавленные водкой глаза недоумённо блеснули:

— Ты кто? Мы думали, Митюха.

— Да я, так… Дорогу хотел узнать. До Хованска ветка тут где-то есть.

— Ну, есть.

— Гришь? Хтой-та? Пущай заходить, чиво в синях балтать.

Мужик пьяно поморгал, оглядывая Сва с ног до головы, и свойски подмигнул:

— И то правда, проходи, раз зашёл. Ты кто будешь?

— Да я… Как бы это сказать?

— Ветку железную ищешь. Ладно, заходи, садись! Мы те растолкуем, — он неловко громыхнул ногой о ведро и, пошатываясь, прошёл во двор.

Сва поколебался и шагнул из яркого дня в избяные сумерки. Посередине комнаты с просевшим потолком увидел заставленный невесть чем стол, за ним худощавого рыжеватого мужика в линялой майке, над которой открывалась белая грудь и треугольник бурой, заветренной кожи, ровно переходящей на шею и лицо. Сбоку от стола стоял облезлый буфет с распахнутыми настежь дверцами и выдвинутыми ящиками. Тикали стенные ходики, от которых на цепочках спускались две гирьки. Мужик что-то дружелюбно просипел и пододвинул по столу стакан мутной жижи…

— Ты вот паренёк городской, а вином нашим, гляжу, не побрезговал, — гудело сбоку, рядом с ухом.

— А чё ш иму? Гаратские ни люди што ль? Вино ниплахое. Я сам гаратской, уш скока лет, — добродушно сипело напротив.

— Дядя Гришь, это ж самогон, а не вино, — попытался уточнить Сва и тяжело качнул головой.

Вслед за нею косо шатнулся стол, куски наломанного хлеба, ломтики грудинки на замасленной бумаге, горсть луковой шелухи, миска с болотной водой, фигурными листьями и лягушачьими рыльцами огурцов. Бутыль из-под шампанского вновь неотвратимо наплывала сбоку и по-шмелиному бархатисто вещала:

— Это вино свойское, для обычного питья, что б ты знал. А ты думал бормотуха?

— Не-е… Мы краснуху всякую ни… признаём, — подтвердил другой голос.

— Бор… мат… ухо… — с пьяной усмешкой пробормотал Сва, не открывая глаз.

— Гришь, а он никак акасел, гость наш, — далеко, сквозь головной шум, звучали слова.

— Ничего, по последней и отдыхать ляжем. Вишь, парень намаялся в дороге. А куда идёт, сам не знает.

— Этт иво ат жары развизло. Миня самаво штой-та кумарить зачало.

Сва увидел перед носом крупные заскорузлые пальцы, которые вложили ему в ладонь гранёный стакан. Кто-то тряхнул за плечо:

— Диржи агурец, хадок!

— А…

— Доедешь до Хованска.

— Мне… по ветке надо, пеш… ком, — отозвалось глубоко в мозгу.

— Ну, поехали! — знакомо пробасил проводник.

— Штоп всё путём была, — сиплый прощальный голос мгновенно отнесло назад.

Поезд рванул и покатил в неведомый и такой желанный город.

— Хо-кк… — икотно дёрнулся Сва, засыпая на широкой жёсткой лавке, а душа его неслась вдаль.

— Что, уже приехали?

— А ты думал? — сказал проводник.

На полустанке его встречала незнакомая чудаковатая родня. Сва смущался от их несуразного вида: «Дальние родичи, живут в глуши, никогда о них не слышал… Ладно, не важно, главное, что все рады, кому-то улыбаются. Мне что ли?»

Оказывается, его давно дожидались, и теперь все весело сидят за праздничным столом. Пришли какие-то соседи, потом Дик с Но-том. Вот уж занесло их сюда, с кантрой кайфовать…

Невидимое солнце неярко светило в три маленьких окошка, белёсое небо над лесом было по-деревенски подкрашено розовой пудрой. Хотелось есть, но картошка и сало не лезли в горло.

— Квасу бери! — предложил дядя.

Сва сжал грани стакана и хлебнул крепкой мутной кислоты. Она тут же щекотно запузырилась в носу, воздушный ком вылетел изо рта:

— За всс… тречу, дядь Гришь.

— Ты чего квасом чокаешься? Не отошёл что ли?

Идти никуда не хотелось, хотелось медленно плыть в розовом свете, не открывая век. Рядом говорили о ненужных, грустных вещах.

— Я видь помню рубаху атцову. Он, кахда маладой был, да вайны ишшо, на гармони в ей играл, на всех празниках.

— А плясал помнишь как? С матерью, да с соседями?

— Ага, батя наш вприсятки любил. Мы с табой пацанами са всеми в кучи плисали… Эх, весела была!

— Дда…

— Мне хтой-та тада ногу аддавил, сапагом, ажныть ногать сашол. Да чорт с им, с нахтём, патом атрос он, а батя наш биз наги с вайны пришол. Суки-немцы.

— Ладно, Лёнь, вспоминать, грудь бередить. Как жена померла, всё не опомнюсь. Восьмой год живая снится, а проснусь… Эхх, давай ещё!

— А парню?

— Пусть спит, мы промеж нас махнём.

— Ну, тада бывай, Гришунь! Адни мы асталися ат всей радни нашей. Жина мая ни в щёт… И рибяты наши разбиглися па гарадам, хто куда, савсем ат нас атраднилися.

Звякали стаканы, где-то вблизи тяжко дышали и хрустели огурцами.

— Мать-та с им, с калекай, как апасля надрывалася…

— Молчи, Лёнь, без тебя горько.

— …кагда захварал он.

— Да, после войны батя рубаху эту не надевал, невмоготу, знать, было.

— Какое уш тут виселье? — голос осёкся, и в тишине дважды с плачем вздохнули. — Мать-та патом… как гаривала па нём, па пакойнику.

— Хорош, Лёнь, не хлюпи! И так, говорю, невмоготу.

— Да ить, Гришь, я их как щас помню. Царства им нибисная аба-им.

— Ты вот что! Давай помянем их по-нашенски, обычаем.

— Чё? По-старинке хошь, по-матернему?

— По-старинному, Лёнь, по-русски.

— Штош, тада с Богам! Коли мать всё малилася, в цикву хадила. Пусть радетелям нашим на том свети упакой души будить… — голос провалился глубоко в горло, а неведомая грудь шумно, тоскующе выдохнула.

После долгого молчания опять задрожал бас, стал глухим, меховым:

— Хотел бы я, Лёнь, по старинке пожить. Как у нас раньше в деревне было, до революции… Батя говорил, народ споро жил, весело. И зачем черти-комуняки, поломали всё? Жить только горше стало — вот и весь их коммунизм.

— Гриш, ты ета… палехче. Я ить партейный.

— А толку-то? Счастья тебе дала партия твоя? Или денег? Тьфу, гром её разрази!

— Ничиво ни дала, — согласился сиплый голос. — Кабы знал, ни савалси бы, людёв бы ни смишил.

— И наша-то жизнь, глянь, уж прошла. За миг пролетела. Чуешь? — вдруг возвысился бас и, ломаясь, спал до шёпота: — Я помню… чудное мгновенье! Это ж надо, как написал, по сердцу режет. Э-эх, бляха! Прошло всё, как не было, эх-х!

Сва с усилием приоткрыл глаза и увидел лицо дяди Гриши, зажмуренное от слёз.

— Ни гавари, Гришь, чудно́ всё в жисти… А на том свети? Хто знаить, чё там.

— Кто знает, оттуда не возвращается.

Ватными губами Сва невнятно произнёс:

— Там… рай. Кто на земле заживо не помер… в раю будет.

— Глянь, проснулся, пешеход наш, — довольно хохотнул бас.

— Чё он там бурчит, ни пайму? — сипло вскрикнул другой голос.

— Надо бы к Настюхе сходить, — перебил его дядя Гриша. — Гляди, Митька прибежит, Колька с женой. Пожрать-то они принесут, а винца вот…

— Ано бы щас в самый рас гарячива пахлибать, да паисть чуток.

— А у меня… есть! — вновь очнулся Сва, сел на полу и начал одной рукой искать в потёмках сумарь.

— Чё у тибя есть-та? Сиди уш, хадок-едок! — дядя Лёня недовольно закашлялся.

— У меня? Еда есть, в сумке. И деньги.

— Слыхал, Гришь? Деньги у ево… Рупь-та набирёшь? Вон, в углу торба твая, на!

— Могу и два… набрать, — Сва ухватил сумарь и небрежно высыпал из ксивника на пол несколько рублёвых бумажек и мелочь.

— Растеряешь так всё добро своё, — пробасил дядя Гриша. — Ладно, рубль твой мы возьмём. А это спрячь! До Хованска ещё далеко.

— Ты, паринь, давеча гаварил, што стюдент будишь, с Москвы приехамши?

— А что? — меланхолично повернул голову Сва.

— И чего тебя по земле несёт, дома не сидишь? — перебил брата дядя Гриша.

— Очумел я в Москве. Хочу… по воле походить. На жизнь посмотреть.

Сва незаметно для себя перешёл в кадр полузабытого фильма про паренька из провинции, ушедшего в люди и ставшего большим начальником. Он будто знал, что скажет дальше, что услышит в ответ, и ничему не удивлялся.

— Жизнь посмотреть, ххе! — дядя Гриша мотнул головой от удовольствия.

— Чё плитёшь-та? Хадок вольнай, — донеслось из-за стола, напротив.

— Ну, и что ты увидал? — усмехнулся бас.

— Много! — блаженно щурился Сва, — Людей добрых, леса, дороги, облака.

— Леса… облака…

Все замолкли на миг.

— Во, Лёнь, дурь молодая! Эхх… — дядя Гриша влажно издохнул из себя запах давно гуляющего человека. — А ты, парень, знаешь, кто я такой?

Сва безмятежно помотал головой, он переводил взгляд с одних жидко стекляневших глаз на другие, точно такие же, и пытался различить собеседников по вышитой рубашке.

— Я учитель сельский, всю жизнь в школе проработал. В Ельце училище кончил, хотел дальше учиться, да война помешала. Теперь вот на пенсии, который год бобылём живу. А это брат мой меньшой, Лёня, в котельной работает. Из Сухинич приехал ко мне погостить и пособить малость. Крышу нам переложить надо, ураганом её в июне чуток сорвало.

— Я хочь ни учёный, как вы, а миханик, на все руки, — веско вставил дядя Лёня. — И па-плотницки магу, и сталярку-слисарку, если какую, тожа…

— Я те, парень, сейчас прочту. Постой… — дядя Гриша замолк, сильно зажмурился, опять вскрикнул басом и тут же съехал к полушёпоту: — Я помню… чудное мгновенье! Передо мной яви…

— Можить выпьим спирва? — осторожно, но с напором перебил дядя Лёня. — Тут всиво па глатку асталася.

— Опять ты встрял поперёк! Наливай тогда уж, — нахмурился дядя Гриша и добавил для ясности: — Это, брат, Пушкин! Д-да…

Сва до тошноты не хотелось пить, в носоглотке и даже в мозгу возник отвратный привкус и заранее отозвался брюшной дурнотой.

— Чё сидишь, стюдент? Носам-та ни пыхай, пей!

Глоток оказался в полстакана. В тот же миг в руку ему сунули ком хлеба — занюхать гадкое пойло.

— Щас пайдём пирвачку на твой рупь купим у Настюхи.

— Да, надо бы сходить, раз так получается.

— А как жа! Все вмести и пайдём.

После молчания бас добавил:

— Что-то я ослаб… Давай, лучше посидим чуток.

— Давай, Гришь. А хде гармонь-та, спрасить всё хател? Што ат атца асталася, помнишь?

— Сломана гармонь.

— Ты всё на ей играл, наигрывал? — не отставал дядя Лёня.

— Говорю тебе, сломана, каюк! — дядя Гриша рывком выволок из-под кровати на середину комнаты пыльный потёртый кожух. — Митюха её об забор распорол, меха порвал. Кто бы починил, а я-то сыграю.

— Тут я не мастак, — послышалось прерывистое с присвистом дыхание мехов и раздосадованный сиплый голос. — Угрохали вы, черти, гармонь атцову! Вот чё!

Голоса с другого берега

Поезд с ходу въезжает в туннель, от шума закладывает уши. Задевая его на лавке, снуют мимо люди, весело галдят. Смеются и что-то кричат женщины, а Сва спит, и просыпаться ему не обязательно. Вагон несётся без остановки, шатается, радостно вздрагивает. Дорожные запахи — торфяного дыма, еды, табака — наплывают из недавних воспоминаний. Так пахло, когда он ездил с друзьями из универа в Питер и в Прибалтику. Опять тихо захватывает дух. За окном лес цветными струями плывёт мимо, а впереди его ждёт что-то очень важное, какая-то несказанная радость. Надо только пройти берегом реки, потом через луг, на опушку. Там стоит седобородый старик, опираясь на деревянную аптечную палку, и кивает:

— Видишь, только захотел, и сразу встретились…

На поляне под деревьями сидят Лави, Лю, народ из парадняка и множество незнакомых хиппов. Вместо приветствия все начинают петь по-русски. Конечно, для прикола, просто так, но получается протяжно и мучительно красиво. Что это за песня? Почему так терзается душа?

………………..во пали дарошка,

Во пали да-ро… даро-жинь-ка,

Ана пралига… пралига-ла, пра-ли-гла-а.

Слова и мелодия давно знакомы и давно забыты, хочется петь вместе со всеми, но в горле непроходимо стоит комок. На него понимающе смотрят, а Точка продолжает с переливами и вздохами петь глубоким грудным голосом:

Эх, да зараста… зараста-ла, за-ра-а-асла-а…

До сознания, наконец, доходит, что он давно уже поёт, сливаясь с другими голосами. Нот одобрительно кивает головой:

Как па той, эх, да… как па той,

Па той па даро-шке,

Па той па да-ро… о-ожиньке

Нильзя-а ни… ни праеха-ать, ни-и пра-айти.

«Одинокая дорога — жизнь. Пройдёшь, и следов не останется. Значит, всегда люди горевали, как я? Но почему так посветлело вокруг, а душа так радостно замерла? Не быть одному — вот счастье, жить всем неразлучно, петь вместе до конца жизни».

— Не одна то ли, да не одна-а… — одиноко пробасил вдалеке невидимый голос и перешёл на обычную речь: — Потянуло меня чё-то, до души дошло. Поёшь старинные и вроде заново живёшь. Тонь-ка, уважила ты нас. Дай, обниму!

Песня доносится из-за реки, с другого берега, где уцелела незнакомая, горько-счастливая жизнь. Кто эти люди? Ведь кроме хиппов никто в мире уже не поёт. О чём их песни? Туда никак не добраться, можно только сидеть у воды или войти по горло в реку и слушать, пока не окоченеешь от холода и тоски. Так хочется доплыть! Он погружается в ночную воду и сразу понимает, что в ней тепло, что здесь нельзя утонуть — река будет нести его всё дальше, течь рядом, превращаться в певучий голос и никогда не кончаться. Как долго искал он этот берег в каменном мире. Неужели Лю и все друзья остались там, где небо упрятано под землю? Нет, они здесь, вместе с ним поют и едут в невообразимую, радостную даль.

— Это чистый кайф! Понимаешь, чистый! — кричит Лю. — Я всегда такой искала, именно такой. Ты меня любишь?

— Лю… — до сладкого изнеможения целует он её и просыпается. Вокруг было сумеречно, почти темно. Неподалёку, непонятно где, вразнобой горланили пьяные голоса и опять сливались в протяжной песне. Сва схватился рукой за печную стенку и сел на полу. Проследил за тем, как тяжело шатается голова и колеблется перед глазами тёмная комната:

— Напился… Ни с того ни с сего. Дурачина.

Он ухмыльнулся сам себе, узнал смутные очертания избы, поднялся и, словно в качку на корабле, пошёл к светящемуся дверному проёму и голосам. Перед домом было так же тепло и сумеречно. Над лесом висело тёмное, багровое неровное солнце, воздушная влага мягко втекала в грудь. Сва долго брёл на огонь, к сидящим на брёвнах людям. Рядом с ними стоял кухонный стол с кастрюлей, миской картошки, кусками хлеба, бутылями и стаканами.

Дядя Гриша у самого костра, подперев голову рукой, тяжело рокотал, рядом дрожал высокий грудной голос толстухи с опущенной на плечи косынкой, им подпевали другие:

…ни-да ни наполнить синя мо-ря

эх-да слизами гарюча-ами…

Сва опустился на край бревна и бессильно задумался об этой хмельной, мучительной песне, о людях, которых не знал, и которые его не знали, но будто бы это и была его дальняя родня. Теперь все они встретились, и всем стало хорошо, потому что вместе с песнями их тяжкие нескладные души незаметно покинули землю. В груди разливалось, вскипало необъятное море слез горючих, и Сва то порывался петь об этом, то плакать без причины, не открывая глаз. Никто его не замечал, никто не мешал быть рядом или исчезать в близком просторе… Звучала другая песня, нет — всё та же? Он будто просыпался, а может, засыпал под протяжные звуки.

Слова ничего не значили, пропадали в мелодии, всплывали мелкой рябью на поверхности огромной реки:

…сридирас кину тыхша тро-оф

биспе чнаспали блисьду бравы…

— Гляньти, мужики! Масквич наш праспалси вроди, — прорвался сквозь песню гранёный женский голос.

— Ты чё адин сидишь? Гуляй с нами, коль пришёл! — услышал Сва сиплый окрик.

— Ладна, пусть падышить маласть, на воздухи аклимаитса, — мясистая мягкая рука тряхнула за шею, прошлась по волосам.

— Ага, пусть маласть пакумарить, — согласился дядя Лёня.

— Не-е, пусть хлибнёт пирвачка тваво, — этот голос Сва ещё не слышал и открыл глаза на молодого парня в кепке, с длинным толстым носом.

— Тогда уж всем наливай, Митюх! — прогудел меховой бас.

— Ой, да париньку-та вашиму куда уш? Асавел савсем.

— Ничо… Он, щитай, типерь мужик, рупь на вино дал. Пущай глатнёть с нами, штоп биз абиды, — просипел дядя Лёня.

Поганая жидкость горлом проникла до костей. Вспыхнула перед глазами жёлтая полоска заката и на ней чёрные треугольники крыш. Жгучая жижа небрежно разлилась по телу, наполнила голову, проступила через глаза… Его душа опять неслась мимо жизни, вместе с песней скользя в давнее, блаженное прошлое. Откуда он знал эту песню? Знал и любил эту невообразимую, головокружительную даль?

— Ка-ли-нуш-ка… — шевелил губами и слушал, онемев своим прежним, маленьким телом.

Ой, да ни раня-ай ли-ста ва быстру ре-ку,

Ой, да ни раня-ай кра-асна ва синю во-ду…

— Это ведь бабушка пела! Бабушка, в старом деревянном доме. Почему потом всё оборвалось, и стало так страшно жить? Каким чудом я опять услыхал эту песню? Мелодия, как у молитвы… Что ж со мной было столько лет? Где я? Или это время потекло назад, прямо в душу?

Рядом в темноте сидел человек и протяжно выдыхал песню ему в лицо. И Сва, ничего не понимая, ответно пел в чьи-то закрытые глаза. Наполовину обнявшись, они уносились, а вместе с ними другие, в бесконечный простор. О чём эта песня? О нас всех, об иной жизни? На плече лежала грубая рука, он чувствовал рукой чужую потную шею, лбом касался твёрдого горячего лба, понимая, что так и должно быть. Пел, слыша внутри себя давние слова — парил над ослепительной рекой, забыв покинутую землю:

Ани вда-аль плывут ва синё-о мо-ре,

Ойда, ва синё мо-оре, море, гро-озна-е…

Теперь он знал, что давно летит над этим морем, над миром, к высокому, недоступному краю жизни. А внизу синеет и пенится великая сияющая вода.

Повсюду сонно пахла и кололась солома, зудела спина под свитером. Значит, опять пришлось ночевать в поле. Сва очнулся, не понимая, как попал в середину стога. От усталости он не помнил дорогу, казалось, что спрыгнул на разъезде с товарняка и случайно встретил друзей. Долго сидел с ними на речном берегу, перед костром, через голову одна за другой надрывно плыли песни, гудели в ушах слова о «злых ветрах» и «вороном коне». Затем его провожали под руки на станцию. Жаль, пришлось так быстро уехать, а потом полночи — или полжизни — нестись неведомо куда на грохочущих поездах. В висках плотно билась кровь, и не было сил постичь непостижимое — тайну дороги. Она всегда впереди, и чтобы успеть до неё добраться, нельзя останавливаться, надо идти, идти, идти — из последних сил.

…Долго звучали в ушах бешеные венгерские скрипки, сквозь мелодию прорывалась другая, неведомая жизнь и исчезала, не оставляя следа. Сва несколько раз пытался прекратить мучительную музыку и, наконец, с трудом открыл глаза.

Через щели в крыше и стенах падали светлые полосы, в них бесцельно искрились пылинки. У стены стояла телега с соломой и деревянными граблями. Вслушиваясь и вглядываясь в полумрак, он недоумённо просыпался. Вдохнул сарайный воздух, пришёл в себя и с трудом шевельнулся. Целый стог сена горой понимался прямо от головы. Сумаря рядом не было. Ничего не понимая, Сва вскочил, пошатнулся, выбежал вон, и только на деревенской улице, перед кучей брёвен, дощатым столом с кастрюлей, миской и полдюжиной пустых стаканов, вспомнил минувший вечер, а за ним ночь.

Двери в знакомую избу, как и вчера, были настежь открыты. В сенях, взлетая к потолку, бешено заметалась курица и с квохтаньем вырвалась на крыльцо. В глубине комнаты храпел на топчане босоногий мужик. Второй спал навзничь на печной лежанке, вышитая косоворотка со свежим чёрнозёмным следом на боку была расстёгнута, ворот дрожал от мирного сипа. Под столом рядом с бутылями из-под шампанского лежал сумарь и валялась половина его содержимого — ксивник, несколько рублёвых бумажек, рассыпанная мелочь. Студенческий билет, паспорт и блокнот с авторучкой оказались на месте. Он уложил всё назад, постоял, достал из кастрюли несколько варёных картофелин в мундире и положил в полиэтиленовый пакет, глотнул из миски знакомого болотного рассола, глянул на красные мужичьи лица, кисловато усмехнулся и вышел на улицу. У колодца зачерпнул мятым ведёрком воды, отпил несколько ледяных глотков.

— Раскрутили меня по полной… Ничего я про этих людей и их жизнь не знаю. Пьют они неслабо, но это не синяки, им другое нужно. Даже не верится — всю ночь петь. Хором! Улететь в запредел на каком-то сплошном самоделе, на домашнем колдыре! Как же меня их дремучие песни зацепили! «Калинушку» вдруг вспомнил, бабушкину, но другие даже не слышал. Да и кто их сейчас знает? А замечательные… Вот, крутится в голове: «Во поле дорожка…» Мотив ускользает вместе со словами. Нет, не вспомню. Так щемило вчера сердце… От неё или от других? Будто я не слушал столько времени, как последнее откровение, «Битлов» и «Флойдов», думая что ничего другого мне никогда не будет нужно. Или здесь, в потерявшейся России, так и должно быть? И с Нотом, с друзьями из парадняка случилось бы то же самое?

Одинокая привязчивая муха жужжала и бессмысленно вилась над головой, будто летала в его тесной комнатке, а Москва безмолвствовала за окном и тонула в сером мареве. Сва удивлялся себе и досадовал, настолько вчера себя потерял. Или, напротив, нашёл? Одно было ясно, пора поскорее уходить от этой избы с вечно открытыми дверями.

— Гуляки, гульба, гулянка, разгул, загул, — бормотал он, поворачивая с околицы в поле. — Неужели это они вчера пели, гулёны деревенские? И я с ними? Загулял — дальше некуда. Погрузился в народную стихию, — эх, филфак, Серебряный век! — до сих пор голова догуливает…

За околицей тропинка свернула в сторону, пошла волнистым лугом, и невдалеке Сва, действительно, разглядел овраг, заросший кустами, и прибавил ходу, чтобы прийти в себя. Ночная тяжесть медленно оседала позади, сандалии и джинсы покрылись росой, ноги с привычной жадностью касались земли, а глаза улыбались. В ложбинах рассеивались туманы, душистые запахи рождались из травяной влаги, веяли над головой. В утренней синеве жарко разгоралось солнце. Стояло в глазах. Наполняло мозг. Вместе с дыханием в грудь лилась парящая в воздухе сила, и в ответ, вдох за вдохом, поднималось вдохновение… Сва внезапно остановился, осел на землю и зажмурился. Пропал птичий пересвист и прикосновения ветерка к волосам. Из памяти стремительно являлись знакомые строки, вместе с ними теснились новые. Миг, и он задохнулся, понёсся в восхитительном мысленном беге. Рванулась из-под руки лихорадочная скоропись. Лента дороги раскручивалась перед глазами, по ней послушно летело…

Ты гибнул и ожил — так больно дышать.

Скажи: «я люблю», пусть не будет ответа,

Надежде и вере учись у рассвета

И снова ищи, ошибаясь опять.

Поверь тишине заповедного луга,

Напевам ветров, родника чистоте,

Сиянию звёзд в неземной высоте,

И шёпоту сердца и голосу друга.

Растают снега, и земля расцветёт,

И воды наполнят речные стремнины,

И…………………………….. долины

И………………………………………

Мужик хрипло кашлянул над ухом, и Сва дёрнулся от неожиданности, услышал цвирканье птичек над головой и далёкое пение петухов. Человек с ведром и корзиной удалялся, обогнув его и хмуро оглядываясь, — раз, другой. Стайка ласточек щебетала на телеграфных проводах, пытаясь изобразить нотный аккорд, взлетала, рассыпалась в воздухе, заново рассаживалась. А в ушах звучало: «Чти, чти, читай, почитай…» Конечно, небо было создано для пения, для непрестанной игры звуков, света и облаков. Шагая дальше, Сва вглядывался в голубую высь, продолжал подбирать слова по ритму и звучанию, пытался напевать, звал назад улетевшую песню, на ходу шептал её строчки, то взлетая по ним, то горюя оттого, что они так внезапно оборвались.

з. Однопутка

Едва он добрёл да края луга и пересёк сырой овраг, показалась железнодорожная насыпь, косо уходившая через овсяные поля к полоске леса. Однопутка, прямая, словно геометрическая абстракция, терялась впереди, рассекая надвое живой, неправильный мир. Обе его половины покорно расходились по сторонам, и только небо оставалось недоступно целым.

— Настоящая антидорога, — Сва пытался приспособиться к подростковому шагу шпал, пробовал идти по провалам между ними, по осыпающимся песчаным обочинам, по одному из тронутых ржавинкой рельсов и шептал себе под нос: — Вот простейший символ утопии — всё для машины! Ни человек, ни природа в эту систему не вписываются. Кто-то давно, сразу для нас и для всех потомков, выбрал направление, приказал вырубать леса, засыпать луга, перегораживать реки, освобождать путь для торжествующего железа. И теперь все должны обречённо двигаться к воображаемой точке на горизонте. А если впереди тупик? Тогда сойти с рельсов можно только под откос, как сумасшедший поезд, захотевший свободы.

Примиряла с веткой её заброшенность. Вокруг царил дух пустыни. Видно, люди давно покинули это место, а звери так и не признали его своим. Запах нагретых шпал напоминал первый день странствия, и потому на душе было упоительно легко. Сва напевал, вспоминая йесовский мотив «Wonderous Stories». Разделся до пояса, перевязал косынку с шеи на голову, надел очки и вскоре приспособился идти по одному из рельсов, опираясь на длинный извилистый сук. Коршун парил над перелесками, стайка бабочек так же неслышно то справа, то слева пересекала путь. Тело обливалось потом, солнце жгло с неукротимой силой, в неподвижном воздухе песня смолкла сама собой. Было слышно, как тяжело дышит грудь и легко хрустит песок. Тишина лечила душу, открывала её границы, тянула в себя, соединяла с невыразимым. Музыка без мелодии наполняла всё вокруг, завораживала неровным случайным ритмом. Ожило пространство, пронизанное редкими, простыми звуками. Гудела оса, зудели комары, с обочин сонно стрекотали кузнечики, издали вздыхала пересохшая листва, тенькали пичужки.

С маленького мостка без перил Сва вгляделся в глубокую дождевую лужу. Солнце расплавило небесное зеркало, и по нему непрестанно кружила стайка мелких чёрно-глянцевых плавунцов.

— Бочага, — ожило в голове филфаковское слово, когда-то выуженное в словарях.

Щекотно пузырилось в ушах нестройное кваканье пары лягушек, жарко пахло подгнившей зеленью, летом, близким полднем. Он разделся и через остролистые заросли вошёл по пояс в чистейшую воду. Лягушки смолкли, но едва успокоились волны, вновь стали пробовать голоса. Сва стал зрачком водяного глаза, лёжа на спине, созерцал голубую глубь, мысли высоко и лениво плыли в светлой пустоте… Мокрая трава щекотнула темя. Он сел на илистое дно, по горло в соцветиях ситовника и затопленных дождями лютиков, умылся, шатнувшись, вышел на раскалённую песчаную насыпь. Скачком вернулось время.

Тело высохло под одеждой, и спину вновь начало припекать, когда сзади раздался неясный гул и далеко по округе прокатился долгий гнусавый сигнал. Это была дрезина. Сва сошёл на обочину, снял очки и без особой надежды махнул рукой, но химерическая машина грязно-болотного цвета неожиданно остановилась. Мордастое лицо офицера высунулось из кабины и оглядело его с внушительным видом:

— Куда направляемся?

— До Хованска. Не подбросите?

— Садись! Курить есть? — прозвучал встречный вопрос.

— Нн-ет, — запнулся Сва и помотал головой, — не курю.

— А документы имеются?

— Есть, а что?

— Здесь военная зона, не знаешь разве?

— Откуда? Нигде не написано.

— Давай! Что там у тебя?

Сва протянул студенческий билет.

— Так, Московский университет. Из Москвы, значит. А чего тут шляешься, студент? Платок нацепил. Башку напекло что-ли?

— Напекло, такая жара… Я из Ржаниц иду, от знакомых, — добавил Сва, сразу напрягшись, и не напрасно.

— Ладно, в Хованске разберёмся, — лейтенант повертел в руках студенческий и сунул в нагрудный карман. — Прыгай в кузов!

Отгоняя дурные предчувствия, Сва залез на дощатую платформу с несколькими пустыми ящиками, кольцами стального троса и расплющенным в пыли сапогом. Дрезина рванула вперёд. Полчаса его отчаянно трясло и шатало из стороны в сторону, от ветра зевком раскрывались и плясали губы, шевелились волосы, трепетала одежда.

— Вот тип! Студенческий забрал. Погано…

Леса, луговины, мелкие болотца стремительно убегали к противоположной точке горизонта. Несколько раз ухнули мостки над ручейками, проплыло выкошенное поле, дробно простучали колёса на стрелке, и по сторонам быстро замелькали железнодорожные бараки, склады, будки, заборы, полускрытые зеленью избяные крыши, сараи, огороды, опять склады, кучи угля и брёвен, товарные вагоны. Проскочил шлагбаум с подзвоном и пустая грунтовая дорога за ним. Наконец, показался бревенчатый приземистый дом с надписью «Хованск» и короткой низкой платформой. Дрезину повело вбок, шатнуло, она заехала за ворота на обширный пустынный двор и резко остановилась. Сва едва не упал, сунул платок в сумку и спрыгнул на заезженную землю с россыпями щебня и песка.

— На фотографии ты без бороды, — офицер спустился с подножки кабины и приказал: — Агафонов, подруливай к шестому складу! А я со студентом разберусь. Пошли, — не глядя, бросил он.

