Вероника Богданова

Евгений Евтушенко и Белла Ахмадулина. Одна таинственная страсть…

© Богданова В., 2017

© ООО «ТД Алгоритм», 2017

Пролог

– Что это за очередь? Что дают? – поинтересовался Анастас Микоян, заметив какое-то столпотворение на Якиманке.

Пестрая толпа состояла из многочисленных групп по два-три человека. Все они ожесточенно спорили, кричали и веселились.

Судя по доносившимся фамилиям писателей и философов, которые звучали в процессе споров, толпа сплошь состояла из студентов. Очередь змеилась и расширялась, постепенно превращаясь в подобие первомайской демонстрации. Не хватало только широких полотен с лозунгами. Очень не хватало.

– Ничего, это за Евтушенко. Он поэт, – пояснили ему.

На дворе было лето 1955 года. Москва погрузилась в сонное и пыльное ожидание. Чуть больше двух лет назад умер Иосиф Сталин, и многое с тех пор уже изменилось, но до знаменитого доклада Никиты Хрущева на ХХ въезде КПСС было далеко, и ветер свободы пока еще не ворвался в московские окна. И все-таки что-то изменилось. Казалось, что даже воздух в пыльном столичном городе стал другим.

«Жить стало лучше, жить стало веселее, товарищи», – эту фразу произнес Иосиф Сталин в далеком 1935-м году. Спустя двадцать лет ее можно было встретить на плакатах в заводских столовых, в фойе кинотеатров и ресторанов. С тех пор смысл, которым наделяли эти несколько слов, дополнился пока еще едва уловимой иронией. Как ни странно, но именно с того момента, когда эту иронию разрешили, жить действительно стало лучше, а главное – ярче.

Слева направо: поэты Михаил Светлов, Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина, Евгений Евтушенко на вечере поэзии в Политехническом музее. 1964 г.

Огромная толпа перед зданием старинного особняка литературного музея была тому наглядным свидетельством.

Здесь можно было увидеть кого угодно. У самого входа стояло несколько молодых людей в клетчатых пиджаках в обнимку с девушками в невероятно ярких приталенных платьях с пышными юбками. Это были студенты лучших вузов столицы. Те, кого спустя еще несколько лет станут называть стилягами. Они здесь вообще случайно оказались, что и старались показать всем своим видом. Такие люди не должны ждать в общей очереди. Хотя, с другой стороны, где, как не здесь, демонстрировать свои новые вещи. Чуть подальше, в середине очереди, были только что приехавшие из глубинки студенты-первокурсники, шумные студенты актерских вузов… Кого здесь только не было. Единственным, что их объединяло, были молодость и восторг.

Анастас Микоян попросил своего шофера остановить машину. Одно из первых лиц государства с пораженным видом наблюдало за тем, как сотни, хотя нет, похоже, тысячи молодых людей пытаются попасть на концерт какого-то поэта. Впоследствии рассказывали, что Микоян тогда ошеломленно произнес:

– Впервые вижу, чтобы столько людей стояло в очереди не за продуктами, но за поэзией. Начинается новая эпоха, что поделать.

Евгений Евтушенко в тот день стоял за сценой и наблюдал за тем, как наполняется зал. Где-то там сидела его молодая и не в меру талантливая жена Белла Ахмадулина. По большому счету, ему было не важно, насколько она талантлива, но вот то, что она была самой красивой и необычной девушкой из всех, кого ему доводилось видеть, было действительно важно. Сейчас она сидела где-то в самом углу. Казалось, ей скучно. А возможно, и немного досадно, что сейчас все эти люди собрались не ради ее стихов, слишком личных для такого количества народа. Эта мысль успела лишь промелькнуть в голове, когда вдруг на сцене появился концертный администратор и стал говорить привычные, отвратительно банальные вступительные слова.

Евгений Евтушенко читает свои новые стихи на пушкинском вечере поэзии в зале имени Чайковского. 1968 г.

Неожиданно в голове начинающего поэта всплыли строчки из популярного стихотворения Пастернака. Вообще говоря, Евтушенко никогда не любил его стихов. Он их не понимал и всегда удивлялся тому, что ими восхищаются все вокруг. Его футбольный тренер, глава редакции газеты «Советский спорт», в которой он работал вот уже несколько лет, и даже его жена, Белла, – все они восхищались Пастернаком. Сложные и образные стихи казались Евтушенко несовременными, но не сейчас. Неожиданно вспомнившиеся строчки вдруг стали не просто понятными, но даже какими-то родными. С них он и хотел было начать свое выступление, но вовремя вспомнил, что делать этого не стоит. Отношение властей к Пастернаку было пока еще не резко отрицательным, но настороженным. В этот момент администратор наконец объявил его имя, и Евгений Евтушенко пошел на сцену, повторяя про себя те неожиданно вспомнившиеся строки из Бориса Пастернака:

Гул затих. Я вышел на подмостки.

Прислонясь к дверному косяку,

Я ловлю в далеком отголоске,

Что случится на моем веку…

Глава 1

Крик, гудок и выстрел

«Крик ребенка, гудок, выстрел – так началась моя жизнь».

(Евгений Евтушенко)

Евгений Александрович Гангнус появился на свет теплой июльской ночью 1932 года. В до смешного маленьком Нижнеудинске Иркутской области все всех знали, и уж тем более знали всех недавно приехавших сюда геологов. Эти странные студенты-фантазеры, добровольно приехавшие сюда из столицы, вызывали у местных жителей недоумение, опасение и отчаянное любопытство. Самым интересным считался, конечно, Александр Гангнус.

Высокий, худой молодой человек в очках, славящийся своим умением сочинять стихи, выглядел здесь совсем уж странно. Слишком уж он не соответствовал окружающей его обстановке. Впрочем, похоже, именно это несоответствие ему и нравилось. Он умел нравиться и всегда, в любой компании оказывался эпицентром внимания. Этому способствовал не только его интеллигентный вид и странная фамилия, но и патологическая, фатальная удачливость. Казалось, что сама Фортуна ведет его за руку.

Той теплой ночью, когда Александр Гангнус привез свою молодую жену Зинаиду в больницу, удача вновь была на стороне счастливого геолога. Врачи больницы моментально выставили его за порог, оставив ждать новостей на улице. Как и полагается, Александр собирался отправиться в рюмочную, чтобы ждать там вестей, но все обернулось еще лучше. Проходивший мимо начальник станции предложил ему отправиться вместе с ним, чтобы сыграть пару партий в преферанс. Играть молодой геолог любил, но без фанатизма. Он воспринимал карты как способ дополнительного заработка, так как выигрывал практически всегда. Друзья знали об этом его свойстве и предусмотрительно отказывались садиться с ним за карточный стол, да и не хорошо оставлять друзей без их законной зарплаты. А вот пропустить пару партий с незнакомым человеком, да еще и начальником станции, вполне можно было себе позволить.

Был уже поздний вечер, когда они всей толпой вломились в кабинет начальника станции. Всего их набралось человек пять. Помимо Александра и самого начальника с ними увязалось еще несколько человек. Все из числа подчиненных грузного и пожилого начальника станции, имя которого затерялось в архивах истории.

В карты не может везти всегда, рано или поздно Фортуна утрачивает интерес даже к самым любимым своим героям, но казалось, что на Александра этот закон не распространяется. То ли шулер, то ли дьявол. Именно таким представлялся он своим новым знакомым. За весь вечер он проиграл лишь пару раз. Не в меру азартный начальник станции уже давно проиграл все свои личные деньги и даже памятные часы, подаренные ему за хорошую службу. В ход пошли деньги общественные, но и они вскоре должны были закончиться.

Туман за окном медленно рассеивался, и начинали проступать смутные очертания деревьев. Воздух в маленькой комнате был буквально отравлен едким запахом табака. За несколько часов напряженной игры они выкурили пару пачек дешевых папирос.

Теперь за игрой остались лишь Александр и начальник станции. Все остальные лишь молча наблюдали за ходом игры. Кто-то уже спал, привалившись к стене, а один человек безмолвно стоял у стены и, глядя на карты молодого геолога, нервно мял в руках пачку сигарет. Его вполне можно было бы обвинить в том, что он подсказывает начальству, если бы Гангнус при этом не выигрывал, раз за разом вдвое увеличивая свой выигрыш.

– Пойдемте, подышим свежим воздухом, товарищ Гангнус, – проронил вдруг этот безмолвный наблюдатель.

Александр вдруг резко изменился в лице и хмуро кивнул. Выйдя на улицу и окунувшись в зыбкий северный туман, Александр слушал то, что ему говорят. Он и сам понимал, что этот вечер станет роковым для кого-то из их компании. Либо застрелят его, либо застрелится сам начальник станции. Выигрыш сплошь состоял из государственных денег, за которые потом просто невозможно будет отчитаться.

Евгений Евтушенко с мамой Зинаидой Ермолаевной, бабушкой Марией Иосифовной и прабабушкой Марией Михайловной. Дача, Клязьма, 1935 г.

Выслушав все наставления, Александр вернулся за игру. Теперь в комнате были лишь он, начальник станции и пара храпевших в углу людей.

– Я понимаю, что здесь не все деньги ваши, давайте я заберу только личные средства, а казенные трогать не буду, – предложил он.

Начальник станции затих на короткое время. На лице его отразилась трудная работа мысли и совести.

– Нет, товарищ Гангнус, если вы оставите деньги, вы отберете у меня нечто поважнее. Честь, офицерскую честь вы заберете, – пояснил он чуть более тихим, чем следовало, тоном. – Последняя партия. – Это он произнес так громко, что даже пара храпевших в углу людей вздрогнули.

Александр кивнул и открыл разложенные перед ним карты. Сумма очков была минимальной, он попросту не мог выиграть. Решив не испытывать судьбу, Гангнус остановился на четырнадцати.

– По правилам вы должны взять еще одну карту, – тихо, но весьма решительно произнес начальник станции. Тон его был таким, что Гангнус не решился спорить. Сейчас их цели в игре совпадали. Оба они хотели лишь одного: чтобы Александр наконец проиграл. На кону сейчас было больше, чем все. Чья-то жизнь.

Гангнус взял еще одну карту, и теперь ахнули все, кто наблюдал за игрой. Молодой человек в очередной раз собрал двадцать одно очко. Начальник станции проиграл последние свои деньги. Нужно было что-то сказать, о чем-то договориться и как-то успокоить этого немолодого и слишком азартного человека, но все карты спутала ворвавшаяся в комнату медсестра. Он бежала сюда пару километров лишь для того, чтобы сообщить об успешных родах его жены. У Александра родился сын.

Молодой геолог лихорадочно кивнул и понесся по коридору. Когда они уже почти добрались до выхода, послышался хлопок, заглушенный гудком проезжавшего мимо поезда.

В этот вечер начальник станции Нижнеудинск застрелился, а на свет появился мальчик, будущий поэт, которого назвали Евгением.

«Отец никого не расстреливал, но его самого могли арестовать в любой день и расстрелять: он был сыном врага народа. Почему же он думал о самоубийстве, когда убийство ходило вокруг него? Может быть, он всю жизнь переживал самоубийство начальника станции, ибо сам не раз был близок к такому уходу и понимал, как страшно принять это непоправимое решение? А может быть, именно самоубийство начальника станции спасло его от собственного?»

(Евгений Евтушенко)

Впоследствии эта история рассказывалась такое количество раз, что постепенно утратила все черты реалистичности, превратившись в легенду. Как утверждал потом сам поэт, точным и правдивым в ней остались лишь гудок, выстрел и крик младенца, а также главный совет отца: никогда не играть в карты. Сам Александр Гангнус с тех пор так ни разу и не сел за ломберный столик, а впоследствии запретил это делать и Евгению. Проиграть, по его словам, было совсем не так страшно, как выиграть. Ведь, получая деньги, ты всегда теряешь нечто большее. Выигрывая у друзей, ты теряешь их, а выигрывая у людей незнакомых, ты ненароком можешь убить.

«Отец рассказал мне историю моего рождения, когда мне было тоже двадцать два года и я тоже ночи напролет играл в карты на деньги – в очко, покер, преферанс, кинг, даже в „веришь не веришь“, и мне тоже чертовски везло. С тех пор я никогда не играю в карты на деньги».

(Евгений Евтушенко)

Детство будущего поэта прошло на железнодорожной станции с поэтическим названием Зима в двух сотнях километров от Иркутска. Здесь жила бабушка Евгения, мать Зинаиды. В большом бревенчатом доме никогда не было особенных проблем с едой и одеждой, но вот от недостатка внимания родителей Евгений действительно страдал. Александр и Зинаида искренне пытались быть хорошими родителями, но вот друг с другом они уживаться больше не могли.

Однажды, собирая мужа в командировку, Зинаида нашла в его чемодане упаковку чулок, предназначавшихся не ей. О чем-то подобном она подозревала и раньше, но эта находка стала последней каплей. Когда Александр вернулся домой, на пороге он нашел чемодан со своими вещами и упаковку чулок, лежащую поверх громоздкого багажа. Он все понял и ушел. Уехал в командировку, надеясь помириться по приезде, но этого не произошло. Есть вещи, которые человеку не под силу простить, у каждого это нечто свое. Кто-то не может простить предательство, кто-то кражу, а кто-то измену. Так или иначе, у любого человека есть точка невозврата, и Александр, сам того не заметив, купив эти чулки, переступил невидимую черту. Их с Зинаидой брак распался, хотя даже спустя много лет они продолжали поддерживать ради сына подобие дружбы.

Вскоре после рождения сына Александр и Зинаида вернулись в Москву, но сначала развод родителей, а затем и война внесли свои коррективы. Зинаида обладала красивым и звучным голосом, поэтому в самом начале войны она отправилась вместе с актерской труппой выступать перед солдатами. Впоследствии она часто вспоминала, что никогда у нее не было более благодарных слушателей, чем солдаты, которые слушали ее перед тем, как отправиться в бой. В те моменты казалось, что даже природа затихала, чтобы получше расслышать каждую ноту.

Евгений Евтушенко на станции Зима.

Я знал, что мне дадут ответы дружно на все и «как?», и «что?», и «почему?», но получилось вдруг, что стало нужно давать ответы эти самому.

(Евгений Евтушенко, «Станция Зима»)

Евгений тем временем был у бабушки в эвакуации. Здесь, на станции Зима, он и отправился в школу. Учеба ему давалась легко, ну а иметь пятерку по поведению было даже как-то… стыдно. Впрочем, проблемы с поведением начались чуть позже. В первом классе Евгений был круглым отличником, а вот в третьем уже нет.

Все изменилось в день, когда учительница физкультуры неожиданно подозвала лучшего друга ученика третьего класса Евгения Гангнуса к себе.

– Твой отец сейчас сражается на фронте, его в любой момент могут убить немцы, а ты дружишь с таким вот немцем, как тебе не стыдно?! – сказала женщина.

Мальчик не понял, почему его лучшего друга Женю Гангнуса обозвали немцем, но дома родители объяснили. Учительница физкультуры продолжала издеваться над неблагозвучной фамилией Гангнус, чем доводила будущего поэта до истерики.

Узнав о произошедшем, бабушка Евгения Мария Иосифовна немедленно побежала в школу. Обидчицу она обнаружила в учительской, сидящей на небольшой кушетке под портретами Карла Маркса и Фридриха Энгельса.

– Вы что же, считаете, что ваши Маркс и Энгельс узбеками были?! – дрожащим от возмущения голосом воскликнула она.

Ссора эта превратилась в цунами местного масштаба. Орущих друг на друга женщин смог разнять лишь директор школы. Конечно, учительница физкультуры была не права, но… А если вспомнить тот факт, что ее муж в этот момент умирал в военном госпитале от пули, которую он получил, сражаясь с немцами? Кто в этом был виноват? Можно было бы найти тысячу ответов на этот вопрос, но для этой женщины виноваты были немцы, то есть и Женя Гангнус тоже.

Мария Иосифовна еще долго кипела от возмущения, пересказывая подробности той ссоры. Впрочем, именно благодаря этому эпизоду стало понятно, что фамилия отца может принести мальчику еще много серьезных проблем. Понимая это, женщина отправилась в паспортный стол и добилась разрешения изменить фамилию мальчика, а заодно и год рождения. Цифру «1932» исправили на «1933». Жене предстоял переезд в Москву из эвакуации, а если бы ему к тому моменту было двенадцать лет, нужно было бы делать специальное разрешение, а вот одиннадцатилетний ребенок имел право вернуться из эвакуации безо всяких документов.

Глава 2

В Москве

17 июля 1944 года по Москве должен был пройти марш пленных немцев. Женя Евтушенко вот уже несколько недель, как вернулся из эвакуации. Родители его были на фронте, а Женя жил в семье отца. Воспитанием мальчика занялась сестра Александра Ирина Рудольфовна Козинцева. Эта стройная и смелая женщина в строгих очках в роговой оправе казалась мальчику воплощением всего важного и почему-то запрещенного.

«Я увидел их около Проспекта Мира. Минут пятнадцать от Рижского вокзала. Любопытно было на них посмотреть, да и они, как я потом заметил, нас всех тоже с любопытством разглядывали. По большому счету, их вели ведь не только, чтобы нам показать, но и наоборот. Эти солдаты три года слушали немецкое радио, которое толдычило, что Москва давно разрушена, а тут они увидели город, чистый летний город, в котором даже не было заметно последствий четырех лет войны.

Москва тогда была почти пустой. Мы вернулись из эвакуации в 1943-м, но и к 1944-му еще не все вернулись. В тот день все на улицу высыпали. Сначала показались военачальники. Их немного было. За ними шли обычные солдаты, офицеры. Все тощие, уставшие, в каких-то лохмотьях, многие были даже босиком. Охраны было немного, все немцы были поразительно дисциплинированы, шли нога в ногу, не шумели, не пытались бежать. Иногда кто-то падал, правда. Колонна была гигантской. Они оставляли за собой грязные разводы, мусор, поэтому сразу за маршем шли поливальные машины».

(Евгений Николаевич Бондарев)

Тем июльским днем Женя Евтушенко привычно слонялся по московским улицам, пока не заметил какие-то мрачные приготовления на одной из них. Людей везде было как-то слишком много. В основном женщины и дети. Оно и понятно: исход войны был уже определен, но все мужское население страны по-прежнему сражалось на фронте.

«Парад побежденных». Немецкие военнопленные на улицах Москвы. 1944 г.

Сейчас на улицах появились мужчины в форме. Они выглядели напряженными и сосредоточенными. Все они таскали какие-то балки, пытаясь соорудить самодельное ограждение.

– Их сейчас убивать будут… – крикнул один из людей в форме.

Уже другой парень несколькими минутами позже пояснил Жене смысл брошенной фразы. Сейчас по улицам поведут пленных немцев. Практически у каждой женщины здесь муж, отец или брат умерли на войне, сражаясь с немцами. Именно эти пленные виноваты в смерти их близких. Сейчас их должны были начать убивать.

Неожиданно вспомнилась учительница физкультуры, которая считала, что в смерти ее мужа виноват ученик по фамилии Гангнус, просто потому что он немец. Мы никогда не мстим тем, кто виновен в наших трагедиях, мы мстим тем, кто попался под руку… Это понимали все: и военные, и собравшиеся здесь женщины, и третьеклассник Женя Евтушенко.

Впереди показалась толпа, справа и слева охраняемая советскими солдатами. Первыми в колонне шли генералы. Их гордые и мрачные лица были воплощением холодного смирения перед судьбой. Чисто теоретически их еще можно было возненавидеть, хотя и получалось с трудом. Как и тысячи школьников, Женя Евтушенко каждый день слушал радиосводки с фронта, знал наизусть стихи и лозунги, совершенно искренне ненавидел всех немцев, потому что они были повинны в смерти тысяч советских солдат. Но тогда ведь речь шла о каких-то абстрактных немцах, а сейчас по московским улицам вышагивали настоящие, живые немцы с изможденными и уставшими лицами. Их не получалось ненавидеть.

За рядами военачальников показались обычные немецкие солдаты. Они еле держались на ногах от голода и усталости, многих лихорадило Видны были только лица. Вдруг один из солдат, шагавший в конце ряда, начал падать. Женщина по правую руку от Жени Евтушенко начала расталкивать все оцепление, требуя пропустить ее. Спорить с ней никто не решился. Все понимали: сейчас она первой кинет в кого-нибудь камень, а потом последуют остальные. Эту колонну сейчас буквально растерзают, и ни сотня, ни тысяча конвоиров от этого не спасут…

Вдруг женщина подхватила падающего солдата и стала поспешно засовывать в карман формы кусок серого, испеченного из дикой смеси отрубей и гороха, хлеба. Вслед за ней остальные женщины тоже бросились засовывать в карманы падающих от голода изможденных немецких солдат куски хлеба и смальца.

Сцена этого шествия пленных немцев навсегда отпечаталась в памяти будущего поэта. В каждом или почти каждом интервью он вспоминал эту сцену, всякий раз дополняя ее новыми подробностями, но всегда заканчивая только фразой:

Это были уже не враги.

Это были люди.

* * *

В сентябре 1944 года Женя Евтушенко пошел в четвертый класс. Мама его вернулась с фронта лишь спустя пару месяцев после начала учебного года. По большому счету Женя оказался предоставлен самому себе, и это положение не могло не радовать.

В эти счастливые дни он впервые попытался написать свои первые стихотворные строчки. Что-то из этих первых и наивных попыток звучало совсем уж отвратительно, что-то попросту забылось, но было четверостишие, отчего-то плотно засевшее в памяти поэта. Пожелтевший лист, на котором оно было записано, давно выкинули.

Я проснулся рано-рано

и стал думать – кем мне быть.

Захотел я стать пиратом,

грабить корабли.

Жажда приключений уже тогда путала ученику четвертого класса все карты. Учился он по-прежнему хорошо, но упоительные приключения, которые таили в себе бесконечные московские улочки, так и манили его.

Евгений Евтушенко в детстве. 1940-е гг.

В ноябре с фронта вернулась мама Евгения Зинаида Ермолаевна Евтушенко. Он даже не узнал ее поначалу, так она изменилась. Она так похудела, что казалась почти бесплотной, а вместо гривы красивых и вьющихся волос на голове у нее была шапка иссиня-черных волос, оказавшаяся плохо скроенным париком. Под ним скрывалась обритая наголо голова. Тиф и вши… Фронтовые условия не только внешне изменили эту хрупкую женщину, но и надломили ее.

Четвероклассник Женя Евтушенко прибежал в школу одним из первых. Небывалое для него дело. Обычно он норовил опоздать, а лучше и вовсе прогулять уроки. Всему классу он объявил о том, что к нему приехала мама. Друзья постоянно донимали его расспросами о том, где его мама и почему он целыми днями предоставлен сам себе. Если он сирота, то должен жить в детском доме…

Эти расспросы, по большому счету являющиеся повторением разговоров взрослых, сильно обижали мальчика. А уж скептическое выражение лиц, появлявшееся в тот момент, когда он говорил, что его мать певица, обижало вдвойне. Сейчас он, наконец, мог смело опровергнуть все слухи и досужие домыслы. Теперь ему все завидовали, но продолжалось это недолго.

Вернувшись с фронта, Зинаида Ермолаевна очень долго не могла найти работу. Конечно, свободных трудовых мест было полно, но все это было не достойно… Выступая перед солдатами в дождь и снег, понимая, что ее голос и ее песня могут стать последним хорошим воспоминанием в жизни солдат, она отдавала всю себя этой работе. В конечном счете ее голос не выдержал. Она больше не могла петь, а безголосые певицы почему-то никому не были нужны. Лишь спустя пару месяцев она устроилась на работу, но куда, так и не сказала. Донесли добрые одноклассники. Кто-то увидел эту хрупкую женщину в фойе кинотеатра «Форум». Здесь она вместе с небольшим оркестром должна была встречать гостей, распевая патриотические песенки, которые почему-то никто не хотел слушать. Недостойная и непочетная работа, так сочли «добрые» одноклассники.

Это был май 1945 года. Город праздновал великую победу, на каждом углу можно было встретить компании ликующих от счастья людей. Повсюду устраивались открытые сцены, наспех сколоченные из досок. Отовсюду слышались пронизанные всеобщим ликованием знакомые строки из песен военных лет.

Серое, немного громоздкое здание на Садовой-Сухаревской улице не стало исключением. Уже на подходе к нему стали все чаще встречаться группы счастливых и чересчур веселых людей.

Зинаида Ермолаевна тихо пела в микрофон в фойе кинотеатра. Увидев это до слез печальное зрелище, Женя еще долго не решался подойти поближе к сцене. Он так и стоял, спрятавшись за колонной, и наблюдал за тем, как развеселые компании проходят мимо небольшого оркестра при входе. Мама все-таки заметила его и попросила оркестр чуть пораньше отпустить ее. Будущий поэт помог матери собраться и лихо подхватил большую сумку с концертными костюмами и париками.

– Я ведь хорошо пела, правда? – без конца вопрошала хрупкая женщина всю дорогу. И каждый раз Женя хмуро кивал ей в ответ.

* * *

Чтобы избежать насмешек одноклассников или попросту от неизбывного желания свободы, ученик уже пятого класса Евгений Евтушенко стал безбожно прогуливать школу. Он честно приходил в школу к первому уроку, но уже через пятнадцать минут сбегал через открытое окно в туалете на первом этаже.

Учеба ему давалась по-прежнему легко, но стали появляться предметы, в которых Евтушенко ни черта не смыслил. Физика, химия и вскоре даже любимая математика. Учителя жаловались на него и без конца грозились вызвать родителей. В восьмой класс он так и не смог перейти, будущего поэта оставили на второй год. Ученик по фамилии Евтушенко портил всю статистику школы.

Москва 1950-х гг.

Уже на следующий год к ним в школу приехал человек с патриотической лекцией, разъясняющей смысл знаменитого доклада Жданова. Пытливый и не в меру начитанный ученик седьмого класса Евтушенко заметил, что пара строк из этого доклада слово в слово повторяют статью из литературной энциклопедии. Будущий поэт тут же поднял руку вверх и сообщил докладчику об этом. Воцарилась мертвая тишина. Все замерли в ожидании чего-то ужасного, что непременно должно было последовать за таким выступлением.

«…выручил наш десятиклассник, школьный комсомольский вожак Дима Калинский – единственный в школе, кто позволял себе носить длинную, хотя и умеренно, прическу и элегантный, хотя и неброский, галстук.

– Мне кажется, Женя, ты нездоров, – сказал он, ласково приложив к моему лбу ладонь. – У тебя явно высокая температура… Ребята, проводите Женю домой…»

(Евгений Евтушенко)

Без внимания такая выходка остаться не могла. Кое-как ученика по фамилии Евтушенко перетащили из седьмого класса в восьмой, а затем попросту вытурили его в только что открывшуюся школу № 607. Тогда еще не было понятия «коррекционная школа», но общеобразовательное учреждение № 607 в Марьиной Роще было как раз такой школой, предназначенной для обучения неблагополучных подростков.

Поначалу казалось, что перевод в эту школу – крест на будущем, но оказалось, что все вовсе не так ужасно. Это была самая обычная школа с обычными детьми. Директором здесь служил бывший фронтовик Исаак Борисович Пирятинский. Он славился своей патологической честностью и добродушным нравом. Конечно, провинившиеся ученики получали по заслугам, но и по-другому было нельзя. Дети шалят, а за шалости нужно расплачиваться.

«Ему нравились мои стихи, и на наши прогулы он смотрел сквозь пальцы. Словом, такого прекрасного директора мы даже не заслуживали».

(Евгений Евтушенко)

Будущий поэт продолжал и здесь иногда прогуливать, но делать это он стал значительно реже. Если физику ему так и не удалось освоить, то вот по всем остальным предметам он оценки выправил. Помог ему в этом недавно вернувшийся из ссылки дедушка, отец Александра Гангнуса Рудольф.

Аттестат зрелости будущему поэту получить было не суждено. Иногда даже самые хорошие оценки не способны исправить намерений судьбы. Придя однажды утром в школу, Евгений сразу понял, что случилось нечто экстраординарное. В коридорах никто не шумел, все лишь тихо переговаривались и почему-то с опаской косились на Евтушенко.

Оказалось, что этой ночью кто-то из учеников выкрал и сжег классный журнал, а когда злоумышленника засек школьный сторож, ученик вдобавок ко всему ударил несчастного по голове. Евтушенко считался одним из самых отъявленных хулиганов, да к тому же еще накануне получил пару двоек. Вполне достаточное основание для подозрений.

Вечером того дня директор собрал всех подозреваемых учеников во дворе и попросил признаться в содеянном. Никто не проронил ни слова. В конце концов, мужчина не выдержал и начал орать на Евтушенко. Евгений не признавался. Если кражу и поджог классного журнала вполне можно было бы простить, то вот удар сторожа по голове и абсолютное нежелание признавать свою вину окончательно вывели из себя директора. Ученика по фамилии Евтушенко выгнали из школы с так называемым «волчьим билетом», плохой характеристикой из школы, с которой теперь можно было навсегда забыть о поступлении в институт, хорошей работе и, в конце концов, благополучной жизни.

«Директор думал, что это я свои двойки сжег. Он попросил меня извиниться перед всем классом. Он назвал меня трусом, когда я отказался это признать, и исключил из школы. Это было сталинское время, 48-й год».

(Евгений Евтушенко)

Целыми днями теперь Евгений Евтушенко слонялся по улицам, играл с дворовыми ребятами в футбол и писал стихи. Зинаида Ермолаевна могла стерпеть все, но только не последнее. Увлеченность сына поэзией она не понимала. Более того, это пугало немолодую и навсегда перепуганную ужасами сталинских репрессий женщину. Творчество – это не только ненадежное и безденежное занятие, это еще и очень опасно. Лучше уж водку пить, в конце концов…

Мать поэта Зинаида Ермолаевна Евтушенко. 1930 г.

«Один мой одноклассник по кличке Пряха, впоследствии ставший членом-корреспондентом Академии наук, сказал после нескольких глотков теплой водки из бумажного стаканчика:

– Ребята, я хочу у Жени, у Исак Брисыча и у всех вас попросить прощения. Это я тогда сжег классные журналы…

Все так и застыли.

– Но почему ты это сделал? – вырвалось у Исака Брисыча. – Ты же был всегда круглым отличником!

– Я первый раз в жизни получил пятерку с минусом, – виновато, но в то же время как бы оправдательно пожал плечами Пряха. – А я к минусам не привык…»

(Евгений Евтушенко)

На помощь пришел отец Евгения. Александр предложил сыну отправиться вместе с ним в геолого-разведывательную экспедицию в Казахстан. Это обещало превратиться в незабываемое приключение – так чего, собственно говоря, и было желать? Евгений, ни минуты не сомневаясь, согласился на авантюру, и отец написал ему рекомендацию. Через месяц Евгений вместе с отцом прибыл в бескрайние степи Казахстана. Еще в поезде отец предупредил его:

– Если хочешь, чтобы тебя уважали, никто не должен знать, что я твой отец.

Евгений серьезно кивнул и с тех пор больше не обращался к отцу иначе как по имени и фамилии.

В Казахстане ему вверили отряд, состоящий из пятнадцати человек. Это были уголовники, отбывающие здесь свой срок за нетяжелые преступления. Они жили на всем готовом и даже получали кое-какую зарплату, поэтому никому даже в голову не приходило бежать отсюда. Правда, и работать никто не хотел. Все эти взрослые, видевшие в своей жизни все мужчины жили по принципу: солдат спит, а служба идет. Пара недель ушли на то, чтобы освоиться здесь. Вопреки всем домыслам и пересудам, Евгению все-таки удалось завоевать уважение у своего отряда, и они стали выполнять норму.