— Так ведь за лето отросла, каникулы… — без надежды на успех оправдывался Сва и представлял, как этот тупица сейчас сдаст его полисам, а те, вдоволь поглумившись над его несоветским прикидом, обстригут под нуль, да ещё в Москву насильно отправят.

— Каникулы, говоришь, — лейтенант смерил его взглядом. — Сама, говоришь, отросла. И космы тоже сами отросли?

— Ну, ясно, сами, — протянул Сва и тут же расхотел умничать.

— Ладно, — глаза офицерика жучками пробежались по лицу и груди, метнулись к сумарю и вернулись назад. — Ни курева, ни денег у тебя, конечно, нет. Даже рубля не найдётся. Так что ли?

— Да откуда? Я бы дал, мне не жалко.

— Понятно… Раз ты такой добрый, поможешь нам пару мешков картошки на дрезину загрузить и свободен. Вместе с рядовым будешь работать, он покажет, что и как. Гадицца? — издевательски цокнул лейтенант.

— Конечно. Спасибо, что подвезли, а студенческий?

— Отработаешь — получишь.

Он прошёл через какую-то калитку и исчез.

«Пара мешков» оказалась тремя десятками тяжеленных кулей из пыльной дерюги.

— Сколько это весит, как думаешь? — хмуро спросил Сва рядового. Надрываясь от тяжести, они шагов двадцать несли картошку от склада и взваливали на дрезину.

— Слыхал, нам то ли по тридцать, то ли по сорок отгружают. Точно не знаю, первый раз в наряд попал. Да ещё с этим хреном.

— А за что в наряд-то?

— По пьянке. Он меня и подначил, за мои же деньги. Дед поганый. И тебя ни за что прихватил.

— С радостью бы рожу его колбасную расквасил, — Сва представил себе широкие скулы лейтенанта и чёрные, с розовым отсветом непросохшие глаза. — Ладно, перетаскаем! Лишь бы студенческий отдал.

Офицер вернулся точно к концу их работы и заглянул в кузов дрезины.

— Та-ак, всё в полном поряде. Держи документ! — он протянул студенческий. — На каникулах хорошо иногда мышцы поразмять. А, студент?

— Спасибо за разминку, — Сва презрительно глянул в его плоское, чуть монгольское лицо. — И за тренировку мозгов тоже.

— Ладно, вали отсюда, пока я добрый.

— Пока, друган, — Сва пожал руку рядовому и, повернувшись к офицерику, не сдержался: — А тебе, морда, желаю в дисбате годок поразмяться. Заодно и мышцы головы подкачать.

— А хочешь, тут же ментам тебя сдам? — взъярился лейтенант.

— Теперь слабо тебе, дедок.

— Рядовой свидетель будет, ты около военного объекта ошивался. А, солобон?

Солдат опустил глаза.

— Слушай, сапог, хочешь я тебе курева классного сейчас сделаю, — Сва внушительно повертел кулаком на опущенной руке. — Пошли, если долгого кашля не боишься.

— Солобон, держи его! — слышал Сва со спины, но никто за ним не гнался.

Он неспешно скользнул в ту же самую калитку и оказался на улице. С прыгающим от гнева сердцем прошёл сотню шагов, обогнул здание станции и в маленьком пристанционном скверике, наконец, остановился.

— Болван, сорвался ни на чём! Ну, ладно, мне наука…

На дощатой скамейке среди чахлых кустов сидели двое железнодорожных рабочих в засаленной униформе и влюблённо смотрели друг мимо друга, в неведомые дали. Между ними на упаковочной бумаге остался недоеденный кусок хлеба, кучка рыбьих костей и шелухи, отливающей латунью. Бутылка водки опустошённо лежала на газоне среди цветущих бархоток и герани. Мимо неё робко прохаживались куры, посередине клумбы возвышался низкорослый белёный известью памятник вождю, который протянутой вперёд рукой много лет голосовал проезжавшим поездам. Сва зашёл за него, чтобы ненароком не налететь на офицера с полисами, перевёл дух и по жёлтоватым разводам на постаменте понял, что памятник и до него служил кому-то на пользу. В ушах раздался знакомый гнусавый гудок, и дрезина задом наперёд стремительно помчалась на военный объект сквозь зелень станционных деревьев.

Разузнать на станции и рядом с нею про церковь, находившуюся где-то в округе, оказалось невозможно. Редкие прохожие менялись в лице и сочувственно отсылали Сва на кладбище:

— Там у нас и цирква, там и харонють…

По всему было видно, что близился вечер. Тонкая пыль невинно золотилась среди нескладных домишек, насильно согнанных сюда на житьё из окрестных деревень. В железнодорожном магазинчике Сва чудом купил буханку серого рыхлого хлеба и уже почти съел её, безуспешно отыскивая по пути другую еду. В этом селении пустынножителей не было ни столовой, ни рынка.

— Как здесь люди живут? — изнывал он.

Жизнь в Хованске замирала от окраин к центру, и Сва двигался вперёд, стараясь опередить местное время. Быстрым шагом дошёл до перекрёстка, увидел белокирпичное здание с обвисшим от безветрия флагом, заметил неподалёку милицию, сберкассу, почту, и тут ему пришло в голову зайти туда, где округу знают не хуже, чем полисы. Он толкнул оцинкованную дверь и оказался в душной комнатке, из-за перегородки сладковато тянуло растопленным сургучом. Полнотелая женщина оторвалась от посылок и уставилась на Сва:

— А тибе ана на што, цирква? Нибось, на папа учисси? — глаза её быстро плавились и тоже становились сладковатыми, сургучными. — Глижу с бароткай ходишь.

— В университете учусь, — буркнул он в ответ и нахмурился. — Не знаете?

— Не, ни скажу, — продолжая что-то выглядывать в его лице, женщина спросила затылком: — Клаф, пади-ка! Тут паринёк циркву каку-та ищить.

Из-за приоткрытой внутренней двери показалась женщина в очках-линзах:

— Нету у нас в акруги никакой цирквы. Уш скока лет па всем адрисам работаю.

— Она где-то недалеко, в селе должна быть, — настаивал он и морщил лоб. — Название забыл.

— Пастой, Клаф, а катора сгарела?

— Эта в Ступалино? Была, правда… Уш год как пагарела, старухи аттедова к нам типерь ездють, на кладбищу.

— Там вроде бы отец Кирилл служил, из монахов. Не слыхали случайно, где он теперь? — этот вопрос Сва задал в полнейшем унынии.

— А кто ш иво знаить, манаха тваво? Нам он ни дакладывал, — близорукая пожала плечами. — Так што…

С этой новостью Сва уныло вышел на улицу. Смысл его странствия по здешнему захолустью терялся. Опять ему предстоял одинокий, неведомый путь — в непостижимую даль.

— Ничего другого не остаётся, только купить какой-то еды и двинуться к югу, искать старцев. Дорога — нечитанная книга, неизвестно, что будет на шаг дальше, на строку ниже, за поворотом, на следующей странице, — утешал он себя.

В кирпичном домике под названием «Гастроном» среди пакетов лаврушки, пачек соли и сухого квасного сусла Сва отыскал горку пыльных пряников, купил полкило и, морщясь от досады, двинулся наперерез первому же прохожему. Выяснил, что отсюда к станции ближе будет идти через рабочий посёлок, мимо складов.

Чтобы заглушить голод, мелко грыз, мусолил пряничный камень со вкусом зубной пасты и напевал любимый матаун: «Хэппи дэй, хэппи дэ-эй…» Досада то уходила, то возвращалась. Опять над головой сияло небо, а в ушах шелестел ветерок. Поселковая улица с полчаса тянулась через промоины и дыры в асфальте, но оборвалась внезапно и разом. По сторонам ещё стояли избы, а между ними уже вилял изувеченный машинами грунтовый просёлок. От рощицы, заваленной кучами строительного мусора, пахло заводским пустырём. Дорога глубокими колеями разъезжалась во все стороны, давя поросли молочая и кочедыжника. Едва дыша, Сва прошёл отвратное место и решил, что не стоит ни о чём жалеть. Кое-как усевшись в тени, на полуживой траве, он размышлял и собирался с силами:

Путь непредсказуем. Свобода неотрывна от веры — зовёт свернуть в сторону, вернуться назад, предаться неподвижному странствию.

Ищущий истину забывает начало дороги, чтобы вспомнить о начале начал, ждёт мудрого незнания, умной пустоты. Как и когда коснётся сердца благодать? В чём тайна дыхания? В какой стороне тронет душу неизреченная любовь? Не об этом ли говорил Одинокий, мастер пути, художник бесконечной дороги? И Филипп, пришелец из других времён, не так ли живёт, каждый миг покидая землю и вновь возвращаясь, пока Бог не приведёт его к вечному покою? Скитание — прохождение через себя, движение в глубинах сознания, где навстречу тебе шествуют странствующие мысли, являются и ускользают без следа, но их тени бегут по обочинам памяти, меняют мир, становятся тобой, а ты становишься ими. Дорога без обочин то возникает перед глазами, то уводит внутрь. Ты — это берег заросшей речки и сырая тропинка через поля, голоса птиц и нескончаемый лес, молитва на пути и ожог девичьих глаз. И непонятная тоска, и необъяснимая радость. И желание встречи с тем, что давно тебя ищет.

Простой народа

Накалённая солнцем дорога снова стала асфальтовой, шла между заброшенным полем и забором из бетонных плит — нескончаемым, тюремным по виду, с вьющейся поверху колючей проволокой. За ней томились приземистиые строения без окон, ангары с арочными крышами, торчали телеграфные столбы, тянулись провода. Жаркий воздух тоскливо сгущался над головой, В нём едва слышалось:

— Хэппи дэй, хэппи дэ-эй…

На ходу теряя силы и дух, Сва доковылял до угла с пустой смотровой вышкой, повернул, прошёл насквозь через заброшенное железнодорожное депо и опустился на вросшие в землю рельсы. Всё вокруг стыло в глубокой разрухе.

— Вот они, пролежни коммунизма на болящей земле. Ещё один смертельный очаг обещанного будущего.

Будто он вернулся на московскую окраину… Вереница непомерных дней, один огромнее другого, прошла после бегства из города, каждый казался началом странствия, но началось ли оно? Где дорога, на которой остались только любовь и вера? Где цель пути? Изнемогая от жажды и уныния, Сва медленно шёл вдоль рельсов, по щебёнке, чахлой траве, высохшим лужам, серым от цементной пыли. Тропинка свернула к деревянным баракам, дровяным сараям и грядкам картошки. Полузакрыв глаза, чтобы поменьше видеть, он прошагал мимо гудящей трансформаторной подстанции и длинной траншеи с болотистой водой, обогнул скопище бетонных колец и труб и недоумённо остановился напротив приземистого кирпичного строения.

Несмотря на жару, невысокая труба на залитой варом крыше весело дымила, широкая железная дверь была открыта. Перед ней под деревом сидели на чурбаках трое рабочих, вместо стола лежал на дощатых козлах толстый лист отполированного железа. Бутылка водки была уже выпита, но осталась стоять посередине, рядом с нею на синей фасовочной бумаге виднелась яичная скорлупа, краюшка серого хлеба, несколько огурцов и былинок зелёного лука. Расслабленные взгляды слегка выпивших людей удивленно скрестились на его чёрных очках, и Сва неуверенно произнёс:

— Приятного аппетита. По этой тропинке можно до станции дойти?

— За аппетит спасибо, не жалуемся, — здоровяк в прокопчённой тельняшке без рукавов отогнал муху, дочистил яйцо и сунул в рот.

— Ты, чё… совсем запп-лутал? — заплетаясь языком, произнёс самый молодой из них, голый по пояс. — Какая тебе тут станция? Это рабочий посёлок.

— Иму, нибось, Хаванск нужон, — пожилой человек в комбинезоне сдвинул кепку на затылок и стёр пот со лба.

— Точно, — подтвердил Сва.

— Тогда прямиком по путям топай! Вон, за пустырём они, — плечистый, жуя, сделал рукой крюк в воздухе, — Или по тропке дуй, мимо складов военных.

— Нет, я уж лучше по путям.

Здоровяк звучно проглотил остатки пищи и глянул вполне добродушно:

— От Хованска поезд раз в сутки ходит, ближе к ночи отправится. Чего тебе по жаре переться, а потом на станции маяться? — по виду и голосу он был главным в компании: — Приземлись с нами маленько! Вон чурбак! Сам-то откуда?

Стальной стол держался островком в потоке другого, не совсем правильного времени, оно текло вместе с разговором поперёк привычной жизни, натыкаясь то на одного, то на другого рабочего, поднимаясь к пожухлым от жары листьям тополя и опять опускаясь к огурцам и яичной скорлупе. Сва сидел, забыв о дорожной тоске и опасаясь лишь неожиданного появления какой-нибудь бутыли из-под шампанского. К нему пододвинули еду, в ответ он высыпал на стол горку пряников.

— Да, москвич, у нас тут со жратвой не густо. И выпить ничего не осталось, — плечистый ухватил себе стрелку лука. — А ты проще будь. Жуй, что есть.

— Уш ни абиссуть, што всухую тибя примаем. Ни ждали мы гастей-та, — цокнул пальцем по бутылке рабочий в комбинезоне.

— У, ё-о-о! Зуп сламаишь, — сморщился паренёк и вынул изо рта оставшийся невредимым пряник.

— Это я у вас в центре, в гастрономе купил, — оправдывался Сва.

— Знамо дело, нашенски пряники, — хмыкнул рабочий.

— Запас прочности для народа, — загадочно усмехнулся здоровяк. — У нас всё так.

— Их ни исть, а кавать надыть, с паддувом. А, Степ?

— Как же это ты в глушь нашу закатился? — перебил его человек в тельняшке и вытер ладонью потную шею.

— Да, помаленьку… То поездом, то на попутках, то пешком. А вы тут, в котельной, почему в такую жару топите? — сменил тему Сва.

В ответ послышался смех.

— Какая ш ета кательня?

— Кузня это, — веско сказал плечистый, — кузнецы мы!

— Етт точна, — нараспев подтвердил паренёк.

— Никогда кузнецов не видал, — Сва заново оглядел собеседников.

— Ну, глиди типеря на нас, — ухмыльнулся рабочий. — А мы на тя паглидим. Я стюдентов в жисти ни аднаво ни встричал.

— А чё? Парень, как парень! Молотом годок у нас постучит, мужиком станет, — крутогрудый свойски хрястнул Сва по плечу ручищей и добавил: — Добирай огурцы — домашние они, а то мухи всё сожрут. Стёпка, и ты не спи, лопай шибче!

Пожилой работяга закурил «Север», дунул дымом в сторону мух, опять сдвинул кепку и посмотрел на небо. — Чёй-та парит, кабы ни ливануло.

Сва тоже глянул в дымно-голубые выси с рыхлой тёмной подпалиной у края и обвёл глазами сидящих:

— А можно кузницу вашу посмотреть? Интересно, как там внутри.

— Погляди, коль охота, — кивнул здоровяк. — Только она сегодня не работает.

— А дым-то идёт?

— А дым идёт, — усмехнулся он, за ним остальные.

— Как это?

— Простой у нас. Технический.

— Мы народ прастой — у нас всигда прастой, — рабочий в кепке подмигнул собеседникам.

В полумраке обширного сарая Сва мало что разобрал. По углам валялись кучи ржавого металла, на столах поблескивали огромные тиски, молотки и прочий инструмент. Пахло железной окалиной, шлаком, угольным дымом и нагретой пылью, в кирпичной печи догорал забытый огонь, на наковальне лежал молот с длинной ручкой. Он с трудом поднял его и неловко ударил — отдало в локоть, звякнуло в ушах. Огляделся, спотыкнулся о трубу около порога и вышел на улицу.

— Во, студент, жизнь у нас какая, — объяснял плечистый. — То угля нет, то металла, то ещё чего. На той неделе электричество в районе вырубилось от грозы. Три дня чинили, едрён пуп. А нам ни работы, ни зарплаты. Никто не кукарекает, они и не платят… Но мы — народ к властям привычный, живём сами собой.

— То-то и есть, што привычный, — скривился пожилой. — Получай грош и живи как вошь.

— И жуй, что хошь, — осовело пробормотал парень, потихоньку оседая от жары.

Здоровяк трясанул его за плечо:

— Лёха, картошки у нас там не осталось? Отсыпь москвичу. Пошукай в каптёрке, скуй гостю чё-нить! — подмигнул он Сва.

— Дык, дядя Саш! Всё давно сковано, одна закусь осталась, и ту съели.

— Выходить, и здеся у нас прастой палучаитса, — лукаво ухмыльнулись глаза из-под кепки. — Вишь, бутыль стаить сухастоим?

— Ты, Егорыч, не жалься. У тибя прастоя нет, ты и па начам всё куёшь, — встрепенулся парень и гоготнул.

— А как жи, — с ухмылкой подхватил пожилой. — Мужику биз работы никак нильзя. И всё на жину трудимси, всё для ёй.

— Ясно дело. А бабе твоей всё мало, — кивнул здоровяк и убрал пустую бутылку под стол.

Работяга в кепке хмыкнул и ткнул Сва в плечо:

— Оставайси, паживи с нами. Мы тибе такую жилизяку скуём — хамут вешай и на пашню! Всю жистю сноса ни будить.

Мужики гаркнули, Сва нехотя улыбнулся.

— Да, деньгу тут не зашибёшь, — опять вздохнула о своём тельняшка.

— А ты ишшо надеисси. Тут как в маём калхозе бывало, трудогниль адна, — продолжал балагурить рабочий, но вдруг сморщился, словно от самогонки. — И вспаминать ни хоцца, а вспомнишь.

— Надолго вы теперь… в простое? — попытался встроиться в разговор Сва.

— К зиме запустят, куда денутся, — расправил плечи здоровяк. — А то и к ноябрьским, аккурат перед партсобранием. Товарищ Кузьмичёв сам обещал.

— Ясна дела, он ить партейный. Абищаить — ни абнищаить, — ворочал кепку и не унимался рабочий.

— Вот, студент, вникай! Хороша у нас страна, только много в ней… пережитков разных, — явно кого-то повторяя, вздохнул крутогрудый.

— Во-во, — невесело кхекнул рабочий, — хараша страна, да ни для всех равна.

— Так что езжай лучше назад, в Москву. Там, может, расскажешь кому про нашу кузню.

— И про нашу жизню, — водянистые голубые глаза подмигнули, а губы расплылись в грустноватой улыбке.

На лицах других тоже промелькнула лёгкая хмурь. Сва смутился оттого, что когда-нибудь должен будет неминуемо вернуться в другой, недоступный им всем мир. Показалось, что в который раз сидит он на чурбаке перед этой кузницей, всех давно знает и завтра опять будет здесь сидеть, пить водку, закусывая домашней едой, и с усмешкой говорить о жизни, жёнах, начальстве, работе и обо всём на свете.

— Я в Маскве у вас бывал, да вайны ишшо, кагда с армии вазвращалси, — произнёс рабочий. — Далё-ко! А народу-у! И все бигуть в разны канцы. Да-а… А мы тут каторый гот на чурбаках сидим, прикованные вроде.

— Мая бы воля, я прям щас бы с ним двинул. Маскву паглидел бы, — поднял кудлатую голову паренёк и опять погрузился в свои нетрезвые мечты.

— Ладно, бывай, студент, — дружески кивнул здоровяк и осторожно пожал руку. — Дуй помаленьку. Сплотка твоя ближе к ночи будет. Ну, пока до станции допрёшь по жаре-то, пока найдешь… А нам по домам пора, шестой час. Лёха! — ухватил он за шею дремлющего парня. — Кончай работать. Иди, печь задуй!

— Ни забывай, паринь, кузнецов нашенских, — мигнул ему из-под кепки рабочий и усмехнулся. — Заижжай! Можить, ишшо пригадимся па жилезнаму делу.

Дождь

По сторонам вдоль заброшенных путей тянулись изрытые ямами и тракторными гусеницами пустыри, кучи окаменелой земли, штабеля полусгнившего горбыля и развалы брёвен. Рушились и вновь восставали куски бетонного забора, за ним виднелись склады без дверей и ангары с мёртвыми окнами, ржавый железный хлам, россыпи щебёнки, битого кирпича, почерневшей щепы. Всё было безжалостно брошено после яростной и безуспешной попытки покорить мир вещества. Битва передовой идеи с материей была здесь проиграна навсегда.

Сва замедлял шаги и вспоминал о кузнецах:

— Всё у них просто. Оказались тут, в крошеве железа и бетона, как эта пыльная сурепка — бледные жёлтые крестики. Сумели как-то зацепиться за мёртвую землю и не унывают, живут вопреки всему. С такими можно везде выжить, всё пережить. Даже советский строй — неколебимый всенародный простой…

Издали в спину всё дышала жаром кузница, понимающе улыбались грустные хмельные глаза. Стрижи безмятежно кружили в небесной ложбине над рельсами, а чуть в стороне, где низко осели глыбы облаков, неуверенно погромыхивало. Тропка петляла мимо шпал, по обочине, где кучи проросшего травой мусора давно стали частью полуживой природы. Заросли полыни, росницы и лопухов источали к небу пряную зыбь, мотыльки самоубийцами садились на рельсы, ненадолго замирали в ожидании судьбы и опять взлетали, кузнечики вплетали в тишину бесчисленные нити, ткали мелкий золотистый узор, но сквозь него то и дело проступала звенящая жуть. Пахло дёгтем и пылью от шпал и ржавых стрелок, Сва вдыхал тяжёлые горячие запахи и всё больше изумлялся:

— Будет здесь хоть какое-нибудь движение? Не может же всё это остаться здесь навсегда?

Он уже давно шёл к станции, но не встретил ни людей, ни поездов. Лишь однажды через пути, глядя в землю, проковыляла рыжая собака с подбитой лапой. Он попытался поймать её ускользающий взгляд и по нему понять, как можно жить здесь, среди руин.

— Мы стали бы с нею друзьями, от неё я научился бы любить незаметную жизнь — муравьёв, земляных жучков, травяную тлю, крошечных мышей, мелких молчаливых птиц. Кто знает, вдруг у нас всех впереди ничего другого уже не будет? Только брошенные развалины, одичавшая материя, только бывшая земля, лишённая души? Нет, людское безумие не вечно. Это его следы вокруг, но оно почти иссякло, потому и нет никого вокруг. Придёт время, затянется эта язва, за ней другие. Всё неживое истлеет, рассыплется в прах, уйдёт в подземные толщи, заново зарастёт лугами и лесами. Исчезнет совдепия — край насилия и бессилия. И вся эта недострана, созданная ненавистью для нелюбви, несчастья и неверия, когда-нибудь станет другой, целиком превратится в родину.

Тяжёлые капли глухо впивались в пыль, впечатывались в пересохшие шпалы, светлыми горстями падали на чахлую траву и груды оставленного на погибель вещества. Хлынул ливень, и воздух потемнел. Сва едва успел развернуть плащ, отбежал на обочину, взгромоздился на груду старых шпал, накрылся с головой и сжался в комок. Хлестало со всех сторон, и он телом чувствовал холодную дрожь дождя. Капли барабанили в темя, мимо ног текли быстрые ручейки, был виден лишь край насыпи с куском мокрого рельса и снопами брызг. И тут ему показалось, что рядом мелькнула тень, кто-то вымокший до нитки опустился на землю, послышался слабый голос: «Оспади, памилай! Оспади…»

— Филипп! — вздрогнул он, но не смог пошевелиться, шагнуть под ледяные струи.

Они встретились. На заброшенной ветке, под проливным дождём, посреди щебня, щепок, ржавого железа, стебельков с трепещущими цветочными крупинками. Ухо будто бы различало в шуме воды:

— Оспади, пашли дажди виликия… смой мареву паганую… аживи землю нашу и народ наш… Оспади, памилай! Оспади, памилай! Оспади…

Сва открыл слипшиеся глаза, глянул вдоль рельсов. Дождь слабел, туманился воздух, ветка стыла в клубящейся ленивой испарине. В ней исчезали горькие, юродивые молитвы. Где сейчас Филипп? О чём просит застуженным на вечном бездомье голосом? С плаща плеснула на землю и ноги накопившаяся вода. Отволгла майка, волосы прилипли к лицу, но он не чувствовал холода, и хлюпая сандалиями шёл навстречу сумеркам. Огневая трещина заката медленно проступала сбоку над низкими строениями, небо продолжало моросить светлой пылью. Падали на землю бесчисленные капли, касались каждой обмершей пылинки, несли жизнь…

На запасных путях сквозь белёсую пелену показался товарный вагон с проломанной стенкой. Слева возник пустырь и опрокинутый набок остов грузовика, справа вымокший дощатый забор, обитые железом сараи, картофельная делянка — вода сверкнула в междурядьях розоватым закатным светом. И вдруг, сразу за поворотом, глубоко глянул в глаза синий лампадный огонёк. Сва обмер: незримая дорогая шла через этот несчастный мир. Далеко впереди, будто кланяясь небу, уходили в сумерки по железнодорожной обочине две чуть заметные живые точки.

— Мы идём! — гулко ударило сердце. — Идём вместе — Одинокий, Филипп, Иван и сколькие ещё — пришельцы веры, бродяги надежды, скитальцы любви. Дорога без обочин вмещает всех, каждый движется, как может, как умеет. Главное — идти.

Одинокая лампочка слепящим клубком горела в сумерках над входом в бревенчатую станцию. Сва прошёл по шлаковой дорожке, поднялся на крыльцо и толкнул дверь. В комнатке для пассажиров светила такая же лампочка, у противоположных стен стояли две скамьи. На одной, рядом с печкой, что-то ела пожилая женщина, шурша бумагой в пухлых сумках. Он прошлёпал внутрь, оставляя на полу водяную дорожку, снял и стряхнул в угол мокрый плащ, сел напротив.

На стене у кафельной печи висело расписание поездов всего из двух строк: «Хованск — Узловая», «Узловая — Хованск». Единственный поезд прибывал после десяти вечера и отправлялся около полуночи. Рядом с входной дверью висел чёрно-фиолетовый плакат «Не стой на путях!» Молодой железнодорожник с девичьими, притворно строгими глазами поднимал руку, спасая людей от мчащегося на них тепловоза. Крупные капли неслышно липли к окнам, стекали в уличную темень. Сва долго смотрел, как сменяются на стёклах бесцветные гравюры — оттиски дождя, задумчиво открыл блокнот:

Летим-страна. Нет у неё границ, каждый по-своему ищет к ней путь.

Восхитишься умом — и ты её новый житель. Восхвалишь Бога за всё — и спасён. Отечество бродячей веры, рассеянная по свету родина странников, небесный край мира, по которому идут они мимо зла и горя туда, где кончаются все земные странствия…

Скоро он ощутил мягкий кивок головы, потом второй и устало закрыл глаза.

Прошёл ровно миг, но уже совсем стемнело и кончился дождь. Больше ничего не произошло. В углу комнатки по-прежнему сидела женщина и что-то ела, мельком поглядывая на Сва. Он собрал вещи, спустился к рельсам и пошёл в сторону от станции. Золотисто-матовое пятно станционного фонаря тускло отсвечивало на рельсах, железная дорога опустошённо молчала. Перед глазами густела влажная, смешанная с ночью серая пелена. Туман, томленье, мленье, истома, тьма…

Зелёная точка семафора высветилась впереди, отсекая всё прошлое, пройденное. Но минувший день всё длился в душе, скользил по рельсам назад, восходил к небу и не кончался. Захватывала, кружила голову ночь, в которой не было ни звёзд, ни мрака — только неуловимое движение незримых пространств, непроницаемая ширь без горизонта. Глаза не видели ничего из того, что так ранило днём, скрылось уродство жизни, исчезли увечные строения. Сва шёл среди тающих влажных завес, мимо замершего товарняка и остановился лишь в самом его конце, у края ночи. Спустился с насыпи в никлую траву и нагнулся, угадывая крошечные лики придорожных цветов.

Издали донёсся густой басовый звук, будто тронули клавишу огромного органа. Несколько мгновений эхо трепетало между небом и землёй, и тут с грохотом сорвался с места товарняк, поплыли во мгле вагоны, лязгая железом, ускоряя бег, пошатываясь на ходу. С последней дробью колёс всё исчезло, будто провалилось в гулкую пустоту. Лишь по обочинам гипнотически светились низкие путевые огни. В то же мгновение Сва озарило: в любом месте, в любой миг эта несчастная страна может рассеяться призрачной завесой, и глазам явится истинная родина — незримая, летящая…

Красный фонарь, прикрепленный у вагонных буферов, хищным зрачком проницал тьму. Это стояла сплотка, пришедшая с Узловой. Сва увидел её сразу за хвостом товарняка, у самой станции. Загодя забрался в старый обшарпанный вагон, лёг на жесткое деревянное седалище, вдохнул изжитый пыльный воздух и тут же заснул. Сквозь забытьё доносились отрывистые голоса, топот, хлопанье дверей, стук чемоданов и ёрзанье сумок. Кто-то пьяно настаивал:

— Паш, ладно, давай пять! Ну, ты чё? Бывай, ну…

— Всё путём. Я сказал… — слабо отвечал другой голос.

Тяжелое тело со скрипом умостилось неподалёку, не мешая сну. Движение началось незаметно, Сва очнулся, когда по лицу скользнул свет, приподнялся на локте и увидел, как проплыл за чёрным стеклом станционный, расползшийся в тумане огонь. Затем мелькнуло несколько электрических блёсток, и всё погрузилось в кромешную тьму. Он поелозил ногами по холодной скамье и отвернулся к стене. Под неспешный стук колёс и мерное покачиванье глаза закрылись сами собой.

Проснулся Сва от неподвижности и долгой тишины. Снаружи доносились знакомые звуки, свистел маневровый тепловоз, тяжело бухали вдалеке товарные вагоны, цокали молотки обходчиков. Матёрый женский голос отрывисто произнёс уже знакомое:

— Вагонники, отправляем с пятого! С пятого отправляем!

В чёрно-сером тумане за окном стыла неровная цепочка огней. Его сплотка одиноко стояла на запасных путях, между товарным парком и световым заревом станции. Сва вышел в тамбур и открыл дверь, вдохнул усталое тепло от неостывших за ночь рельсов, стальных стрелок, бетонных шпал и чёрного, жирно-лоснящегося гравия. Резкие запахи окончательно прогнали сон, он спрыгнул на обочину, нашёл тропинку среди бурьяна и направился к Узловой. Наплыл ленивый дождь, сменился забытьём мельчайших капель. Огромный, переполненный жизнью круг замыкался в сознании лентой Мёбиуса. Но незримый путь шёл дальше, сквозь него.

ж. Скорый вагон

В окошечке вокзальной кассы мерно двигался и похрапывал, пучком волос кверху, женский затылок. На часах было около пяти утра. В залах под пригашенной люстрой надрывно спали те, кого дорога сделала бездомными — на несколько часов, на пару дней или навсегда, — сидя, запрокинув головы, по-родственному навалившись на соседей, нагло лёжа на смежных сиденьях или покорно, на полу. Даже на широких подоконниках не было места от человеческих тел. Дети бездыханно никли на руках у родителей, на чемоданах и узлах. Бодрствовала чета стариков, глазами сомнамбул вперяясь в картину на стене: Красная площадь с мавзолеем и навечно застывшим салютом в пыльном, потускневшем небе. Пожилая девушка с небольшим рюкзаком, мальчишеской грудью и толстым портфелем ходила медленными кругами мимо занятых скамей.

Сва опустился на пол недалеко от выхода и закрыл глаза, но вскоре очнулся, понял, что спать не сможет, вынул блокнот, надолго вгляделся в мутный свет за окном:

На разломе жизни, когда удары воли и судьбы делят её вдоль и поперёк, а человек принимается заново искать свою цель, нужно сказать себе: «иди!» Странствие — путь, пройденный до конца, всё остальное лишь путешествие. День за днём, год за годом в сознании проступают кольца дороги, ложатся одно к одному, не сливаясь. Так живёт сердце, и его рост виден на срезах памяти. Так движется мысль — будто всё повторяется в переменах, будто всё неизменно и неповторимо.