Немилосердное солнце, тяжелый труд и отряд уголовников быстро заставили повзрослеть. За несколько месяцев в Казахстане он изменился настолько, что родная мать в буквальном смысле поначалу не узнала его, а когда они сели в автобус и Евгений начал с ней делиться впечатлениями, женщина тихо заплакала. Евгений осекся и вдруг понял, что отвык говорить литературным языком. Его речь теперь была наполнена нецензурной лексикой, которую он привык использовать в качестве связующих артиклей. Чтобы понятнее и доходчивее было.

«На самом деле я потом еще очень долго пытался искоренить в себе привычку материться, но удалось побороть ее лишь спустя много лет. Последний удар по дурной привычке нанес Париж. Когда попал туда первый раз, там еще можно было застать русских эмигрантов-дворян, работающих таксистами. Однажды мы ехали с женой в машине, что-то оживленно обсуждая, я был несдержан, и вдруг водитель полуобернулся и сказал мне на чистом языке: „Молодой человек, хочу вас предупредить, что я петербуржец и хорошо понимаю язык. Скажите, пожалуйста, если у вас были интимные отношения с матерью этой очаровательной дамы, зачем ставить ее в известность – это как-то не по-джентльменски“. Его замечание сразило меня наповал и… окончательно излечило от сквернословия».

(Евгений Евтушенко)

Зинаида Ермолаевна искренне надеялась на то, что солнце Казахстана сможет выжечь желание сына посвятить себя литературе, но все обернулось иначе. Как только они переступили порог квартиры, Евгений гордо выложил на стол стопку заработанных денег. Их вполне могло хватить на ремонт, в котором их квартира отчаянно нуждалась последние лет пятнадцать. На робкое предложение матери Евгений отреагировал весьма категорично:

– На эти деньги я куплю пишущую машинку, а уже потом эта машинка сделает нам ремонт, – заявил будущий поэт.

Впрочем, по возвращении в положении Евтушенко мало что изменилось. Он все так же целыми днями играл в футбол, писал стихи и шатался по лицам. Ни цели, ни денег, ни надежд, только весьма отчетливо вырисовывающаяся перспектива загреметь в тюрьму по статье о тунеядстве.

«Я всегда любил футбол. Я был очень способным вратарем. И мало кто знает, но меня даже брали в дубль „Динамо“ – после того как я взял три пенальти, играя за команду мальчиков „Буревестник“. Почему я написал книгу о футболе? Тогда был совсем другой футбол! Тогда свобода существовала только в личной жизни по ночам, в поэзии и на футбольном поле. И были замечательные футболисты. Сейчас же футболисты – больше бизнесмены. И они даже потеряли чувство того, что футбол – это настоящая игра и в ней должно быть что-то такое чистое и детское».

(Евгений Евтушенко)

За экспедицией в Казахстан последовал год работы на Алтае. О том времени Евгений Александрович всегда вспоминал с большой теплотой и любовью. Барнаул, Змеиногорск и еще не один десяток городов пришлось ему посетить в то время. Красивые и спокойные места ему нравились, но мечты о литературной карьере не покидали его. Наконец спустя довольно продолжительное время ему удалось добиться удовлетворительной характеристики от начальства, что хоть как-то должно было очистить его репутацию от «волчьего паспорта» из 607-й школы.

Евгений Евтушенко (вверху) с товарищами по студенческой баскетбольной команде. 1948 г.

Вернувшись в Москву, Евгений начал осаждать редакции всех газет и журналов. Везде его не воспринимали всерьез. Впрочем, однажды его стихи все-таки заметили и пригласили на собеседование. Когда на встречу с сотрудником редакции пришел автор проникновенных строк о войне, сотрудник оторопел. Он ожидал увидеть убеленного сединами фронтовика, а не семнадцатилетнего мальчишку. В печать стихи Евтушенко не взяли, но уверенности эта встреча Евгению поприбавила.

Однажды он решил зайти в редакцию любимой им газеты «Советский спорт». Газету эту будущий поэт любил, а помимо спорта в ней была и литературная страничка. Какая в конце концов разница, о чем писать стихи? Если нужно о спорте, то можно и о спорте.

Редакция газеты располагалась в огромной полуподвальной комнате на Дзержинке. Оттуда доносились ожесточенные звуки работающих пишущих машинок, и уже на подходе к ней воздух сгущался и приобретал белесый от табачного дыма оттенок.

Евгений Евтушенко смело вошел внутрь редакции и поинтересовался, где он может найти главу поэтического отдела. Навстречу ему вышел грузный мужчина, которого звали Николай Александрович Тарасов. Он пробежал глазами по паре стихов из стопки свежеотпечатанных листов, которые протягивал ему будущий поэт, и удовлетворенно кивнул. Одно из стихотворений привлекло особое внимание, и Тарасов начал читать его вслух.

– Будет писать? – поинтересовался он у сотрудников, когда закончил читать стихотворение.

Кто-то из сотрудников редакции утвердительно кивнул, скорее из желания подбодрить молодого человек, чем из искреннего интереса. Этого оказалось достаточно для того, чтобы определить всю дальнейшую карьеру юного дарования.

– А вот это подойдет для печати, – уже совсем другим тоном сообщил Тарасов, вчитываясь в строки. Он тут же подозвал кого-то и сунул появившейся в дверях женщине листок. «В печать», – коротко приказал он.

Уже на следующий день во всех газетных киосках страны появился выпуск газеты «Советский спорт» со стихотворением никому пока не известного Евгения Евтушенко. Не веря своему счастью, Евгений Александрович побежал к киоску и попросил у продавца все имеющиеся выпуски газеты. Получив штук шестьдесят экземпляров, он встал посередине улицы и стал раздавать выпуски всем прохожим, громко декламируя свое стихотворение.

За печать в газете ему полагался гонорар, который составил чуть ли не половину месячной зарплаты матери Евгения, к тому моменту окончательно оставившей певческую карьеру и превратившейся в концертного администратора.

Первый гонорар обязательно нужно пропить, об этом Евгению сообщил его лучший друг. Эта традиция понравилась Евгению, и он предложил другу составить компанию в этом «нелегком» деле.

Пригласив двух знакомых девушек, они отправились в единственный известный им ресторан. Немного провинциальный интерьер с гротескной лепниной, дорогими скатертями и неприветливой официанткой казался им чем-то совершенно удивительным и кинематографичным. Увидев в меню позицию «Сухое вино», Евгений Александрович тут же заказал его. В те годы популярно было сухое ситро, порошок, который требовалось развести водой, чтобы получился лимонад. Им почему-то казалось, что сухое вино должно быть чем-то таким же. Увидев, что вместо порошка им несут графин с бордовой жидкостью, Евгений Александрович со всей важностью в голосе поинтересовался:

– Простите, но я заказывал сухое вино…

– Сухое закончилось, есть только мокрое, – усмехнулась официантка.

Так или иначе, гонорар удалось пропить в рекордно короткие сроки, с этой задачей справились даже слишком быстро.

Николай Тарасов и его лучший друг, шахматист Владимир Барлас, взялись за воспитание и образование подающего большие надежды Евгения Евтушенко. Ученик попался сообразительный и одаренный. Он легко и просто писал стихи на любую тематику. Футбол, хоккей, бокс… Какая разница? Хотя про футбол, конечно, было интереснее.

«Кирсанов однажды сказал мне: „Вы думали, наверно, что мне понравятся ваши стихи, потому что они похожи на мои? – спросил он. – Но именно поэтому они мне и не нравятся. Я, старый формалист, говорю вам: бросьте формализм. У поэта должно быть одно непременное качество: он может быть простой или усложненный, но он должен быть необходим людям… Настоящая поэзия – это не бессмысленно мчащийся по замкнутому кругу автомобиль, а автомобиль “скорой помощи”, который несется, чтобы кого-то спасти…“»

(Евгений Евтушенко)

Иногда случалось так, что забывали добавить пару строк про Сталина, тогда Николай Александрович дописывал их самостоятельно. Впрочем, способный ученик быстро навострился делать это самостоятельно. Евгений Александрович называл эту работу своей поэтической школой. Здесь он оттачивал мастерство, изучал творчество самых модных и современных поэтов, искал свой собственный стиль.

Владимир Яковлевич Барлас (1920–1982) – шахматист, писатель, литературный критик.

«Он жил непримиримо и страстно, и это было прекрасно, как постоянное преодоление смерти».

(Евгений Пастернак о Владимире Барласе)

В 1952 году случилось знаковое для Евгения Евтушенко событие. Его поэтический сборник «Разведчики грядущего» одобрили к печати. Это обстоятельство послужило достаточным основанием для того, чтобы принять его одновременно и в Союз писателей, и в Литературный институт. После того как краткая эйфория первого успеха сошла на нет, осталось лишь острое чувство разочарования в написанном. Книгу все хвалили, но сам автор был ею недоволен.

«Кому может быть дело до красивых рифм и броских образов, если они являются только завитушками вокруг пустоты? Что стоят все формальные поиски, если из средства они перерастают в самоцель?»

(Евгений Евтушенко)

Прав был Владимир Барлас, который с первого дня знакомства с Евтушенко донимал его вопросами о гражданской позиции. Шахматист считал, что советский поэт не имеет права быть просто мастером рифм и образов, это не самое трудное ремесло. Нужно знать – для кого ты пишешь? что ты хочешь сказать людям?

Все эти вопросы сыпались на Евтушенко с пятнадцати лет, но лишь сейчас до него стал доходить смысл всего того, что пытался ему втолковать Барлас.

Включение в Союз писателей предполагало посещение собраний, на которых обсуждались новые произведения. На первом же собрании молодой поэт во всеуслышанье заявил о себе. Тогда обсуждали новые стихи какого-то маститого, убеленного сединами поэта. В звучащих сейчас строках Евтушенко услышал строчки из Пастернака, которые так любил цитировать Тарасов. Именно об этом и объявил юный поэт, процитировав сначала Пастернака, а потом и «новые» стихи поэта. Различия в строках были минимальными. Все снисходительно посмеялись над этим и даже похвалили его за внимательность.

Кто может себе позволить подобное? Вот так, на первом же собрании начать критиковать маститого поэта? Либо сумасшедший, либо человек, которому нечего бояться. На первого Евтушенко был не похож совершенно, значит, его кто-то поддерживает, кто-то чрезвычайно важный… На тот момент в стране был только один человек, чья поддержка могла дать индульгенцию на все, – Иосиф Сталин. Все посчитали Евгения Евтушенко ставленником вождя народов. Ну а сам поэт всегда отлично умел блефовать, это умение досталось ему от отца.

В марте 1953 года случилось еще одно потрясшее Евгения Александровича событие. На сей раз это событие было мирового масштаба. Умер Иосиф Сталин. О том, что будет дальше, тогда еще не задумывались обычные люди. В тот момент всех волновало лишь одно: вся страна хотела посетить похороны вождя народов. Зинаида Ермолаевна идти не решилась, а вот Евгений Александрович пропустить такого не мог.

«Транспорт никакой не ходил, и мы с моим двоюродным братом Деней отправились туда пешком. Из Долгопрудного шли прямо в центр. Давка была, конечно, колоссальной. Ощущение от всего этого было, конечно, очень тяжелым. Люди скорбели, плакали, совершенно не представляли, что будет дальше. Всем хотелось пройти за оцепление, но пускали далеко не всех. Леня был военным летчиком и пошел в форме. Здесь ему, конечно, повезло. Он тут же встретил каких-то знакомых и его пропустили в самую гущу толпы, а меня – нет. Только потом узнал, что мне на самом деле повезло. Дальше уже толпа была такой плотности, что люди буквально давили друг друга. Жертв было довольно много».

(Евгений Николаевич Бандарев)

«Самая давка была на Трубной. Мы тогда жили на Садово-Сухаревской и я втайне от няни пошла туда. Дошла почти до Каретного ряда, но там уже было оцепление, которое охраняла конная милиция. Помню, что один из солдат подошел ко мне и чуть не ударил, отгоняя от заграждения, а потом еще крикнул:

– Он тебе что, отец родной?

А я тогда гордо ответила:

– Больше!

Солдат разозлился и прогнал меня. Велел идти домой к родителям…»

(Инна Петровна Сопруненко)

Кадр со съемок фильма Евгения Евтушенко «Похороны Сталина». 1990 г.

Давка, которая образовалась на подходе к гробу вождя народов, унесла с собой сотни жизней. Женщины и дети, старики, люди, просто на секунду отвлекшиеся, – всех толпа сметала со своего пути. Евгений Александрович навсегда запомнил тот момент, когда он оказался в самом сердце этой толпы. В тот момент его спас лишь достаточно высокий рост, позволивший ему кое-как дышать. Он перестал пытаться идти и попросту повис в толпе, позволив чудовищной массе народа тащить его по направлению к телу вождя. Впереди показались огромные грузовики, о которые толпа разбивалась. Они выполняли функцию дамб, разбивающих морские волны. Вместо морской воды были люди. Солдаты не имели права убрать грузовики без приказа, и углы грузовиков были красные от крови.

– Делайте цепочки! – закричал Евтушенко, вовремя вспомнив свое геолого-разведывательное прошлое.

Его никто не услышал, да и не понял – мало ли сумасшедших кричат. Тогда поэт начал соединять руки людей, делая таким образом живые цепи. Несколько мужчин поняли замысел и начали помогать ему. Затем они начали пытаться вытащить из толпы женщин и детей. Здесь им не всегда удавалось успеть.

До гроба вождя народов оставалось пройти еще несколько улиц, причем с каждым пройденным метром плотность толпы увеличивалась, а люди становились агрессивнее. Кое-как Евгению удалось выбраться. Идти дальше уже не хотелось. Перед глазами были вымазанные в крови борта грузовиков. Этого оказалось достаточно для того, чтобы диаметрально изменить гражданскую позицию поэта. Вождь народов уж точно не был виноват в собственных похоронах, тем не менее, кого еще было винить в этой давке?

Глава 3

Встреча

В 1955 году на страницах журнала «Октябрь» студент Литературного института Евгений Евтушенко прочитал стихотворение, которое начиналось со строк: «Голову уронив на рычаг, крепко спит телефонная трубка…» Такие трогательные и искренние стихи не могли не привлечь внимания поэта.

К тому моменту неутомимый Евтушенко успел напечататься чуть ли не во всех советских журналах и газетах и везде успел обзавестись приятелями и знакомыми. Пробежав глазами эту рубрику, Евтушенко тут же набрал номер Евгения Винокурова, старого приятеля, который работал в журнале «Октябрь».

– Кто эта Ахмадулина? – с места в карьер бросился Евтушенко.

Оказалось, что стихи, так тронувшие Евтушенко, написала ученица десятого класса Белла Ахмадулина. Она ходила в литературный кружок, который вел Винокуров. Собиралась в ближайшее время поступать в тот же институт, в котором сейчас учился Евтушенко. Когда поэт попросил приятеля описать эту девушку, редактор почему-то запнулся, а потом сказал лишь, что она очень красивая и… необычная. Этого оказалось достаточно, чтобы окончательно заинтриговать Евтушенко. Он уже почти влюбился в девушку, которую даже никогда не видел.

Евгений Евтушенко и Белла Ахмадулина. 1960-е гг.

Дождь в лицо и ключицы,

и над мачтами гром.

Ты со мной приключился,

Словно шторм с кораблем.

(Белла Ахмадулина)

Спустя несколько дней должно было состояться очередное заседание литературного кружка. Евтушенко пришел уже ближе к концу и увидел потрясающе красивую девушку, которая стояла и тихим, трагическим голосом читала стихи. Эти строчки напоминали саму поэтессу, нездешнюю и несвоевременную. Эти стихи были вычурными и витиеватыми, в каждом слове звучали сотни смыслов и метафор – казалось, что они родились в тумане литературных гостиных эпохи декаданса, а не в середине индустриального, машинного ХХ века. Девушка с раскосыми глазами, копной черных волос тоже напоминала гостью из девятнадцатого века. Одета она была в самый обычный, плохо сидящий костюм фабрики «Большевичка», что никак не вязалось с ее загадочностью «райской птички». Именно так, «райской птичкой», Евгений Евтушенко вскоре и стал называть свою первую большую любовь, девушку с удивительным и нездешним именем Белла.

Она бесспорно была самой красивой и необычной из всех, кого когда-либо встречал Евгений Евтушенко. А к тому моменту он уже встретил немало девушек. По собственному признанию, ничто и никогда его так не волновало, как женская красота.

Казалось, что эта девушка ничего вокруг себя не замечает. Взгляд ее блуждал, не задевая лиц и глаз. Ее манеры, вычурные и даже артистичные, казались в сочетании с ее образом самыми естественными из возможных. Как еще должна вести себя райская птичка? Как угодно, но только не так, как все остальные. Именно такой и была Белла Ахмадулина. При этом она создавала впечатление удивительно робкого и ранимого человека. Ее хотелось защищать.

«На самом деле равных соперниц, во всяком случае – молодых, у нее не было ни в поэзии, ни в красоте. В ее ощущении собственной необыкновенности не таилось ничего пренебрежительного к другим, она была добра и предупредительна, но за это ее простить было еще труднее. Она завораживала…»

(Евгений Евтушенко)

Глава 4

Странная девочка

Странная и сложная девушка Изабелла Ахатовна Ахмадулина родилась 10 апреля 1937 года. Своей необычной внешностью она была обязана причудливому переплетению татарских и итальянских корней. Отец девушки был высокопоставленным партийным работником, мать – переводчицей в КГБ, а бабушка и вовсе была пламенной революционеркой, дружившей с самим Владимиром Ильичом Лениным. Впрочем, такие родственные связи не помогли Белле Ахатовне сдать в свое время диалектический материализм хотя бы на тройку.

С первых дней жизни девочка, которую решили на испанский манер назвать Изабеллой, проявляла удивительное равнодушие к миру, который ее окружал. Иногда окружающим казалось, что девочка будто бы пребывает в своем собственном мире фантазий и лишь изредка отвлекается на скучный мир людей. Впоследствии многочисленные друзья и знакомые знаменитой поэтессы вспоминали о странной отрешенности поэтессы. Казалось, что между ней и другими людьми если и не стена, то, по крайней мере, глухое стекло.

Белла Ахмадулина в детстве. 1940-е гг.

«Первые мои годы я проживала в доме, где без конца арестовывали людей. А мне велели играть в песочек. Я не могла знать, не могла понимать, что происходит, но некий след во мне остался. Даже неграмотный, не очень тонкий слух ребенка многое улавливает. Я была беспечной, благополучной девочкой, однако ощущение зловещей тени несомненно присутствовало. Наш дом, старинная усадьба на углу Садового кольца и Делегатской улицы, назывался почему-то „Третий Дом Советов“. Самые обреченные, мы знаем, жили в Доме на набережной, да? А наш предназначался для мелких, о которых поначалу как бы забыли ради более важных. Слава богу, моей семьи это впрямую не коснулось. Но ближайший друг писатель Феликс Светов – чистейший, добрейший, нежнейший, никогда не затаивший на белый свет никакой обиды и, как потом выяснилось, живший со мной в одном доме (только он на десять лет старше), был ребенком „врагов народа“. У него всех посадили. Позднее мы все собирались туда, где, проходя мимо, подростком он видел, как я маленькая важно лепила куличики».

(Белла Ахмадулина)

Она обожала слушать разговоры взрослых, очень быстро научилась говорить и даже слагать свои первые рифмованные строчки. Ее первыми словами были не банальные «мама» или «папа», случайно сказанные где-то на кухне. Двухлетняя девочка по имени Белла сразу и с замиранием сердца сказала:

– Я такого никогда не видела, – произнесла она, указывая на растущие за окном тюльпаны. Эта вполне осмысленная фраза так восхитила всех окружающих, что девочке тут же купили букет первых попавшихся цветов. Ими оказались ярко-красные маки, лепестки которых разлетелись от первого же порыва ветра. Впрочем, и этого тоже она никогда не видела, так что, вопреки всем ожиданиям, она не расплакалась при виде опавших лепестков ее первого букета.

Родители девочки усиленно делали карьеру, поэтому Беллу при первой же возможности отдали в детский сад на пятидневку. Спустя всего несколько месяцев наступила страшная пора 1941 года. Отец Беллы отправился на фронт, а мать до последнего отказывалась уезжать в эвакуацию, а когда времени больше не оставалось, оказалось, что Белла заболела корью. Больную девочку везти было нельзя, она бы заразила весь поезд, под завязку заполненный детьми того же возраста.

Наконец, им все-таки удалось выбрать из столицы. Сначала они поехали в Самару, затем их переправили в Уфу, и лишь спустя еще пару городов им все же удалось добраться до Казани, города, в котором жила бабушка Беллы.

Девочке категорически не нравились эти путешествия, а еще меньше ей понравилась Казань, вместе с хмурой и неприветливой женщиной, которую почему-то велели называть бабушкой. Везде и всюду маленькая Белла ходила с потрепанным плюшевым мишкой, которого с боем удалось отобрать у воспитательниц детского сада в Краскове.

«Эти воспитательницы в Краскове обирали всех. Родители пришлют какие-то гостинцы, они отбирали. У них были свои дети. Один раз хотели отобрать моего медведя, но тут я так вцепилась, что они испугались. Так можно было пропасть, потому что над Москвой полыхало зарево, горела Москва. Они своих детей хватали, утешали, а вся остальная мелюзга плакала, толпилась, но, к счастью, мать меня успела забрать».

(Белла Ахмадулина)

Бабушка Беллы скрепя сердце приняла их в своем доме, но радости по этому поводу, конечно, не испытала. Она переживала за сына, который вынужден был сейчас сражаться за Родину, а эти, по большому счету, незнакомые люди сейчас занимали место в ее доме… Вскоре матери девочки пришлось уехать в связи с какой-то служебной надобностью. Теперь из близких родственников у Беллы осталась одна лишь бабушка, которую почему-то больше всего раздражала именно Белла. Внучка наотрез отказывалась учить татарский язык. Желая силой заставить ребенка говорить на «родном языке», она без конца кричала на девочку. Белле от всего этого не хотелось разговаривать ни на каком языке, а татарский и вовсе превратился для нее в синоним чего-то слишком страшного и громкого. Она предпочитала молчать. И болеть. Белла постоянно простужалась и лишь только вылечивалась от ангины, тут же подхватывала какую-нибудь новую болячку. Это пугало бабушку, но не саму Беллу. Девочку даже немного радовали бесконечные ангины и скарлатины. Благодаря им не нужно было выходить на улицу и общаться с другими детьми, учить татарский… Нужно было только кушать получше, да и все.

И в час, когда луна во всей красе

так припекала, что зрачок слезился,

мне так хотелось быть живой, как все,

иль вовсе мертвой, как дитя из гипса.

В удобном сходстве с прочими людьми

не сводничать чернилам и бумаге,

а над великим пустяком любви

бесхитростно расплакаться в овраге.

(Белла Ахмадулина)

С продуктами в городе было очень туго, а уж добыть необходимые ребенку фрукты и овощи и вовсе было практически невозможно. Девочка ела очень мало и никогда ничего не говорила ни о том, чего ей хочется, ни о том, что ее тревожит. Идеальный ребенок. Из-за этого тихого молчания никто не заметил, как девочка вдруг резко стала худеть, а через пару дней и вовсе перестала вставать с кровати. Маленькую Беллу в срочном порядке отправили в больницу, но там тоже ей помочь могли немногим. Продуктов и медикаментов категорически не хватало. Девочка целыми днями лежала на больничной койке и не выпускала из рук спасенного от рук воспитательниц детского сада плюшевого мишку. Больше всего на свете она скучала по маме, поэтому когда сквозь туман пограничного с небытием состояния она вдруг увидела женщину в военной форме, она приняла ее за игру воображения.

На самом же деле мать девочки примчалась сразу же, как только ей пришла телеграмма:

«Белла умирает. Дизентерия. Ждем».

Начальство с пониманием отнеслось к обстоятельствам и моментально дало ей увольнительную. За считанные дни этой хрупкой женщине в военной форме удалось найти хороших врачей, лекарства, продукты, а главное – разрешение на возвращение в Москву. Как только состояние девочки сочли удовлетворительным, они отправились в долгий путь домой. Поначалу пришлось задержаться в одном городе, затем перебраться в другой, третий… Сама Белла смутно помнила последовательность быстро сменяющихся городских пейзажей. Главное, что в одной руке у нее всегда был старый плюшевый мишка, а в другой – рука мамы.

«Все мое детство состояло из моей матери, из ее запахов, ласк, прикосновений, тяги и ревности к ней, и я не помню теперь, когда наметилось и установилось между нами, вернее, у меня к ней, это болезненное, холодное, жестокое и неумолимое отдаление, уравновешенное огромной жалостью».

(Из дневников Беллы Ахмадулиной)

В 1944 году они вернулись в Москву в свою большую квартиру в Третьем доме Советов. Белла не знала, почему его так называют, но звучало это солидно и торжественно. Ей нравилось. Да и Москва ей очень нравилась, вот только перспектива похода в школу пугала ее так, что коленки невольно подкашивались. Пару раз сходив в школу, девочка вновь заболела, да так, что пришлось на целый учебный год забыть о продолжении образования. (На следующий год ситуация, скорее всего, повторилась бы, если бы не мудрая учительница.)

Беллу вновь записали в первый класс, но девочка опять серьезно заболела в самом начале учебного года. Уже в середине осени ее вновь привели в школу, по большому счету уже не надеясь на успех мероприятия. В конце концов можно было бы перевести ребенка на домашнее обучение, хотя в те времена это совсем не приветствовалось.

С горем пополам Белла все-таки начала посещать школу. Для нее это превратилось в одну непрекращающуюся пытку. По всем предметам она не успевала, за что и получала ежедневные нагоняи от учителей. Вдобавок к этому она никак не могла найти друзей в этом диком, шумном хаосе под названием «школа». Это были младшие классы. Ни о какой травле, конечно, речь не шла. Такое просто не допустили бы, но над глупой девочкой за последней партой начали подсмеиваться. Этому способствовали и учителя. В одном из интервью поэтесса рассказала о том, как однажды к ней привели какую-то комиссию по проверке школы. Директор предложил важным людям из департамента познакомиться с «самой глупой девочкой в школе». Желая доказать свое суждение, женщина попросила Беллу написать что-нибудь. Любое слово, которое только придет в голову. Девочка послушно вывела на доске красивыми прописными буквами слово «собака».

– Вот видите! Нет бы «мама» написать или «папа», у нее в голове только собаки, – торжествующе заявила педагог.

В целом это было недалеко от истины. Собак Белла действительно обожала с детства, в особенности своего любимого, совсем недавно появившегося в их доме пуделя.

Белла Ахмадулина со своей любимой таксой. 1950-е гг.

Пес умудренный, очумело

уставив на меня свой зрак,

не знал, что я собаку съела

по части понимать собак.

(Белла Ахмадулина)

Беллу все это больно ранило. Категорически не желая посещать школу, она при первой же возможности сбегала с уроков и часами гуляла по городу в полном одиночестве. Такие прогулки нравились ей, но чем чаще она так делала, тем больше проблем накапливалось в школе. Родителей девочки без конца вызывали к директору. Из школы мама Беллы возвращалась с неизменно скорбным выражением лица, за что Белла еще сильнее ненавидела общеобразовательное заведение. Переменилось все неожиданно. Причиной, как это часто бывает, стала новая учительница, пришедшая в школу, когда Белла с горем пополам перешла во второй класс.

«Как-то помню, мне было лет шесть, мы бродили с мамой в этих убогих джунглях и видели, как по аллее, упирающейся в близкий горизонт, уже далеко двигалась одинокая женская фигура, окрашенная в голубое. Она уходила все дальше и дальше, в голубом платьице, по дороге, впадающей в голубое небо, ее нельзя было ни догнать, ни остановить, и я тогда уже знала, что это навеки. Я тут же впала в кислый и слезливый каприз, необъяснимый для мамы и имеющий мировое значение.

Но мама была так чутка тогда, она обещала тогда найти эту женщину в голубом и часто потом говорила, указывая на голубое платье: „Вот смотри, наверное, это она“. Но поздно было: неосознанное предчувствие всех предстоящих мне потерь и собственной затерянности в пространстве уже осенило меня».

(Из дневников Беллы Ахмадулиной)

За письменным столом сидела какая-то потерянная, уставшая от жизни женщина с отрешенным взглядом. Приглядевшись, Белла узнала в ней соседку по дому, только тогда это была веселая и жизнерадостная девушка. Война сломила ее. На фронте погиб ее муж, и сейчас уже было очень сложно узнать в ней ту веселую девушку.

– Как тебя зовут? – поинтересовалась вдруг женщина, внимательно разглядывая топтавшуюся на пороге класса девочку. Когда Белла ответила, женщина вдруг сказала, обращаясь уже к классу:

– Давайте эта девочка будет дежурной. Посмотрите на ее руки, она совершенно точно лучше всех умеет убираться и вытирать доску.

«Этого я совсем никогда не умела и до сих пор не умею. Но вот так она меня полюбила именно из-за военных, как я считаю, страданий. И как-то она просила меня, чтобы я руководила этой доской, вытирала тряпкой. А я так много читала к тому времени, что, конечно, я уже очень хорошо писала, и если я в „собаке“ ставила ударение где-то не там, то это не значило, что я не умею, потому что я непрестанно читала, сначала с бабушкой, потом одна. Это непрестанное чтение Пушкина, но в основном как-то Гоголя было все время. Книги в доме были, и я читала, и вдруг все заметили, что я пишу без всяких ошибок и очень резво, и стала даже учить других, чтобы они писали. Вот такая израненная послевоенная одинокая печальная женщина, Надежда Алексеевна Федосеева, вдруг она как какое-то крыло надо мной, как будто я ей, не знаю, кого-то я ей напоминала, или раненых, если она была санитаркой, или, я не знаю, как-то вот она меня возлюбила. Ну, и все ко мне как-то примерились. Или, может, я действительно лучше всех вытирала доску…»

(Белла Ахмадулина)

Постепенно Белла начала свыкаться с необходимостью ходить в школу. Появились предметы, в которых кое-что стало ей удаваться. Неожиданно, к примеру, ей понравилось рисовать. Случилось это в самом конце учебного года. Урок изобразительного искусства в тот день должен был вести старый фронтовик, который предложил детям изобразить что-нибудь, посвященное Дню Победы. Все стали привычно рисовать танки и парады, а Белла стала увлеченно творить что-то свое на альбомном листе. Постепенно на бумаге стали проявляться очертания совершенно невообразимого, но очень радостного переплетения всех цветов. Нечто радостное и бесформенное только очень отдаленно напоминало салют. Проходя между рядами, фронтовик удовлетворенно кивал и даже хвалил детей за их рисунки; увидев же картину Беллы, мужчина остановился как вкопанный и осторожно взял лист бумаги в руки. Он нестерпимо долго разглядывал это радостное буйство красок, а когда вернул рисунок девочке, ей показалось, что в глазах мужчины мелькнуло нечто напоминавшее слезы. Рисунок по-настоящему растрогал его. С тех пор Белла полюбила рисовать. Людям ведь всегда нравится делать то, что у них хорошо получается.

«Никогда не преувеличивала своих способностей. Всегда в них сомневалась. Всегда. Всегда. Всегда. У меня есть в другом стихотворении: „Мне так хотелось быть… как все“. Совершенно похожей. Одинаковой с другими. Это абсолютнейшая правда, что я себя ниже других ценю. Но, по-моему, я вам голову заморочила».