Перечитал, поднялся, миновал существо в бетонной будке с надписью «касса» и вышел на перрон встречать рассвет и проходящие поезда. Он только успел присмотреться к млечной полоске неба над товарными вагонами, как бесполый, безжизненный голос объявил прибытие скорого Мурманск-Кисловодск. Через несколько минут, пройдя вдоль замершего состава, Сва увидел открытый дверной проём — в тамбуре никого не было. Подождал, выдохнул молитву и шагнул, перешёл во внутренний коридорчик, осторожно миновал купе проводника с приоткрытой дверью и оказался в тёмноте плацкартного вагона. В нос пахнуло тяжело прожитой ночью. Утро здесь не началось, повсюду в позах жертв лежали поверженные полураздетые люди, кое-как прикрытые простынями. В середине вагона он вскарабкался на третью полку, положил сумарь под голову, подтянул ноги, вжался в стену и затих. В плечо грубовато толкнула стенка — поезд тронулся и, покачиваясь, понёсся вперёд. Сва глотнул душный вагонный воздух и легко покинул усталое тело.

Сон был похож на полёт и почти сразу прервался. Полку бросало из стороны в сторону, около уха дребезжала переборка, мелкая упорная тряска отдавалась в черепе, зудела на зубах. Уткнувшись в стену, он вдыхал убогие запахи человеческих тел, дорожной еды, пыли и недоумевал: как ему удалось проспать здесь, под самым потолком, хоть мгновение. Удивился и тому, что снизу доносилось негромкое бормотанье пассажиров и вскрики играющих детей. Повернулся, открыл глаза. Купе заливал свет из окна. Маленький столик был завален ворохами обёрточной бумаги, посередине высилась горка куриных костей, конфетных фантиков, колбасных очисток, скомканной фольги, яичной скорлупы. Чай был наполовину выпит, то женская, то мужская рука поочередно с противоположных сторон возникали над столом и вновь, с ловкостью факира, исчезали со стаканом или бутербродом. На второй полке из-под простыни виднелись только жёлто-серые пятки, оттопыренное малиновое ухо и клок тёмных волос, человек спал на животе, в позе крокодила. На боковой лавке у прохода подрагивала и покатывалась студенистая безголовая телесная груда неведомой природы, над нею дрожала и пританцовывала гитарообразная девичья спина, в соседнем отсеке распласталась дюжая фигура в полосатой майке и брюках десантника, под ней на полу, между разлетевшимися сапогами и упавшей рукой, покатывались и позвякивали пивные бутылки.

— Немыслимое смешение бани, дурдома и борделя, если смотреть на все свысока, — подумал Сва, усмехнулся, помедлил и в несколько приёмов спустился вниз.

Чета стариков замерла с разинутыми ртами и стаканами в руках.

— Здравствуйте! — бодро произнёс он.

— Во! Как с неба упал! Испугал даже, — изумилась старушка, но посмотрела без злобы.

Её супруг, напротив, нахмурил брови:

— Ты чё туда залез? Безбилетник, что ли?

— Простите, у вас ложка упала, — Сва поднял с пола чайную ложку и невозмутимо подал женщине. — Пойду умоюсь.

За спиной что-то буркнул мужской голос и в ответ женский:

— Ну, что пристал? Без тебя разберутся.

Вагон был полон спящих чудищ. Их горла и носы сипели и клокотали по-звериному, свистели по-птичьи, шипели по-змеиному. То там, то здесь тела прорастали ногами, руками или косматыми безглазыми головами. За боковым столиком у окна, в окружении узлов, сидя спала старуха, склонив набок серое тряпичное лицо. Немногие проснувшиеся медленно жевали в полусне. Поезд качало и водило словно в открытом море, под полом прокатывались дробные стуки колёс, текли по оконным стеклам полосы лесопосадок, мелькали тощие речки с низкой зеленью по берегам и россыпи домишек, плыли безлесые равнины с покатыми полями и пенистые ленты утренних облаков.

Мокрый от умывания и приглаживания волос Сва вышел из туалета и в упор столкнулся с девушкой лет восемнадцати, которая удивлённо уставилась на него яркими серо-голубыми глазами. Он сделал то же самое, но в ответ увидел насупленные брови:

— Вы… когда в вагон сели? — послышался твёрдый голосок. — Билет есть?

— Ночью. Есть.

Сва загадочно улыбнулся и достал студенческий.

— Это шо? Московский государственный… У вас льготный проезд или шо? А сам билет где? — хмурилась девушка.

— Вы разве не знаете, что студентам-отличникам полагается один бесплатный проезд в году, во время каникул?

— Первый раз слышу, — небрежно вернула студенческий, но в её лице он заметил какую-то перемену.

— Ну, как же? Вы ведь, похоже, тоже студентка? Подрабатываете, да?

— А вам-то шо?

— Давайте, я помогать вам буду. Пол могу подмести, стаканы помыть.

— Помощник нашёлся! — проводница подавила усмешку и понизила голос: — Значит, нет билета?

Сва виновато усмехнулся и, встретив быстрый с грустинкой взгляд, понял, что с поезда она его не ссадит:

— Если хотите, я на ближайшей остановке сойду. Где веник?

— Ну, и пассажир попался, — девушка покачала головой и опять сдержала улыбку. — И куда ж ты ехать собрался?

— Как получится. Может, до Ростова или хотя бы… сам не знаю. Вообще-то я до Сухуми хотел, но неважно.

— Ну… до Ростова, так и быть, — она вздохнула. — Наш вагон как раз ростовский, прицепной, — лукаво блеснула глазами: — Тогда помоги мне бутылки и банки пустые по вагону собрать. Там мужики упились вчера, до полуночи гуляли, паразиты. А подойдешь, лезут ручищами, всю рожу бы расцарапала.

Девушка вытащила из своего купе пустой мешок и неуверенно протянула Сва. Так началось их знакомство.

Набралось с полмешка пивной и винной стеклотары, водочных поллитровок, стеклянных банок со следами домашней еды, бутылок из-под «Байкала», лимонада, кефира и соков. Проходя мимо знакомого купе, он подмигнул старикам и услышал за спиной:

— Я ж те говорила, не лезь. Он с ней на пару работает, видишь?

На эти голоса наплывали другие, из соседних купе. Говорили на дорожный лад, каждый о своём, о неведомых делах, людях и вещах. Разговоры отличались по запаху: от семейных пахло домашними пирожками, курицей и дефицитными апельсинами, от женской скороговорки веяло растворимым кофе, сыром и шоколадом, от мужских, грубо отрывистых, с сиплым похахатыванием, несло пивом, вчерашним крепким хмелем и ломтями хлеба с колбасой.

Вагон был полон, но какие-то места на время освобождались, Сва выбрал момент и присел к столику у окна:

Остаться в любой поездке вольным скитальцем. Вглядываться, вслушиваться, вговариваться во встречную жизнь, а не пролетать её насквозь. Чужое слово «пассажир» — «проходящий мимо» — заменило все прежние: «ездок», «плаватель», «лётчик». Пассажир никогда не странствует, он иностранствует.

Старуха с баулами очнулась и пила пустой чай, источая лицом незримую пыль. На Сва никто не обращал внимания, словно он сразу стал частью вагона, дороги и начинающегося за окном летнего дня.

— Вот! Подарок проводнице от нехороших пассажиров, — он внёс в её купе мешок с бутылками и банками.

— Ого, рублей на пять наберётся! — девушка усмехнулась, заволокла мешок под купейный столик и тут же пододвинулась к окну, освобождая место на единственной скамье. — Садись, чай будешь? У меня пачка печенья есть.

— Буду. Даже без печенья. И без сахара. Просто с тобой.

Она смущённо хмыкнула и тряхнула волосами:

— Ты духарной, я вижу, — и через секунду добавила, щурясь в улыбке и скрывая робость: — Меня зовут Надя, а тебя?

— Сва.

— Как это? Не пойму, Слава?

— Нет, просто Сва. Мне такое прозвище от друзей досталось.

Проводница

Дорога весёлой быстриной втянула в себя и понесла. «Повезло, — удивлялся он удаче и первоначальному смыслу слова. — Еду. В скором. Ну, и чудеса!»

С каждым мигом всё ближе становились тёплые края, море, горы и цель его пути. Стук колёс бодрящей мелкой дробью отзывался внутри. Сва думал, о чём будет говорить с Надей, сидел рядом, смотрел в её незаметное лицо с тихими, ждущими счастья глазами и думал: «Нет, это не московская герла. Ей в жизни нужно лишь самое простое, самое главное».

Она тоже о чём-то задумалась, опустила ресницы.

— Вкусный чай у тебя, прямо домашний.

— Та я новый заварила, покрепче.

— Ну, раз у нас такой крепкий напиток, выпьем за знакомство! — Сва улыбнулся и чокнулся с её латунным подстаканником. — Везёт мне на людей. Вот тебя встретил, а какая-нибудь мымра сразу бы высадила.

— Встретил… Та шо это за встреча? — Надя поднесла стакан к губам и осторожно отпила.

— Всё равно спасибо, что не высадила… Ты на москвичку не похожа.

— Куда уж мне.

Сва нарочно задержал на ней искристый взгляд:

— И хорошо, что непохожа! Ты даже не представляешь. С тобой легко… Знаешь, я вообще хочу из Москвы уехать.

— Из Москвы? Шо, правда? — глаза её смотрели недоверчиво.

— Правда. Уехать туда, где люди на людей больше похожи.

— А в Москве шо, не люди живут?

— Люди… Но не все. И жизнь там жестокая, до жути. Везде отрава, везде мрак. Так что особо туда не целься, сгинешь — никто и не заметит. И не пожалеет.

— В Ростове у нас народ, наверно, подобрее, — неуверенно произнесла Надя. — Но тоже…

— Любви нет, — закончил он фразу.

Она усмехнулась:

— А где она есть, любовь? В кино.

— Ладно, не будем, — он двинул стакан по направлению к ней. — Давай, за знакомство!

— От станции до станции… — Надя кисловато улыбнулась и вдруг взметнула в воздухе волосами: — Ладно, давай!

Подстаканники цокнули. Сва пытался представить, что говорит с племянницей, сестрой, дальней родственницей. Заметив, как зардели её щёки, твёрдо решил не кружить ей голову: «Я странник, я в пути. Иду мимо мира».

В окне прыгали по косогорам — излом за изломом — нити проводов и телеграфные столбы, чай нервно поплёскивал в стаканах. Они сидели рядом, пошатываясь вместе с вагоном, на длинных поворотах то его, то её по очереди тянуло друг к другу. Надя лишь усмехалась и продолжала болтать, уже не смущаясь:

— Опять раскачало. На той неделе одна девчонка знакомая чуть руку себе не сломала, тоже проводницей подрабатывает,

— У тебя тут, как в море, — согласился Сва, — так и рухнешь куда-нибудь невзначай.

— Скажи, правда, шо в Москве у парней мода такая, бородатыми и волосатыми ходить?

— Как видишь.

— Тебе идёт, но вообще… чудно как-то.

— Можно ещё чаю? — в купе вошла женщина последней молодости в тренировочных брюках и кофточке, прыгающей на пышной груди.

Он неохотно поднялся, пропуская Надю, которая тут же с криком «мама!» прижалась к его плечу. За спиной вскрикнули, поезд тяжко накренился, из стаканов расплеснулся чай. Сва вцепился в полку, заметил испуг в надиных зрачках, откинул голову, чтобы не коснуться лицом её лица. «Только не это!» — изо всех сил сопротивлялся он себе и вагону. Покраснев, Надя с усилием оттолкнулась от его груди, выпрямилась, поболтала над столом алюминиевым чайником со следами многочисленных побоев и плеснула женщине заварки.

Та сверкнула всепонимающей улыбкой.

— С вас пять копеек, — буркнула Надя, села к окну и бросила монетку в полиэтиленовый пакет, но едва пассажирка вышла, ринулась за ней следом:

— Пропусти меня.

Сва покорно отодвинулся на скамье.

— Я пойду пол в вагоне подметать, а ты… ты тут сиди, чай отпускай. С сахаром пятачок, без сахара две копейки. Только заварки поменьше лей, а то до конечной не хватит.

Сва кивнул, приходя в себя, и принялся невидяще смотреть в окно. Открыл блокнот:

Женщина движется неподвижно, рождает рождающее, заключает бесконечное в конечном, создаёт семью. Её путь проходит внутри дома. Не потому ли среди бродячих мудрецов не было женщин? Дорога странника открыта только мужчине. Тому, кто может отринуть жильё, потерять всё и самого себя, стать везде свободным — в чужом доме и в чужом мире.

— Не знаю, что сказал бы Одинокий… В странствии нужно научиться говорить молча, любить, не влюбляясь, полностью вывернуться наизнанку — душа снаружи, тело внутри.

За окном широкими жёлтыми реками проплывали скошенные поля, вдоль них низкими берегами тянулись леса, мелькали островки зелёни. Прижимаясь к дрожащей стенке, посреди вагонного грохота, толчков и ударов Сва вновь пытался отыскать точку покоя. Вновь пытался отыскать точку покоя… отыскать точку покоя… точку покоя.

Надя вернулась в купе, бросила веник под стол, сполоснула руки в мойке и подсела к Сва:

— А шо ты в Сухуми один едешь? У тебя там родичи или друзья какие?

— Нет.

— Так ты шо, один на море отдыхать будешь? — она удивлённо поморгала.

— А я отдыхать не собираюсь. Мне надо человека одного найти.

— Какого, скажи?

— Старика одного. Хочу его спросить, как мне дальше жить.

— Шутишь? — уставилась на него Надя.

— Вот тебе крест! — Сва медленно перекрестился.

— Ты шо… в Бога веришь? — нерешительно произнесла она.

— Непохоже?

— Ни чуточки. У нас в Ростове одни старухи в церковь ходят.

— Ну, а нам-то, молодым, чем жить, во что верить?

— Жить, как все живут. Учиться, работать, жениться, детей растить.

— А если в жизни любви нет? Ты же сама об этом говорила.

Надя помолчала, произнесла, сбавив голос:

— Кто-то ведь любит друг друга. А если и нет, всё равно. Жить-то надо.

— Без любви? Я бы не смог. Ты смогла бы?

— Не знаю, не думала.

— А что такое любовь, задумывалась?

— А ты? — она прищурилась, не отрывая пристального взгляда.

— Теперь я не думаю, а знаю. Это дар свыше — дар жизни.

— Значит, кто в Бога не верит, любить не может?

— Где любовь, там и Бог — где Бог, там и любовь.

В её глазах вспыхнули и растаяли непонятные искры, она отвернулась к окну:

— Тебя послушаешь…

В тот же миг под полом раздался отчаянный, рвущий душу, долгий скрип тормозов. Надя глянула в окно, схватила флажки в коленкоровом футляре и бросилась из купе:

— Станция!

Праздник перепутья

Мелькали и застывали на ходу белёные, заросшие садовой зеленью домики, крупнели на глазах, удваивались этажами, становились пригородом, станцией. Поезд качнуло и повело в сторону, Надя открыла дверь тамбура, и через неё в вагон шумно вломилась вокзальная жизнь. Понесло ветерком уже разгоревшегося дня — от стальных путей, станционных построек, придорожного рынка. Мимо задом наперёд с криками бежали головы продавцов, среди них неслись назад потоки пёстрой снеди. Всё смешалось — белые платочки, кепки, смугло-розовые лица, корзины, мешки, вёдра, сумки, кульки.

Поезд резко тормознул.

— Надя! — рука против воли схватила её за плечо и тут же отпустила: — Упадёшь.

— Та ничё, — губы её чуть дрогнули в улыбке. — Хочешь, яблок? Тут они прямо сахарные, во рту рассыпаются. Десять минут стоим.

— Отлично. Я мигом куплю!

Состав прошипел из последних сил и замер. Станционная толпа ринулась к поезду, притиснулась к подножкам вагонов. В тамбуре толпились пассажиры, им навстречу тянулись загорелые женские руки с вёдрами, корзинами, пакетами.

— Рубаль! Рубаль видро!

— Маих вазьми! Апорт!

— Белый налиф! За палтинник!

— Грушёвка — дишёвка! Мишок — трёшка! На варенье! — басил бойкий мужик с дынной безволосой головой.

— Прамо з саду! Тильки што з веток збиралы! Бэри, дывчина! Два видра зараз! — старушка подталкивала вперёд девочку лет пятнадцати с ведрами в руках.

Сва почти упал на низкий перрон мимо людских рук и плотных тел.

— Я пройдусь, выберу получше! — крикнул снизу Наде.

Неподалёку от поезда весёлая сутолока иссякала. У низкого штакетника, вдоль газона с неизменными придорожными бархотками и пыльными астрами стоял длинный ряд корзин и мешков, рядом скучали мужики. Сва с наслаждением вдохнул фруктовый подслащённый воздух, глянул вверх, на брызги сметаны вместо облаков, обернулся к серо-зелёным вагонам и застыл от удивления. Людской поток нёсся, шёл, плыл в обе стороны сразу. Сталкивались ошалелые лица пассажиров и радостно-лукавые продавцов, проскакивали мимо — кто с выпученными глазами и пакетом груш, кто с корзиной на плече и папироской в зубах. Один с яблоком, исчезающим во рту, другой с пачкой денег в кулаке, там — с розовой слизью мороженого на детских щеках, тут — с малосольным огурцом в женских пальчиках.

— Пробуй! Пробуй дочка! — неслось через гам.

— Мам, купи дыню! Мам, ну, купи-и…

Остановка в пути. Передышка, от которой захватывает дух. Вот-вот поезд тронется дальше. На миг забывает человек о себе и о времени, и ему приоткрывается тайна дороги. Ничего он не ведает, а в глубине верит, что конца движению не будет и смерти нет. Есть лишь краткая остановка сердца, а за ней — продолжение пути. И потому вокруг не торг, а торжество, непонятный праздник, торопливое ликование взрослых и детей. Жизнь полнится и мгновенно достигает неба. Чувства и мысли взрываются разноцветным салютом.

В ответ на лицах золотится солнце, льнёт к телу, тает в груди. Лица, взгляды ищут друг друга и ещё что-то желанное, ускользающее. Сколько бездумного смеха, радостного волнения. А во рту винный вкус спелого яблока. И всё это тебе, всем, навсегда! Если бы… Доносится унылый дальний гудок — пора уезжать. Боже, почему так? Вспыхнула и будто по ошибке сразу погасла жизнь. А что дальше? Вернулись знакомые мысли: остановиться, семечком подсолнуха упасть в землю, прорасти тут в одну из вёсен… Как жить, если всё внутри двоится? Сердце тянется к земному и небесному, жаждет покоя и полёта, временного и вечного, выдоха и нового вдоха…

У вагона Надя тревожно поглядывала по сторонам. Сва подбежал к двери и вскочил на плывущую подножку.

— Смотри, что я купил! В жизни таких не ел, — он сунул ей в руки полиэтиленовый мешок с крупными полупрозрачными яблоками и улыбнулся — оттого что она его ждала, что стояла рядом и не могла прогнать с лица волнение.

— Думала, ты опоздаешь. Или вообще не придёшь.

— Как это? Моя сумка у тебя в купе. Скажешь тоже.

— Кто тебя знает? Ты такой чудной.

Сва высунулся в открытую дверь, следя, как всё скорее бежит, наматывается на ось памяти пёстрая кинолента жизни. И вот — оборвалась. Надя убрала флажок и захлопнула дверь.

Встречная речь

Столик в её купе был накрыт по-дорожному — дюралевые миски, ложки, вилки. Хлеб, стаканы и какие-то кулёчки были сдвинуты к окну.

— Садись, обедать будем!

— До боли знакомый вкус, — воскликнул Сва и облизал ложку. — Пакет сухого супа с грибами и вермишелью, а завтра — экзамены. Точно?

— Угадал: перловый, с рыбными консервами.

Оба прыснули от смеха. Чтобы не усложнять разговор, Сва промолчал про своё вегетарианство, решил потерпеть.

— У тебя тут прямо общежитие на колёсах. Тесно и вкусно.

— А ты в общежитии живёшь? — спросила она.

— Нет, у меня своя комнатушка есть, к счастью. Но разницы с общежитием мало. Та же тоска желудочная. И душевная.

Последние слова он произнёс не думая, и пожалел. Надя пристально посмотрела и ничего не сказала. Разговор шёл незаметный, о студенческих делах, безденежье, еде-бытье. Оба думали о другом. Съели суп, давленую картошку с помидорами вприкуску, перешли к чаю, размачивая в нём коржики неведомого, вокзально-буфетного происхождения.

Отодвинув стакан, Надя уставилась на Сва и, наконец, спросила:

— Ты вот в Бога веришь, а я это понять не могу. Ну, никак!

— А ты ни во что не веришь?

— Не, почему? Верю… в саму себя, в людей, в доброту.

Сва поперхнулся, всмотрелся в её лицо и вздохнул:

— Хотел бы я знать, что ты скажешь, когда побольше на свете поживёшь. Лет через пять, например.

— Ну, и шо изменится?

— В жизни всякое случается.

— Та… хуже не будет.

— Но и лучше может не стать. А ведь хотелось бы?

— Причём тут Бог? Шо кому суждено, то и будет. Напридумал ты себе… Проще живи. Ты хоть любил по-настоящему?

— А думаешь, нет?

— Так где ж она, твоя любимая?

От неожиданности Сва смолк.

— Мы с нею… разошлись, — выговорил едва слышно.

— Разошлись? Ха! Так шо ты мне тут пел? Любовь, любовь… — она с пристальной усмешкой смотрела ему в глаза, пока он не вскрикнул:

— Ты ведь ничего не знаешь! Ни кто она была, ни что произошло! — он закрыл лицо ладонью, произнёс сквозь пальцы. — Думаешь легко расстаться, когда всё-всё друг другу отдано? До последней капли!

…Нервно сотрясался вагон, колёса отстукивали мгновения, и с каждым из них Сва всё глубже проваливался в прошлую жизнь. Рядом была Лю, в который раз он кричал ей, одно и то же. И в ответ видел её мучительный прощальный взгляд.

— Ну… прости! Не вспоминай! Ни к чему этот разговор, — осторожно трясла его руку Надя.

Стало совсем плохо — от её горьких слов и ласкового голоса. Сва надолго задержал в груди дорожную молитву, чтобы отошла скорбь. Наконец, тяжело усмехнулся:

— Ладно… Сам я во всём виноват.

Голос Нади сострадательно дрогнул:

— Та не переживай ты. Всё к лучшему.

Он грустновато хмыкнул, покусал губы и улыбнулся:

— Я тоже понял, что всё к лучшему.

— Та, конечно ж!

— Есть в жизни и другой путь, — продолжил твёрдым голосом: — Монашеский. Есть другая любовь — нескончаемая, неземная.

— Ты шо? В монахи собрался? — глаза Нади изумлённо округлились, улыбка исчезла с лица. — Такой молодой… Шо у тебя за жизнь будет, подумай? Сдурел что ли? Полюбишь ещё.

— Сомневаюсь. Хлебнул я семейного счастья, больше не хочется.

— Та, не повезло тебе. Ты любви настоящей не видел, — она отвернулась к окну.

— Видел, Надя, — на него опять накатывала грусть. — Такая любовь была! И всё рухнуло. Непостижимо… У людей не может быть иначе. Любить — крест тяжкий. И монашество тоже крест. Вот я и еду выбирать свою судьбу.

Она сдвинула брови:

— Шо тут выбирать? Глупо это, от жизни отказываться. Бог, монах, крест… Пойми, если кто любит себя одного, от него любви не дождёшься. И никакой Бог его не переделает. А у кого сердце человеческое, доброе, тому и вера не нужна. Кто всем сердцем любит, о Боге не думает, просто живёт и счастлив. У меня один знакомый парень ногу потерял, а всё равно женился. Жена у него душевная такая, и любят они друг друга, и дочка у них. А ты как помирать собрался.

— Ты… от меня поклонись при случае этой паре — уважаю. Конечно, монашество не для всех. Но и семья тоже.

— Знаешь, шо я те скажу? Жизни ты боишься! Потому вы с ней и разошлись, — Надя махнула рукой, начала собирать посуду со столика и складывать в мойку. — И давай не будем…

Сва поднялся, едва слышно поблагодарил за обед, вышел в прокуренный тамбур и хмуро прильнул к окну.

Белые хаты, сады, край чёрного поля с жёлтым ёжиком скошенной соломы. Придорожные вётлы, заросшие ивняком ставки, степные дороги, стонущие мосты. Дымящие трубы, закопчённые кирпичные корпуса, терриконы, бетонные заборы…

— Донбасс, — догадался он, прикрыл глаза и вздохнул: — Получил! Будто с Лю поговорил. Неужели она права? Ведь меня в первый раз видит… Как хотелось бы сейчас со старцем поговорить, в себе разобраться. Она не поняла. Я не от жизни хочу отречься, а от своей слабости, от всей грязи, от кирпичного мёртвого «я», с которым жить невозможно. Монашество для этого — лучший путь. Все люди, по сути, монахи. Любовь, радость, страдание в глубине одиноки. Я теперь это навсегда понял. И ничего другого не жду. Чего мне искать в прошлой жизни? Нужно начинать новую жизнь, совсем другую. Вот я и еду к её началу. Хватило бы сил. А их-то совсем нет…

Поезд в два толчка сбросил скорость и вылетел на мост, блеснул широкий речной плёс. Чёрно-зелёные мостовые фермы проносились над расплавленной солнечной водой. Колёса отчеканивали сокрушительные удары, грузно кренились стены вагона, тяжесть давила на виски. Как в подземке. Только теперь рядом не было Лю.

Когда он вернулся в вагон, Надя заметила, привстала в купе и ахнула:

— Бледный, лица нет. Это всё из-за меня. Ну, прости, слышишь! — помедлила, — ради Бога.

Сва помотал головой, попытался изобразить улыбку:

— Можно я где-нибудь прилягу? Что-то голова кружится.

— Конечно, ложись тут. Я купе закрою, у меня в вагоне дел полно.

— Я чуть-чуть, только в себя прийти. Если что, сразу разбуди, ладно?

Но проснулся он сам. За дверью и стенной перегородкой кричали, стучали, двигали чемоданами. Вагон покачивался на тихом ходу, в окне мелькали нескладные — складские, заводские строения, тянулись разномастные заборы, пустыри, скопища гаражей. То прямо, то наискось убегали назад улицы с неказистыми домами и редкими автомобилями. Сва нацепил сандалии и вышел в коридор, протиснулся к Наде мимо скопившихся пассажиров. Она стояла у входной двери и безучастно смотрела в окно, но тут же обернулась:

— Подъезжаем. Я уж собиралась тебя будить.

— Прости, совсем отключился.

— Та я вижу. Измотался ты от такой жизни, часа три проспал. Хорошо, бригадира не было.

— Да, подустал в дороге. Но ничего, всё прошло. Спасибо тебе.

Они отрывисто переговаривались через людские головы, пока вагон не остановился. Когда все двинулись к выходу, Сва поравнялся с Надей и тихо спросил:

— Можно я останусь, помогу тебе?

— А ты разве не спешишь?

— Куда мне спешить? — усмехнулся. — Я в свободном полёте…

— Хорошо тебе — вольный, как птица. Полетаешь — горе своё забудешь, — сказала и грустно усмехнулась.

Когда захлопнулась дверь за последним пассажиром, они вернулись в вагон. Сва привычно сел в купе у окна, Надя осталась стоять. По её лицу пробежала тревога, сменилась румянцем, в глазах проступила тёмная синева.

— Ну что? Придётся заново бутылки собирать, — растерянно произнёс Сва и отвёл взгляд.

— Вообще-то надо бы. Знаешь, где мешок? А я пока всё проверю, постели пересчитаю.

Бутылок набралось немного, и вскоре Сва вернулся назад. Она разбирала простыни, наволочки и полотенца, ловко нагибаясь за ними то к полу, то к своей кушетке. «Тьфу, идиот…» — он опустил мешок у входа и отошёл от купе, настолько непереносимой стала её близость и гулкая тишина вокруг.

Вагон куда-то медленно катился с тихим колёсным перестуком. Успокаиваясь, Сва прошёлся по нему из конца в конец.

— Теперь, кажется, ничего не осталось, — опять остановился в дверях купе, придумывая прощальную фразу.

— Молодец! Я сейчас… — Надя чуть обернулась и заспешила, — … цать восемь, …цать девять… Будешь дыню есть? Тридцать, …цать один, …цать два, …цать три.

— Откуда у тебя?

Она не ответила, продолжая шептать. Вагон дрогнул и остановился. Сва сжал косяк двери, увидел, как побелели костяшки пальцев. Мысленно он уже шагнул к Наде, но тут же зажмурился: «Она же настоящая. Ей совсем другое нужно. Как и мне…»

— Ну, вот, — она завязала на полу тюк с бельём и села на кушетку. — Уф! Я по дороге купила, пока ты спал. Сладкая — невозможно!

Её глаза грустно витали по купе. Сва молчал, ждал, когда их взгляды встретятся, чтобы проститься и уйти. В голове повторялись пустые слова: «Спасибо тебе за всё. Полдня знакомы, а будто много лет…» Прижался виском к дверному косяку и как можно безучастней сказал:

— Ростов уже. Даже не верится, что мы расстанемся.

Надя оперлась локтями на столик, отвернулась к окну:

— Та шо там… Счастливо, — опустила веки, не глядя, махнула рукой. — Иди лучше, не стой!

Снаружи вскрикнул тепловоз, глухо застучали вагоны. А внутри лишь колотилось его сердце.

— Проводи меня немного, — удивился, услышав свой изменившийся, потускневший голос.

В тамбуре они застыли перед входной дверью. Едва ощутимо веял воздух от близкого дыхания. Через пыльное стекло виднелась обочина в лопухах, россыпи вагонного мусора и забор из бетонных плит, в другом окне тянулась вереница товарных вагонов.

— Куда ж ты теперь? В Сухуми?

— Да. А куда приеду, сам не знаю.

— Странствуешь… А шо ты ищешь, монастырь какой-нибудь?

— Я ищу… — Сва заколебался, улыбнулся, — ищу Летим-страну. Только там радость и любовь нескончаемая, а больше нигде.

— Где ж это страна такая сказочная?

— Не сказочная. Она рядом с нами, возникает на пути, исчезает. В ней не одни странники или монахи, в ней живут и семьями, и детей там множество. Если найдешь её, душа взлетит и на землю возвращаться не захочет.

— Красиво говоришь. Всю дорогу голову мне кружил, — её взгляд мечтательно скользил рядом с его лицом. — А если нет такой страны?

— Её для тех нет, у кого веры нет. А если начнёшь сердцем искать, увидишь горы любви, моря любви, целое небо любви!

Надя застыла в мучительной близости, пальцы её легонько теребили тесёмочный бантик на груди:

— Нас на запаску поставили, теперь тебе километра два до станции топать.

Она смотрела в окно, не скрывая грусти. Лица их почти соприкасались, Сва закрыл глаза, чувствовал её дыхание и думал: «Как уйти, не расставаясь? Любить, не касаясь тела?» А сказал другое:

— Ничего, дойду. Зато поговорили на прощанье.

Услышал её вздох:

— Не встречала я таких парней, как ты. Никто со мной так не говорил. Стою и будто лечу. Не знаю, то ли вверх, то ли вниз. Теперь вспоминать тебя буду… Уходи лучше быстрее! А то я и разреветься могу, такая я дурочка, невозможная.

— Жалко расставаться, — теряя голову, прошептал Сва.

— Мне тоже.

Стала непереносима её отчаянная, зовущая нежность: «Сейчас упаду в её душу, до самого сердца, — мелькнуло в голове, и Сва взмолился без слов, задержал дыхание, потом сказал:

— Ты не представляешь, сколько во мне грязи набралось всякой. Не жизни я боюсь, себя боюсь!