(Белла Ахмадулина)

Постепенно ситуация в школе выправлялась. Родители, потерявшие уже было надежду на достойную карьеру для дочери, вновь воспряли духом. Белла была все такой же замкнутой и отстраненной, как и раньше, но у нее вдруг проявились явные гуманитарные способности, ее стали хвалить учителя литературы и русского языка и даже отправлять на различные конкурсы. Белла всегда очень много читала. Любимой ее книгой была американский роман Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома». Угнетенное положение негров в далекой Америке так впечатлило девочку, что она написала цикл стихов на эту тему. Некоторые из них, по ее словам, были просто ужасны, а некоторые «чудовищны». Впрочем, поэтесса всегда отличалась самокритичностью. На самом деле стихи эти были чрезвычайно хороши для школьницы. Они настолько понравились всем, что Белла даже отважилась послать их в журнал «Пионерская правда» и очень скоро они были опубликованы. Спустя некоторое время Белле пришло письмо от неизвестной ей женщины, которая писала о том, как ей понравилось творчество Беллы, но… Стихи ее показались женщине слишком мрачными, грустными и оторванными от реальности. Автор стихов явно писала о том, что было ей не знакомо.

Слева направо: Римма Казакова, Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина, Роберт Рождественский. 1960-е гг.

Все остальное ждет нас впереди.

Да будем мы к своим друзьям пристрастны!

Да будем думать, что они прекрасны!

Терять их страшно, бог не приведи.

(Белла Ахмадулина)

«То был очень грустный рассказ девочки о вещах, которые она пережить пока не могла. Белочка писала о любви, о мужчинах. Никакого детства. Это выглядело странно. И еще для меня стало ясно, что она и тогда не была очень счастливым человеком».

(Зоя Богуславская)

Незнакомка хвалила девочку за неравнодушие к чужим проблемам, но советовала обратить внимание на горести тех, кто рядом, и писать о том, что ей знакомо. Впечатлительная Белла очень близко к сердцу восприняла этот совет и больше не писала о вещах далеких и ей незнакомых. Она вообще больше ни в какие журналы не посылала своих стихов, но писать их все-таки не перестала.

«Вечные изгои человечества: негр, поэт, собака, да? Те, кто наиболее беззащитен. А так как в детстве я не раз перечитывала „Хижину дяди Тома“, то в пылкой убежденности, что нельзя никого обижать, отправила в „Пионерскую правду“ стихотворение, заступаясь за негров. Я даже помню фамилию редактора, которая мне ответила. Смирнова. Она написала изумительное письмо: „Девочка, я чувствую, ты очень добрая. Но оглянись вокруг и увидишь, что жалеть можно не только негров“. Мы потом встретились. Я была уже весьма и весьма взрослая. Вспоминали эту переписку и так смеялись! Но она написала правильно: „Оглянись вокруг“. Жалеть-то следует всех».

(Белла Ахмадулина)

Очень скоро она записалась сначала в один литературный кружок, затем во второй, затем в театральную студию. Там она обрела своих самых первых и самых верных друзей, ее стихи оценили по достоинству, а странную, немного вычурную манеру выступлений больше не высмеивали. Даже наоборот. Мало знавшим поэтессу людям такая манера выступлений могла показаться чересчур артистичной, но близким людям было известно, что это и есть естественная Белла Ахмадулина. Чуть замедленные, плавные ее движения, блуждающий мимо лиц взгляд и трагичный тон. На театральной сцене все то, что мешало Белле в жизни, стало ей помогать.

Беда пришла, откуда не ждали. В тот день Белла получила пару пятерок в школе, а потом еще и руководитель театральной студии похвалил игру девушки. Домой она возвращалась, погрузившись в счастливые переживания этого дня. Она настолько была погружена в свои мысли, что не заметила стоявшую возле подъезда ее дома домработницу. Лишь приблизившись вплотную, она заметила ее. Женщина стояла перед буро-красной лужей, а чуть поодаль лежало бездыханное тело пуделя Беллы. Смерть любимой собаки подкосила ее. Это был не просто пес, это был ее главный и единственный друг, единственное по-настоящему близкое и родное существо, которое вдруг самым страшным и глупым образом почему-то перестало существовать. Все это… лишало желания жить дальше, лишало всяких надежд. Даже стихи писать больше не хотелось, и в школу ходить, и в студию… Ведь в тот день, когда у нее все так хорошо получалось, умерло ее самое любимое существо. Как будто бы несчастный пудель заплатил своей жизнью за ее удачу. Такого успеха девушка точно не хотела.

Все глубже погружаясь в подобные мрачные мысли, девушка потихоньку теряла всякую волю к жизни. Учеба закончилась, и теперь она даже из дома выходила неохотно. Родители начали всерьез беспокоиться о душевном здоровье девочки, и пошли на неожиданный шаг.

Мария Михайловна Шкапская (1891–1952) – русская поэтесса и журналистка

Однажды в стенах их квартиры раздался телефонный звонок. По большей части этот громоздкий черный аппарат молчал. Телефоны тогда были далеко не у всех, так что звонить особенно было некому. Белле же и вовсе никогда никто не звонил, поэтому девушка не на шутку удивилась, когда кто-то из соседей по коммунальной квартире подозвал ее «к аппарату».

На другом конце провода оказалась Мария Шкапская, известный литератор.

– Добрый день, Белла. Я прочитала твои стихи в «Октябре», они совершенно волшебные…

Этот разговор продолжался не так уж долго. Женщина рассказала Белле о том, что та пишет прекрасные стихи и, при упорной работе, ее, несомненно, ждет большое будущее, и так далее и тому подобное. Плавно разговор перешел на тему домашних питомцев, и, когда Белла уже готова была заплакать, вспомнив любимую собаку, Мария невзначай упомянула о том, что, кроме творчества, также заведует питомником для собак. Причем содержатся в нем в основном пудели…

Естественно, уже на следующий день у девушки появился новый питомец, а заодно желание жить.

Иногда она все так же прогуливала школу, предпочитая урокам прогулки в одиночестве. В те годы шло активное строительство сталинских высоток, одну из которых возводили аккурат напротив дома, в котором жила поэтесса. Частенько Белла забиралась на открытый чердак своего дома и часами наблюдала за тем, как идет строительство гигантского дома.

Учителя теперь на прогулы смотрели сквозь пальцы. Из самой отсталой ученица Ахмадулина превратилась в звезду школы и победительницу олимпиад. Уже ближе к концу десятого класса оказалось, что Белла имеет все шансы на то, чтобы получить серебряную медаль. Естественно, для школы это было принципиально важно. От количества медалистов зависело очень многое, в том числе и премии. Именно поэтому учителя, девять долгих лет истязавшие школьников плохими отметками, каким-то чудесным образом стали делать поблажки. А перед экзаменом по математике Беллу даже специально посадили рядом с девочкой, идущей на золотую медаль. Одноклассница честно помогла Белле с решением пары особенно трудных задач, но Белла так переживала, что допустила несколько грамматических ошибок в ответах. Небывалое для нее дело, так как Ахмадулина с детства отличалась врожденной грамотностью. Обиднее всего было то, что из-за ее внешней холодности и отстраненности никто не заметил переживаний девушки. Внешне она выглядела совершенно спокойной и собранной, поэтому никто и не переживал за качество работы. В конечном счете медаль она все-таки не получила, чем бесконечно расстроила родителей.

Видя явный гуманитарный талант, родители Беллы мечтали о том, как их дочь поступит в университет на факультет журналистики. Девушку же пугали величественные стены университета, да и шум, который буквально обрушивался в саду при МГУ, ее пугал. Она никогда не чувствовала в себе журналистского дарования, ей хотелось писать, а не общаться с людьми. Страх перед людьми плохо вязался с журналистикой в сознании девушки. Тем не менее перечить родителям она не решилась. В 1955 году она стала активно готовиться к вступительным испытаниям в университете, а заодно каким-то самым случайным в мире образом оказалась в литературном кружке, который вел Евгений Винокуров, приятель Евтушенко. Здесь, в этом кружке, Белле очень нравилось. Здесь никто не смеялся над ее странной, чересчур вычурной манерой речи, угловатыми и пугливыми манерами, более того, всем здесь это нравилось. Ее образ как нельзя лучше подходил тем стихам, которые она сочиняла. Еще пару лет назад интимная лирика, которую писала Белла, была никому не нужна. Более того, писать такие стихи было даже опасно, но после смерти Иосифа Сталина маятник качнулся в другую сторону. Лирическая поэзия вновь вошла в моду, и Ахмадулина неожиданно сделалась модной и современной. Совершенно случайно.

Вступительные экзамены в МГУ Белла благополучно провалила. На устном экзамене ее спросили, кто является главным редактором газеты «Правда» и о чем там обычно пишут. Для абитуриента факультета журналистики это был самый простой вопрос из всех возможных. Работать в «Правде» мечтал каждый уважающий себя журналист и, конечно, знал хотя бы примерное ее содержание. Белла с привычной ей отстраненной холодностью ответила, что совершенно не представляет, кто главный редактор этой газеты, так как никогда ее не читала. Холодность, как это часто случалось с Беллой, приняли за равнодушие и поставили самый низкий балл из возможных. Абитуриент имел право не знать чего-то, но он обязан был хотеть поступить в университет и продемонстрировать это желание комиссии.

Когда Белла пришла после вступительных экзаменов домой, разочарованию родителей не было предела. Столько усилий, потраченных на подготовку к экзаменам, пошло насмарку, столько сил и нервов! И вот их дочь, которая претендовала на медаль и имела прекрасные перспективы, лишилась всякого будущего… Настоящая трагедия, но только не для Беллы. Ведь она как раз не хотела поступать на этот факультет, просто следовала совету родителей. Спустя пару недель после экзаменов Белла привычно отправилась на заседание литературного кружка, который вел Евгений Винокуров. Родители не поняли, зачем ей это теперь нужно, ведь экзамены-то уже провалены, но девушке нужны были эти литературные кружки вовсе не из-за открывающихся перспектив, просто здесь она могла себе позволить быть самой собой. И это не смешило окружающих, не вызывало осуждения. Сталин уже умер, и в стране витали пока еще робкие всполохи свободы. В моду входило все необычное, и Белла неожиданно стала не странной, а необыкновенной, нужной и самой лучшей. В литературном кружке при журнале «Октябрь» это чувствовалось острее всего. Именно здесь впервые нашлись люди, которые поверили в нее.

Вся наша роль – моя лишь роль.

Я проиграла в ней жестоко.

Вся наша боль – моя лишь боль.

А сколько боли, сколько, сколько!

(Белла Ахмадулина)

Не без помощи друзей родителей Беллу удалось пристроить в газету Метростроя. Здесь в ее должностные обязанности входило написание небольших репортажей в качестве внештатного корреспондента. Небольшая редакция газеты, наполненная странными и необыкновенными людьми, сразу понравилась Белле. Правда, задания, которые ей давали, не всегда оказывались ей под силу. Юную и робкую девушку категорически не хотели воспринимать всерьез. Иногда это даже помогало, но чаще все-таки грозило дополнительными трудностями в работе.

Однажды Беллу послали в ресторан «Прага», который тогда ремонтировали метростроевцы. Это был первый настоящий репортаж Беллы, и девушка совершенно не представляла, какие вопросы ей нужно задавать. Она с детским любопытством и непосредственностью хотела было куда-то пройти, но ее остановили, сказав, что там электричество.

– А как связаны метро и электричество? – оторопело поинтересовалась она, чем вызвала новый взрыв снисходительного хохота у рабочих. Белла обернулась на того, кто первым засмеялся, и ударилась о какую-то железную трубу. Буквально за одно мгновение все ее лицо было залито кровью. Рабочие, только что смеявшиеся над наивностью девушки, тут же переполошились и забегали вокруг нее. Кто-то стал звонить начальству, кто-то сразу в поликлинику, кто-то начал успокаивать расплакавшуюся от собственной неуклюжести Беллу… Перепачканное кровью платье ей велели заменить на новую форму метростроевцев, в которой и отправили в поликлинику. Впоследствии Белла Ахатовна вспоминала о том, какое невероятное чувство гордости и собственной значимости охватило ее, когда она ехала в этой форме метростроевца в поликлинику. Небольшой шрам над левой бровью стал совершенно незначительной платой за это неповторимое ощущение.

«Эти ремесленники надо мной хохотали, потому что они меня всерьез не воспринимали. Я говорила, что я корреспондент газеты „Метростроевец“, а они надо мной хохотали, мальчишки, мальчишки. Они презирали какую-то непонятную девицу».

(Белла Ахмадулина)

Когда в редакции узнали о случившемся, Белле дали неделю выходных и впредь аккуратнее выбирали для нее места для проведения репортажей. Таких случаев поначалу было немало, не все они, конечно, заканчивались поликлиникой и шрамами, но часто Белла все-таки попадала впросак. Спасало ее невероятно легкое перо. За умение быстро и со вкусом писать небольшие заметки ее стало ценить начальство. Она все так же продолжала посещать литературный кружок Евгения Винокурова и совершенствовалась в поэзии. Она твердо решила поступить в Литературный институт, а туда не брали без положительной характеристики с места работы и рекомендации маститого литератора.

Если с первым пунктом Бела кое-как справилась, то вот про рекомендацию она даже не задумывалась. Летом она две недели провела в живописных местах Подмосковья, и вернулась оттуда с несколькими тетрадями стихов. Одно из них так понравилось Винокурову, что тот взялся его опубликовать в поэтической рубрике журнала «Октябрь». Трогательное и наивное стихотворение «Черный ручей» восприняли благосклонно, и вслед за первой публикацией последовала вторая.

«…напечатали два или три каких-то кошмарных стихотворения. Я даже получила огромный гонорар. В журнале „Октябрь“ заплатили 70 рублей, огромные деньги. Мать спрашивает:

– И что ты собираешься делать с этими деньгами?

Я говорю:

– Я собираюсь купить себе собаку.

Она:

– Очень хорошо.

Что и стало впоследствии другой трагедией. Но собаку я купила немедленно. И все ее помнили, все знали, кто меня знал».

(Белла Ахмадулина)

Евгений Михайлович Винокуров (1925–1993) – русский советский поэт. Лауреат Государственной премии СССР (1987)

А еще через какое-то время Белла подала документы в Литературный институт, и ее стихи, поданные для прохождения творческого конкурса, отправили на рецензию. Через пару недель на адрес, по которому тогда жила Белла, пришло письмо.

«Милая Изабелла Ахмадулина!

Пишу Вам под впечатлением Ваших стихов, присланных мне на отзыв Лит. институтом. Я совершенно потрясен огромной чистотой Вашей души, которая объясняется не только Вашей юностью, но и могучим, совершенно мужским дарованием, пронизанным женственностью и даже детскостью, остротой ума и яркостью поэтического, да и просто человеческого чувства!

Как это Вам сохранить на будущее? Хватит ли у Вас воли не споткнуться о быт? Женщине-поэту сложнее, чем поэту-мужчине… Как бы там ни было, что бы в Вашей жизни ни произошло, помните, что у вас дарование с чертами гениальности, и не жертвуйте им никому и ничему!

До свидания, чудесное Вы существо, будьте радостны и счастливы, а если и случится какая беда – поэт от этого становится только чище и выше.

Илья Сельвинский

23.03.55»

В том году Белла Ахмадулина стала студенткой первого курса Литературного института. Чуть ли не в первый день учебы она сдружилась с девушкой по имени Юнна Мориц. Какое-то время девушки были неразлучными подругами, которые всюду, на любом семинаре или лекции появлялись вместе. Рядом с красивой девушкой всегда есть некрасивая подруга. Довольно красивая Юнна неожиданно для себя оказалась в положении некрасивой приятельницы, которую никто не замечал рядом с Беллой. Такое положение вряд ли может кому-то понравиться, поэтому вскоре между девушками словно черная кошка пробежала. Причина, кажется, политическая, их ссоры так и осталась неизвестной, но уже на втором курсе Юнна и Белла старались избегать общения. Юнна впоследствии позволяла себе массу критики в адрес Беллы, а Ахмадулина предпочитала не распространяться о причинах этой неприязни.