Она чуть сжала мягкие губы и опустила глаза:

— Хорошо, шо ты про меня ничего не знаешь.

— Кроме одного.

— ?

— Что любовь свою ты не нашла только пока.

— Эх… — её взгляд стремительно полетел навстречу. — Искать-то устала, такие уроды кругом, ты бы знал!

— Знаю. Но есть и другие. Те, что душой к небу потянулись, чтобы в грязи не утонуть. Чтобы любовь отыскать. А она всегда идёт навстречу. Знаешь такой закон — притяжения любви?

В ушах Сва снова звучала странническая молитва, он откинулся спиной к стенке тамбура и улыбнулся прощально, словно издалека:

— У тебя лицо такое доброе, милое… Поверь, всё в твоей жизни изменится, встретишь ты любовь. Только с верой проси, как о жизни просят!

— Ты вот в Бога веришь, а мне и просить-то некого. А то я бы день и ночь просила.

Лицо Сва вспыхнуло, он вынул из-под майки крестик, поцеловал и губами быстро коснулся её щеки:

— Чтобы ты знала, что есть Бог!

Надя отшатнулась, зрачки её расширились.

— Только так прожить можно! — взглядом он продолжал целовать её лицо. — Прощай, Надя!

Скрежетнула дверь вагона. Сва успел заметить, как она замотала головой, роняя слезинки. В тот же миг ослепил золотой свет над чёрно-стальными линиями. Он спрыгнул вниз, в жар и шум раннего вечера, оглянулся со шпал, прижал сумарь к груди, удерживая тяжёлые рывки сердца. Поймал её пронзительный взгляд, отвернулся, прыжками пересёк несколько рельсовых путей, взвился на тормозную площадку облезшего пульмана, опять оглянулся. Надя быстро-быстро махала ему рукой, будто птица била крылом и не могла взлететь. Ещё вздох, и он вновь окажется рядом с ней — сходу запрыгнет на подножку вагона, в другую жизнь… И тут оглушительно дёрнулся, лязгая железом, поплыл к северу его товарняк. Сва тряхнуло и понесло прочь. Он пришёл в себя, спрыгнул на землю с другой стороны и двинулся мимо разгоняющегося состава. Рядом взорвался воздух, скорый поезд с рёвом полетел в противоположном направлении. Он закрыл глаза от пыльного вихря, сел на землю, раздираемый надвое грохочущими составами, отчаянно пытаясь удержать ускользающую нить — между своей и чужой судьбой, будущим и прошлым. Неведомая, горькая радость бушевала в груди. Подняв глаза, Сва увидел над собой, между бешено летящими поездами, узкую небесную дорожку, почувствовал на щеках слёзы и мёртво сжал кулаки:

— Как глупо я устроен, сердце цепляется за каждое встречное сердце. Нет, любовь должна быть больше меня, стать свободной, превратиться в чью-то надежду. Идти, значит всегда отдавать — так легче, только так можно дойти…

Резко исчез хвост одного, затем другого состава, и он огляделся. Под низким солнцем в просветах между товарными вагонами сияли и скрещивались золотистые штрихи рельсов, виднелись строения противоположной стороны, а вдалеке стоял под жёлтым семафором готовый к отправке на юг товарняк. Глаза искали знакомые блёкло-зелёные вагоны, но их уже заслонили пульманы, платформы с контейнерами и чёрные нефтяные цистерны. Сва вдохнул жаркий, отработанный бесчисленными поездами воздух и зашагал между путей, повторяя странническую молитву. Сзади тревожно свистел маневровый тепловоз, что-то бубнили динамики далёкого вокзала, лицо горячо овевал ветерок дороги.

Неожиданная мысль остановила его на полпути:

— Позвонить Лю! Впервые после ссоры. Раньше просто неоткуда было звонить и духа не хватило бы, а сейчас я смогу. На вокзале, наверняка, есть междугородний телефон. Если она дома и ждёт, конец моему странствию. И прекрасно. Я ей всё-всё расскажу, она всё поймёт. Должна понять.

Пока он шёл к вокзалу, внутри волнами нарастал страх:

— А вдруг её дома нет? Вдруг соседи скажут, что она так и не вернулась, даже не позвонила? Или вернулась, забрала вещи и опять исчезла?

Много раз он мысленно начинал разговор и задыхался в самом начале:

— А если, в самом деле, она ушла навсегда?

Всё оказалось вовсе не так, как Сва предполагал.

— Абонент не отвечает, — услышал он в трубке скучающий голос. — Заказ переносить будете?

— Да, на полчаса, пожалуйста.

Затем повторилось то же самое. И еще через час.

И еще через полчаса.

И ещё.

— Буду звонить, пока не дозвонюсь. Завтра, послезавтра — всё равно, когда. Соседи могли в деревню уехать, а Лю куда-то выйти по делам. Ведь сегодня, кажется, суббота, вечер, — тяжело, по самому краю отчаяния, плыли в голове мысли. — Ничего, это не конец. Конец был раньше.

е. Дальше, дальше

На билетной кассе висела записка с гневными крупными буквами: «Билетов на Сочи — Сухуми — Батуми нет!» Радио мертвенным женским голосом объявляло о прибытии и отбытии поездов, но смешной южный акцент превращал всё в шутку, которой можно было не верить. Сва подумал о Лю, надкусил розоватую, душистую мякоть яблока, тут же вспомнил о Наде, печально усмехнулся: «Вывернулся с нею наизнанку. С таким трудом…»

Он вышел на перрон, двинулся мимо состава, застывшего перед броском на юг, вгляделся в бывалые лица проводниц, заметил пару контролёров в серых крысиных мундирах, пьяного путевого обходчика с глазами инопланетянина, и задумался. Всех их накрепко привязала к себе дорога. А кто из них знает цену нескончаемого, неодолимого движения, танцующего грохота, летящей жизни, простора для глаз и мыслей? Кто чувствует, как нелепо покупать и продавать пространство, большими и малыми кусками, дорого и по дешёвке? Кто понимает, что странникам, бродячим мудрецам, скитальцам по системным трассам дорога должна даваться даром, как птицам небо, рыбам вода, а вольному зверю степи и леса? Только они, обладатели бездомного счастья, знают, что путь — это призвание. Так было всегда, в дороге искали утешения и откровения свыше, в душах странствующих монахов православие сердечной молитвой завершало даосизм…

Смеркалось, на прибывающих тепловозах загорались слепящие прожекторы, а ему никак не удавалось проникнуть ни в один из поездов. Сва готов был открыто просить милостыню: не деньги, а километры, не еду, а возможность ехать — до берега моря, до кавказских гор. Неслышно напевал: «Подайте страннику пространства!» В который раз шёл вдоль вагонов, а сердце глухо стучало: «Не то, не то». Цепкий взгляд вокзального полиса надолго соринкой засел в глазу:

— Сейчас нагло повяжет и наголо обкарнает, — тоскливо ныло в груди.

Он слонялся в залах, садился, если видел свободное место, но вскоре нетерпеливо выходил и вновь начинал прохаживаться вдоль перрона. Делал вид, что покупает мороженое или пирожки, незаметно вглядывался в приходящие поезда и мысленно намечал прыжок то в один вагон, то в другой. Прикатил скорый «Москва — Цхалтубо», он подходил по всем статьям, но небритые грузины-проводники смотрели так свирепо, что любой полис рядом с ними показался бы добродушным чудаком и бессребреником. Дядька из вокзального ресторана в замызганном переднике и шутовском белом колпаке выкатил свиристящую тележку с огромными кастрюлями. На этот звук в двери вагона-ресторана появилась хмельная рыжеволосая баба в таком же переднике и накрахмаленном кружевном кокошнике. Они начали, бормоча, взвешивать в дверном проёме и перекладывать в кастрюли поменьше кровавые куски мяса. Рядом, скучая, прогуливался человек с сигаретой в лёгкой ковбойке и курортных светлых брюках.

— Сереж, фарша говяжьего опять не дали! — крикнула ему баба. — Мослы свиные брать? Для бульона?

— По такой жаре бери пять кило, не больше. Говядины сколько отгрузила? — человек в ковбойке держался поодаль от кастрюль.

— Тридцать один двести, с костями.

— Ладно, пойдёт, — он обернулся к дядьке в колпаке и твёрдо добавил: — По прежней цене, понял?

— Камандир, чё жмёсся? Падкинь за вредность. Мухи всю рожу абсасали.

— Сказал, по прежней! Или вообще не возьму.

— Ну, давай па прежней, — тот пьяно мотнул головой, вытер руки о передник и начал пересчитывать деньги. — Но вдругарас мяса ни жди, хде хош атаваривайся.

Дядька сунул деньги в нагрудный карман и покатил тележку назад, человек в ковбойке крикнул вслед:

— Перебьёмся, надоело на фарш вместо мяса жилы крутить!

В этот миг у Сва мелькнула забавная мысль, но спросил он с самым серьёзным лицом:

— Простите, вы тут главный, в вагоне-ресторане?

— Да, а что тебе? — человек величаво затянулся сигаретой.

Его загорелое интеллигентное лицо никак не вязалось с кровоточащими мясными грудами и бело-розовыми костями.

— Я студент из Москвы, до Сухуми добираюсь. Подвезите, если можно! На любую работу согласен. Без денег, конечно. Мясо крутить буду, посуду мыть, что хотите…

Директор оглядел Сва с ног до головы и неожиданно усмехнулся:

— Идея неплохая. Но сразу уговор — не будешь работать, ссажу. Согласен? Чтобы без обиды.

— Да я сходу, хоть сейчас включусь! Даже интересно будет, — Сва рассеянно повертел в руках студенческий и невольно улыбнулся, вспомнив Колю-Откола из парадняка: тот оценил бы ситуацию. В этот миг поезд неслышно двинулся вдоль платформы.

— Ладно, прыгай! Там разберёмся.

Сва заскочил в тамбур, прошёл вслед за директором вглубь вагона и только тогда услышал:

— Покажи, что у тебя за студенческий. Так, МГУ, филолог… Специалист по словам, значит. Ладно, проверим по делам, кто ты такой, — заметив, как у Сва напряглось лицо, директор усмехнулся и вернул билет: — Сразу-то не потей! Нарочно мучить тебя не собираюсь, но поработать придётся. Как договорились. Посиди пока в зале, я сейчас вернусь.

Поезд с осторожным шумом катил вперёд. Всё быстрее мелькали, нелепо застывали люди на перроне, улетел с глаз долой внимательный полис. Залитый вечерними огнями вокзал вмиг смазала невидимая рука, она же дёрнула вагон и стремительно потащила в неизвестность. Розовое небо бросалось в каждый провал между чёрными домами, на фасадах сверкали детские наклейки окон. Колеса быстро и сочно отстукивали время — снова свободное, оторванное от земли, летящее рядом. Неказистый трёхэтажный дом углом прыгнул вплотную к поезду, в ярко горящем окне мелькнула картинка семейного ужина, в другом — фигура на стремянке под самым потолком, в третьем — женщина в тюрбане и халате, грудью и лицом припавшая к трюмо. Цепочки лучистых огоньков нырнули под поезд вместе с серой лентой проспекта, маленькой красной планетой проплыл высоко в сумерках огонёк на телевизионной вышке. Несколько раз под откосом, как в оркестровой яме, взрывались хлёсткие дроби ударников. Рявкнул от удовольствия тепловоз, ещё быстрее и веселее всё полетело назад — пропадая пропадом, грохоча, скручиваясь в тёмные широкие полотна с бисеринками огней.

Нет больше города, есть таинственная даль и синий дорожный свет впереди!

Сва сидел при входе у окна и с любопытством рассматривал почти пустой вагон-ресторан, в таких местах бывать ему ещё не приходилось. За соседним столиком заканчивался долгий застольный разговор:

— Да, наплюй ты! Всё перемелется, — женщина неопределённых лет таращила густо очернённые глаза на собеседницу. — Чё смурнеть-то? Дураком он был, дураком и останется… Давай, Кать, за тебя, за жизнь!

— Какая там жизнь? Живу изо всех сил, а что толку? Ни радости, ни денег, ничего. Про мужиков вообще молчу, — морщилась и влажнела глазами крашеная подруга с буклями взбитых волос, кротко вдыхала сигаретный дым и разливала остатки шампанского. У обеих, как у китайских болванчиков, в такт движению качались печальные пьяные головы.

В другом конце зала сразу за двумя столиками догуливали грузины вперемежку с офицерами мелких чинов. Вольно расстёгнутые на розовых шеях мундиры и долгие отрешённые взгляды говорили о краткосрочном отпуске. Самый главный, со звёздочкой майора, упорно пытался петь «Сулико» по-русски, но никто не подхватывал. В проходе сновала худощавая официантка в фирменном кокошнике и собирала со столов грязную посуду.

— Слюши, красавица! Кароши луди стрэтил. Эшо бутилка каняк давай! Чэсна гавару, паслэдни будэт! — дородный, лысеющий человек в чёрном костюме, с крупными глазами и сочным розовым носом, щёлкал пальцами в воздухе, почти съедобном от запахов еды.

— Я сказала — всё! Отгуляли, джигиты, через двадцать минут ресторан закрывается, — гремела тарелками женщина.

— Красыви жэншин люблу! Пади, пасиди с нами, э-э… — манил он её к себе.

— Да пошёл ты!

— Ай-яй, нэкарашо! Зачэм такой мушина абижат? — заступились за него сразу двое грузин с соседнего столика.

— Да, зачем так грубо? — подал голос молоденький офицер.

— Как вы все мне надоели! — она распрямилась от лёгкого гнева, но смолчала. — Ладно! «Киндзмараули» ноль семь возьмёте? Только на вынос, у себя в вагоне веселится будете.

— Это почему? У нас законное время есть! — по-военному настаивал офицерик.

— Терёхин, разливай, по последней! — майор прекратил попытки одинокого пения и перешёл на простую речь.

— Слушшсь! — вскинулся усатый офицер высокого роста и невысокого чина, но опять опустил голову на плечо грузного грузина.

— Нэ спи, Мико! — ласково и мощно выпрямил его спину сосед и внушительно поднял к потолку два пальца с сиреневым четвертаком: — Жэншина! Нэси бутилка, закуска!

Официантка принесла бутылку, увернулась от внезапного ухаживания одинокой военной руки и вскричала:

— Сами открывайте, кобели проклятые!

— Лубимая пэсня важ-дя! — с деланным акцентом прокричал майор и опять затянул про Сулико.

Сва тоскливо повернулся к окну. Вспомнилась деревенская гулянка — женщина в платке выпевает в ночь, слово за словом, свою неведомую жизнь, стакан самогонки забыт в мужицкой руке, сиповатый, обожжённый горечью бас сливается с другими голосами, проникает в душу и что-то долго в ней улаживает. До сих пор не мог он понять, почему так просто пелось тогда, и горе незаметно становилось затаённым счастьем, о котором никогда никому не расскажешь?

За окном разверзлась земля, и вагон, вздрагивая, ухая и тяжко перестукивая колёсами, полетел над тёмной водой.

— Терёхин! Дон переезжаем, родина твоя… — повелительно прервался майор.

— Так точно! Родину переезжаем, — не открывая глаз, согласился Терёхин.

— Встать! — весело гаркнул старший чин. — Родине честь отдать!

— То ж… Дон родимый, — винтом начал подниматься прозревший Терёхин, грузин по-братски хмуро подпирал его рукой.

— Штрафную ему. Вольно! — играя голосом, скомандовал майор.

За столами зашумели и начали сосредоточенно чокаться.

— Есть, шшш-траффф… — опять винтом осел Терёхин и закрыл глаза.

Вместо него поднялся широкоплечий сосед и обвёл всех бокалом вина, прыгающим вместе с вагоном:

— За-а всо кароши!

— У-рра! — по складам рявкнул майор и с мудрым хмельным прищуром улыбнулся кавказским друзьям.

Сва опять уставился в тёмное окно. Свет погас в половине ламп, и разговор стремительно перешёл на громкий грузинский. Песня по-прежнему не удавалась. Потом свет зажёгся, и в ресторане послышался негромкий, но твёрдый голос директора:

— Мужики, вы тут всех пересидели, спасибо! Теперь ждём вас в гости завтра, в двенадцать ноль-ноль. А то наш слабый пол устал, на ногах еле стоит.

За его спиной выразительно шаркал по проходу веник.

— Ты что городишь, чудило? Какой пол устал, еле стоит? — приподнялся на директора багровый майор, но его вовремя схватил за руку мощный грузин:

— Красыви жэншин устал! Панимаэш? Паш-ли, дарагой!

— Ах, жэнщин устал! Понял. Слабо ей с офицерами… — майор сбавил тон, но тут же закричал: — Терёхин, раскис, твою мать! Встать! Шагом арш! Завтра начнёшь со штрафной!

— Так тош-но… — промычал слабый голос.

Раздалось затихающее топанье стада тяжёлых ног, витиеватая грузинская речь, недружный гогот, шлепок, негромкая женская матерщина, неприличный звук и довольный смех:

— Вот и попрощались!

— Заштопай свою… Тьфу! — истерично сорвался голос официантки.

Наконец, двери-распашонки скрипнули в последний раз, оглушительно хлопнуло железо в тамбуре, и всё стихло.

— Валь, уберёшь за ними? — негромко попросил директор и подошёл к Сва.

— До утра не оставлю… — буркнула женщина. — Ох, как всё это надоело! Рыгаловка эта грёбаная.

— Сейчас я тебе поесть принесу, — начальник мельком глянул на Сва.

— Спасибо, да я… — качнулся тот за столом.

— Сиди, ты же в ресторане, — усмехнулся директор и вышел.

В голове мелькнуло: «Здесь люди за свои же деньги быстро превращаются в дерьмо, как в прямой кишке».

Сва неожиданно встал и подошёл к официантке:

— Давайте я вам помогу! А вы посуду пока уберёте.

Ей было лет тридцать в профиль и далеко за сорок в фас.

— Ты чё, парень? — женщина нервно обернулась, ища издёвки, потом смутилась: — Я сама. Привыкла уж, что ты думаешь?

Опять глянула на Сва, устало улыбнулась и бросила веник:

— Подожди, это тебя Сергей взял? Я поесть тебе принесу.

— Уже принёс, — остановил её директор с полной тарелкой риса и тремя котлетами, залитыми густой томатной кровью. — Хотя… Принеси ему стакан чая с чем-нибудь. А я пока к бригадиру смотаюсь. Да! И пусть повар для него где-нибудь тут мясорубку присобачит! Парень обещал всё мясо прокрутить. Успеешь за ночь, до Сухуми, а? — по лицу директора пробежала усмешка.

— Нет проблем, — с голодной радостью отозвался Сва и кивнул на тарелку: — Спасибо за такое начало. Я, правда, мяса не ем.

— Вегетарианец что ли? — директор помедлил. — Тогда, подожди.

Через минуту он вернулся с тремя дрожащими кусками омлета и той же горой окровавленного риса:

— Давай, приятного аппетита!

За спиной опять начал шаркать веник, что-то звякало, шуршали скатерти, стучали женские каблуки, продолжалась невидимая усталая жизнь. Сва решил, что оборачиваться и глазеть на официантку ни к чему, и сытно молчал перед тарелкой, неспешно вычищенной хлебом. Под окнами струилась бесконечная световая дорожка — дневная сохлая трава, чёрной бахромой оторванная от ночи. Цепочки огней играли в погасшем пространстве, уходили в степь, пропадали, опять возвращались, бежали вдоль путей. Проплыл празднично освещённый элеватор, пересекли тьму красные бисеринки на высоковольтных вышках.

Официантка показалась в дверях, поставила перед Сва стакан чая и блюдце с двумя коржиками:

— Ну что, наелся? А то ещё принесу. Не стесняйся, ешь. Жратвы тут…

— Спасибо, я так много никогда в жизни не ел, — с чувством произнёс он.

— Ты откуда сам?

— Москвич. Студент, — добавил для ясности.

— А родители есть?

— Есть, но я один живу.

— Хорошо-о! И не женат? — она присела напротив, сощурилась в улыбке и настроилась на разговор.

Дурацкий кокошник исчез с завитых, выбеленных перекисью волос.

— Валёк, давай, ужин неси! — басовито раздалось из дверей, и официантка нехотя поднялась.

Толсторукий мужчина в белом фартуке поверх тельняшки-безрукавки подошёл к соседнему столику и привинтил огромную чугунную мясорубку, молча посмотрел на Сва, потом, пыжась, принёс и поставил в проходе две тяжеленных кастрюли с кусками мяса, опять взглянул на Сва и водрузил на полу около мясорубки три пустых эмалированных ведра:

— Паши, студент! Вёдер тебе хватит. Только руки сначала помой.

Черный приторный чай пришлось выпить залпом, а лишний коржик спрятать в сумарь.

Кишечник Будды

Первый кусок мяса надолго застыл в руке. На нём выступали жемчужные прожилки и капельки кровавого пота. Холодящая бесформенная плоть скользила на ладони и покорно дрожала, словно в ней сохранялись остатки жизни. Кровь сочилась через пальцы, текла по запястью и капала на пол. Сва смотрел на свою руку и не узнавал — настолько она стала чужой. Незнакомая часть его тела держала часть тела незнакомого существа.

— Лучше не думать, как это попало ко мне в руки. А потом попадёт кому-то в желудок, как всегда было и будет. Мы до сих пор варвары, звери. Наш грех, врождённый, скрыт в животности, а вовсе не в объятиях двух первочеловеков. Их любовь, их первый поцелуй — это выход из мира зверей, шаг навстречу бесплотному Богу любви. Ничего не понимаю! Не принимаю! Не есть мяса в пост, но есть рыбу и всё остальное… Какая разница для христианина? Я есть, если хочу есть. А значит Бог — это лишь тёмное боживо-живот? Но ведь от Бога исходит светлый дух. Душа мира рождается во чреве женщины! Немыслимо: Духу божию нужна женская плоть! А человеческой любви нужна плоть, чтобы придти к Богу. Тело продолжается в любви, ею становится! Иначе просто совокупляются два кишечника — живот к животу, червь и чрево.

Рукоять мясорубки была сломана — вместо неё торчал стальной штырь. Комья коровьей мякоти скрипели, превращаясь в ручейки фарша, с шорохом падали в густое месиво на дне ведра. Сва крутил сначала легко, одной рукой, потом двумя, потом через силу, всем корпусом. Бело-жёлтые жилы тяжело наворачивались на винт, и тогда мясорубка чавкала, давилась мясом и замирала. Несколько раз её пришлось разбирать, разрезать ножом и разматывать скользкие жгуты — остатки чьей-то жизни. В это время отдыхали руки и яснее слышались голоса за спиной. Там, рядом с дверью, ужинали, собравшись за одним столиком, работники ресторана. Поначалу они ели молча, словно на похоронах, затем стали похохатывать, вскрикивать, произносить отдельные слова, будто понемногу учились говорить. До ушей доносился полупьяный, мучительно знакомый тупояз:

— Ну, хоп!

— Фф-у, едрёна!

— Нипонил.

— Нифтую чёта.

— Ох, наматалась…

— Сыпь, нибось!

— Во, ёмаё!

— Пшёл ты…

— Хош стапарик?

— Жуй, сиди!

— Карочи…

— Эй, юдо чудово!

— Нет, ты чё?

— Нилесь!

Лицо и спина покрылись испариной. Сва натёр до мозолей обе ладони, а не закончил даже с первой кастрюлей и бессильно повернулся к говорящим. За столом сидело человек пять, Сергея среди них не было. Повар одевал свой колпак то одной, то другой официантке, они подпирали его крупное тело с обеих сторон и расплывались в улыбках, изображая дорожный гарем. Но никто не смеялся.

— Чё? Провернул уже? — жуя, спросил повар.

Все оглянулись на Сва.

— Нет, ладони натёр. Тут ручка сломана.

— Тонь, дай ему полотенце! Пусть обмотает, — скомандовал повар.

Одна из официанток, не снимая дурацкого колпака, вразвалку подошла и протянула Сва серую вафельную тряпку:

— Замаялся штоль? Молодой-красивый, — тяжело улыбнулась, пыхнула пьяными глазами и обернулась к столу: — Во даёт! Уже целую кастрюлю провернул.

— Почти, — уточнил Сва и обмотал руку полотенцем.

— Угости парня, Юр! — крикнула она повару. — Намаялся ведь.

— Водки хочешь? — сразу отозвался повар.

— Лучше воды стакан! Душно, — он подошёл к столику вслед за официанткой.

Среди тарелок с остатками еды плескалось в чайных стаканах вино свекольного цвета, а в других бесцветно помигивала жидкость покрепче.

— А чё воду-то? Винца ему налейте или пивка дайте! — предложил усатый человек с жилистым лицом и подмигнул.

— А он симпатичный, — протянула Тонька и пристально глянула на Сва.

— Куда лезешь, кастрюля старая? — оборвал её повар.

— Лучше воды, если можно? — настаивал Сва.

— Боржоми будешь? — спросила уже знакомая ему Валя и открыла шкаф.

— Во, в самый раз!

— Смотри-ка, не пьёт он! — удивился повар.

— Ха, знаем! Завязал, по болезни.

— И зашил. С детства, как мы все! — довольно гоготнул усатый. — Ладно, не выпендривайся!

— Пойду докручивать, — Сва оборвал разговор и вернулся к мясорубке.

— Ну, валяй, больным полезно! — протянул вдогонку повар.

— Пожалейте парня! Руки стёр с вашей мясорубкой долбанной, — это был уже знакомый голос.

— Валёк, ты, я смотрю, шустрая такая! Тогда иди, сама покрути с ним, — хохотнул повар.

— Эх, была б я моложе, покрутила бы! — это был ещё один, полуженский, басовитый голос.

— Когда ж ты успокоишься, твою мать? — патетически воскликнул повар, в ответ грянул дружный смех. — Губу раскатала. Пошли лучше спать! С нами-то привычней будет.

Послышался долгий, стонущий, плотоядный зевок. Затопали шаги, загремела посуда, заскрежетала по тарелкам ложка. Несколько раз хлопнула дверь, и всё стихло. Сва остался один. С полотенцем стало легче работать, но теперь он берёг ладони, крутил медленно и думал. Поезд сбавил ход, вагон утомлённо пошатывался, сквозь шум и гул движения держали ритм неспешные, далёкие удары колёс. В ушах возникла давно забытая хардовая музыка, зазвучали ритмы тяжёлых шагов, грубой мышечной работы, отрывистого дыхания. Звуки тупо били в голову.

— Окровавленный кулак, чьё-то тело, превращённое в фарш… Мясорубы! Это их чугунная музыка, — замелькало в мозгу. — Шагом фарш! Фаршем марш! Они скручивают всех в единое месиво, дробят кости, рвут жилы, выдавливают из каждого всё живое и растаптывают. Человеческие толпы, незрячие массы растекаются по планете. Им уже не больно, им всё равно, они все равны. И вряд ли вспомнят, что когда-то были детьми, людьми.

В широкой горловине, один за одним, исчезали куски мяса, вытекали красными плотными ручейками. Крутилась рукоять, двигался внутри окровавленный винт, понемногу кружилась голова, а в ней вертелись мрачные мысли. Всё в мире вращалось вокруг невидимой оси. Огромными годовыми кругами ходили по небу багровые зори, за ними кровоточили разорванные туши туч, в морях клокотали пучины и закипал грязной пеной прибой, земные недра разверзались и поглощали людскую плоть. День за днём, век за веком, бесконечно длится это коловращение. Вертится веретено времени, крутильщик крутит вал жизни, всё валится, волнуется, съёживается от страха, влечётся в неизвестность. Кто-то незримый вращает, превращает, извращает всё на свете. Вслед за плотью душу человеческую сворачивает кольцом, накручивает на адский змеевик, уходящий в бездны. Дана ему власть над живым телом мира, а нам — только воля выжить, всеми силами выкручиваться, изворачиваться умом, возвращаться к истокам жизни.

Руки были липкими, розово-красными. Он отгонял ими мух, а те упрямо слетались на мясо, садились на пальцы, щекотно бегали по запястьям, перелетали на лицо и шею, присасывались хоботками к коже. Было мерзко, будто Сва по своей воле совершал нечто роковое, заталкивал земную жизнь в разверстый рот Будды немилосердного, в его вселенский звёздный кишечник, где всё сущее, всё мироздание, проваливается в глубины без времени. Там, в пространстве без простора, переваривается земное и небесное, душа и тело, истинное и ложное, конечное и бесконечное. Не остаётся ни живого, ни мёртвого, ни святого, ни грешного. Только обречённая материя, угасший дух и хаос.

— Невозможно помыслить, что всё рождается, перерождается и умирает в кривых кишках галактик, — останавливался, пил воду из бутылки и обливался потом Сва. — А бессмертная душа? Ведь в ней — первичный замысел человека, его высший образ. Нет, божий мир сотворён иначе. Нельзя съесть идею коровы. Твоё тело переваривает её тело, но душа не питается кровью и мясом, она способна любить и помнить чужую, даже животную душу в мире, где обречены умереть и мясник и корова. Проклятье в том, что жить означает для нас кого-то лишать жизни. Все существа — мученики выживания, жертвы тех, кто их уничтожает во имя продления жизни собственной. К чему лицемерить? Не станут бесплотными духами те, кто сотворён всего лишь людьми. Пусть крутится колесо бытия, мельницы буддистов и даже эта мясорубка! Рождая жизнь, возрождая живое, делая природное родным, человек хранит единство мира, частью которого является. Всё остальное совершает Бог. А значит…

— Уже закончил? Неслабо, — директор подошёл сзади и остановил Сва. — А ну, покажи ладони! М-да, просил же я этого болвана чем-нибудь ручку замотать! Давай, я докручу! А ты мясо подкладывай.

И он принялся крутить, обмотав рукоять полотенцем. То одной рукой, то другой:

— Мы давно новую заказали, месяца два ждём, всё не дождёмся. Система у нас в стране такая, сам знаешь.

Они вместе отнесли на кухню и поставили в холодильный шкаф три неподъёмных ведра с фаршем.

— Туалет — там! Мой руки и приходи в зал, будем ужинать.

Директор в одиночестве сидел за столиком посередине вагона, перед ним виднелось множество наскоро выставленной еды, между тарелками, салатницами и разными блюдами солидно высилась бутылка коньяка.

— Хочешь выпить? Ну, тогда, прости, одному придётся. А может, пива? — он пружинисто встал, шагнул к стенному шкафу, вытащил три бутылки и водрузил на стол. — Ты ешь, давай! Извини, что всё чуть тёплое. Я уже привык, всегда один ем, после всех, — он осушил рюмку и дружески улыбнулся. — Хороший ты парень, я сразу понял, научился тут в людях разбираться. И потом… я тоже студентом был, в автодорожном учился. Давай познакомимся, в конце концов! Меня зовут Сергей, а тебя?

— Сева, — представился Сва и внимательно вгляделся в собеседника.

— Видал я в Москве парней вроде тебя, волосатых, в джинсах и прочее. Но ни с кем никогда не говорил. На стиляг вы не похожи, что вы за люди?

Сва уже съел горку сырного салата, мешанину из помидоров и огурцов с жемчужными кольцами лука, проглотил несколько кусков хлеба, быстро жуя, оглядел стол и пододвинул к себе тарелку гречневой каши.

— Давай, курицу клади! Не стесняйся.

— Спасибо, не стоит.

— Ах, да, ты же вегетарианец, — понимающе кивнул директор.

— Вы, конечно, слышали… о хиппи? — Сва с усилием отвёл глаза от начатой яичницы.

— Так значит, ты из них? Поня-атно… — Сергей качнул головой, опять внимательно оглядел его и налил себе ещё. — А что вы за люди? И чего ради ты в Сухуми собрался, без денег, один?

Ночь, дорога, разговор

Директор забыл про еду и коньяк, плескавшийся в рюмке. Блуждал глазами по столу, отводил их к окну, за которым рвалась на внезапном свету и кусками проваливалась назад густая тьма, пристальней и удивлённее всматривался в Сва. Вагон долго стоял на какой-то станции, в тишине слышались сигаретные выдохи, летели к потолку струи дыма. Он умел слушать. Временами взгляд Сергея тёпло застывал, в нём мелькала то грусть, то усмешка, несколько раз он явно сдерживался, чтобы не перебить, замотал головой и прикрыл веки при рассказе о Лави, надолго замер, подперев рукой подбородок, когда Сва скороговоркой рассказывал о расставании с Лю, своём бегстве из Москвы и недолгом странствии…

— Значит, мы с тобой оба одиноки, оба странники, — произнёс задумчиво.

Ему было за сорок. Никогда с такими людьми Сва не раскрывался — другое поколение, другая жизнь, снаружи и внутри всё другое. Он с недоверием пропускал мимо ушей всё, что Сергей, сбиваясь в пьяных паузах, пытался сказать в ответ, но всё-таки удивился, когда услышал:

— Всё очень похоже, в общих чертах, конечно, — твоя юность и моя. В начале шестидесятых мы только учились мыслить, чувствовать, жить не как все, не как положено «советской» молодёжи. Ни в какой коммунизм никто из нас не верил. И в Бога тоже. Верили в науку, разум, технический прогресс. Тогда только-только самиздат появился, левые художники, подпольные выставки, сборища разных стиляг, молодых поэтов у памятника Маяковскому. Мы с моей женой там и познакомились, на Маяке. Были, как понимаю, типичными студентами-технарями. Запрещённых поэтов читали в перепечатках: Ахматову, Есенина, Мандельштама, Гумилёва. В походы ходили, песни сочиняли, пели под гитару, влюблялись напропалую. Женились прямо у костра, жизнь семейную начинали в палатках. Ты об этом ничего не знаешь, наверное?

Сва покачал головой.

— Жаль. Хотя неудивительно.

Тут же вспомнилось: поездка с родителями за город, душная электричка, незнакомые шумные люди, дымящий костёр, речка с топким берегом, лес. В памяти смутно мелькнуло — папа и мама вместе с гостями поют на кухне песни про какие-то «перекаты», два выцветших рюкзака и рассохшаяся гитара на антресолях, альбом со старыми фотографиями молодых людей. Перед глазами оживали чёрно-жёлтые портреты: совсем юный, непохожий на себя папа держит на руках смеющуюся девушку — маму, бородатый человек на скале с рюкзаком и поднятой рукой, полдюжины кружек, сдвинутых над чьей-то головой, смеющихся лица в лыжных шапках и заснеженные деревья.

— …женился на ней, в конце концов, а два года назад разошлись. Навсегда, думаю.

Тренькнула бутылка, Сергей налил, залпом выпил и с задержкой выдохнул:

— Ладно, это уже моя история. Растолкуй мне попроще, вот вы себя называете «хиппи», а зачем вам это? Обидно за вас: далеко не дети, вроде бы неглупые, образованные, а ничего своего в вас нет. Одежда, песни, музыка — все чужое, заграничное. И ваши идеи, и разговоры на каком-то бредовом полуанглийском, и даже клички дурацкие, прости, — тоже с Запада. Вы живёте как иностранцы. Разве не так?

— А что же нам песни про партию петь, нацепить комсомольские значки и стричься под полубокс? Неужели ты не понимаешь, что не все могут спокойно жить в этой тошниловке! — Сва сделал рукой безнадёжный круг в воздухе. — Большинство принюхалось, прихрюкалось, живут как-то, водяру жрут и не пикают: гэбухи боятся. А кругом ложь! Тупая, наглая… Хуже совдепии придумать трудно — колхоз, завод, дурдом, гулаг! Людей слегка подкармливают, и все становятся наполовину скотами, только чтобы не сдохнуть. И всех топчут, как навоз. А мы хотим жить свободными, мыслить, говорить, любить, видеть другой мир, а не подыхать в хрущобах! Пойми, наш прикид, приколы, сленг — это внешнее. Но и внутри мы тоже другие. Да, здесь мы иностранцы, согласен, и не скрываем этого, как монахи не скрывают своих бород! Мы тоже не от мира сего, понимаешь! Для гебистов мы уроды, шизики, паразиты. Ну, и наплевать…

— А скотство под видом «свободной любви»? — директор пьяно сощурился. — Ты мне вот что объясни. Лет тому несколько… иду я летом около часа ночи по Тверскому бульвару, на метро спешу. Июнь, тепло, народу почти никого, и вдруг на одной скамейке толпа. Пацаны сидят лет по восемнадцать, девчонки у них на коленях. Все курят, волосатые, а лица плохо видны. Прохожу мимо, в их сторону не смотрю, и слышу, один парень говорит со смешком: «Дяденька, дай закурить!» Я поворачиваюсь и отвечаю: «Так у тебя же сигарета во рту!» А он рукой показывает: «Да не мне, а вот этой. А она тебе даст!» Вижу, рядом со скамейкой стоит в обнимку с парнем и улыбается девка без трусов… Меня чуть не стошнило, отвернулся и — к метро. А мне вдогонку хохот и визгливый такой девчачий матерок. До сих пор, как вспомню, меня трясёт. Вот и объясни, это хиппи были или кто? И как всё это понимать? — Серей жадно выпил, поморщился и угрюмо прошёлся глазами по лицу Сва. — Похоже на твой рассказ о квартирниках ваших, а?

— Это не хиппи были, это пеньки, панки, — подавленно произнёс Сва.

— Да какая мне разница!

— Разница большая. Панки — это мелкие людские паразиты, которые сейчас везде расплодились. Само слово многое объясняет — от английского «подонок», «дрянь». Они уже в школе, наркотой обдолбанные, отрываются по полной. У них жизнь, как у насекомых, и чем короче, тем для них лучше. Конечно, они со своим дерьмом и к нам лезут. Говорить с ними без толку, их только силой давить можно, но это не наш стиль, — он явно горячился и защищал хиппи, с которыми давно порвал. — Жаль, конечно, пеньков, они тоже люди, хотя и очень низко опущенные. Из такого отстоя им самим не вылезти. А кто их опустил? Страна родимая, папы-мамы, взрослые дяди-тёти, которым на всё начхать, потому что сами внутри гнилые. Вот где маразм основной!

Сва вздохнул:

— Скотство ждёт всех, кто в жизни ничего настоящего не видел и уже вряд ли увидит.

— Почему же?

— Потому что панки и те хиппы-одиночки, которые к ним уходят, хотят лишь одного — до отвала наглотаться любой грязи и как можно быстрее на тот свет отъехать.

— А что значит «настоящее»?

— Любовь, свобода, вера, красота, жизнь… Ну, что говорить!

— Ты хочешь сказать, что вы, хиппи, совсем другие — добрые, светлые, чистые?

— Да, другие, — Сва осёкся, но всё-таки продолжил. — Поначалу, в системе так и было, это вообще был параллельный мир, а потом она перестала работать. Думаю, только из-за двух вещей: наркоты и фрилава так называемого, хотя настоящая любовь всегда свободна… Поэтому, кстати, я и отрулил от них, почти ото всех.

— Почему почти?

— Потому что как раз в системе я впервые живых людей встретил, там впервые о Боге услышал, понял, что можно жить вовсе не так, как мы тут живём или якобы жить должны.

Директор вдохнул дым, длинно выдохнул, отведя в сторону сигарету:

— Так хочется верить, что это не просто слова. Если среди хиппи и, правда, есть такие, я бы двумя руками за вас был. Да и вообще…

— Что вообще?

— Все настоящие люди, не мещане, не гнилушки, на вас немного похожи. Они всегда были, но называли их иначе — чудаки, романтики, бродяги, придурки и так далее. Ты заметь, только чудаки никогда не устают и не отчаиваются. Но всё до поры. Если кто в России отчаялся, то погиб. Тут и, правда, без веры не проживёшь. Ты вот когда-нибудь отчаивался?

— Сколько раз, — грустно глянул Сва.

— Как же ты выжил, не сломался?

— Чудом, я же рассказал. Уже за краем был, но, когда встретил ночью ту девушку, почувствовал, что есть у меня ещё что-то впереди — самое главное. Какое-то откровение непонятное мерещилось, казалось, что она меня ждёт где-то в будущем, что для меня на земле уже задумана любовь. А значит, и Бог должен быть, и смысл жизни, — он на миг смолк и вспомнил: те же слова ему говорила Лю в день похорон Лави — день их невероятной встречи.

— М-да, все по-своему верят… — Сергей вздохнул. — Бог, как ты это понимаешь?

Сва надолго отвёл глаза, попытался вспомнить свой разговор с Одиноким:

— В два слова не скажешь. Тем более, если сущность не в словах… Представь, есть в мире высшее начало, которое мы называем Богом. Не безликий космос, не земные стихии, а неведомая нам воля. Добрая воля, потому что вовсе не слепой случай, а Бог — причина нашей жизни. Это вечная сила, от которой ко всем, добрым и злым, исходит любовь, как свет от солнца. Исходит милость жизни. Только не закапывайся с головой в землю, и обязательно ощутишь это тепло, увидишь свет. Дар жизни непостижим, но всё, что для ума кажется запредельным, для души оказывается простым и естественным, как дыхание.

— Надежда? Ты о ней говоришь?

— О ней тоже. Она, как и вера, и любовь, необъяснима. Есть надежда и воля к жизни, ты жив, нет — ты умер.

— Всё необъяснимо… А для чего тогда ум дан? Жить, значит понимать: себя, других, весь мир. Пожалуй, для меня Бог — это смысл бытия, высшая истина жизни. Если поймёшь этот смысл, то в нём, в самой нашей жизни, и откроется Бог. Потому-то каждый и видит Бога по-своему, сомневается, смотрит, как другие верят — его родные, близкие, его народ, в конце концов. Оттого и веры на земле разные.

Об этом Сва давно, постоянно думал, не раз говорил с Нотом, спрашивал Одинокого:

— Я тоже пытался это понять, у разных людей ответы искал… А, знаешь, ты прав. Главный ответ для меня оказался в том, что я выжил. Наверное, жизнь человека была задумана внутри его первобытной, детской веры, без которой невозможно прожить и не сойти с ума — от страха, тоски, от боли. Так наш мозг, наша душа устроены. Рождение, любовь, смерть — всё непостижимо! Разум ограждает тайнами крохотный островок смысла или гибнет. Но мудрость — это опыт выживания. Мудрость выше разума и ведёт человека к вере — к умному незнанию того, что нельзя познать. Вера — дверь в тайну, шаг к её истокам, то есть к Богу. А как Бог открывается, человеку или народу, как ведёт их к высшей истине — это тайна божественной свободы. Главное для нас — хотеть жить, хотеть идти! Верующий, значит идущий. За Богом.

— Что-то в этом есть, — задумался директор.

— Вопрос для нас ещё и в другом. Как жить по вере в совдепии, если верующих здесь, как опасных шизиков, в дурдома сажают? Безверие убивает любовь, а ещё — рождает страх. Там, наверху, — круглые идиоты! Они хотят управлять страхом, а кончится всё крахом! — Сва прервался. — Ну, всё это ты сам знаешь и понимаешь…

— Да, дорогой, понимаю, — Сергей задумался, нахмурился. — А что мы можем с этой системой сделать? Только «жить не по лжи»? Ты ведь читал Солженицына?

— Слышал, по «голосам». Но есть ещё одно. Есть сопротивление страху и лжи верой. Есть совсем другая жизнь, даже в эсэсэрии. Для меня это было открытие, — Сва хотел рассказать про Одинокого, Филиппа и многих других, но передумал, только пристально глянул: — Я знаю, есть тайные христиане, они всю жизнь прожили «под глыбами», а любовь к людям и веру не потеряли — не сломались, не испугались.

— Да-а, они-то, пожалуй, и есть среди нас лучшие, — Сергей оживился. — Сопротивление верой… Это не толстовство какое-то, это всё-таки борьба, а?

— Борьба за людские души, а не за политическую власть.

— Ну, это понятно. Значит, вы такие… — директор пьяно помотал головой, на миг зажмурился и вдруг и устремил на Сва несчастные глаза: — Тогда скажи, как ты намерен жить, раз твоя подруга тебя бросила? Где она сейчас, с кем?

Сва помрачнел:

— Я… я не знаю. Ничего про неё не знаю.

— А если узнаешь правду? Будешь её по-прежнему любить? — больно кольнул взглядом.

— Буду.

— А как жить будешь без неё? Если она вернуться не захочет? — необъяснимо распалялся Сергей.

Сва опустил глаза и отвернулся к окну.

— Ты прости, что я к тебе пристал, — тронул его за руку директор. — Я сам себе эти вопросы без конца задаю. Я ведь тоже люблю, ту, что меня оставила, как твоя — тебя. Что мне делать, если она с другим? Вот я и живу, как бездомный, трясусь тут неделями, месяцами, как в гробу железном. Зачем живу, толком не знаю. Тоже на что-то надеюсь…

Он улыбнулся вдаль затравленной улыбкой, опомнился, положил руку на ладонь Сва.

— Ладно, ты ешь! Давай-давай! Я так рад, что тебя встретил, много общего у нас с тобой. Я тоже сопротивляюсь, как могу, этой жизни. В партию не вступил, зарёкся пить с этим быдлом, с бабами путаться. Надо мной все давно смеются: «Дурачок! Чокнутый!»……………………………………………………………………………………..…………..… сожрали бы с потрохами, если бы не был их начальником.……………..…………………………………………………….…..………………………….…………….…………………………………………………….…..………………………………………………………….. мразь законченная, но член партии! ………………..…………….……………..…………..хоть и потаскухи изрядные, а меня, представь себе, уважают. Институт кончил, книжки читаю, по-человечески с ними обращаюсь. Они даже письмо от коллектива сочинили в вокзальный партком, чтобы меня от повара защитить. Представляешь, юмор? Меня проститутки от вора защищают!

Сва открыл глаза, заметил, как директор чему-то ухмыльнулся, плеснул себе в стакан и закрыл почти пустую бутылку:

— Так что непросто всё. В грязи мы тут по уши, а всё-таки люди. Даже у повара просветы бывают, стих на него какой-то иногда находит, напьётся, и всё пытается по душам со мною…………………………………….……………………………………………………………………..……………..…………….……………………………………………………………………..……………..

Сва вздрогнул и выбрался из смутных, сонных видений.

— Меня что-то укачало, засыпаю, — признался Сергею.

— Ладно, давай по последней и спать. Хотя у тебя это первая будет… Ну, как знаешь, тогда не будем. Час ночи скоро, надо ещё убрать за собой.

Директор нетвёрдо встал, Сва тоже поднялся:

— Спасибо за угощение! Я сегодня первый раз в жизни в ресторане ел.

— Да ну? Чепуха это, а не угощение. Мы ещё как-нибудь с тобой посидим, поговорим по-человечески. А руки как?

— Ерунда, пройдёт через пару дней.

— Так, где ж тебя положить? До восьми утра выспимся… А, придумал! Неси посуду на кухню.

С бутылкой в одной руке и салатницей в другой Сергей шагом палубного матроса пошёл по проходу. На обратном пути открыл своё купе и жестом пригласил войти:

— Повара за стеной храпят, слышишь? А это мой дом кочевой, юрта на колёсах.

Сва удивлённо огляделся. Нижняя, спальная, полка была небрежно прикрыта одеялом, а вторая завалена книгами в картонных коробках с надписью «Фруктовый компот». Между ними валялись кипы журналов: «Иностранка», «Новый мир», «Юность». Стопки книг высились на столике, где едва умещались стакан с дзинькающей ложкой, будильник, пачка сигарет и очки.

— Даже не верится! В вагоне-ресторане… — Сва с удивлением и грустью вглядывался в пьяные глаза директора. — Как ты… вы можете тут жить? Я бы не выдержал, сбежал бы.

— Эх… Ты же сам сказал, всё можно выдержать, если знаешь, зачем живёшь. Если ищешь. И если некуда бежать. Идём, я придумал, где тебе постелить.

В коридорчике Сергей открыл один из шкафов и рывком вытащил кучу мятых скатертей:

— Вот! — он схватил их в охапку, пошатываясь, прошёл в зал и бросил на один из столиков. — Стели тут и ложись, сверху ими же и укроешься. Уместишься как-нибудь? А под голову сумку свою подложи.

— Похоже, это будет суровый ночлег. На такой постели я ещё не спал. Постараюсь пополам сложиться.

— Ну, как-нибудь… Не хочу тебя в купе с поваром класть, а на полу тебя точно продует. Ладно, до завтра! Меня тоже в сон потянуло… Утром чаю вместе попьём, а? — директор замялся, и Сва поймал его ускользающий, грустный взгляд: — Мне с тобой ещё бы кое о чём поговорить хотелось, напоследок… Ладно спи, никого не бойся! Если что, на меня всё вали, чтобы никто не возникал. Ну, до завтра! Я тебя разбужу.

Засыпая на своём немыслимом ложе, Сва поджал, как мог, свисающие руки и ноги и с наслаждением вслушался в отдалённый, спокойно-чёткий перестук колёс.

— Удивительна божья дорога! Неужели она проходит именно в этом вагоне? — звучало в голове. — Неизвестно, что будет завтра, что потом. И так спокойно на душе…

По стенам и потолку мелькали проблески света, вспыхивали и бесплотными существами проносились мимо придорожные огни. Столик дрожал и поскрипывал, качался из стороны в сторону. Незаметно все мысли и ощущения сменились одним, много раз испытанным чувством — полёта в бесконечном пространстве.

Мысли, яркие и неуловимые, летели, не поспевая за движением, вбирали в себя бесконечный мир и тут же исчезали. Вереницы образов пробегали по обе стороны пути, поезд мчался, покидая прошлое, и Сва ликовал. Шатались, лязгали железом полувагоны, слепил пыльный ветер, трепал одежду. В длинном товарняке надо было найти место поудобнее, он перелезал через вагонные стенки, перепрыгивал на ходу с платформы на платформу и вдруг наталкнулся на обтрёпанного старика. Тот сидел на досках и чему-то улыбался:

— Молоде-ец! Ну, раз пришёл, поехали вместе.

— Я не бичую, — недовольно ответил Сва.

— Я тоже, — глаза старика смотрели ясно, пронзительно, как у Одинокого, он трогал свою много раз заплатанную одежду и говорил: — Это всё для полисов. Прикидываться надо, они ведь народ наш не любят.

— А вы кто? — недоумевал Сва. — Вы из системы?

Старик молча снял заношенную рвань и оказался в чёрной рясе с крестом.

— Вы тоже на трассе? — изумленно спрашивал Сва и пытался вспомнить, где видел этого старика.

— Я-то давно в пути, а ты только начал. Знаешь, куда добираться?

— Нет, я только ищу.

Старик усмехнулся и жестом благословения поднял два сложенных пальца:

— Не бойся! Себя не бойся! Иди до конца. Бог с тобою.

— Куда идти? Скажите, я не знаю. Я ничего не знаю, я один!

Но старик исчез.

Мечта за окнами

Вагон, не отпуская, долго кренило вбок, ноги сползли вниз вместе со скатертями, и Сва проснулся оттого, что едва не упал. Сидя на столе, он с трудом шевелил затекшей кистью и удивлённо смотрел по сторонам. Остатки тревожного сна неторопливо расходились вокруг, превращались в непонятные видения, исчезали в окружающем мире. Действительность не имела ни границ, ни точного значения, тонула в чудесном, летела рядом, плыла, ехала поездом…

Движение плавно замедлилось, и всё остановилось. Вагон стыл на какой-то станции, из-за окон доносились гортанные голоса, мимо то в одну, то в другую сторону пробегали люди, несли, тащили, волокли дорожные, бывалые вещи. Крикнули по-русски: «Давай, бегом! В восьмой!» Потом станция двинулась в тихом полусне — носильщик несколько мгновений катил на месте тележку с грудой чемоданов, ему навстречу опрометью мчались озабоченные люди. Проплыло здание вокзала с отрезанной крышей и остатками надписи, сделанной из грузинской вязи. В окне заколыхался, но был разом отдёрнут зелёный кружевной занавес, за ним открылись фасады домов, ступени, перила, цветущие кусты. И тоже пропали. Солнечный свет мелкой рябью начал зыбиться на потолке и вдруг исчез. Дважды волнами накатывали кустистые склоны, без следа смывали одну за другой кривые улочки, затем и весь городок потонул в зелёном потоке. Мимо неслись тихие обвалы листвы, рычащие скалистые выступы, медленно охающие расселины.

За ночь мир неузнаваемо обновился, стал не похож на себя. Нет, это сон играл с явью, являлся, исчезал… Весело, легко билось сердце, жадно смотрели глаза. Сва подбежал к окнам противоположной стороны — весь горизонт над деревьями был залит ярко-синим живым стеклом. Он чуть не вскрикнул от неожиданности и, как в детстве, прижался лбом к стеклу:

— Море! Боже мой, море…

Женщина с мясистым, припухшим лицом показалась в дверях и, опустив веник, удивлённо посмотрела на Сва, затем на ворох скатертей, упавших со стола в проход.

— Ты чё? На столе спал?

— Да, доброе утро, — улыбнулся Сва и вспомнил её лицо, — … Тоня.

— Тамара, меня зовут. Ну что, выспался?

— У-у, класс! Меня Сергей тут положил, — добавил на всякий случай и начал складывать скатерти. — Я сейчас всё уберу. Куда отнести?

— Ладно, отнесётся, — она принялась мести пол. — Положи на стулья.

Её подведённые глаза и губы были сильно отмечены прошлой жизнью и обильной траурной покраской, волосы отливали тёмной бронзой с золотистыми проблесками, но лежали плохо. «Почему женщины такого возраста выбирают для лица и волос похоронные цвета?» — удивился Сва и спросил:

— Скоро мы в Сухуми будем, не знаете?

— А кто его знает… Под утро часа два простояли, теперь с опозданием идём, перед каждым семафором тормозить будем.

На фоне далёких гор проплывали кособокие луга, на них пестрели вполне обычные коровы. У самых глаз жидко струились сады, по бегущим, прыгающим, ползущим склонам были небрежно, вкривь и вкось разлинованы огромные грядки виноградников. Ни с того ни с сего сбегали с гор поля высокой кукурузы, вплотную к вагонным окнам падали заросли цветущего шиповника и весело шевелили листвой вдогонку… Женщина ушла, появилась вновь, уже в кокошнике, и начала накрывать к завтраку тот же самый стол в углу. Высунулся в дверь и молча скрылся лысый полуголый повар. Сва вышел в дальний тамбур и решил ждать, пока проснётся Сергей.

Морской горизонт отошёл в сторону и скрылся из виду. В окнах чередой проносились странные детсадовские дома. Розовые, лимонные и голубые стены в два этажа, пышные лепные розетки и цветочные гирлянды, колонны, колонки, арочные окна, длинные увитые зеленью балконы, крыши, сверкающие на солнце алюминиевой фольгой, а рядом — пристройки, веранды, беседки, пышнолистые сады и затаившиеся автомобили. Вдоль железной дороги петляло узкое шоссе, выныривало то с одной, то с другой стороны, кидалось в зелень, взбиралось в гору, картинно рушилось со склонов, долго бежало рядом и, вильнув, мгновенно скрылось в толще горы.

— Неплохо тут живут, это не Россия. Дома из кирпича, ни одной деревянной развалюхи, — удивлялся Сва. — Но выглядит всё глуповато.

На ближних склонах, деревьях, стенах домов то и дело угадывались отсветы невидимого, близкого моря. То там, то здесь маленькими зелёными салютами взмывали к небу пальмы. Невозможно было привыкнуть к резким, гулким провалам под мостами, ударам в глаза живых зеленых пятен, наплывам морской голубизны, взлётам каменных круч из-под вагонного окна к небу. За стеклом кадрами любительского фильма являлись всё новые красоты: горы с раскалёнными на солнце лесистыми кромками, россыпи замшелых камней в руслах ручьёв, аркада шоссейного моста, чёрный зев туннеля в конце рельсовой дуги.

— Край вечного праздника! — немел от восхищения Сва. — Неужели здесь, как в раю, не умирают?

— Ты чего тут стоишь? — усмехнулась рядом с ним другая официантка и пустила дым в стену. — Покурить вышел?

— Нет. Так, просто… — смутился он, попытался вспомнить её имя.

— Руки стёр вчера, да?

— Чепуха, пройдёт… — Сва упорно отводил взгляд от солоноватых глаз.

— Хочешь, чайку налью?

— Спасибо, потом. Сейчас сколько времени?

— Девятый час. Ждёшь, когда Сергей проснётся? Он соня тот ещё. Ночами книжки читает, а потом дрыхнет. Мы уж позавтракали, иди, тебя повар звал.

Она повернулась и, не гася сигареты, прошла в вагон. Сва задумчиво покусал губы и двинулся вслед.

В ресторане никого не было.

— Бери чистый стакан! Чай в чайнике, ещё не остыл, — её лицо помягчело, стало почти домашним. — Ешь, бери что хочешь.

— Ну, если повар пригласил… Спасибо! — кивнул Сва и сбросил сумарь на пол.

— А чё ты в Сухуми-то едешь? К друзьям? — она говорила с тягучей московской ленцой, то и дело останавливая на нём тяжелые глаза.

— Дела есть.

— К девчонке, небось, собрался? — присела напротив, усмехнулась, затянулась сигаретой. — Смотри, там и зарезать могут. Это у нас, русских дурочек, любовь бесплатная, щедрая…

Сва сухо прервал:

— Не угадали, я там старика одного ищу. А какого, не скажу.

— Не скажешь, — опять усмехнулась официантка. — Ладно, поешь, потом позови. Я уберу.

Её плотный ладный торс неслышно проплыл мимо.

Стол был завален едой, брошенной после краткого угарного пиршества: распавшиеся на блюдце ломтики сыра, разломанные розанчики, рогалики с ореховой крошкой, надкусанные бутерброды с копчёной колбасой, сочник со следами губной помады, разрытый вилками сугробик творога, кокнутое яйцо, смятые барашки сливочного масла, пончики в подтаявшей сахарной пудре. Между тарелками и стаканами валялись окурки, яичная скорлупа и крошки сдобного хлеба, усыпанные пеплом. Сва вздыхал, выискивал нетронутую еду и заталкивал в рот, жевал, запивал чаем, глотал, давился, чтобы поскорее наесться и сбежать из-за стола, из этого опостылевшего ресторана.

Вагон часто, бестолково тормозил, мучительно застывал на полустанках или прямо на путях. Мимо громыхали встречные, но Сергей не появлялся. Сва снова стоял в тамбуре и маялся, поглядывая внутрь ресторана через открытую дверь, попробовал проникнуть в соседний вагон, но переход был ещё заперт. Ясно, что и через другой тамбур выйти было невозможно. Он прислонился к железной стенке, ходящей неспешным ходуном, уткнулся в окно и погрузился в созерцание страны, так похожей на его давнюю мечту.

В тамбур зашла ещё одна официантка. В белом крахмальном венчике, с выбеленными прядями волос она была похожа на пожилую невесту. Подведённые зеленью глаза жалобно улыбались:

— Здравствуй, герой. Ну, как спалось? Руки не болят?

— Доброе утро, всё нормально, — осторожно улыбнулся Сва.

— А я подышать вышла. Голова что-то раскалывается, давай дверь откроем!

— Вы Валя, если не ошибаюсь?

— Надо же, запомнил, — улыбнулась.

Щёлкнула запором, нажала на рукоять и потянула дверь на себя.

— Лучше я! — крикнул Сва.

Распахнул дверь, и в вагон ворвалась волна небесного, морского — неземного воздуха. Море плескалось всего в нескольких метрах, сквозь медленный перестук колёс слышался шум прибоя, ветер на лету смешивал незнакомую йодистую свежесть и запах перегретых шпал. Здесь, на границе земли, моря и неба, Сва ощутил странное волнение. Великие стихии сливались вместе, превращались в бесконечную даль, высь и глубь. Он мгновенно забыл, где находится, и вздрогнул от вопроса:

— Моря что ли никогда не видал?

— Нет, — мотнул головой, но не обернулся — на одной руке до предела свесился наружу и словно летел над кромкой прибоя.

— Упадёшь ведь, дурачок! — вскрикнула Валя.

— Никогда! — звонко отозвался Сва: — Море! Мечта! Море!

— Дай-ка я дверь закрою, — женская рука цепко потянула его за плечо. — Насмерть разобьёшься!

— Ладно, больше не буду, — он отступил в тамбур и улыбнулся. — Сейчас у вас голова пройдёт, вот увидите!

— Да уж, пройдёт тут…

— Море лечит — всё плохое в жизни разом кончится. Грусть, горе, обиды — всё в нём растворится!

— А что останется? — скривилась она в улыбке.

— Только радость, только счастье!

— Молоденький ты, залюбуешься. Так у тебя всё просто.

— Да, теперь просто. Я понял — только одно чудо есть в жизни. Знаете, какое?

— Нет, — грустно глянула и потёрла висок.

— То, в которое веришь.

— Я давно ни в какие чудеса не верю.

— Все верят, пока живы. Кто явно, кто втайне и себе в этом не признаётся. И всем нужна любовь, — Сва чуть приблизился к её лицу и без улыбки вгляделся чёрные тоскующие зрачки.

— Тебя послушаешь, влюбишься ещё, — она по-женски отступила на полшага, хотела усмехнуться, но помрачнела. — Любовь, одно только слово осталось. Проклятое.

— Неправда. С этим словом всё-всё можно заново начать. Новую жизнь начать можно, поверьте!

— Легко тебе говорить, у тебя она только началась. А я уж старуха.

— Бросьте, какая вы старуха! Просто устали от всего… — Сва прервался.

Во время их разговора поезд медленно отстучал по двум мостам, миновал мёртвый полустанок, широкое пустое русло реки, ссохшейся до ручья, совсем сбавил ход, долго едва слышно катился по рельсам, наконец, дёрнулся, заскрипел и в который раз остановился.

И тут неожиданное желание взорвалось у него в груди. В один миг Сва подхватил сумку, прощально скользнул ладонью по руке официантки, спрыгнул на обочину и с сочным хрустом подбежал по гальке к самой воде.

Остановка — море

— Чокнулся, да? — Валя опустила подножку и махнула Сва рукой, зовя назад: — Так и останешься на берегу! Сейчас поезд тронется!

— Пусть, я уже приехал.

— Ну, ты даешь! — она повертела пальцем у виска.

— Мы уже встретились, понимаете? Я и море.

— Ты же до Сухуми хотел…

— Это потом. Моя первая остановка здесь!

Ныла отбитая пятка, Сва морщился, но улыбался, будто взлетел вверх, а не приземлился на берег. Скинул футболку, бросил на гальку вместе с сумарём, разулся и шагнул в прибой. Плеснул несколько горстей на лицо, плечи, грудь, почувствовал на губах соль… Медленно, словно просыпаясь, открыл глаза. Их заполнило море, из груди до самого горла подступила встречная волна. Вода стекала по щекам, незнакомая солёная горечь совсем не была похожа на слёзы: «Всё прошло! Я теперь другой, — шептал он. — Я выжил, выплыл, начал всё заново…»

— Чё, остаться хочешь? — недоумённо кричала Валя. — Брось, не дури!

— Гляди-ка, повар из ресторана! Спрыгнул — и в море! Во даёт! — гоготал за спиной довольный мужской голос.

— А что Сергею-то сказать? Он же тебя взял… — не отставала официантка.

Сва неохотно обернулся. Поезд тихо млел под солнцем, из окон и открытых дверей на него глазели пассажиры, указывали пальцами, смеялись, что-то издали кричали и приветственно помахивали руками.

— Скажите, что я вдруг сошёл с ума. И с поезда! — воскликнул Сва.