«Белла была настоящая. Добрая, предупредительная. Полная противоположность агрессивной Юнне. Мориц считалась подругой Беллы, но на самом деле никогда ею не являлась. Всегда ту недолюбливала. Ей все в Белле не нравилось: и как одевается, и то, что красивая. Знаете, Юнне даже не удавалось скрыть гнев в своих глазах. Она завидовала Белле и как женщина, и как поэт. Очень враждебно относилась. Она и сейчас такая».

(Евгений Евтушенко)

Владимир Войнович, будущий автор «Необычайных приключений солдата Чонкина», а тогда просто строительный рабочий, однажды случайно оказавшийся в роли слушателя на каком-то литературном семинаре, стал посещать чуть ли не все семинары, на которые ходила Ахмадулина. Писатель признавался, что ему просто нравилось наблюдать за ней, а уж что там говорил преподаватель, его мало интересовало. Чуть позже Владимир Войнович и Белла Ахмадулина стали друзьями и общались вплоть до самого конца жизни Беллы, ну а тогда Войнович предпочитал лишь быть сторонним наблюдателем.

На тот же семинар ходил и Андрей Вознесенский, с которым Белла сразу подружилась. Андрей влюбился в поэтессу, но никакого продолжения у этой влюбленности быть не могло. Белла очень скоро вышла замуж, и молодому человеку не оставалось ничего, кроме как остаться в роли верного лучшего друга.

Евгений Евтушенко и Андрей Вознесенский. 1980 г.

Хотел бы я спросить Андрюшу,

а помнит ли сегодня он,

как мы с ним жили душа в душу

под звуки собственных имен.

(Евгений Евтушенко)

Глава 5

Начало

На дворе был уже поздний вечер, а споры в небольшой комнате литературного кружка все продолжались. Все уже позабыли о чтении стихов. В самом разгаре были жаркие политические споры, в которых самое активное участие принимали невесть каким образом оказавшийся здесь студент Литературного института Евгений Евтушенко и смелая девушка по имени Юнна Мориц. Все остальные предпочитали слушать. Во-первых, все слишком привыкли к тому, что иметь свое мнение опасно для здоровья, а во-вторых, тема спора не очень-то волновала большинство присутствующих. Говорили о революции, а это тема вечная и давно избитая. Большинство присутствующих предпочитало налегать на спиртное и нехитрую закуску, выставленные на стол.

«За бутылками сидра и кабачковой икрой мы читали свои стихи и спорили. И вдруг одна восемнадцатилетняя студентка голосом шестидесятилетней чревовещательницы сказала:

– Революция сдохла, и труп ее смердит. (Это была Юнна Мориц… – Е. Е., 1998.)

И тогда поднялась другая восемнадцатилетняя девушка с круглым детским лицом, толстой рыжей косой и, сверкая раскосыми татарскими глазами, крикнула:

– Как тебе не стыдно! Революция не умерла. Революция больна. Революции надо помочь.

Эту девушку звали Белла Ахмадулина. Она вскоре стала моей женой».

(Евгений Евтушенко)

В тот вечер Евгений и Белла ушли вместе и больше уже старались не расставаться. Всю ночь они гуляли по летним, притихшим московским улицам. Девушка, казавшаяся совершенно инопланетным, по словам Евтушенко, созданием, вдруг открылась с иной стороны. Выяснилось, что в ней нет и грамма претенциозности и снобизма, которые можно было бы заподозрить в ней. Очень состоятельная, по меркам тех лет, семья, Литературный институт, увлеченность сложными, вычурными рифмами века эдак из девятнадцатого, – скорее всего, в жизни такая девушка должна была бы вести себя столь же странно и вычурно. Но на поверку оказалось, что это самая обычная, просто очень скромная девушка, искренне любящая искусство. Самым удивительным было то, что она совершенно искренне восхищалась творчеством Евгения, а для него это было важно. Очень важно, чтобы рядом были люди, верящие в тебя, даже когда ты сам вдруг перестаешь это делать. Это помогает выстоять под гнетом любых обстоятельств.

Дни превращались в недели, а затем и в месяцы. Белла и Евгений не очень-то часто появлялись на лекциях в Литературном институте, а вот вечера в разного рода литературных кружках посещали с завидной регулярностью.

Естественно, они посвящали друг другу стихи. Белла робко записывала их в тетрадку, а Евгений громко и эпатажно декламировал только что пришедшие в голову строчки. Впоследствии Евгений Александрович любил рассказывать о том, как однажды написал Белле стихотворение на обычном тетрадном листе, стихи им обоим чем-то не угодили и тетрадный лист решили торжественно уничтожить. Для этого было выбрано наиболее ветвистое дерево. На одной из веток и остался одиноко висеть этот лист из обычной ученической тетради. Спустя некоторое время пара обнаружила знакомые строки в одном из литературных альманахов, чему страшно удивилась, ну и обрадовалась, конечно.

Традиция записывать стихи на клочках бумаги, салфетках и других не очень-то пригодных для этого бумагах закрепилась в их союзе. Так поступали и Белла, и Евгений. Однако Евтушенко все-таки более внимательно относился к своему творчеству, поэтому либо сохранял такие черновики, либо эти строчки врезались ему в память и не оставляли до тех пор, пока поэт все-таки не садился за письменный стол для того, чтобы записать и отшлифовать их. Белла никогда не относилась к своему творчеству слишком серьезно. Она считала, что слишком трепетное отношение к собственному творчеству – признак нескромности и даже невоспитанности. Поэтому ее черновики были разбросаны повсюду. В доме каждого из их общих друзей можно было отыскать десятки таких салфеток с выведенными красивым почерком стихами. Несколько раз случалось, что неотшлифованные черновые строчки Ахмадулиной, которые та отбраковала, вдруг оказывались в каких-то литературных сборниках. Для нее это было настоящей трагедией, так как ей эти строчки казались плохими и она очень переживала над тем, что подумают о ней, прочитав «этот ужас». Евтушенко никогда такой преувеличенной ранимостью не отличался и, как мог, старался научить этой твердолобости совсем юную Беллу.

Андрей Вознесенский и Юнна Мориц на поэтическом вечере. 1980-е гг.

Евгений Евтушенко всегда имел удивительный талант заводить нужные знакомства. В свои двадцать с небольшим лет он дружил чуть ли не со всеми писателями Советского Союза. Однажды, когда Белла робко попросила его прочитать ее новые стихи, Евгений предложил показать их Владимиру Михайловичу Россельсу. Он был поэтом, литературоведом, а главное, очень уважаемым редактором и переводчиком, умеющим с первого взгляда дать оценку любому литературному труду. Белла сначала стеснялась, но потом все-таки согласилась на встречу.

Она проходила дома у дружного семейства Россельсов на улице Усиевича. Они жили в огромной коммунальной квартире, невероятно дружной и уютной. Семья Россельсов, состоящая из удивительно интеллигентной и гостеприимной жены писателя Елены Юрьевны Россельс и двух сыновей, Феликса и Всеволода, моментально очаровалась Беллой. Елена Юрьевна чуть ли не сразу стала называть Беллу дочкой и всегда искренне радовалась ее приходу. Владимир Михайлович дал высокую оценку стихам юной поэтессы, но это уже было не главное. Здесь, в уютной суматохе коммунальной квартиры, Белла обрела свой дом, в лице Елены Юрьевны нашла материнскую доброту, которой ей так не хватало в общении со своей настоящей матерью.

Квартира семейства Россельс всегда была наполнена литературными гостями. Здесь часто бывали многие известные литераторы того времени. Здесь всем находилось место и всем Владимир Михайлович и Елена Юрьевна готовы были дать совет. Очень часто здесь стали бывать и Евгений с Беллой, а вскоре уже Белла без Евтушенко забегала сюда лишь для того, чтобы поболтать с Еленой Юрьевной.

«После того эпизода они вместе стали часто у нас появляться. Однако чаще Белла приходила одна. Они с мамой быстро сблизились. Папа тоже с первого Белкиного прихода увлекся ею, понял высокий поэтический уровень. А мама просто влюбилась: и в стихи, и чисто по-человечески. С тех пор всегда старалась как-то облегчить Белке жизнь…»

(Феликс Россельс)

Вскоре после знакомства Белла привела своего друга домой для знакомства с родителями. Отец и мать Беллы были рады такому кавалеру. Евгений был на пять лет старше, но тоже учился в Литературном институте. Он уже успел громко заявить о себе, завязать нужные знакомства чуть ли не во всех главных газетах и журналах страны и производил впечатление человека с очень большим будущим. Даже тот факт, что Евтушенко был совсем не из такой обеспеченной семьи, а его дедушка и вовсе был врагом народа, лишь пару лет как вернувшимся из ссылки, не смог изменить мнения родителей Беллы о молодом человеке. Во-первых, товарищ Сталин уже давно сказал о том, что в нашей стране сын за отца не в ответе, а во-вторых… Евгений чуть ли не в первый же вечер попросил у них руки их дочери. Белла согласилась, и родители не были против. Более того, мама Беллы в женихе души не чаяла.

До этого момента в жизни Беллы были лишь мимолетные и иногда провокационные романы, которые ни к чему, кроме испорченной репутации, и не могли привести. Белла, возможно, иногда сама того не желая, вела себя экстравагантно и даже эксцентрично. В сочетании с неподдельной робостью эта смесь неизменно восхищала, пугала и влюбляла в себя всех оказавшихся рядом мужчин. Мама Беллы была искренне рада, что рядом с ее дочерью появился нормальный, хороший и подающий большие надежды молодой человек, который сможет ее защитить.

Родители Беллы к тому моменту уже окончательно расстались и разъехались. Отец уехал к своим родителям, а мама девушки должна была улететь в длительную командировку за рубеж. Женщина очень хотела побывать на свадьбе дочери, поэтому с регистрацией брака решили не затягивать.

Никакого особенного торжества не устраивали, это был праздник исключительно для своих. По большому счету, свадьба Евтушенко и Ахмадулиной мало чем отличалась от их обычных посиделок в кругу друзей. Все точно так же пили недорогой алкоголь, читали стихи и спорили о глобальных проблемах человечества.

Буквально через пару недель мама девушки уехала в свою командировку, оставив молодой семье доверенность на получение части зарплаты. Евгений на тот момент пребывал в состоянии творческого кризиса, вернее, по его собственному выражению, творческого перелома. Он больше не хотел писать жизнерадостные стихи о разных видах спорта, ему требовалось найти для себя более социально значимые и важные темы. Они учились в институте, но на одну лишь стипендию прожить даже тогда было довольно сложно. Особенно если вспомнить о том, какой веселый, а следовательно, и затратный образ жизни они вели. Мама Беллы это понимала, посему уже через месяц Евгений отправился на Лубянку за получением полагающейся части зарплаты. Вернее, идти должна была Белла, но за день до этого она очень сильно простудилась и сейчас лежала с огромной температурой. Евгений был только рад побывать в самом секретном и влиятельном ведомстве страны.

Евгений Евтушенко и Белла Ахмадулина накануне свадьбы. 1954 г.

Ты большая в любви.

Ты смелая,

Я – робею на каждом шагу.

Я плохого тебе не сделаю,

а хорошего вряд ли смогу.

(Евгений Евтушенко. 1954 г.)

Бухгалтерия КГБ располагалась в отдельно стоящем старинном особняке на Лубянке. Снаружи он никак не отличался от череды точно таких же домов постройки XIX века, расположенных на этой улице. Нечто особенное чувствовалось уже внутри. Здесь стояла невероятная, даже невыносимая, гнетущая тишина, а все посетители должны были входить с одной стороны, а выходить уже с другого входа. Сделано это было по вполне объяснимой причине: чтобы люди не сталкивались друг с другом на пороге. Обладая непомерным природным любопытством, Евгений сумел придумать способ, как вернуться назад тем же путем, чтобы увидеть следующего посетителя. Он изобразил, что забыл ручку и поспешил вернуться в душную комнату. Там его чуть не растерзали за оплошность, но миссия все-таки была выполнена. Евгений увидел еще одного посетителя бухгалтерии. Им оказался всем известный писатель, имени которого поэт в своих мемуарах предпочел не называть.

Узнав о выходке мужа, Белла долго переживала о том, что может сказать мама, если до нее доползут слухи о чересчур любопытном муже дочери. Слово за слово – и разгорелась очередная ссора между двумя поэтами.

С первого дня их совместной жизни они ссорились. Непримиримо и громко они отстаивали свои идейные и жизненные позиции. Причем оба получали странное удовольствие от этих ссор. Казалось, что так они оба подзаряжали себя, вдохновляли, ну и, конечно, мирились они тоже громко и ярко. Самыми частыми поводами для споров были поздние приходы домой Евгения и чуть полноватая фигура Беллы.

Евтушенко искренне гордился своей женой. Ему нравилось знать, что все его знакомые тайно влюблены в Беллу. Тем не менее с юношеским максимализмом и резкостью он считал, что предела совершенству нет и старался отучить жену от любви к сладкому, а заодно и привить изысканный вкус в одежде. Его вкус. Евтушенко сразу понял, что если он хочет говорить с публикой, нужно обращать на себя внимание, создавать себе образ. В магазинах тогда был не самый большой выбор одежды, но придумать то, как выделиться, можно всегда. Тем более это намного проще сделать, когда все вокруг одеты одинаково. Достаточно просто вместо галстука одеть бабочку. Этот аксессуар стал фирменным знаком поэта в те годы. Искренне желая помочь жене в карьере поэта, Евтушенко старался сделать из нее… себя. Это и было главной причиной их конфликтов, неизменно заканчивающихся криками и проклятьями. Когда ссора переходила в критическую стадию, желая насолить мужу, Белла доставала из-за шкафа свои любимые лакомства, которые ей запрещал есть муж. За шкафом хранилось несколько бутылок пива и коробка с пирожными. Девушка доставала их и начинала по очереди с бешеной скоростью поглощать сладкое, запивая это пивом. Она попросту боялась, что муж у нее сейчас все это отнимет, но это зрелище выглядело настолько уморительно, что Евгений отходил в сторону и начинал хохотать.

Вскоре вернулась мама Беллы. Теперь ссоры стали случаться реже, но атмосфера в квартире стала тревожной и натянутой, как струна. Отношения с матерью у Беллы уже давно испортились и исчерпали себя. Мама девушки, по словам Евгения Евтушенко, робкая и застенчивая сотрудница КГБ, согласившаяся на службу лишь из страха отказаться, старалась все в этой жизни контролировать. Гнетущая опека в сочетании с порой беспардонным любопытством буквально убивали Беллу, старательно оберегавшую от чужих глаз свои тетради, дневники, свой внутренний мир.

«Белла жила с мамой, бабушкой, собакой. И мне, и ей здесь было не по себе. Мама, Надежда Макаровна, была добрая, интеллигентная женщина, скрывавшая это изо всех сил».

(Евгений Евтушенко)

В конце концов, они все-таки переехали. Из родительской квартиры Беллы на станции метро «Аэропорт» они переселились в коммунальную квартиру на Войковской. Это было до смешного маленькое и совершенно пустое помещение, интерьером которого служили лишь кровать и тумбочка. Впрочем, бытовые трудности не сильно их тяготили.

Белла Ахмадулина в домашней обстановке. 1960-е гг.

Последний день живу я в странном доме,

чужом, как все дома, где я жила.

Загнав зрачки в укрытие ладони,

прохлада дня сияет, как жара.