Он набрал полную горсть воды, подскочил к вагону и брызнул высоко вверх, в сторону официантки.

— Ловите море! Ловите капли радости! От всех несчастий!

— Ты, правда, чокнутый! — вскрикнула Валя, осторожно смахнула с лица несколько брызг и покачала головой.

— Так ей! — азартно крикнул из соседнего тамбура мужчина с малиновой головой, приставленной к белому голому бюсту. — Тащи её в море! Тащи, пока молодая!

Лицо официантки изменилось. Она вдруг свесилась на руках из вагона, мечтательно вбирала глазами небо, синий простор, фигуру Сва в подмоченных снизу и сверху джинсах и вздыхала:

— Так хочется всё бросить! Хоть раз в жизни! Хоть на один день всё забыть! Дура я, дура, всё самое лучшее в жизни проехала.

Она закинула лицо к небу, щурилась на солнце, будто улыбаясь, взмахивала на ветерке локонами волос и покусывала губы.

— Нет, не всё. Вы чудесная, Валя. Увидите, главное ещё наступит!

В этот момент зашипели тормоза.

— Жалко, что ты остаёшься… — сказала она, глядя в сторону.

— Спасибо вам за приют и за еду! Сергею, официанткам, повару вашему!

— Подожди, я сейчас! — она сверкнула глазами и исчезла в вагоне, но Сва некуда и незачем было уходить.

Поезд сдвинулся с места и медленно покатил.

— Ныряй! Чего боишься? Давай! — орала малиновая, плывущая над ним голова.

— С радостью, да плавок нет! — отозвался Сва.

— Так ныряй! Чево девок стесняться? Давай! Я бы щас на твоём месте…

Поезд прополз на один вагон, зашипел и остановился. Теперь напротив Сва был другой тамбур вагона-ресторана, мордастая повариха чистила там картошку.

— Во как! — удивлённо привстала она и даже высунулась наружу. — Купаться вздумал, чудило. А тут стоянки нет. Без тебя ведь уедем.

— Ну, и отлично. Пока, мамаша!

— Ты погляди! Во даёт, студент…

Из двери соседнего вагона его разглядывала молодая пара, пошевеливая в воздухе сигаретами:

— Смотри, классно чувак приземлился!

— Ныряй! И бегом назад. Успеешь, — дружески посоветовал парень.

— Нет, я остаюсь! — крикнул им Сва. — Счастливого пути.

— Ну, ты вообще! Супер! — воскликнула девушка.

— Искупаешься, а потом что? Пешком или на попутных? — усмехнулся её спутник.

— Могу и пешком, и на попутных.

— А вещи как же? — удивилась девушка.

— У меня только сумка, вот эта.

— Плавки-то у тебя хоть есть? — её спутник улыбался во всё лицо.

— Зачем? Поезд уедет, я и так смогу.

Девушка хихикнула, из-за её плеча протиснулась другая, помоложе, и уставилась на Сва.

— Смотри, Тань, с крестиком! Клёво!

Сва вспомнил, что на нём крест, и улыбнулся.

— Ты куда едешь? — спросил парень, выглатывая колечко дыма.

— До Сухуми.

— И на каких попутках ты туда доберёшься?

— Неважно, хоть на товарняках, как Бог даст.

— Ты что серьёзно в Бога веришь? — спросила девушка, вновь показавшись из-за спины подруги.

— Кто любит, тот и верит, — засмеялся Сва. — Хотите, окроплю вас морской водой? На счастье.

— Ой, не надо!

— Хочу! — молоденькая вызывающе высунула из двери красивую, холёную ногу.

— Не тело, а душу окропить нужно! — он зачерпнул горсть с волны и легонько брызнул на них. — Пусть любовь будет со всеми вами!

— Ты что, поп что ли? — усмехнулся парень.

— Не угадал.

— Он же хиппи! — крикнула молоденькая. — Не видите разве? Волосатый!

— Ты хиппи, да? — удивлённо подняла брови замужняя подруга.

— Немного больше. Просто странник, — многозначительно глянул на них Сва.

— И давно странствуешь? — усмехнулся парень.

— И да и нет. Для странника день словно год, а год словно жизнь.

— Мудрено, — он затянулся сигаретой, но продолжал улыбаться.

— Хочешь яблоко? — сверкнула глазами девчушка. — Лови, на память!

— Спасибо! — Сва ловко поймал его одной рукой. — А тебе на память вот это! — он подбежал к вагону, прихрамывая на колких камнях, и протянул мокрый морской камешек. — Держи!

— Ты подумай! — морщинистое песочное лицо выглянуло в приспущенное окно и вдруг оказалось женщиной, привычные складки сложились на нём иначе и стали напоминать улыбку. — Это ж надо, купаться вздумал! С поезда сиганул. Вот как они теперь…

Перестал жевать её лысый спутник, застыл с пирожком в руке.

— Эй, паре-ень! — пьяно и весело кричала вдоль вагона неугомонная, распаренная пивом голова. — Снимай штаны и в море! Давай, ну-у! О-хо-хо!

Поезд опять зашипел тормозами и медленно поплыл мимо.

— Лови, в дороге поешь! — перегнувшись через голову поварихи, Валя бросила ему пакет.

— Сева! — услышал Сва знакомый голос, Сергей навис на поручнях и виновато искрил глазами: — Прости, дорогой! Проспал немного. Ты же хотел до Сухуми… Жаль, не удалось договорить! Знаешь, я с тобой во всём! Полностью! Если что, на обратном пути… Вычисли наш поезд! Подсаживайся до Москвы! Давай!

— Так и сделаю! Спасибо, Серге-ей!

— Быва-ай! Буду ждать!

— До свиданья, миленьки-ий!! — издали посылала воздушные поцелуи Валя.

Вслед за нею люди из окон всего вагона, а потом следующего принялись махать руками и кричать:

— Счастливо, парень!

— Чувак, лови сигареты!

— Красавчик, пока-а-а!

— Се-е-ева! — донесся сквозь шум поезда женский голос. — Будь сча-а-астлив!

— Ура, море! Ура-а! — голосил и прыгал за окном мальчик в белой панамке.

— Эй, артист с крестом! В каком фильме снимаешься?

— В этом! — не удержался Сва и обвёл вскинутыми руками небесно-земной круг.

И тут его осенило:

— Они сейчас на свободе, открыты всему! Их что-то коснулось! Ещё один вагон медленно прокатился мимо, потом ещё. По поезду, окно за окном, при виде стоящего у моря бородатого улыбающегося парня с крестиком, передавалось весёлое удивление. Сва в ответ вздымал в воздухе руку, крутил футболкой, кивал незнакомым людям, бросал горсти поцелуев. Было это предельно глупо, но сердце взмывало от радости, её волны он посылал вдогонку поезду, будто хотел всех, кого видел, навсегда сделать счастливыми.

— Я с ума схожу… Но пусть будет так, пусть они очнутся! — Сва едва сдержался, чтобы не крикнуть эти слова, застыл с приподнятой ладонью, провожая глазами ленту окон.

Новые вагоны с грохотом неслись мимо, в них всё было по-другому, к нему неслись идиотские крики:

— Смотри, пьяный!

— С поезда свалился!

— И по шпалам! Ва-а-а!!..

— Ныря-ай! Тт-ваю ма-а…

— А-о-о-о… — девушка со струящимися по ветру волосами махнула из последнего окна.

— Что-то невероятное, — смотрел он вслед. — Я их заразил. Общее помешательство от нескольких капель солёной воды. А её тут — целое море.

Поезд с дверью в никуда и красным фонарём над задними буферами удалялся, выписывая широкую медленную дугу. Сва опустил руку, неуловимые чувства покидали его и летели за вагонами. Вспомнились Лю, Лави, потом Надя, и он стоял, не понимая себя, пока последний вагон не исчез в туннеле.

Но стоило повернуть голову, на него с прежней силой обрушились краски, звуки и запахи — сияло солнце, шумело море, шевелил волосы ветерок. Вдоль железной дороги выше по берегу тянулось шоссе, за ним тонула на зелёных склонах густая россыпь домов. Сва скинул одежду и вошёл в прибой. Волна ударила по коленям, другая в пояс, третья в грудь — будто море шагало навстречу. Вспыхнула в глазах зелёноватая голубизна, омыла душу, затопила сознание. Плыть значило дышать, двигаться вместе с морем, сживаться с ним. Во имя неба, воды и земли погружаться в бескрайнюю сверкающую купель и становиться другим…

Когда он вышел на берег, вокруг что-то произошло. Будто бы изменилось солнце и властно, в полную силу жгло, проникало под кожу, горело у сердца. А в голове звучало: остановить жизнь здесь и теперь, бесконечно слушать мягкие удары волн, следить за искрами солнечных мыслей в воде. Море — мера мира!

Шум приближающегося поезда показался бредовым наваждением. Сва обернулся, проследил глазами вереницу товарных вагонов. Гулкий грохот товарняка привёл в себя, он заметил, что сидит голый на насыпи недалеко от рельсов — на кромке раскалённой земли, на краю сияющего простора. Неспешно вдохнул и выдохнул тёплый ветерок и тотчас понял, что его путь меняется, уже в который раз начинается с новой точки.

За железнодорожной насыпью и полоской выгоревшей колючей травы, высилась обочина асфальтовой дороги. Грузовиков не было, а редкие легковушки с пожарным рёвом пролетали мимо. Пытаясь поймать то одну, то другую попутку, он стоял на обочине и удивлялся:

— Ну и люди, сшибут, а не остановятся!

Миновал, изнывая от жары, мост через речку, проводил взглядом проехавшийся к югу пассажирский поезд и, когда увидел небольшой полустанок, не думая, свернул к нему. У закрытой кассы висело расписание. В глаза бросилось: «На Сухуми».

Всё, что было дальше, не походило на правду. Не прошло и нескольких минут, как из домика, заросшего листьями и цветами, на пустой низкий перрон неторопливо вышел полный розоволицый человек в мундире, вскинул ручные часы, глянул мимо Сва, вынул из кармана и развернул на лице носовой платок, затем издал долгий отчётливый звук. В тот же миг ему ответила сирена маленького зелёного поезда, подъезжавшего к мосту. Человек потерзал нос, удовлетворённо убрал платок, вынул из-за спины железнодорожный жезл с жёлтым кругом наверху, несколько раз обмахнулся им в солнечных лучах и магически поднял вверх. Тогда у перрона послушно остановилась четырёхвагонная электричка и с шипением открыла двери, Сва шагнул на подножку и успел заметить, как человек поднёс к губам свисток. Двери захлопнулись и отсекли внешний мир. Поезд дёрнулся и с подножным воем покатил вперёд. Толстый человек печально посмотрел сквозь Сва и его вагон, снял фуражку, промокнул платком лысину, отвернулся и зашагал к домику в цветах.

д. Восток на юге

Всё до удивления напоминало давнишние поездки на подмосковную дачу. Визгливо надсаживались электромоторы, мелко дрожал пол и деревянные скамьи, шипели на остановках двери. Сама электричка ничем не отличалась от сто раз виденных, однако немногие пассажиры, несмотря на жару и духоту, были в чёрном и траурно смотрели друг на друга, покачивая головами. И за окнами всё было иначе. Зелёные склоны плыли, кружились, заворачивались в лесистые горы и опять разворачивались, становились волнистыми полями и виноградниками. С другой стороны летело, прорываясь сквозь заросли деревьев, огромное, неподвижное море. Рявкнул туннель, до изнурения долго мчалась мимо тьма, и опять всё вспыхнуло, живописно улеглось вокруг. Россыпи домиков повторялись, как автомобили на дорогах и деревья в садах, вторили друг другу внешности входящих и выходящих пассажиров. Женщины были одеты по-кавказски, из-под чёрных платков посверкивали чёрными очами, водили унылыми носами, но поклажей не отличались от подмосковных крестьянок. На мужских лицах и головах всё чернело или серебрилось — щетина на щеках и бороде, усы, брови, ёжики или проволока стриженых волос. Некогда купленные для солидности костюмы были затрёпаны до неприличия, но глаза то и дело гордо пронзали незнакомца тёмными молниями.

Сва задремал в знакомом затхлом воздухе, а очнулся оттого, что в динамиках послышалось шуршание и громогласный давящийся, кхекающий говор. Мелькнула пара заводиков с кирпичными трубами, усыпанная деревьями и домиками гора, за нею — несколько унылых пятиэтажек в окружении буйной зелени. Началась и сразу оборвалась улица, вереница машин застыла у переезда. Подпрыгивая за дощатым забором, пронеслись кучи угля, брёвен и песка, опять поплыли мимо украшенные кондитерским кремом дома и пенная, переливающаяся через заборы зелень. Промелькнул ишак, привязанный у дома, свалилась с крутизны кривая двухэтажная улочка с реющим на ветру бельём на всех балконах, боком повернулся курортный бульвар, сверкнул среди крыш маленький золотой крест. Поезд пронзительно засвиристел, лихо прокатил мимо товарного парка, забитого вагонами, и, наконец, перед глазами возник большой окаменевший бисквит «Сухуми» и подпись, сделанная пониже весёлыми винными буквами.

Замызганный, переполненный, перегретый солнцем автобус ехал в центр и отчаянно дребезжал, будто вместо людей в нём тряслась собранная водителем груда монет. Стиснутый со всех сторон, Сва тщетно пытался увидеть округу. В низких пыльных окнах бежала назад лишь серая мостовая и мелькали встречные машины. Он до подбородка увяз в горланящей, плотно сбитой толпе — клевали в щёки отвислые носы, чёрные затылки и щетины терлись о плечи и грудь. В испарениях бензина и пота лопались пузырьки сытой речи: «пха… псы… бзы… бха…» Подумалось, что вокруг толпятся, дружно подпрыгивают и пританцовывают на тряской дороге, благодушно посмеиваются и переговариваются близкие родственники, недавно вставшие из-за праздничного стола.

В центре города опять возникло время дня и дни недели, давно потерявшиеся в дороге.

— Бэс пяты адинацат. Васкрисэне сиводня. Ти как думал?

А уже в двух шагах, на ходу забывая всё на свете, бежала вниз развесёлая улица. Со всех углов пахло пряностями, фруктами и горячей едой. Её разглядывали и нюхали на расстоянии, её покупали издалека, о ней говорили, отрывисто кричали, распевали:

— Гэмриэли хачапури!

— Ма-а-цони, ма-а-цони!

— Марожени-эскимо! Модия! Модия, эй!

— Чуч-хэла, чуч-хэла…

— Шашлык-машлык! Адин рубл!

— Ка-анфэти! Пи-ичэни!

— Пахлава, халва! Здэс куши, мой куши! На, дарагой! Нэ хочишь? — выпученные глаза кипели удивлением и детской обидой.

В крошечной лавке продавалась скромная галантерея, а рядом — цепочки, брошки и серёжки с самоцветными камнями, перстни и массивные кольца, блестевшие много ярче золота. Кто-то весело чистил ботинки и дружески говорил с ногами. Кто-то сидел у стены на комнатном стуле и смотрел вокруг, то и дело здороваясь с прохожими. Кто-то возникал на пути, загадочно говорил «слюши», брал за локоть и вынимал из кармана длинную связку мужских и женских золотых часов. Через открытую дверь, откуда несло дешёвым парфюмерным перегаром, виднелся человек, покрытый простынёй и белой пеной, из-под неё виднелись угольные глаза и вскинутый багровый нос. Толстяк со жгучим взглядом подводил на ремне бритву и готовился к истязанию.

Сва легко плыл в пахучей жаре, отнекиваясь, кому-то улыбался, кому-то понимающе кивал головой. «Бедность освобождает, — утешал он себя, — и в жизни остаётся лишь главное». Он искал церковь, до которой можно было «нэдорого даэхат» на такси, а «дайти пэшком за дэсат минут, нэ болшэ». Она открылась неожиданно, со второй попытки, после бессмысленной беготни по знойным и пёстрым улочкам. Сва переходил с одной стороны на другую, поворачивал в проходы и проулки, прибавлял шаг и удивлённо взирал вокруг:

— Юг это или восток? Для русских Восток всегда помещался где-то на юге, а на востоке располагался Север, Сибирь. И дальний Запад для нас тоже, скорее, тёплый южный край.

Церковь также оказалась непохожей все, что он видел в России — вверху крест с простой перекладиной, черепичный холмик вместо купола, раскрытые напролёт арочные двери и окна, зелёный благоухающий сад вокруг. «Это цветами пахнет? Или ладаном? — и тут же мелькнуло: — Нет, всем сразу». С растерянной улыбкой Сва прошёл через толпящийся во дворе народ, втиснулся внутрь, навстречу звукам мужского хора и оцепенел. Тело исчезало, только голова продолжала плыть к алтарю. Пение лилось сверху, свыше, с немыслимо близкого неба. Мелодия замирала до тишины, опять возникала, лилась волнами, наполняла храм по грудь, мурашками скатывалась по спине, веяла по лицу. Люди вокруг так же недвижимо молчали, лишь дрожали огоньки свечек и в алтаре двигались безмолвные бело-золотые тени. Оттуда поднимался, стелился под куполом голубой струйчатый дым, где-то далеко звякала цепочка кадила. Дыхание перехватило от пустоты и тишины. Время висело между небом и землёй, воспаряло и опускалось…

Вновь косые лучи солнца пронзили сладкий, с томной горчинкой воздух, заново вспыхнули свечи и люстра под потолком. Старик-священник с золотым крестом в руке вышел из алтаря и что-то заговорил по-грузински. Несколько раз прозвучал респонсорий жидких женских голосов по обе стороны алтарных дверей. Опять грянул мужской хор с балкона, и всё заструилось, потянулось ввысь, а душа заволоклась дымной, лёгкой печалью. Не понимая ни слова, Сва молился своей страннической молитвой, чтобы в нём и вокруг не оскудела любовь. Вспомнился голос и глинистое лицо Лукерьи: «Мались Христу и Багародице, свечки им стафь и всем свитым». Рядом со входом он заметил женщину в чёрном, которая продавала свечи, надвинув глухую шаль на высохшее лицо. Вспомнил Лю, установил свечку в сером песке и закрыл глаза…

Священник долго звучно говорил подтянувшейся к нему толпе, потом неожиданно трижды произнёс «Госпади, памилю». Хор что-то протянул нараспев, и в ушах отозвалось: «Упа-лоше-миц-калэ». В храме возникло непонятное движение. Через мгновение на балконе с силой грянули голоса, от них тут же отделился тенор и взвился к небу, задрожал, выпевая воздушную, ликующую мелодию, слился с хором, опять одиноко взлетел, но звучание остальных поднялось на кварту. «Алило!» — полетело ввысь неведомое слово, хор грянул, повторил его, потом пропел чуть выше, и Сва почувствовал, как тело и голова наливаются солнцем и вином. Лица вокруг оживились, седовласому священнику, стоявшему около алтаря, вручили букет цветов, золотистую икону и корзину с фруктами. Бледноликие служки унесли подарки в алтарь, старик что-то сказал в ответ, послышался гул приветствий, за ними — слова священника помоложе, с чёрно-серебряной бородой. Служба закончилась, Сва вместе с толпой вышел из храма, набрал в грудь благоухающего воздуха и улыбнулся. Так и не поняв до конца, что виденное и слышанное означало, осмотрелся.

— Сэводна наш настаятэл восэмдэсят лэт, — вальяжно остановился посреди двора моложавый священник в белой рясе. — Аткуда ти приэхал?

— Из Москвы.

— Сэминарист, да? — приветливо улыбнулся.

— Нет, студент.

— Студэ-энт, — протянул он. — Сухуми на каникули приэхал? Адихат, да?

— Не совсем… Я в горы хочу пойти, — заколебался Сва.

— Гори — эта харашо, — бородач неспешно посверлил его глазами.

— Турист, хочешь гори ити. А зачэм наш храм пришёл? — он смотрел испытующе.

— Да вот, пришёл, — Сва почему-то смутился и не ответил прямо. — Поют у вас красиво, каждый день бы слушал.

— Кажди дэн нэлзя, — усмехнулся священник. — Эта артисти пэли, из Тбилиси приэхалы.

— Жаль.

— Грузински музика лубишь?

— Люблю. А что они под конец так красиво спели?

— Эта такой малитва била, для настаятэла. «Алилос» називаэца. Он из Кахэти, там всигда на балшой празник так пают.

— Удивительно, будто в горах оказался. Или прямо на небе.

— Канэшна, на нэбэ, — опять улыбнулся священник.

— Кстати, я слышал, у вас где-то тут в горах, недалеко от Сухуми, старцы живут, — осторожно начал Сва и заметил, как чёрно-глянцевые глаза полоснули его от волос до сандалий.

— Старци? Какой старци? В Грузии многа старци, у нас вэздэ старци, дарагой.

— Не просто старые люди, а монахи, отшельники, — Сва понизил голос.

— Какой манахи? Какой гори? Э-э… Нэ знаю, што ти гаваришь? — священник посмотрел на обступающих людей и громко произнёс: — Ти хароши парэн, маладой, красиви, грузинску музику лубишь. Маладэц! Нэдавно здэс тоже студэнт бил, тоже наши гори хатэл ити, сам нэ знал, што хатэл. Патом иму в милици харашо памагали, три дня у сэбя в гости дэржали, кармили-паили, как барана всиво па-стригли, узнали, кдэ живёт, какой такой студэнт, зачэм в гори хочэт… Ти, дарагой, лучи на морэ иди — купаца, адихат, загарат. И назад дамой ижай! Бистро, панимаэшь?

Священник крепко вёл его за локоть к воротам и тихо бормотал на ухо:

— Тут плахиэ луди многа! За табой смотрат, за мной. Иди, дарагой, и болшэ суда нэ ходи!

Сва остолбенело посмотрел на священника.

— Так лучи будэт! Иди с Богам, давай! — левой рукой тот с силой сжал руку Сва и легонько вытолкнул на улицу, а правой незаметно, от пояса, перекрестил и тут же, обернувшись, громко сказал во двор: — Такой маладой, а савсэм пьяни! Ай-яй…

И перешёл на грузинский.

Сва оказался за воротами, помедлил, обернулся на купол с золочёным крестом и нетвёрдо зашагал прочь. Слова священника оглушили, как удар по голове, надежда отыскать старцев стремительно исчезала.

— Почему он так испугался, когда я про старцев спросил? Чего он боится, почему меня выгнал? Придумал, что пьян. И что это за история про милицию и студента-москвича? Решил попугать. За себя боится? А может, за меня? Но с какой стати?

На углу, перед поворотом на другую улицу, Сва невольно оглянулся. Кто-то, как показалось, действительно, смотрел ему вслед.

— Везде — совдепия поганая, везде одно и тоже! За всем живым следят! Но почему старцы, живущие где-то в горах, гэбэ так волнуют? Потому что Маркса не читают и другим не советуют? — он хрустел пальцами сжатого кулака и, не зная, что делать, быстрым шагом нёсся по городу.

Лишь пройдя несколько кварталов и оказавшись на оживлённой улице, Сва пришёл в себя и ещё раз задумался. Повсюду виднелись уже ненужные пальмы, нелепо притворялись дворцами расплывшиеся вширь дома, быстро теряла смысл курортная, сгущёная синева и гортанные, певуче-ломкие голоса. Всё его надежды рухнули, и сама поездка в Сухуми теперь казалась всего лишь забавным туристским приключением.

— Как же другие находили этих старцев? Даже в далёкой глуши о них знают. Наверняка, и Одинокий здесь бывал, а может, и Филипп.

Значит, придётся искать вслепую, спрашивать у всех подряд — в горных селениях, у пастухов, — на ходу пытался что-то придумать Сва.

Но через десяток шагов застыл на тротуаре в долгом сомнении. И тут ему пришла мысль немедленно позвонить в Москву. Если соседи снимут трубку, он всё разузнает про Лю, и тогда станет ясно, что делать дальше. А если она сама подойдёт к телефону, скажет только одно слово: «Люблю!» И будет повторять его до подойдёт тех пор, пока Лю не бросит трубку или не ответит хоть как-нибудь — вздохом, слезами, коротким «жду!» И тогда…

— Вернусь ближайшим поездом! На все оставшиеся деньги, с билетом или без — неважно, как! Завтра вечером буду в Москве, примчусь, обниму её. И в ответ на всё буду повторять ей, как молитву, одно и то же, единственное, первое и последнее слово.

На переговорном пункте почтамта было пустынно. В жаркий воскресный полдень никому хотелось томиться в духоте и ждать очереди у телефонных кабин, но ждать не пришлось. Ему сразу дали Москву, и Сва застыл с трубкой в руке. Что-то щёлкнуло прямо в ухо, длинные гудки донеслись к нему, как с другой планеты. Из другой галактики. Сва слушал долго, мучительно долго. Несколько световых лет. Вспомнилось: так же зимою он звонил к Лави. Тоскливо захолодело в груди:

— Никого. Ну да, воскресенье, лето, соседи опять в деревне. А она?.. Лю, где ты? Слышишь? Это я! Люблю тебя! Слышишь? — кричал он в телефон, пока не услышал гортанный женский голос: — Э-э! Эё нэт дома, нэт! Савсэм глупи, да? Нэ панимаэшь? Патом званит будишь!

Пустая трубка, прижатая к уху, казалась частью родного дома, которую никак нельзя было от себя оторвать. Что-то кричала в лицо рыжеволосая полнотелая женщина, тянула за рукав. Потом отняла телефон и вытолкнула Сва из кабины, цокнула языком:

— Тц-тц, маладой, а такой пьяни… — услышал он знакомые слова. — На, свой рубл! На улица иди! Гулят иди!

Праздничный, весёлый город мерк на глазах. Постыло смотрел Сва под ноги и непрестанно твердил дорожную молитву, отгоняя тоску. В жаре ватно томилось, тянулось к земле тело. Раздражал вездесущий запах еды и крики — продавцов, покупателей, детей, взрослых, шофёров, прохожих.

— Что делать? Возвращаться в Москву — непонятно к кому? Искать старцев — непонятно где? Нет, просто так я не вернусь, — решил Сва. — Ничего не узнал. Пусть… Это было бы слишком просто. Это мне знак. Значит, надо идти дальше, идти в горы. Идти, как шёл до этого — в неизвестность. Искать, значит верить.

Правило мимохождения

Тянуло к морю, но покупать плавки на один раз, ради городского пляжа было глупо. Сва постоял перед маленькой витриной фотографа, где люди на глянцевых карточках пытались пристальными взглядами остановить мгновенье жизни — по одному, парами, втроём с ребёнком, всем семейством… Пришло в голову: начать поиск нужно около Нового Афона.

— Само название подсказывает. Надо ехать из Сухуми и искать где-то там. Идти до конца. Странствие продолжается.

При виде ресторана с названием «Один рубл» в нём вспыхнуло любопытство, смешанное с голодом, и он вошёл в открытую дверь. На вопрос, можно ли тут поесть, дородный мужчина, одетый в костюм члена правительства, горделиво и хмуро кивнул.

— За рубль? — на всякий случай уточнил Сва.

— Канэшна, за рубл. У мэня всо адин рубл стоит, — снисходительно пояснил хозяин и медленно приблизился. — Садыс! Што будэшь? Харчо, чохохбили, вино красни, картошка, салат, всо — рубл!

— Чо… хох… били, — неловко начал Сва, мечтая первый раз в жизни отведать экзотической еды. — Ну, в общем, всё, что вы сказали, весь обед. Всё, кроме мяса.

— Балээш, да? — сочувственно наклонился к нему хозяин. — Тагда катлэт курини вазми — там нэт маса, сафсэм нэт!

Через минуту перед ним дымилась тарелка с кровянисто-жёлтым супом, рядом с нею другая — с круглым бледно-серым бифштексом, несколькими ломтиками жареной картошки и ажурным колёсиком помидора. В соломенной корзинке лежали куски пористого хлеба, а в графинчике устаивалось рубиновое вино. Сва взял ложку и с недоумённой радостью посмотрел на хозяина:

— И всё это за рубль? Потрясающе!

— Как рубл? Сэм рублэй! — грозно улыбнулся человек.

— Не понимаю? — напрягся Сва. — Вы сказали, у вас всё стоит один рубль. И ресторан так называется.

— А-а-а… Сматри! — ласково наклонился хозяин и стал загибать белые дородные пальцы. — Харчо — адин рубл, катлэт — рубл, вино — рубл, картошка, салат, хлэб — всо адин рубл. Сэм рублэй палучаэца, дарагой!

Пальцы обеих рук соединились в воздухе, изобразив нужную цифру.

— Нэт, не получится семь рублей, — Сва встал и вскинул сумарь на плечо. — Ловко придумано, но не для меня!

— А-а… ти бэдни, да? Дэнэг нэт?! — вскочил человек, закричал, ткнул в него ладонью. — Эсли ти бэдни, зачэм рэсторан ходиш? Дома куши! У свой мама куши!

Уже на пороге он сгоряча ещё раз толкнул Сва. Тот побледнел, сдерживая гнев, и протянул рубль.

— Вот вам! За вход и выход. И за хороший урок.

Глаза-оливки стали вишнёвого цвета и заметались в глазницах. Сва с трудом выждал миг, в течение которого хозяин думал над его словами.

— Куши свой рубл! — гневно отпихнул он деньги. — Эжай свая Расия! — раздалось уже за спиной у Сва.

Дальше послышалось множество бешеных, постепенно тающих в пространстве грузинских слов.

— Мне наука, — кривовато усмехнулся Сва, убирая деньги. — Никогда не сворачивать с пути. Всё равно толку не будет.

До окраины Сухуми в сторону Нового Афона полз тряский раскалённый автобус. Потом по крутым, лихо закрученным в разные стороны улицам, Сва на цыпочках спускался к берегу и, не переставая, думал о ресторане «Один рубл» из детской страны дураков. Присел на угловой уличный камень и вынул блокнот:

Везде идёт игра без начала и конца. В неё можно выиграть и проиграть, но в итоге всегда потеряешь главное. Блестит в ларьках, громоздится в магазинах, отовсюду лезет в глаза, в ухо, горло, нос, забивает мозги и душу смехотворная золочёная дешёвка. Заглядишься на миг, остановишься, и случается невероятное: твои желания выворачиваются наизнанку, и всё до последнего гроша исчезает из рук. Можно жить лишь в одно касание с рублёвым миром. Правило свободы — правило мимохождения.

г. Берег безбрежности

Жуя купленные по пути хачапури и огромный помидор, Сва вышел к железной дороге, пересёк мост через речку и в который раз замер от восхищения. Море шумело совсем близко. Через прогалины между садами и крышами домов искрилась голубая зыбь, легко вздыхала, наполняла лёгкие веселящим газом.

— Запах улётный. Неземной, именно неземной, — пьянела голова. — Неужели в этих домах живут обычные люди? Каждый купил здесь себе кусочек рая, загородил от чужих глаз, но я и так всё вижу.

Идти по шоссе вдоль берега и рваной кромки прибоя казалось счастьем, цель пути исчезала. Была везде. Медленно возвращалась… С четверть часа Сва шагал по обочине и изнывал, почти не пытаясь поймать попутку. Водители легковушек расстреливали его очередями сигналов и победно мчались мимо. Пролетел сумасшедший грузовик, заставил отпрыгнуть на траву, равнодушно протарахтел пустой автобус, фургон с сеном, бензовоз. Ничего не получалось. Асфальт враждебно дымился под солнцем, вслед за автомобилями катились волны гибельного воздуха. Море высилось сбоку гипнотическим видением, казалось куском иного неба, опустившегося на землю. Голубые, серебристые, зелёные тона играли в волнах, собирались на горизонте в муаровые узоры и вновь расходились. От жестокой жары темнело в глазах, но спуска к воде нигде не было. Сва в изнеможении свернул с шоссе на первую же просёлочную дорогу в сторону гор, прошёл сотню шагов и осел наземь. В тени кустов с мелкими подвядшими листьями висело облачко призрачной прохлады, рядом на сероватой глине каменели следы тракторных колёс, собачьих лап и овечьих копыт. Колея извилисто тянулась вверх, через бугры и сохлые впадины, между кукурузным полем и виноградником.

— Можно было бы сразу в горы пойти, — смахивая пот, смотрел он на мёртвый просёлок. — Но нет сил. В море бы я сразу ожил. Вечером, когда спадёт жара, можно было бы подняться в предгорья, найти в каком-нибудь селе ночлег и еду, а наутро двинуться.

Незнакомая земля тянула к себе. Хватая ртом распаренный воздух, Сва откинулся на спину, прикрыл лицо ладонью. Травинка щекотнула ухо… Обморочная слабость отошла с лёгким отзвоном, как в детстве. Лёжа, он рассматривал матово-зелёные кисти недозрелого винограда, глянул в сторону гор, привстал и разглядел невдалеке два дерева с пунцовыми точками в листве — старые бездомные сливы. Уродливые ветки молча и просто протягивали ему мелкие, багряные, с сизыми подпалинами плоды. Он набрал их целый полиэтиленовый пакет. Сладкая плоть была полна терпкой горячей влаги, птичьи поклёвы истекали розовой сукровицей:

— Они тут зрели для меня, не иначе. Блаженны странники. Путь — их утешение, дорога — жилище, странствие — молитва.

Через притихшую от зноя листву Сва видел небо и шишковатый ствол. Натёк янтарной камеди мельчился и таял на зубах. Бронзовый муравей замер на коре, приподнял глянцевое тельце и долго, самозабвенно шевелил усиками, затем опять пополз вверх, по великому древу своего восхождения. Здесь, валяясь в светлой тени, среди опавших плодов и мельтешения мошек, он решил дожидаться захода солнца, но невдалеке тормознул и затарахтел в облаках гари пыльный старый «Уазик». Шофёр копался в моторе, скрежетал рычагом скоростей. Сва нехотя спустился и крикнул в открытое окошко:

— Не подвезёте в сторону Нового Афона?

— На Нови Афон тут нэт дарога. Там эжай, на верхни дарога, — водитель повернул к Сва влажное от пота лицо и большим пальцем указал за спину.

— А эта дорога куда идёт? — удивился он.

— Эта стари дарога, на бэрэг идёт. Вниз — вэрх, вниз — вэрх, панимаэш?

— Так это то, что нужно! Значит, вы к морю едете?

— Я в санатори эду, там морэ блиска. Ти аткуда? — флегматично спросил шофёр.

Через несколько минут Сва задыхался в кабине. Уцепившись за раскалённый щиток и вжимаясь в горячее сиденье, пожирал глазами дорогу — бешеные прыжки асфальтовой ленты из стороны в сторону, взрывы придорожных кустов, обвалы камней, вылет скал на дорогу, бросок ручья из-под моста вниз, по крутизне…

— Самой Маскви, да? — крутил баранку, вертел глазами шофёр. — Маладэц.

…голова старика с ишаком, непостижимо слетела с капота в сторону, сверкнул частокол бетонных столбиков на виноградниках по обеим сторонам, за ним листва, текущая по стенам дома и забору, каменная расселина, полная моря, сумрачный зелёный туннель, распавшийся над головой в схлёстнутые ветки деревьев, открытые ворота и название санатория на кирпичном столбе: «Приморский».

— Эсли купаца хочишь, тут иди, — шофер резко тормознул, равнодушно показал рукой на тропинку, падающую вниз прямо от санаторских ворот.

Сва вытер пот со лба, вылез из кабины и очумело помотал головой:

— Ну, спасибо! Ловко вы тут ездите. Сколько с меня?

— Дэнги нэ нада, ти гост, — шофёр довольно улыбнулся, оглядел из кабины странного пассажира и рванул с места в ворота санатория.

На спуске ноги подгибались и сами летели по тропе вслед за камнями. Сбоку, за железным забором, шлёпал невидимый мяч, сквозь деревья неслись хмельные крики мужчин и довольный женский визг. Чья-то развесёлая жизнь глупой подмосковной выдумкой вторглась в здешний мир, но внизу шумел прибой, сквозь крупные резные листья с яростной силой пекло солнце, ясно и густо синело небо. Тропинка уступами обваливалась вниз, мимо колючей зелени, скалистых выступов, россыпей мусора, бутылок, конфетной фольги и клочьев бумаги под кустами. И оборвалась прямо на береговой полосе, усеянной следами курортных гулянок. Вздыхая, Сва прошёл по гальке три сотни метров и с облегчением остановился, когда следы человеческой жизни исчезли. Дальше тянулись завалы крупных камней, вплотную к воде с берега сползало непроходимое месиво кустов, глянцевых зарослей плюща, многоцветной листвы и мшистых скал. Для прохода оставалась лишь узкая кромка прибоя. Он снял сандалии, джинсы и в поисках безлюдья упрямо двигался по сверкающей гальке сквозь накаты волн.

Далеко за спиной испарялся под солнцем сиреневый призрак покинутого города. Впереди, над излучиной побережья висела дымка, высветленная до потери цвета, и сквозь неё виднелся тающий в небе голубоватый мыс. Судя по трасснику, Сва был на полпути до Нового Афона.

— Всего несколько часов хода, — раздумывал он, примеряясь, — но что я там узнаю, у кого? А вдруг будет как в Сухуми? Лучше уж искупаться, ночь провести где-нибудь в селе у побережья, а наутро добраться до Афона, подняться в горы и начать искать, расспрашивая пастухов, лесников и всех, кого встречу. Ничего, там люди простые, как-нибудь разыщу этих старцев. Время есть. Деньги тоже. А места тут везде — дивные.

Путь преградил уходящий в море скалистый выступ, и Сва, не раздумывая, сунул брюки в сумарь, нацепил сандалии и полез вверх. Сходу весело зашлось сердце. Легко, само собой двигалось тело. Ничего не стоило протиснуться в щель между камнями, подтянуться, упереться ногой в выбоину, опять подтянуться, потом еще, еще. Верхние кромки скал были добела насижены чайками. Они кружили рядом в живительном воздухе и, словно задыхаясь от боли, надрывно, притворно стенали. Мерцало у берега пестрое дно, быстро меркло, уходя вглубь, к нему спускались скалистые рёбра, и на них шевелились зелёные меховые пряди. Сбоку на крошечной отмели призывно плескались волны. На ней Сва разделся, вдохнул имя божье и шагнул в прибой.

Над камнями кольцами смыкалась и размыкалась вода. Он ухватился за обросший ракушками край, лёг на спину и, греясь в тонком расплаве солнца, погрузился в мечтательный полусон, а когда глаза стали слепнуть от жидкого света, не выдержал, ухватился за мохнатое ребро и глянул в глубь. Несколько долгих мгновений, застыв в точке покоя, парил между небом и землёй, в водяной лазури, следил за крабом в трещине камня, изумлялся зеркальному блеску стайки мальков, играя, они разом пропадали и вспыхивали на подводном солнце. Над затылком пробегали пузырчатые разводы пены, золотые змейки метались у самых глаз, будто по волнистому небосводу…

В сторону Нового Афона Сва решил идти до тех пор, пока в зарослях не отыщется тропа вверх. Глотал на ходу сливы, напевал что-то из «Битлов», удивлялся неподвижным водопадам зелени и осевшей на них цветочной пене, ловил сквозь шум прибоя стрёкот цикад и птичий щебет, боковым зрением замечал ржавое раздавленное ведро, истрёпанный морем кусок полиэтилена, фальшивую изумрудинку стекла и вздыхал:

— Идиоты, какие идиоты! Ну, пусть. Моя дорога пойдёт выше, где ещё остались красота и тишина — мои лучшие спутники, мои немые учителя.

В устье ручейка, который издали долго казался речкой, лениво накатывали морские волны и текли вспять струями горной воды. Сва выждал момент, сделал несколько осторожных глотков, прощально глянул на море — в глазах поплыли радужные солнечные ожоги — и прибавил шагу, чтобы засветло отыскать село. За ручьём среди камней и кустов вскоре возникла, потянулась вверх по склону тропа. Через сотню другую шагов он увидел сросшуюся пару скалистых обломков, рядом с ними обложенное камнями костровище, остановился и огляделся. Над головой поднималось несколько чахлых сосен, выше уходил заросший зеленью каменистый обрыв. Снизу растоптанную полянку ограждали колючие кусты. Видно, здесь не раз бывали. Близился вечер, с моря накатывало тепло, а в сумке лежал целый пакет с ресторанной едой. Другого места для ночлега нечего было искать, да и думал он уже не о нём. Сбросив сумарь, Сва опустился у подножия деревьев.

…В просветах зелёни огненные чешуйки плавали на волнах и плавили листву. Вечное солнце светило в мир — проникало в грудь, полыхало во мраке городской подземки, вставало в ледяной ночи. Медленным прибоем накатывал в душу мягкий рокот, голосом неведомого дьякона звал: «Живи. Надейся. Люби».

— Если б я знал раньше…

Сва выдохнул знакомую горечь. Долго сидел, закрыв глаза, перед записной книжкой. Та, давняя цепочка слов, что, строка за строкой, через весну и лето уводила его из прошлого мира, звучала всё сильнее, требовала продолжения. Другие слова, его новые спутники, окликали и звали с собой.

Незаметно, почти обманом кончился день, темнело небо, светлел над морем закат. Кружили голову первозданные, безгрешные запахи, ветерком летали вокруг. Он мерил шагами полянку и, раскрыв блокнот, читал, напевал, пел во весь голос. Ликовал, оттого, что дописал последние строчки к тем, от которых проснулся однажды в глухой московской ночи:

Ты гибнул и ожил — так больно дышать…

Скажи: «я люблю», пусть не будет ответа,

Надежде и вере учись у рассвета

И снова ищи, ошибаясь опять!

Поверь тишине заповедного луга,

Напевам ветров, родника чистоте,

Мерцанию звёзд в неземной высоте

И шёпоту сердца и голосу друга!

Растают снега, и земля расцветёт,

И воды наполнят речные стремнины,

И птицы вернутся в родные долины,

И небо по имени нас позовёт.

Иди, если даже не знаешь пути,

Есть счастье в свободе, есть радость идти,

Есть счастье в свободе, есть радость, иди!

В сумерках Сва сбежал на берег, в несколько взмахов проплыл по волнам, вернулся и снова взобрался к соснам. Море поднималось вслед, накатывало в грудь, захлёстывало с головой, незримые волны становились новым дыханием, жизнь теряла границы и не кончалась. Теперь он знал, что его песня называется одним лишь словом: «Иди!»

— Одинокий, все ищущие истину когда-нибудь встретятся! — хотелось крикнуть тому, кто и так это ведал, шёл в немыслимой дали и всегда был рядом.

Не зажигая костра, не открыв пакета с едой, завернувшись в плащ и подложив под голову сумарь, он засыпал в воздушном летящем мире.

Побережье тонуло в густой утренней белизне, словно с моря на обрывистые склоны надвинулись низкие облака. Сквозь них едва просвечивала водная синева и далёкий горизонт. Выщербленная лента асфальта ползла в гору, жалась к скалам, осыпалась над крутизной. Сва стоял на обочине старого шоссе, вспоминал вчерашний вечер и не хотел никуда идти. Неуловимые чувства рождались в душе и с лёгкой болью покидали её, растворяясь в тумане.

— Как безжалостна дорога. Бесценными кусками жизни исчезает за спиной всё, что успел полюбить. Страшно не возвращаться, одиноко брести дальше, словно раненый, и терять кровь: Лю, Надя… Я придумал своё странствие или это и есть мой единственный путь?

Снизу приближался, срывался и вновь занимался ноющий звук мотора. Он сел над обрывом, пропустил разбитую полуторку, закрылся рукой от облака пыли, поднялся и тяжело двинулся вслед. После нескольких подъёмов и поворотов между вершинами вспыхнуло солнце, показалось покатое взгорье. Тракторная колея рассекала его надвое, тянулась посреди фруктового сада в сторону от дороги. С одной стороны на земле валялись перезрелые яблоки, с другой — сизые сливы. Сва опять набрал целый пакет фруктов и усмехнулся:

— Это мне, глупому, новое утешение, чтобы духом не падал.

Знакомая покатая прибрежная гора уже полыхала на солнце, когда он вышел к верхнему шоссе. Редкие ранние машины с угрожающим рёвом мчались мимо, не желая останавливаться. Грузовик, за ним ещё один, микроавтобус, грязный фургон, молочная цистерна, свирепые легковушки — старые, новые. Сва провожал их глазами без всякой надежды и шёл по встречной обочине в сторону Нового Афона. Надвинул на лоб косынку и шагал, напевая свою песню, заново вслушиваясь в мелодию, пробуя вместо одних слов другие. Услышит ли её когда-нибудь Лю? Или хоть кто-то? Скоро и это станет ясно… Ради этой предельной ясности он и шёл сейчас к незнакомому городу с манящим названием, чтобы там, рядом с церковью, если она есть, или просто на улице — неважно, увидим! — попробовать ещё раз осторожно расспросить про старцев, а если не получится, двинуться в горы наугад. Наивность — изнанка веры, её последнее средство, но другого у Сва не оставалось.

Он перестал петь, пошёл медленнее, принялся слушать сердце и дыхание, повторяя свою странническую молитву… Пошёл медленнее, слушая сердце и повторяя молитву… Пошёл медленнее, повторяя молитву… На шоссейной обочине осталась лишь дорожка для ног, перед глазами возникла другая, долгожданная дорога. Вот скользит рядом тень Одинокого, бродит в глуши от храма к храму юродивый Филипп с околоземной душой, а шёпот его слышен так близко: «Ос-пади… Ос-пади…» В уши наплыла песня, из далёкой лесной ночи: «не одна во поле дорожка…»

— Старинная песня про одинокий, исчезающий путь. Почему вдруг вспомнилась? Откуда в русской душе эта давняя высокая пустота? Словно когда-то ей были ведомы немыслимо древние, далёкие странствия, так сходные с даосскими… Веками мудрость и любовь шли по нашим бесконечным дорогам. Проповедовали глазами, исцеляли тишиной, таились в сердце, переходили без сожаления в иную, посмертную жизнь. Было это? Было. Может быть. Но сейчас…

Но и сейчас вера не кончается, она всегда начинается. Где-то здесь, в горах, живут неведомые отшельники и сами ведут к себе своими молитвами. Сва долго пытался представить тех, кого искал. Они будто стояли на берегу тёмного бурного моря и ждали, когда он выберется из его глубин, чтобы вместе двинуться в путь.

в. Спутник

Новенькая «Лада» вишнёвого цвета выскочила сзади, прошуршала по асфальту сотню шагов и остановилась у обочины. Сва не придал этому значения, неспешно догнал машину и прошёл дальше, по другой обочине. Сзади прогнусавил короткий сигнал.

— В чём дело? — он удивлённо обернулся.

— Подойди. Ты кто? — водитель внимательно разглядывал его через опущенное окно, потом добавил почти без акцента: — Куда направляешься?

Он не был похож на местных, гладко выбрит, одет в светлый костюм и голубую мелко-полосатую рубашку, на лице сияли щегольские зеркальные очки.

Сва отбросил неприятное предчувствие и спросил самым простецким тоном:

— До Нового Афона не довезёте? Или до поворота в горы?

— Довезу. А может быть, и дальше, — неопределённо ответил человек, зеркальца очков скользнули сверху вниз, ещё раз оглядывая Сва. — Садись.

— Ну, спасибо! Я уж не надеялся попутку поймать, — выпалил он, погружаясь в упругое кресло.

Автомобиль сходу рванул на предельной скорости, от неожиданности потемнело в глазах.

— Ты откуда? — раздался невозмутимый голос.

— Из Москвы. Студент, — добавил по привычке, глянул на сухой профиль шофёра, литой подбородок и всерьёз насторожился.

Глаза против воли лихорадочно пожирали полотно дороги. Опять, как вчера, мимо проносились разлинованные под виноградники склоны, проскакивали тонущие в зелени дома, дыбом вставали на пути скалы, падали вниз русла ручьёв. Серая дорожная лента кривилась из стороны в сторону, гнулась вверх и вниз, будто реяла в воздухе и летела вперёд.

— И куда ж ты направляешься? В какие горы?

— Да просто… Походить хочу, посмотреть, на вершины подняться, — на всякий случай, начал придумывать Сва.

По лицу человека пробежала тень:

— А зачем тебе в горы?

— Как зачем? Красиво там, никогда не был.

— Ты не темни со мной. Если я спрашиваю, нужно точно отвечать, — резко повторил человек.

— Что отвечать, не понимаю? — спину покрыла испарина, и Сва сорвался: — Вы для начала покажите мне своё удостоверение, а я вам покажу мои документы.

Сердце забилось крупными толчками, он попытался успокоиться, закрыл глаза и на выдохе задержал дыхание.

— Зачем суетится? — мужчина снял очки, положил в нагрудный карман и, не снижая скорости, бегло глянул с непонятной улыбкой: — В Грузии мужчины друг другу на слово верят. Хороший обычай? Как ты думаешь?

Сва покусал губы и выдавил, овладевая голосом:

— Не только в Грузии на слово верят.

— Это уже лучше, — ещё мрачнее улыбнулся человек. — Ты, наверное, неплохой парень, но одежда твоя мне не нравится. Ты что, хиппи, да?

— Я? — в груди у Сва похолодело, он лихорадочно соображал, что ответить: — Вы правы, похоже. Сейчас мода такая в Москве.

— Мода? Ну, слышал я про такую. Глупая мода. Ты не согласен?

— Может быть, но другой среди студентов нет. Что же в пиджаках и галстуках по жаре ходить?

— Допустим… У тебя каникулы, ты наши горы приехал посмотреть. Ладно, поднимешься ты до первой деревни, погуляешь. А дальше? Где ночевать будешь? И кто будет отвечать, если с тобой что случиться?

— А что может случиться? Похожу, посмотрю, переночую у кого-нибудь, вернусь.

— Конечно, на Кавказе гостей не обижают. Но учти, тут по горам много всяких бродяг шляется. Что ищут, кого ищут, сами не знают. Люди их, конечно, видят, помогают нам. Милиция всех их ловит: психбольных, бичей, бродяг, монахов разных. Понимаешь?

— Я не бич, не псих. И не монах.

— Вижу. Но тряпку свою с головы сними, глупо!

— Зато от солнца хорошо помогает, — Сва снял косынку и бросил в сумарь.

— И больше не надевай, мой тебе совет.

В машине сладковато пахло искусственной кожей и нагретой пластмассой, всё было поразительно чисто. Сва не понимал, куда они мчатся с такой скоростью, и тревожно поглядывал то по сторонам, то на шофёра, но спросить не решался.

— Смотри! — человек показал рукой в сторону. — Это бывший русский монастырь, назывался Новый Афон. Сейчас там неплохой музей, а рядом оливковая роща, монахи до революции масло делали. Красивая, хочешь, остановлюсь? Погуляешь, посмотришь.

— Вообще-то музей мне не нужен, я до настоящих гор хочу добраться. А вы куда едете?

— Так сильно в горы хочешь? — человек в костюме медленно пожевал губами. — Ну, хорошо, повезу тебя в горы. Как джин в восточной сказке.

Он устремил взгляд вперёд и усмехнулся. Вдоль обочины мелькали деревья большого старого сада, за ними проплыло высокое полузаброшенное церковное здание с россыпью куполов. Но Сва обдало холодком:

— Действительно, как в сказке… Такая скорость.

Спутник молчал, уверенно крутил руль с чёрным пенопластовым покрытием и жал на газ. Машина неслась по серпантину дороги, обгоняя попутки, уворачиваясь от встречных. На поворотах истерично вскрикивали и стонали тормоза, неодолимая сила тянула то к шофёру, то от него. Было не по себе. Мысль, что он попал в руки к гэбисту, что здесь за всеми следят, леденила кровь. Вспомнилась церковь в Сухуми и тут же сторожка, слова Ивана: «Кругом враг в человечьем облике. Ещё не встречался с ним? Не дай Бог!» Стиснув зубы, Сва пытался молиться. Понимал, что молчать нельзя, но не мог вымолвить ни слова. Откинулся на сиденье, и тут к нему пришла успокоительная мысль: «Глупо это: гэбисты всего лишь люди, и следить сразу за всеми, значит, никого не видеть».

— Вы, я вижу, местный, — как можно спокойнее произнёс он и попробовал улыбнуться, — всё тут знаете.

— Да, я знаю тут всё. И всех. Почти всех, — устало отозвался человек, после недолгого молчания добавил: — Тебе повезло, парень. Довезу тебя до одного красивого горного села.

— Потрясающе… — начал было Сва.

— Сейчас туннель будет, — перебил мужчина и тут же добавил: — И всё-таки скажи, что ты в наших горах потерял? Только честно.

Опять ёкнуло сердце, но с губ само собой сорвалось:

— Понимаете, на море я уже купался, а в горах никогда в жизни не был. Скоро каникулы кончатся. Хоть одним глазом посмотреть хочется, чтобы друзьям рассказать, — на лице его расплылась глуповатая улыбка. — Может, на следующий год все вместе сюда приедем.

— Не советую вам по горам тут шататься, — его спутник стрельнул глазами, внушительно качнул головой и опять уставился на дорогу. — Здесь всякое бывает.

— А одному можно… походить? — искал интонацию Сва, не сводя глаз с гэбиста.

— Немного можно. Деньги у тебя есть? — вдруг спросил он.

— Есть чуть-чуть. Сколько я вам должен?

— Я с тебя ничего не возьму. Но здесь без денег нельзя. И вообще ты в таком виде ходишь… Дам тебе хороший совет — езжай лучше домой. Не все такие добрые, как я. Попадёшь к другому, сильно пожалеешь. Это я тебе точно говорю.

— Понятно, — Сва помрачнел, лихорадочно соображая, что бы могли значить эти угрозы. — Как вернусь на берег, сразу в Москву поеду.

— И хорошо сделаешь.

Машина свернула с шоссе, замедлила ход и теперь тяжело петляла, поднимаясь по узкой каменистой дороге с асфальтовыми заплатами. Ворвалась в гущу леса — крупная, весёлая листва полилась навстречу, заструилась в окнах, но разом пропала. Мелькнуло под солнцем несколько домов, лужайка с чёрной козой, руины древней церкви. Начался спуск в долину, показались горбатые виноградники и маленькие кривые поля. Сва придумал очередной вопрос:

— А вы тут родились? В горах?

— Я в Тбилиси живу, а сюда по делам приехал, — сухо ответил человек.

— Повезло вам, здесь работать. Красиво, — мечтательно протянул Сва и заметил краем глаза, как тот опять глянул на него, но ничего не сказал.

Ещё несколько минут они проехали в полном молчании, слушая вой перегретого мотора. Дорога круто шла вверх, кружила по каменистым поворотам, ползла над обрывами, с корнями выгрызала бурую землю на лесистых склонах, полукругом огибала верховья ручьёв, пересекала их вброд по мелкому дну или шла вдоль русла под шум воды и вновь резко сворачивала. После множества петель изнурительного подъёма, машина вынырнула на край огромного покатого луга с горстью крошечных коров посередине и цепочкой домиков вдали. Автомобиль пролетел по усеянной крупными камнями дороге, дважды царапнул её днищем и остановился.

— Вот тебе наши горы! — гэбист посмотрел на Сва серо-голубыми, будто никелированными глазами. — Пока, путешественник! И запомни всё, что я тебе сказал!

— Хорошо. Спасибо, что довезли. И за совет тоже.

Сва помедлил, догадался, что рукопожатия не будет, вылез и кивнул вслед рванувшей с места машине. Скрежеща по камням, она свернула от развилки вниз и скрылась за поворотом. Несколько мгновений он простоял в облаке пыли и полном изумлении. Меньше, чем за час, жутковатый спутник перенёс его с приморского шоссе в сердцевину гор.

— Ну и тип! Что он тут носится как сумасшедший. Ну да, казённую машину не жалко… Кажется, мне крупно повезло: мог бы прямиком в гэбуху сдать, или полисам, — по телу проползла запоздалая истома страха. — Такое начало, что бы это значило?

Пыль и бензиновая гарь развеялись, и он, наконец, увидел то, на что уже давно и неотрывно смотрели его глаза.

б. Незримые

Посреди луга едва заметно двигались пёстрые точки коров и серые пятна овечьих отар. На западе зелёные округлые вершины уходили вниз, к невидимому морю и дымчато таяли у горизонта. С востока, за широкой долиной тянулась гряда голых каменных громад. По краям неба стыли облака, а в высоте сочную голубизну осторожно прорезал серебристый клинок невидимого самолёта.

Заросшая колея наискось поднималась к селению у подножия лесистой горы, но после разговора с гэбистом, видеть гостеприимных горцев совсем не хотелось. В ушах посвистывал ветерок, то и дело из травы взлетали и уносились прочь испуганные птицы. Около ног беспечно кружились крошечные мотыльки, тихо, по-утреннему, вились перед глазами мошки. Россыпи невзрачных белых цветов были до нелепости знакомы. Если смотреть близко от себя, луг казался обычным русским косогором. Вокруг высились горы, будто созданные воображением, и сама поездка сюда казалась чистым вымыслом.

Бессмысленно было одному, вслепую искать неведомых отшельников. Сва это понимал, но надеялся на чудо. Теперь его влекли горные хребты и вершины, представали огромным монастырём, неземным краем, где жизнь была уже не от мира сего. Старцы должны были обитать именно здесь, вдали от людей, выходить из пустоты духа в нижний мир и опять в неё уходить, являться лишь тем, кому пожелают, призывать учеников, а иначе «никто не знает к ним хода».

— Там кончается земля и начинается небо, — глазами Сва взбирался по далёким склонам. — Чтобы идти вперёд, надо восходить — всё остальное лишь хождение по кругу, сказал бы Одинокий. Нужно подниматься, иначе зачем я здесь оказался? Отринуть свой ум, идти дальше вопреки сомнениям. Он вспоминал рассказ Петра о том, как столетний старец отыскал в здешних горах Димитрия и открыл ему монашеский путь. Только так и могло быть. Истина находит идущего к ней.

Сва свернул в противоположную сторону и двинулся по лугу вниз, где зелёный склон обрывался, а дорога продолжалась уже мысленно — по воздуху. Ноги с трудом пробирались среди высоких цветущих стеблей, лицо покрылось потом, утомлённо дышала грудь, а сердце вслед за взглядами возносилось к вершинам. Повсюду ждало долгожданное. Он углублялся в неведомую страну и сознавал, как ничтожна его крошечная жизнь перед этой необозримой, торжествующей красотой. Но понимал и другое — лишь великое рождает в человеке величие. Утонув среди рыхлых зелёных волн, торопливо писал:

Ощутить пространство жизни можно только, сойдя с места.

Невозможно постичь бескрайнее в своём малом краю. Не бездумный покой, а взлёт мысли открывает глаза. Ум и душу нужно лечить движением.

Искать верою и находить в неведомом — вот законы странствия.

В конце луга всё оказалось так, как сразу привиделось. Травянистый склон, усеянный кустами и каменными глыбами, медленно обваливался в пропасть, на глубоком дне пенился и вился между скал полуживой поток. Далеко впереди за первой грядой гор виднелась вторая, глазам открывались всё новые области духа, где исчезает земная действительность и начинается иное бытие — иноческая жизнь после жизни. На каждой горной вершине сливались даль и высь, сходились два пути, горний и дольний. И такая же встреча грезилась его душе.

Тропа, усыпанная ссохшимся овечьим помётом, вилась вдоль склона, бесстрашно, по самому краю обходила пропасть, уступ за уступом взбиралась на невысокие утёсы, мягко скатывалась в травяные омуты, выбиралась на голые камни, вилась всё дальше, а перед огромной скалой резко прыгнула вниз. Замирая от радостного ужаса, Сва глянул с крутизны. На дне ветвилась уже другая река, бежала не в ту сторону, что первая, растекалась на протоки, пенилась около островков и на перекатах. Голые берега дотла выгорели на солнце. По краям долины выступали и сходились в глубине, закрывая горизонт, кромки других, совсем далёких гор. Выше по горному склону, редея, тянулся лес, его наискось уродливо пропахивала высоковольтная линия с рогатками вышек, но остальной мир казался нетронутым, восхитительным, манящим.

Снизу поднимался тёплый воздух, ласкал лицо. Сва сидел у спуска и вглядывался в широкий провал. Высота отпечаталась в мозгу и долго кружила голову, он прикрыл веки и начал глубокий вдох.

…Когда сознание вернулось на край пропасти, он огляделся и начал спуск. Тропа явно играла со смертью, скакала по уступам, ломалась на поворотах, с лёгкостью безумца оступалась над бездной и мелкими камнями осыпалась вниз. Местами она была вырублена в скалах, местами до светлой пыли вытоптана овечьими копытами. Колени подгибались от напряжения и дрожали в поиске опоры, спина обливалась потом, а глаза замечали то там, то здесь — в двух шагах, но совершенно недоступные — мелкие цветы, висящие над пустотой, венчики сухих трав, зелёные капельки листьев на тощих побегах и рядом сверкающие кварцевые жилы. Спуск зигзагами вёл далеко в сторону, вдоль реки. Он потерял счёт времени, поворотам и оползням и, когда с пружинистым подскоком ступил на берег, едва не рухнул от изнеможения.

Вблизи стал заметен стремительный бег воды. Она шипела, рокотала, обдавала холодом, билась о камни. Над перекатами небрежно вздымалась и падала в волны алмазная пыль. Вдоль берегов повисали в воздухе и тёмными стрелами уносились прочь стрекозы. Первый же глоток свёл скулы, в желудок скатилось несколько огненных капель. Наскоро был проглочен бутерброд, несколько слив и яблок, собранных утром.

Можно было полжизни проваляться рядом с потоком водной пены, звуков, росистого холодного воздуха. Сва скользил глазами по мху далёких лесистых склонов, цеплялся к их вершинам, тонул в голубой небесной долине с кривым мусульманским полумесяцем. Ни тени тревоги не было на душе. Он задумался в полуулыбке и потянулся за блокнотом:

Настоящее, вольное странствие — путь от восторга к восторгу.

За поворотом склоны ущелья раскрылись вглубь и вширь. В лицо накатывал влажный, полный горячих запахов ветер долины. Сва шёл по пояс голый, с выгоревшей косынкой на голове и напевал свою дорожную песню. Овечья тропа всё круче взбиралась в гору, вилась между поросших зеленью глыб, теснилась в расщелинах и подбиралась к лесу. В который раз ему пришла мысль, что в течение жизни он мог неоднократно погибнуть, так и не начав пути. Но теперь был неколебим: истинный странник должен навсегда забыть страх. Было ясно, что дорога ввысь станет чередой всё больших усилий и отречений, преодолением себя, переходом от привычного мира к пустоте мира духовного.

Так влечёт эта пустота, из неё исходит энергия жизни. Мысленный путь — проводник небесной силы, странствие — её русло. Сила наполняет того, кто идёт ей навстречу. Не об этой ли сокровенной сути высшего пути, когда ветхий даосизм растворяется в православии, намекал Одинокий? Мир не достигает пустоты, но она дыханием божьим наполняет его, веет в душе и мысли, в прошлом и будущем.

— Поиск мудрее ожидания. Движение в покое выше спокойной неподвижности, — умиротворённо стучало в висках. — Но что такое путь? О чём даосы не смогли или не захотели сказать? Неужели истинная дорога там, где никогда не ступает нога человека? Истинная вера недоступна верующим, а истинная любовь тем, кто любит? Они расставили эти ловушки для мысли, чтобы сделать её неподвижной. Или им было неведомо, что к откровению ведёт движение духа и души? Все времена, пространства, истины сходятся в одном миге, и Пустота становится Полнотой. В буддизме, и в «Даодэцзине» витает эта мысль. Но что знали великий Гаутама и мудрый Лао-цзы о Премудрости божьей?