(Белла Ахмадулина)

Больше всего Евгения поражала непозволительная, как он считал, скромность Беллы. Мать девушки в тот момент работала переводчицей в Штатах, и присылала ей множество прекрасных, необычных вещей, но девушка лишь складывала их в шкаф и одевала привычные костюмы фабрики «Большевичка». Самым удивительным было как раз то, что девушке нравились все присылаемые из Америки вещи, она любила их примерять и перебирать, но… не выходить в них на улицу, это уже слишком. Все дело было в том, что пару раз Белла пробовала надевать такие вещи из посылок, но всегда это вызывало целую волну осуждения в ее адрес. Столько презрительных взглядов она попросту не могла вынести.

Однажды Евгения с женой пригласили на какой-то официальный прием, на котором должны были присутствовать все главные лица литературы того времени. Мама недавно прислала ей красивое зеленое платье, как раз подходящее для этого случая, но девушка не решалась его надеть. Когда Евгений в очередной раз стал вопрошать, почему, девушка случайно обронила, что у нее просто нет подходящей обуви для платья. На следующий день Евгений принес девушке невесть каким образом добытые темно-зеленые туфли из тонкой замши. Деваться было некуда. На том вечере они, конечно, были самой молодой и красивой парой, но столько косых взглядов довели Беллу до грани истерики, ну а Евгений даже не понимал, в чем, собственно говоря, дело. Он наслаждался всеми этими косыми взглядами и пересудами за спиной.

«Когда я ее впервые пригласил в Дом литераторов на встречу Нового, 1956 года, она волновалась, готовилась, с особым трепетом одевалась – ведь ей предстояло знакомство с „живыми писателями“. Она переживала, что у нее нет хороших туфель, и я купил ей первые в жизни туфли на высоких каблуках – они были китайские, из зеленой замши, с такими же замшевыми розочками.

Писатели, которые собрались, были все гораздо старше нас, но я всегда дружил с теми, кто старше. Она смотрела на них потрясенно, как на портреты, превратившиеся в людей».

(Евгений Евтушенко)

Еще одной победой Евгения стало красное пальто. Как и многие другие вещи, это пальто прислала девушке мама. Оно выглядело не просто ярко, оно было трагически вызывающим. Вдобавок ко всему на каждой блестящей пуговице этого пальто значилось: made in USA. Одеть такое в те годы значило устроить настоящий перформанс и заставить еще месяц говорить о себе. Надеть такой наряд в институт уговорил девушку Евгений. Пальто Белле действительно шло, да и пройтись в нем по московским улицам и вправду хотелось, поэтому девушка пошла навстречу мужу и одела его. Такой волны не просто недомолвок и насмешек, но и откровенного хамства в свой адрес девушка не ожидала. Все буквально как с цепи сорвались. Беллу даже в ректорат вызвали по этому поводу. Белла вернулась домой и еще долго плакала из-за этого случая. Спустя несколько дней кто-то из подруг сделал ей настоящий женский «подарок»: выпуск газеты «Комсомольская правда», на последней странице которой был неплохо выполненный шарж на поэтессу. На рисунке была изображена девушка в красном пальто, на котором значилось made in USA, и в контуре головы девушке значилась точно такая же фраза на английском. Далее следовал изобличительный фельетон, посвященный злосчастному пальто Беллы.

Такой фельетон, да еще и в первые годы после смерти Сталина означал настоящий общественный резонанс. Белла переживала эту публикацию как настоящую трагедию, а Евгений не понимал и не желал понимать причины страданий. О ней ведь заговорили, ее заметили – вот что важно. Это же повод для радости, а не трагедия… На помощь, как и всегда, пришел их общий друг, однокурсник Беллы Иосиф Курлат. Добродушный и спокойный парень был на целых десять лет старше девушки. Иосиф попал в Литинститут, уже успев пройти войну, написав пару детских сборников и проработав несколько лет на заводе. За его плечами был такой жизненный опыт, которого вполне могло бы хватить на несколько жизней. Этим и объяснялось его спокойное и потрясающе дружелюбное отношение к окружающим. Как потом говорила Белла Ахатовна, Иосиф был единственным мужчиной, совершенно не влюбленным в нее, тем и дорог он был девушке. Их связывала искренняя дружба. Иосиф был ангелом-хранителем молодой семьи. Он выслушивал все их рассказы о ссорах, успокаивал обоих по очереди и заставлял помириться, каким-то магическим образом чувствуя, кто именно сейчас должен извиниться. Как известно, далеко не всегда это тот человек, который действительно виноват.

Несмотря на все ссоры и конфликты, разные стихи и стили, Евгений и Белла продолжали оставаться самой красивой парой. О них говорили, их любили и ненавидели, но неизменно восхищались.

Иосиф Борисович Курлат (1927–2000) – детский поэт, переводчик; основатель Всеукраинского фестиваля детской поэзии

«Мы часто ссорились, но быстро и мирились. Мы любили и друг друга, и стихи друг друга. Взявшись за руки, мы часами бродили по Москве, и я забегал вперед и заглядывал в ее бахчисарайские глаза, потому что сбоку была видна только одна щека, только один глаз, а мне не хотелось потерять ни кусочка любимого и потому самого прекрасного в мире лица. Прохожие оглядывались, ибо мы были похожи на то, что им самим не удалось…»

(Евгений Евтушенко)

Глава 6

С любимыми не расставайтесь

Если один человек хочет сделать счастливым другого человека, то чаще всего он везет его на море. Во всяком случае в 1950-х годах ХХ века поступали именно так. После череды ссор и примирений Евгений неожиданно предложил Белле поехать на море. Спустя несколько дней им удалось купить билеты на поезд, идущий в Сухуми.

Как водится, в тот самый момент, когда молодая супружеская пара сошла с поезда, их буквально облепили люди, предлагающие на сдачу комнаты в своих приморских домах. Все они кричали и пытались всунуть в руки растерявшейся Беллы какие-то бумажки или ключи. Евгению и Белле действительно требовалось снять что-то на время пребывания здесь, но все эти люди, налетевшие на них, вызывали только одно желание – хотелось сбежать отсюда, причем куда-нибудь подальше от этого шума и грохота.

В самом конце платформы, чуть в стороне от всех, стояла грустная немолодая женщина, в руках которой тоже была табличка с объявлением о сдаче комнаты. Казалось, что она стесняется здесь стоять, поэтому табличку эту так держала в руках, как будто бы пыталась ее спрятать. Белла предложила обратиться именно к ней. Женщина поселила их в комнате под крышей дома, стоявшего у самого берега моря. Главным преимуществом этой комнаты был выход на крышу. Поднявшись по небольшим железным ступенькам, можно было оказаться на крыше дома. Здесь были натянуты веревки для сушки белья и поставлен столик со стульями. Кроме моря, отсюда можно было увидеть крыши всех соседних домов, точно таких же: с сушащимися полотнами белья и столиками, за которым кое-где сидели люди и о чем-то приглушенно разговаривали. Немолодая женщина решилась сдавать этот дом из-за своего отчаянного финансового положения. Муж ее не вернулся с фронта, и теперь ей приходилось учиться сводить концы с концами. Война закончилась вот уже десять лет назад, но женщина все еще не утратила надежды на возвращение супруга. Эта надежда чувствовалась в каждой детали этого бедного, но красивого дома. Молодая пара сняла эту комнату лишь из желания поддержать эту женщину.

Слева направо: Роберт Рождественский, Алла Киреева, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский. 1950-е гг.

Уже поздно ночью оказалось, что в этой комнате есть небольшой сюрприз. Вернее, сотни небольших сюрпризов, о которых женщина забыла их предупредить, а возможно, и не знала о них. По белоснежным простыням вдруг начали ползать клопы. Сначала по одному, а затем и стройными вереницами они стали выползать из своего убежища под матрасом. Евгений впал в панику, увидев полчища клопов на кровати. Он кричал, пытался убежать отсюда и совершенно не представлял, что нужно сделать. Белла же, казалось, совсем не удивлена. «Претенциозная и высокомерная» Белла некоторое время бесстрастно наблюдала за жизнью насекомых, а потом пошла к соседям. Вернулась она в сопровождении немолодого мужчины, снимавшего комнату в этом же доме, но этажом ниже, и бутылкой с остро пахнущей жидкостью. Не обращая никакого внимания на забившегося в угол Евгения, они начали обрабатывать комнату керосином.

«Женщины в таких случаях проявляют куда большую сообразительность, чем мужчины. Она обрабатывала комнату керосином, а я просто, стыдно сказать, но плакал, забившись в угол. Я рыдал от унижения, которое испытал».

(Евгений Евтушенко)

Война с клопами закончилась полной и безоговорочной победой. С этого момента ничто больше не омрачало их отдых. Море способно стереть все проблемы и переживания, только здесь можно каждый день начинать жизнь с чистого листа. Именно так и поступали молодые супруги.

Внизу дома, в котором они арендовали комнату, продавали вино. Небольшой киоск с вином держал улыбчивый кавказский мужчина, который их страшно веселил. Выглянув в окно, можно было увидеть кепку этого мужчины. Решив, что бегать за вином слишком хлопотно, Евгений однажды окликнул кавказца и попросил того принести вино к ним в комнату. Мужчина в ответ на это предложил поднять бутылку на веревке. Способ показался очень забавным. Уже не ради вина, но ради этого веселого процесса подъема бутылки они каждый день покупали это вино. К веревке они привязывали деньги, которые кавказец отвязывал и вместо них прикреплял к веревке бутылку домашнего вина.

«Мы ходили по Сухуми, как было тогда принято, в полосатых пижамах, в пластмассовых наносниках, в белых войлочных шляпах, пахнувших овечьим сыром, и блаженно пробовали на рынке землянично душистую „Изабеллу“ цвета заката при хорошей погоде, которую нам щедро наливали из сиреневых шлангов в липкие граненые стаканчики, или вкушали пряное, чуть коричневатое рачинское в прохладном подвальчике, где животастый усач в кожаном фартуке с винными лиловыми пятнами клал прямо с ножа на верхнее днище бочки упругие ноздреватые ломти еще влажного сулугуни».

(Евгений Евтушенко)

Рано или поздно заканчивается все. Приближался сентябрь, и пора было возвращаться в Москву. В тот момент казалось, что больше ничто не сможет испортить отношения между Беллой и Евгением.

Москва встретила их холодными и промозглыми порывами ветра. Грустный и суровый лик ее сразу настраивал на совсем иной лад. Вскоре им обоим пришлось вернуться на студенческую скамью, а заодно и к своим друзьям. Вновь начались всевозможные литературные вечера, посиделки, концерты и творческие встречи. Казалось, что жизнь, поставленная на паузу во время их морского путешествия, неожиданно включилась в режим быстрой перемотки. Евгений к учебе всегда относился без особенного энтузиазма, а вот Белла была отличницей. Проблемы с поведением, посещением и знанием основ марксизма и ленинизма были у обоих, но к Белле руководство института было расположено больше. Она все-таки юная девушка, да еще и такая творческая, сложно обвинять такую в политической безграмотности.

Спустя какое-то время Белла и Евгений отправились в путешествие по Грузии. Очаровавшись этой страной и ее обычаями, поэты стали изучать грузинский язык. Этому способствовал еще и тот факт, что в тот момент повсюду нужны были переводчики с грузинского. Платили за такую работу хорошо, и Евгений предложил жене попробовать себя в этой роли. Все-таки неплохая возможность заработка.

«Я вечность не была в Тбилиси, который некогда любила как ни одно другое место на земле. И ни с одной чужой речью не общалась так близко, как с грузинской. Переводила Галактиона и Тициана Табидзе, Симона Чиковани, Ираклия Абашидзе, Анну Каландадзе… Грузинский язык очень труден для славянской гортани, но он податлив к каламбурам, как русский, и мы с моими друзьями нередко шутили, используя вступающие в игру слова непохожих лексик».

(Белла Ахмадулина)

Очень скоро они поднаторели в сложной грамматике этого языка и им доверили переводить одного грузинского поэта. Вернее, доверили работу Евгению, ну а Евтушенко предложил жене помочь ему в этом занятии. Теперь все их вечера были заняты этими переводами, которые нужно было делать как можно быстрее, потому как авансы и гонорары всегда тратились намного быстрее, чем подоспевало время следующего.

Нодар Думбадзе и Чабуа Амирэджиби. Тбилиси. 1983 г. Фотограф Александр Сааков назвал этот снимок: «У ног Беллы Ахмадулиной»

«Договоры обычно выписывали на меня, а когда я однажды предложил Белле подписать, она, засмеявшись, отказалась. В нашей семье добывания денег Белла почти не касалась. И ни разу не просила денег, уйдя от меня.

Я был на несколько сотен плохих стихов впереди Беллы, ибо оказался вынужден с ранней юности зарабатывать ими. Но ее я сразу защитил от унижения – халтурить. Рядом с Беллой я был чем-то вроде Тома Сойера, старающегося превратить халтуру в забавное занятие».

(Евгений Евтушенко)

Их небольшая комната в коммунальной квартире часто служила приютом для самых разных гостей. Так, однажды здесь ночевал известный фотограф из Штатов. Американский военный фотограф и кинодокументалист Эдвард Стейхен очень хотел увидеть, как живут обычные советские люди. Никто из той компании не решился предложить маститому фотографу ночлег, все стеснялись. И тут неожиданно Евгений Евтушенко предложил мужчине остановиться у них с Беллой. Мужчина радостно согласился. Как ни удивительно, но десятиметровая комната с одной лишь кроватью мужчину не испугала. Когда Белла стала готовить кровать для гостя, фотограф запротестовал, сказав, что военным куда привычнее спать на полу. Наутро, к еще большему изумлению Евтушенко, поэт обнаружил фотографа на кухне. Тот вместе с соседом варил самогон. Много лет спустя, будучи в Штатах уже с другой своей женой, Евгений Александрович вновь встретился с Эдвардом Стейхеном. Да и впоследствии они поддерживали отношения вплоть до смерти старого фотографа.

Гости бывали в их коммунальной квартире очень часто, но, как ни странно, никакого неудовольствия соседи по этому поводу не выказывали. Белла умела моментально очаровать и влюбить в себя всех. Евгению это нравилось. Он получал удовольствие от того, что его жена – центр всеобщего притяжения мужских взглядов. Иногда, правда, назойливые ухажеры Беллы начинали немного надоедать. Часто ей дарили цветы и конфеты. Если сладостям еще можно было порадоваться, то вот цветы казались совсем уж бесполезной вещью. Ради шутки они с Беллой скармливали букеты особенно надоедливого ухажера живущей на соседском балконе козе.

«В нее влюблялись все – и похожий на потрескавшегося мраморного амурчика, не по возрасту оживленный композитор, присылавший ей корзины цветов, которыми мы кормили соседскую козу, содержавшуюся на седьмом этаже, и хозяин этой козы – апоплексический майор, вбивший в голову, что свежее козье молоко спасает от высокого давления, хотя это не мешало ему параллельно сотворять в нашей коммунальной кухне ядовито желтый самогон в ведре на газовой плите при участии сахара, марли, щепочек и сложных стеклянных конструкций, и два юных провинциальных поэта, осыпанные прыщами от нереализованных желаний, один из которых чуть не покончил самоубийством, когда она неожиданно распахнула дверь в деревянной переделкинской уборной и увидела своего воздыхателя, сидящего орлом на толчке, да еще и с „Комсомольской правдой“ в руках».

(Евгений Евтушенко)

В начале второго курса общие с Евгением друзья пригласили Беллу на поэтический вечер Бориса Пастернака. Ахмадулина знала его стихи, но никогда не видела, как автор их читает. Выступление поразило девушку до глубины души. Вернувшись с того творческого вечера, она еще долго восхищенно рассказывала о его стихах. Евгению слушать это было не очень приятно, так как никогда не понимал вычурных стихов этого странного, как будто отгороженного от остального мира поэта.