Ловили жаркий ветерок листья каштана, бука, дуба. Запахи леса, прошлогодней прели, коры, нагретой солнцем зелени кружили голову больше, чем головокружительная высота. Ещё выше, и ещё тише — в мире и на душе. Вокруг остались простейшие, непорочные звуки. Сва изумлённо вслушивался — качнулась от ветра ветка, шелестнула трава, пропел грудной голосок горной пчелы, между увитых плющом стволов мелькнул зверёк, прошуршал в сухих листьях и пропал.

Тропа петляла мимо кустов, шла по каменным осыпям, проваливалась в дёрн рядом с упавшими деревьями, тонула во мху, тянулась среди колючего стланика. За каждым поворотом чудилась землянка, скалистая пещера или скрытая в лесу хижина отшельника. Где-то хрустнула ветка? Вспорхнула птица? Или это седобородый старец скрытно шёл в отдалении, присматривался, испытывал, чтобы потом с сияющим взором явиться на дороге? Было понятно — к цели ведёт только подъём. Если всё время идти в гору, то все они встретятся там, на пока ещё невидимой вершине. Сердце колотилось от непрестанного движения, глаза скользили вниз по обрывам и вновь устремлялись через древесную чащу вверх.

Огромные камни, поросшие кустарником, возникли прямо на пути, и через десяток шагов тропинка потерялась. Сва потоптался на месте и вдруг отшатнулся — прямо из-под ног она двинулась на скалы и пошла над пропастью. Припав грудью к отвесному склону, он боком пробирался вперёд, сдерживая скачущее сердце и кося глазами в смертельную глубину. Длинный седой локон ручья безмятежно вился по дну ущелья, солнце крошечными искрами отсвечивало в сколах камней перед самыми зрачками. Что значили все равнинные дороги, забытьё в бескрайнем лесу, ночной полёт на товарняках по сравнению с одним мгновением восхитительного, застывшего над пропастью ужаса! Пройти к восторгу через страх, преодолеть все сомнения, подчинить плоть уму и воле. Чувствовать, как тело повинуется духу, наливается благодарной силой и ждёт веры в себя.

— Мы созданы, чтобы жить в единстве: дух, душа и тело, — весело кипела кровь. — Нет выше радости, чем вместе стремиться ввысь.

Кончились заросли кедровника и мелких сосен, начались кустарники и луга. Тут, в маленькой ложбине, около ручейка с бегущими солнечными бликами, Сва повалился на траву и закрыл глаза. Красный солнечный жар лился через веки. Щёки и лоб пылали, по телу струился пот, дыхание саднило в горле и груди, голова горячо, пьяно звенела. Так высоко он никогда не поднимался. К соседней горе наравне с ним медленно летела большекрылая птица, другая недвижно парила поодаль. Из долины летел вслед тёплый ветер, волнами пробегал по лугу, нёс запахи цветов, пахучий травяной дух дурманил, испариной оседал на теле. Над головой, среди зелёных стеблей, неслышно толклись вездесущие бело-голубые мотыльки, рядом тонко стрекотали кузнечики, чуть поодаль с места на место перепархивали мелкие пташки. А у самых ног начинался крутой склон — сразу в пропасть.

Горная вода лёгкой ломотой прошлась по зубам, опять обожгла грудь. Перед глазами застыло невиданной картиной: парящие птицы, облака, горы, скалы и зелёный пояс лесов внизу, на склонах ущелья. Сва неспешно доедал сливы и раздумывал, что делать дальше. Было пройдено полпути до ближней вершины, и тропа то и дело исчезала под ногами. Она давно стала зарастать, но это казалось естественным — только в глуши могли жить настоящие отшельники. По таким, последним земным дорогам, они уходили от мира в вечность. Для них не было пути назад, и чтобы их встретить, нужно следовать дальше. Идти, не обращаясь вспять, укротить свою душу, отречься от мира.

Леса отступили, потерялись на окраине необозримого луга. Он был усыпан цветами, тянулся ввысь, становился зелёным началом неба, над его дальней кромкой окаменелым призраком парила складчатая, округлая вершина. Цветущие травы расстилались вокруг белыми, золотистыми, алыми россыпями, обнимали ноги и покорно отпускали. Путешествие стало шествием. Здесь, в высоком мире, всё становилось открытием. Для кого эта безвестная красота? Кому шелестят травы и неведомые цветы? Кто видит ручейки солнечной воды под ногами? Нет, прекрасное существует не само по себе. Всё вокруг ждало взгляда, мысленного прикосновения, восхищения.

— Как чудесна любая пылинка! — кричал ум. — Сколько радости в каждом миге. Время — поток благодати. Попроси, и до предела наполнится жизнь. Брат Филипп! И эти горы, и море, и неисчислимое множество дорог, церквей, людских душ ты давно вместил в своей душе. Не уходя из русских лесов, ты всё прошёл. Искал одну лишь божью радость, а нашёл всё. Вот она, Летим-страна — вокруг, повсюду, где дышит вера! — незримо касается души.

Мир разительно изменился. Таяли на глазах светлые облака, одинокое солнце слепило и жгло, не согревая. Ветер свистел в ушах, трепал волосы и одежду, сухая холодная река неспешно текла навстречу, струилась среди трав, и не было у неё берегов. Сва надел майку, натянул свитер и тут, краем глаза увидел выше по склону, у кромки леса, невдалеке от скалистых откосов, каменный дом. С дрогнувшим сердцем свернул в ту сторону, по грудь вошёл в зелёные стебли и начал с трудом подниматься. Где-то рядом журчал среди корней невидимый ручеёк:

— Неужели нашёл? Не пещеру, а затерянную высоко в горах хижину, — лихорадочно билось в висках. — Вода здесь есть, в лесу — хворост, грибы, ягоды. Много ли нужно отшельнику? Если кто-нибудь изредка приносит сюда крупу, муку, соль, спички, то прожить можно.

Так он думал, поднимаясь к строению, но, подойдя ближе, разочарованно замедлил шаги: крыша дома рухнула внутрь, единственное оконце голубой дырой взирало в небо, все подступы к брошенному жилью заросли кустами и высокой травой. С трудом Сва нашёл низкий дверной проём и протиснулся внутрь. Под ногами валялось несколько обгоревших балок и груда плиточника, будто с неба проклятьем упал на чью-то жизнь каменный дождь. Стены чернели от копоти давнего пожара, в одном углу высоко над бывшим полом торчал длинный кованый гвоздь. Рядом со входом проглядывало сквозь траву костровище и виднелся ржавый железный шкворень. Никаких других следов жизни не было видно.

Горло сдавила грусть:

— Кто тут жил? Монахи, и на гвозде висела икона? Или обычные пастухи, которые вешали там одежду и оружие? Этого никогда не узнать. А дом явно сожгли. Кто, почему? Неужели эти бесы в погонах и в штатском?

Долго не рассеивалось чувство потери. Чудился во всём тайный знак — старцы испытывали его, вели своими молитвами всё дальше. Но в душу накатывало отчаяние:

— Да остались ли они тут, в горах? Может быть, их давно отловили гэбисты и распихали по дурдомам? Или благая сила скрывает их ото всех, хранит, как высшее сокровище, не для одиночек, а сразу для всего мира?

Сва спустился к склону над пропастью и в раздумье огляделся. Светлеющий след неведомых людей ниткой змеился по лугу и скрывался из глаз. И тогда он решил идти по этой тропе до конца. Ведь должен быть у неё какой-то конец!

Восхождение к пустоте

Цветущие травы долго, недоумённо распрямлялись позади. Там синели провалы в прошлое. Изредка оглядываясь, Сва поднимался вслед за теми, кто здесь прошёл. Их шаги угадывались на примятой траве, пока она не стала ниже, реже и не сменилась мхом. Тут тропинка пропала. Каменистые проплешины тянулись посередине пологого хребта до подножия горы, слева спускались к долинам пустынные луга, справа открывался восточный склон, за ним широкая каменно-мёртвая равнина, а ещё дальше весь горизонт закрывали голые вершины. Не ветер, а само время тёкло навстречу и иссякало впереди, словно горная река. Было видно, как оно медленно просачивается сквозь чудовищную каменную толщу, накапливается в расселинах. Там обрывался зелёный пояс травы. Выше громоздились громадные мёртвые уступы, расседались складками, рушились осыпями и вновь восставали слоистыми стенами, а в исчезающей высоте темнели рёбра узких, источенных ветрами скал. Небо над горой было уже иным — туманилось, воздушно клубилось, раскрывалось исполинской воронкой, неодолимо тянуло взгляд.

Глаза утомлённо щурились от солнечных ожогов, сияния облаков и непрерывного ветра. Пересвисты воздуха, шелест травы и размеренный стук сердца казались последними земными звуками. Впереди, в самом низу лугового склона, Сва разглядел чёрно-белую мозаику овечьего стада, а ещё дальше, за кромкой скалистых выступов и расселин, — глубокую долину с блёстками реки. Там, над сине-зелёными лесистыми вершинами, клочьями пуха висели облака. Туда спускалась, виясь ниткой, потерянная тропа. Или это были другие следы — охотников, пастухов?

— Что ж, благословите, неведомые старцы, мой путь! Я не смог вас отыскать, но вы молитесь о всех странниках, об ищущих то, что вы уже нашли.

Дорожная песня опять звучала в груди, тело забыло об усталости, жажде, голоде. Стала ясно видна каменистая осыпь у подножия горы, где начинался последний подъём. Выше вздымались только изломы скал, уступы, обвалы камней и треснувшие отвесные склоны. Сва решил непременно взобраться до самого верха, и теперь ничто не могло его остановить. Перед тем как двинуться дальше, он вынул блокнот и записал, будто убеждая себя:

Истинный путь — это опустошение. На вершинах духа совершенный покой растворяет в себе пережитое, земное исчезает в великой пустоте. Всё облекается в нечувствие. Всё тонет в безмыслии. Странник приходит с чистым сердцем и разорённым разумом к высшей радости. Лишь до конца забывшему себя даётся откровение.

Солнце зашло за кромку горы, её расплавленный зигзаг резанул глаза. Сва издали наметил наилучший подъём, по руслу высохшего ручья, но вскоре стал задыхаться. Ноги скользили по оползням, вниз огромными скачками летели камни, тишина взрывалась сухими, гулкими ударами. Каждое движение теперь давалось неимоверными усилиями, как увечному или больному. Он отгонял упорные ненужные мысли: будто бы перед ним вздымалась гора жизни с мертвой старостью на вершине, и не было другого пути вперёд… Приходилось пальцами впиваться в любой выступ и трещину, подтягиваться, осторожно переступать по узким, обрывающимся под ногой карнизам. Он едва добрался до середины расщелины, грудью прильнул к огромному камню и застыл в изнеможении. Вниз от самых ступней змеилось мёртвое ущелье, полное рухнувших скал. Далеко позади в немыслимой дали угадывалась сизая полоска леса.

К ней волнисто стекало зелёное море лугов и водопадами, с уступа на уступ, переливалось через край — в пропасть. С западной стороны облака приветливо золотились, а на востоке небо мрачнело и наполнялось слоистыми чёрно-сизыми тучами. Там угадывалась ранняя предвечерняя темень.

Ещё два десятка осторожных, почти без опоры шагов, подтягиваний на руках, коротких рывков вверх — и остановка. Рядом из трещины сочилась по камням вода. Сва вытирал пот, растирал гудящие ноги, задыхаясь, глотал собранную в кружку ледяную влагу. Потом съел последние яблоки и бутерброды, и хрипло дыша, закинул голову. Вершина была уже совсем близко. Сверху вместе с порывами холодного ветра и клочьями тумана на него неслась вечность. Там земной мир уходил от самого себя, там нужно было мысленно умереть, чтобы малое небо души навсегда открылось небу великому.

Несколько раз он вдохнул и глубоко выдохнул, восстанавливая дыхание, перекрестил глазами остаток пути и двинулся вверх. Поднимался, забыв о страхе, лишь видел словно во сне, как у него в руках снова и снова разбивается кирпич.

— Смогу! — кусал губы и тянулся вверх.

До ребристого верха оставалось несколько метров, но теперь ползти вверх надо было по голым скалам. Как только ступня срывалась с опоры, и тело начинало оседать, он повисал на руках, вжимался в камни и чувствовал, как бьётся о них сердце: «Бо-же, Бо-же, Бо-же…» В горле пересохло, глаза застилала тёмная пелена. Каждое движение казалось последним, и каждый раз появлялась новая возможность зацепиться, подняться ещё чуть-чуть. Узкие щели для пальцев, трещины, крошечные выступы, а выше — замшелый скат, впадина, кромка. И вдруг… Рука сорвалась и, чудом найдя опору, застыла у груди.

— Погиб! — ударило в голове, мимо глаз мелькнула тьма, и тут же эхом отозвались другие слова: — Господи! Выжить… Воля, воля…

Узловатый стебель с крошечными листками спас ему жизнь. Это он понял потом. Когда тело начало плашмя сползать по каменному скату, Сва в отчаянии ухватился за него, замер и несколько бесконечных мгновений лежал в исчезающем равновесии. Лицо, ладони, грудь, живот ощущали холод горной толщи, дыхание исчезло, а сознание оцепенело в странном покое:

— Я выжил в московских подземках, выживу и здесь… Помоги! Боже!

Пальцы медленно, слепо поползли вверх, нащупали трещинку, впились в неё ногтями… Выдохнула грудь, чуть повернулась голова… За рукой скользнул взгляд, слегка двинулось туловище… Колено приподнялось и легло на шершавую поверхность… Вот видна зацепка для другой руки… Скол, выступ. Ещё один… Перехват! Рывок! Кромка камня! Спасён!!

Сва перевалился через каменное ребро, упал в крохотную ложбинку и потерял сознание.

Не в силах пошевелиться, он лежал в шаге от пропасти и смотрел, как над головой проносятся и расползаются в клочья близкие, гаснущие без солнца облака. Ни страха, ни радости не осталось в душе. Внутри скорбно звучал голос:

— Едва не умер. Зачем я поднялся сюда? Куда иду? В монастырь пустоты? Я не выдержу. Зачем мне эта горная могила? Здесь остались только молитва и смерть.

Он лежал на голых камнях, будто посреди неба, и взывал:

— Меня уже почти нет на земле. Всё отдалилось, как при кончине, а я так ничего и не понял. Плачу, как нищий из нищих, молю, как умирающий. В чём Твоя воля? Зачем я жил?

Сколько времени прошло с начала его странствия — несколько недель или целый век? Прожитая жизнь распалась на мириады частиц. Летели в памяти лица, мысли, обрывки мелодий, стихов, молитвы, прах и пыль человеческих слов. Вспыхивали и гасли страх, отчаяние, восторг, порывы надежды и веры. Сва слышал Одинокого, видел Филиппа и синий огонёк лампадки. Лукерья кротко глядела в глаза, а сквозь её взгляд он различал лицо Лю и не сдерживал слёз. Родные тени стояли рядом, он звал их по именам и каждой шептал: «Люблю, люблю! Я с тобой, Лю! Лави, ты не умерла! Моя первая любовь, помню, помню тебя!» Мама, бабушка, Нот и народ из парадняка, Пётр, Коленька, Иван и все, кого он успел встретить в жизни и полюбить, оказались около него, на этой вершине. «Боже, помилуй нас!» — шептал Сва и слышал эхо их голосов.

На вершинах

Иное, уже неземное небо неслышно летело мимо, растворялось в пустоте. Сквозь тёмную синеву неотмирно сияло маленькое солнце. Здесь завершалась, последними каменными всплесками взмывала отрекшаяся от себя земля. Всё живое, зелёное, мягкое осталось далеко внизу. Сва оцепенел на самом краю верхнего мира, мысленно прощался с жизнью и гнал от себя эти мысли.

— Брат, прощание всегда бывает в начале… — снова голос Одинокого проникал в мысли, утешал, ласкал душу, звал идти, не страшась ничего. — Вдохни до сердца бесконечное, и оно станет продолжением твоей жизни.

Но всё его существо протестовало. Как принять это, не отвергая человеческое, тёплое, полное любви? Невозможно, Боже! Мрак колыхался перед глазами, опять на него летела ночная бездна, наполнялась подземным грохотом и рёвом, а в ней раскрывалась другая, чудовищная, немая. Непостижимая! Боже… Сва зажмурился, молясь лишь об одном — не сорваться в ужас исчезновения. Душа кричала:

— Никому не ведома тайна смерти — в ней Твоя свобода. Но где Твоя любовь, которой нет конца?

Он жаждал не ответа, а утешения. Не разумом, а сердцем искал надежду. Просил об этой последней милости. Пока не вспыхнула, затопляя сознание, пронзительная, будто уже знакомая мысль: в миг освобождения человечное становится вечным, вечное — человечным… Не удивляясь, Сва слышал в себе слова простые и неизбежные, как судьба. Понимал, что не было в них печали. Что однажды, когда в последний раз он замрёт на грани небытия, с ним останется только Бог и Лю. Мир растает во тьме, и лишь две сияющие нити, сплетаясь, протянутся из прежней жизни в неведомое — вера и любовь.

Солнце потускнело за серой пеленой, стало серебриться. Из долины всплывали на гору густые пряди туманов, клочья облаков распадались на ветру и неслись мимо. В просветах невообразимо высоко светилось небо, а вокруг стремительно мрачнел и леденел воздух. Теперь ничего не стоило взобраться на покатую вершину. Конец его восхождения был совсем близко, но грусть и тревога поднимались в душе. От холода и необъяснимого волнения дрожало тело, на ветру мелко зыбилась одежда, наплывал и уходил страх.

— Ещё метров сто и всё, — шептал Сва и упрямо поднимался по сырым бугристым камням. — Назад я не поверну. Конец любого пути — начало пути иного, говорил Одинокий. Там, на самом верху, откроется моя судьба.

Он решил подняться до предела, и в это мгновение невдалеке громыхнуло небо. Голова сама повернулась в ту сторону… С востока, чуть ниже каменных вершин, протянувшихся вдоль всего горизонта, плыл тяжёлый облачный полог, и под ним катился медлительный рокот. Долина была заполнена грязно-сизыми облаками, их кромки ватно клубились, распадались и в потоках ветра неслись вверх по склону горы. Завороженный невиданным зрелищем, Сва смотрел вниз, пока невидимая молния с оглушительным треском не ударила в горную твердь. Опомнившись, в несколько прыжков он взобрался на последние каменные уступы и очутился на округлом выщербленном бугре. Огляделся и остолбенел от неожиданности.

Оттуда, где он стоял, после небольшого спуска в седловину, начинался невидимый снизу горный хребет, тянулся вперёд и ввысь, наполовину исчезал в облаках, неровным каменным берегом шёл над кипящим воздушным океаном. Только теперь Сва увидел настоящие горы и ужаснулся своей наивности. Дойти до вершин хребта было невозможно, они едва виднелись в недоступной высоте и дали. Склоны теряли очертания, курились туманами, они расслаивались на длинные полосы, неслись из тёмной долины вверх и таяли над головой. Пятна холодного света летели мимо глаз, вспыхивали и гасли на мокрых камнях, на жёлтом лишайнике, на одежде. Лицо и руки заледенели от измороси. Он накинул плащ поверх сумки, застегнулся на все пуговицы, поднял воротник и попытался согреться.

Громыхало всё ближе. Сбоку надвигалось, насыщалось тьмою, распухало месиво туч. То там, то здесь расплавленными клубами взрывались землисто-чёрные облака, с сухим раскатистым треском вспыхивало их нутро, и в невидимую землю били громовые удары.

— Гроза под ногами! Невероят…

Сва не успел восхититься. Ослепительная тонкая ветвь возникла невысоко в небе, обожгла глаза, коснулась ближних скал. Чудовищной силы удар потряс гору, рванул за самое сердце.

Он очнулся на земле, изо всех сил вжался в мокрые камни, несколько невыносимых мгновений лежал ничком и не мог дышать. Смертельный ужас метался в голове, впивались и ползли по телу мельчайшие иголки, волна ледяного озноба докатилась к трясущимся пальцам и губам. Не помня себя, Сва вскочил и побежал.

— Госпамилу! Госпамилу! Госпами… — вырывалось из горла.

Не понимая, где и как можно спастись, он мчался вверх по хребту. Время, ветер, холод, мокрая одежда — всё исчезло. Осталось сиплое дыхание, жёсткие толчки сердца, прыгающие перед глазами выступы скал, впадины, обожжённые солнцем чёрные камни. Сва бежал в полусне, нескончаемо долго, до изнеможения. Упал на колени, потом ничком и будто потерял сознание… Громовые разряды били в долине, он вздрагивал от этих ударов и приходил в себя. Мелкие шаровые молнии вспыхивали и плыли перед глазами:

— Это знак. Я дошёл до предела.

А душа опять в страхе кричала:

— Я сошёл с ума! Всё отринул, потому что всё потерял! Пусть больше нет её любви, но есть Твоя! Прости моё безумие! Прости меня, Боже!

Ближние склоны были затянуты туманами. Сва бежал из последних сил и, холодея сердцем, понимал, что в поиске спуска, придётся взбираться туда, куда не смогли подняться грозовые тучи. Окоченелые ноги скользили по камням, ветер с силой толкал в спину и в бок, рядом летели, обгоняя, волны тумана и всплески дождя. Но далеко впереди, среди дождевых облаков, горы горели на солнце. Чтобы выжить, только чтобы выжить, надо было подниматься ещё и ещё.

Ноги едва двигались, он шатался от изнеможения, из горла безголосо вырывалось:

— Ос-поди… Ос-поди… Ос… Ос…

В голове и глазах билась испуганная кровь, он чувствовал удары ступней о камни, слышал свист ветра. В ушах, не переставая, звонил далёкий колокол: «Откуда здесь?» Нижний ветер нёс ледяную пыль, липла к лицу изморось, но теперь между облаками изредка проглядывала глубокая влажная голубизна. Стало легче двигаться, видно, открылось второе дыхание. По одну сторону хребта далеко внизу на мгновение возникли безмятежные, залитые солнцем лесистые вершины, а по другую сторону неистовствовала буря. Молнии с грохотом низвергались в проклятую долину. Казалось, там, где бежал Сва, проходила граница миров, с предельной ясностью, как в келье старца, свет отделялся от тьмы, истина от лжи, бытие от небытия.

Он остановился. Задыхаясь, упал на колени. Горы полыхнули в мозгу, показались каменными волнами первозданного океана. Непостижимо было их застывшее движение, оно прокатывалось через мириады жизней. Немыслимое, безмерное время гнало земные гребни в пустоту, за пределы мира. Покинув пылинку тела, Сва плыл мимо неподвижного солнца. В великом круговом пространстве проступали из тьмы лучи света, собирались в созвездия, мерцали в облаках, каплями дождя сверкали на древесной листве, снежинками таяли на арбатской мостовой. Огромная волна смыла его восхитившийся ум…

Впереди тела бесстрастно летела душа, Сва бежал и удивлялся этому покою. Вдох, выдох, вдох, выдох: «Господи — помилуй! Господи — помилуй!» Исчезли все слова кроме этих двух, и ничего другого не было нужно. Ими он дышал, от них горело лицо, и на глазах выступали крошечные слезинки надежды. Гроза оставалась сзади, медленно ползла вниз по долине. Там сотрясались от вспышек и глухо рокотали чёрно-сизые тучи, а над головой светлел облачный полог, и сквозь него всё шире проступала синева. Было видно, как с западной стороны небеса лучились предвечерним светом, горели пронзённые летучим золотом облака, одним краем светились далёкие каменные вершины.

Когда скалы и небо вновь засияли от солнца, он перешёл на шаг, потом остановился, продолжая вдыхать и выдыхать слова молитвы и отыскивая глазами путь вниз. Из долины к горному хребту устремлялись зелёные всплески лесов, выше виднелись залитые закатным светом травяные склоны. Скалистый отрог плавно спускался туда, где голубела крошечная царапинка ручья.

— Спуск! — осенило Сва. — Только бы успеть дотемна.

Напоследок он обернулся. Ледяным ветром пахнуло в лицо. Гроза затихала, но всё пространство огромного ущелья заполнял торжествующий мрак. Сквозь него окаменевшими криками взлетали к небу горные вершины. Стоило шагнуть в ту сторону, и жизнь навсегда прекратится. Будто вспоминая что-то, Сва содрогнулся. Выдохнул несчастное, любимое имя и перекрестился. А ноги уже несли его вниз.

а. Шелест цветущего луга

Крутой склон был усеян мелкими скалами, прорезан сухими руслами ручьёв. До самой кромки леса стекали и курились под низким солнцем луга. Исчезла тревога. Он прыгал с уступа на уступ, зная, что не упадёт, на бегу глотал теплеющий воздух, сползал по откосам, скользил ногами по осыпям, протискивался между камнями, пока не достиг горного луга. Пробежал с десяток шагов по колено в траве и упал.

Тело сотрясалось в странном плаче без слёз, сквозь хриплое, срывающееся дыхание губы шептали божье имя, а в душе росла мучительная, покаянная радость.

— Испепели мою гордыню! Я не знал пути и всё равно шёл! Хотел понять, а не умереть! Здесь хочу жить, красоту хочу видеть, а не смерть! Прости, прости, прости!

Сва повернулся к небу. Стебли цветушей травы сходились над лицом, сквозь них лился в глаза живительный зелёно-золотой свет. Солнце слало предзакатные лучи.

— Господь моей жизни……………………………………………………………….. ………………………………………………………………………………………………………………………………….………………………………………..………………..….……………………………….………………………………………….……..………..…..….….……………………………………………………………………………………………….

Время текло назад. Детское сердце трепетало в груди, а глаза открывались чуду. Пальцами младенца он касался верхушек трав, слушал тихий шелест, пытался понять смысл цветов. Порхнул серебристый мотылёк, крылышки подсвечивала чистая лазурь. Материнское, близкое солнце наполняло всё тёплым розовеющим светом. Как могла его душа помнить об этой блаженной жизни? От отца и матери, от далёких пращуров? Это их общей памятью, общей верой он верил, сам того не сознавая? Ею искал Бога, ею молился? Первым даром бытия, первым восторгом эта верующая память должна войти и в его ребёнка. И длиться дальше, в потомках…

— Господи! — вскрикнул Сва.

У кромки бескрайнего луга стоял он на коленях, потрясённый, потерявший себя в лучах солнца. Исступлённо кричал, восторгался всем своим прежним, крошечным существом, молился неведомыми словами и не слышал своего голоса:

Отчена…

дасвятимятво…

дапридецартво…

хлебнадажна…

оставинамдолгина…

Богородицедевора…

Богородицедево…

Богородице…

Богоро……

…….……………………………………………………..…………….……………………..……………………………………………………….……………………………………..

Осподипомилосподипомилосподипомиосподипомилосподипомиосподипомилосподипомиосподипомилосподипомиосподипомилосподипомиосподипомилосподипомиосподи…

Дух возвращался, но Сва жаждал безумия, целовал траву, вдыхал её запахи и рыдал, желая навсегда остаться в этом великом изумлении.

— Не знал, никогда, никогда не знал я восторга. Не было его в любви, не было в красоте, не было в мире. Я гибнул, падал. Ты поднял меня словно камень на дороге, и я опять жив………………………………………………………………………………………………………..……………….……………….……………………………………..………………………………….…………..……………Пока Ты хочешь ………………………………………………………..….…………………………………….……………………………………….……….…………….…………………………………….……………………………………….……….……………..…………дыхание Твоё будет во мне…………………..…………………………………….……………………………………….……….………. …………………………………………………………..…..….……………Ты….…………..…………………………………………………..……………………………………. ………………………тишь……………..………….…………………..….…………………………………..……………………………………………….………………………….……………………..……………………….сокровенная……………………………….……………Утеши…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………тель…………………………………………………………………………………………………………………………………………Я искал Тебя, чтобы найти себя. Ты жил во мне, когда я умирал, чтобы я не умер. Дал мне любить, чтобы я познал Твою любовь. Звал меня искать откровение, чтобы открыть мне:

— В начале был восторг!!

Лицо ощутило летучее прикосновение. Потом ещё, ещё. Он увидел лепестки цветка, который наклонился, как живой, целовал в лоб, заглядывал в слепнущие от слёз глаза. Шелестела трава бескрайнего луга, желтоватый венчик колебался от ветра и тихо убеждал: «Живи, как я. Я малый, я божий. Будь мягче — станешь сильнее». По телу разливался жар, Сва лежал на траве и не мог шевельнуться, замер между выдохом и вдохом, между землёй и небом. В безмолвии кончалась вся его прежняя жизнь и зарождалась совсем новая. Он опять был на каменных плитах знакомого с детства храма и молился о себе, о Лю и будущем ребёнке…

Над лесистыми вершинами, над голубой мглой долины с петлистой ниткой дороги, над затихшими в вечерней дымке склонами догорал закат. Долго, зачарованно смотрел Сва в пунцовое властное око уходящего светила и вдруг понял: странствие окончилось. Поднявшись во весь рост лицом к северу, он крикнул изо всех сил, но не услышал голоса:

— Лю! Я возвра-а-а-ща-а-а-юсь!!!

Трава зелёными вихрями разлеталась в стороны. Закинув су-марь за спину, скользил он вниз, словно мальчишка по рыхлому снегу. У кромки леса, где овечьи тропы, расслаиваясь и сливаясь, пересекали край луга, поднялся. Миг постоял, прощально глядя на горные вершины, и побежал к тому месту, где скрылась за склоном увиденная сверху дорога.

На бегу Сва слышал властный, знакомый стук сердца: «Бежать — жить! Жить — бежать!» Упруго отзывались под ногами склоны.

Небо давно стало воздухом, но не кончалось, он продолжал дышать им, мысленно мчался по московским улицам, слышал молитвенный, рокочущий бас и обнимал Лю. Опять все, кого он встретил в жизни и кого любил — их лица, глаза, голоса, — устремились к нему и звали, летели рядом.

В вышине и вокруг меркли отсветы дня, тысячи запахов проникали в грудь. Тропка пересекла травянистую ложбину, повернула вниз, чуть видимой нитью принялась петлять вдоль ручья, забираться на глыбистые всхолмия, расслаиваться на берегах. Сва спустился к воде, сделал несколько жадных глотков, омыл пылающее лицо и ринулся дальше. Почти стемнело, но он не чувствовал страха. Каждый поворот, каждый прыжок всплесками радости отзывались внутри. Он знал, что не собьётся с пути, не споткнётся, не упадет. Нёсся вперёд, и его тело переполнялось неодолимым, блаженным жаром.

Опираясь на крутом спуске о чёрные стволы деревьев, Сва в густых сумерках разглядел тусклый просвет дороги и вовсе не удивился, лишь мысленно перекрестился и спрыгнул с обочины вниз. Глубоко вдохнул имя божье и устремился туда, где в тёмной долине мелькали бисеринки огней. За ними, невообразимо далеко, под северным небом, ему грезился родной живительный простор. Вновь навстречу летело и повсюду отзывалось: «люблю!»

И Сва, не уставая, не переводя дух, бежал во тьме к этому нескончаемому началу…

Начало

ноябрь 2007 — октябрь 2011,

гор. Кан (Нормандия) — Москва

Content

Валерий Байдин
Сва Роман

a. Люблю — живи!

b. Парадняк

c. Лави

d. Нот

e. Дом на Яузе

f. Душа в свободном падении

g. Гнилой флэт

h. Перевёрнутое небо

i. Быть может только Бог быть может

j. Музыка для немногих

k. Знакомство с Одиноким

l. Ад в четыре слога

m. Лю…

n. Happy together

o. Рывок в неизвестность

н. Недогород

м. На зелёном дне

л. В сторожке

к. Деревня Марево и окрестности

и. Песни в темноте

з. Однопутка

ж. Скорый вагон

е. Дальше, дальше

д. Восток на юге

г. Берег безбрежности

в. Спутник

б. Незримые

а. Шелест цветущего луга