Летом молодожены отправились на дачу своих общих друзей Лукониных в Переделкино. В этом поселке жили все знаменитые писатели того времени. Вениамин Каверин, Валентин Катаев, Константин Тихонов, Александр Фадеев и Корней Чуковский были давними друзьями семьи Беллы, соседями по даче, с которыми она провела свое детство. Жил здесь с недавнего времени и Борис Пастернак с женой. Его небольшой дом находился в пяти минутах от бревенчатого домика Ахмадулиной. Встретив его однажды в окружении двух своих однокурсников, Белла была счастлива поговорить со своим кумиром.

Евгений Евтушенко с сенатором Робертом Кеннеди. Нью-Йорк. 1966 г.

Такие разговоры стали случаться довольно часто. Иногда приезжал кто-то новый, но в основном Борис Леонидович выделял Беллу, Юрия Панкратова и Ивана Харабарова. Мужа Беллы Евгения Евтушенко Пастернак не любил и не признавал. Конечно, при встрече они вежливо здоровались, но не более того. В кругу же трех своих «воспитанников» Борис Леонидович мог проводить многие часы, обсуждая вопросы литературы и читая свои новые стихи. В конце такого разговора Белла обычно вежливо прощалась, а Юрий и Иван обязательно заходили к писателю на обед. Иногда этап разговоров они пропускали. Такую беспардонную наглость по отношению к своему кумиру Белла не понимала и не принимала. Однажды, когда они с Евгением прогуливались по одной из улиц, они встретили закадычных друзей Юрия и Ивана. Те шли сразу на обед. То ли от обиды на Пастернака, который не признавал в Евтушенко таланта, то ли просто от плохого настроения он отчитал однокурсников Беллы за такое попрошайничество. Естественно, они поссорились. С тех пор Евтушенко предпочитал избегать появления на таких посиделках с писателем.

Вскоре после возвращения с дачи Евгения пригласили выступить на каком-то концерте со стихами из его сборника «Разведчики грядущего». Этот сборник поэт терпеть не мог. Все стихи оттуда ему казались какими-то недоделанными и наивными, тем не менее выступить он, конечно, согласился. После концерта он вместе с друзьями пошел отмечать удачное выступление. К дому он приплелся лишь под утро. Когда едва держащийся на ногах Евгений нажал кнопку дверного звонка, дверь ему открыла одетая в новое платье Белла. Она проводила его в комнату, накормила и уложила спать. Впрочем, поразило Евгения даже не это. Наутро девушка даже не вспомнила о случившемся накануне.

Обычно они проводили время с общими друзьями и вместе возвращались домой, но отныне все чаще стали повторяться ситуации, когда Евгений отдыхал один. Белла же предпочитала проводить вечера наедине с книгами.

Мандельштам, Пастернак, Марсель Пруст – всех этих писателей буквально боготворила Белла Ахмадулина. Странная, сложная и образная литература, в которой один образ всегда причудливо переплетается с другим.

В те годы самым любимым ее писателем был Марсель Пруст. Ей нравилось вчитываться в сложные, многоуровневые лабиринты памяти этого во всех отношениях странного человека. Марсель Пруст всю свою жизнь страдал от тяжелейшей формы астмы. Из-за своей болезни он вынужден был оборудовать в своем доме комнату, обитую панелями из пробкового дерева. Этот материал имеет свойство впитывать в себя все вредные вещества, попадающие в воздух. В этой комнате Марсель Пруст и провел большую часть своей жизни. Страстно желая жить активной жизнью, он продолжал бороться с болезнью. Решившись на поход в театр, он потом еще несколько дней был вынужден лежать в своей комнате, испытывая дикие приступы удушья. Впрочем, чаще вместо походов в театр он посещал публичные дома Парижа. Причем изысканный и даже извращенный вкус писателя проявлялся и здесь. Пруст покупал время с одним из доступных юношей Парижа, но требовал, чтобы тот не прикасался к нему. Писатель предпочитал наблюдать за поведением юноши… в окружении голодных крыс. Специально для него владельцы борделей держали клетки с крысами, которых нужно было не кормить как минимум три дня. Голод озлоблял животных, они начинали драться, царапать, истязать. Наблюдать за этим очень нравилось писателю… Возвращаясь домой, он писал свое главное произведение «В поисках утраченного времени». Описывая один эпизод, он силился вспомнить, с каким именно воспоминанием детства тот связан. Так, к примеру, размоченное в чае печенье напоминало ему о воскресных посещениях церкви в детстве, а крысы… крысы ему напоминали обо всем. Странные и сложные романы Пруста не были поняты при жизни, немногим они оказались близки и после его смерти.

Белла Ахмадулина с Надеждой Мандельштам. 1978 г.

Евгений Евтушенко несколько раз пытался начать читать Пруста, но всякий раз от этих образов его клонило в сон. Белла же наслаждалась такой прозой. Пруст, Пастернак, Мандельштам… Ей нравились странные, немногим понятные писатели, чье воображение иногда поражает и даже пугает, чей образ жизни не доступен пониманию обычных людей. Все они слыли весьма противоречивыми людьми, все вели очень уединенный образ жизни и совсем по-другому видели окружающий мир. Казалось, что все они наблюдают за жизнью, спрятавшись за каким-то особенным, непроницаемым стеклом. Встретив людей, точно так же наблюдавших за жизнью, видевших ее так же, Белла жадно вчитывалась в их произведения.

«Я прочла Пруста с таким же волнением, с каким обыватель читает медицинский справочник – нечистые и родимые органы его тела откликаются на отвлеченные латинские имена и сам он, до этого такой одинокий в своих бесславных недугах, вдруг ощущает себя значительным и полноправным участником великого нездоровья человечества. Пруст – проникновенен, как Павлов. Его доверие к одаренности действующего организма беспредельно. Он допускает самые смелые психологические преувеличения, зная, что им не дано выйти за пределы возможных причуд человеческой природы».

(Из дневников Беллы Ахмадулиной)

Евгений не заметил того момента, как в их отношениях появилась первая трещина, медленно, но верно превращающаяся в пропасть. Несколько раз он возвращался домой смертельно пьяным, но Белла больше ничего не говорила. Они даже больше не ссорились так яростно, как раньше. Это куда страшнее. Иосиф Курлат не в силах был больше помочь. Одно дело мирить глупых влюбленных, и совсем другое влезать в тонкости семейной жизни. Этого Курлат делать не хотел совершенно, предпочитая лишь утешать Беллу после очередного загула мужа. Теперь уже она не ждала того, как пьяный Евгений утром позвонит в дверь. Все чаще она стала задерживаться на вечеринках со своими друзьями, все реже они с Евгением оказывались в одной компании. Муж был совсем не против поздних возвращений жены. Да, они женаты, но каждый имеет право на свою частную жизнь и своих друзей. Как ни старалась Белла таким образом привлечь внимание мужа, у нее это не получалось.

В один из таких вечеров случилось так, что оба супруга решили провести вечер с друзьями. Причем каждый со своими. Они пришли на чей-то день рождения вместе, но дальше все пошло не по плану. Евгений ушел куда-то со своими приятелями, а Белла поехала гулять по ночной Москве со своими. Ближе к середине ночи Евгений решил, что с него хватит, и пошел ловить такси. Точно так же, но в другой части города, подумала и Белла. В четвертом часу ночи во двор въехала машина. Едва держащийся на ногах Евгений с трудом выбрался из нее и увидел, как с противоположной стороны дома во двор въезжает еще одна машина с характерными шашечками. Из двери появилась фигура Беллы. Она стала озираться по сторонам и лишь спустя минуту увидела наблюдающего за ней мужа. Девушка решительно направилась к нему. Она обратилась к нему так, как обычно обращаются к совершенно незнакомым людям. Со стороны даже нельзя было предположить, что они женаты.

– У тебя не будет мелочи разменять десять рублей? – отстраненно поинтересовалась она. Евгений молча разменял ей крупную купюру, девушка кивнула и отправилась обратно, к своему такси. В этот момент Евгений понял, что им нужно что-то менять в жизни. Каждый, конечно, имеет право на свою личную жизнь и своих друзей, но все это… все это уже слишком неправильно.

Учебный год подходил к концу и план по переменам в семейной жизни откладывался. Летом 1957 года в Москве должен был пройти Международный фестиваль молодежи и студентов. Как и водится в таких случаях, неблагонадежных людей решили на время удалить из города от греха подальше. К числу неблагонадежных отнесли и Беллу, отправив ее строить кошару на станции Шура, затерявшейся где-то в степях. Девушка с радостью поехала. Это грозило превратиться в увлекательное приключение. Минусом, правда, было то, что ее, как девушку, определили на кухню, а там оказалось, что она совершенно, то есть абсолютно не умеет готовить. Впрочем, кое-как ее все-таки обучили справляться со своими обязанностями, а в остальном эта поездка девушке действительно нравилась. Она отвлекала ее от мрачных мыслей.

«После второго курса, когда был фестиваль молодежи, примерные, хорошие комсомольцы, как Фирсов, например, остались в Москве, а плохих на время молодежного фестиваля старались куда-то выслать. Ну вот мы – на целину, а я с удовольствием поехала, интересно было».

(Белла Ахмадулина)

Евгений остался в Москве. На тот момент Евгений считался одним из самых благонадежных поэтов с правильными установками, так что ему даже было предписано выступить на нескольких мероприятиях. Еще одним таким поэтом, чьи стихи должны были прозвучать в дни проведения фестиваля, был поэт-фронтовик Михаил Луконин. Чета Лукониных принадлежала к числу самых близких друзей Беллы и Евгения. Белла дружила с женой Луконина Галиной Сокол, а Евгений очень хорошо относился к Михаилу. Галины тогда в городе тоже не было. В тот вечер Евгений перебрал с алкоголем и остался ночевать у друга. Наутро в дверь позвонили вежливые люди в строгих костюмах.

Евгений Александрович рассказывал, что тогда друг вытолкал его на кухню и проинструктировал. Все еще плохо осознавая происходящее, Евгений молча кивал, как болванчик.

Михаил Кузьмич Луконин (1918–1976) – русский советский поэт. Лауреат Сталинской премии второй степени (1949) и Государственной премии СССР (1973). Член ВКП(б) с 1942 года

Поэта привезли в здание на Лубянке, то самое, из чьих окон можно было увидеть особняк бухгалтерии КГБ и предложили сотрудничество. Евгений внимательно выслушал человека в погонах, а затем сказал:

– Я счастлив, что меня так высоко ценят, что предложили такое лестное сотрудничество, но я знаю себя… Я буду так горд и так рад такому сотрудничеству, что просто не смогу об этом промолчать…

С каждым произнесенным словом лицо человека в форме делалось все более мрачным. Больше сотрудничать с органами Евгению Александровичу, по его словам, не предлагали.

Несколько дней фестиваля пролетели незаметно. Никаких происшествий за это время больше не происходило. Вскоре вернулась Белла. Чуть угасшие чувства двух юных поэтов разгорелись с новой силой.

Вновь начались занятия. К третьему курсу Евгений стал посещать их все реже, но на это уже давно смотрели сквозь пальцы. До поры до времени. В 1956-м году вышел роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым». История об изобретателе, который в сталинские времена ведет безуспешную войну с бюрократией, вызвала шквал критики. В числе тех, кто поддержал тогда писателя, стал Евгений Евтушенко. Результатом такой поддержки стало вполне ожидаемое отчисление из университета.

Евгений тогда буквально погряз в образовавшемся ворохе проблем, связанных с отчислением. Какое-то время он попросту не обращал внимания на то, чем заняты мысли Беллы. Пробуждение было подобно ушату холодной воды. Заметив, что девушка вновь погружена в свои мысли, он поинтересовался, что случилось. Ответ был неожиданным.

– Я беременна, – с присущим ей показным безразличием сообщила она.

Евгений пришел в ужас от этой новости. Проблем с отчислением было вполне достаточно, а тут… В его планы совершенно не входило появление маленького, крикливого и мешающего жить существа. С присущей ему категоричностью он заявил, что Белла должна сделать аборт.

За всем этим последовала череда новых, еще более яростных, чем обычно, ссор, но в результате победил Евгений. Белла отправилась в клинику одна. Вернуться она должна была в тот же день, но этого не произошло. Не вернулась она и на следующий день. В те годы эта операция проводилась чрезвычайно опасным способом, и осложнения случались очень часто. Не повезло и Белле. Небольшое осложнение привело к страшному заключению не в меру жестокого врача-гинеколога. Женщина терпеть не могла всех этих девушек, которые «сначала не думают, а потом плачут…». Поведение Беллы и вовсе гинекологу понятно не было. У девушки и муж есть, и родители, и с деньгами проблем нет, что же мешает?… Не особенно заботясь о чувствах пациентки, гинеколог заявила, что детей у девушки уже больше не будет.

«Но когда у нее мог быть ребенок от меня, я не захотел этого, потому что сам недалеко ушел от ребенка и тогда еще не понимал, что если мужчина заставляет любящую женщину убивать их общее дитя в ее чреве, он начинает убивать ее любовь к себе.

Я боялся того, что живой – пищащий, писающий – ребенок отнимет у меня так называемую свободу, которой я тогда по-дурацки дорожил. Но убитый по моему настоянию ребенок отнял у меня большее – любовь его матери.

Бог наказал меня потерей любви за то, что в мою душу вселилась почему-то считавшаяся свободой рабская зависимость от тела, делающая нас любопытствующими ничтожествами, туристами секса. Любовь не прощает любопытства, если оно ставит себя выше любви».

(Евгений Евтушенко)

Конечно, Евгений чувствовал свою вину, но всеми возможными способами хотел забыть обо всем произошедшем. Сделать вид, что события последних дней были лишь страшным сном. Белла хотела того же. Она казалась спокойной и отстраненной, как прежде. Если очень хотеть убедить себя в чем-то, то это обязательно получится. Поэт, занятый вопросами собственного отчисления, предпочитал делать вид, что все, как и прежде.

Есть вещи, после которых отношения уже невозможны. Делать вид можно сколь угодно долго, но рано или поздно все же приходится признать очевидное. И для Евгения, и для Беллы этот брак был следствием первой настоящей любви. Им обоим не хотелось признавать того, что их любовь медленно умирала, превращаясь лишь в смутное воспоминание.

Олег Целков и Евгений Евтушенко на одной из рек Сибири.

Я что-то часто замечаю,

к чьему-то, видно, торжеству,

что я рассыпанно мечтаю,

что я растрепанно живу.

(Евгений Евтушенко)

Евгению предложили поехать в длительную командировку в Сибирь, и он, ни минуты не сомневаясь, согласился. Отличный способ убежать от проблем, забыть, окунуться в другой мир. Узнав о предстоящей командировке, Белла стала просить мужа взять ее с собой. Ей как никогда требовалось забыть и убежать, но Евгений не услышал ее, не захотел услышать. Он попросту не мог представить свою утонченную и изысканную жену на фоне суровой природы Сибири. Он счел это блажью, которая грозит обернуться ворохом бытовых проблем, а всего этого ему и в Москве хватало. Спустя пару недель он собрал чемодан и отправился в Сибирь.

«Я нарушил главный закон. Сам того не заметил и нарушил. С любимыми не расставайтесь… Я оставил ее одну тогда, когда делать этого еще было нельзя».

(Евгений Евтушенко)

Глава 7

Со мною вот что происходит…

Вернулся Евгений уже к другому человеку. Открыв дверь их московской квартиры, он даже не узнал поначалу свою жену. В ней не осталось и следа жизни. Она не просто похудела, казалось, она выгорела изнутри. Ни детских щек, ни блуждающего взгляда, ни одной эмоции или чувства. Все это сгорело и превратилось в пепел. На кухне стояла худая, отстраненная и вычурно одетая молодая женщина. На столе стоял огромный и странно смотрящийся на советской кухне кальян, который она меланхолично курила, глядя в окно. Рядом с кальяном была початая бутылка невесть откуда взявшегося коньяка и один пузатый бокал. Вместо длинной копны чуть вьющихся волос сейчас ее голову украшала модная тогда короткая стрижка. Казалось, она даже не заметила возвращения мужа.

Она не противилась тому, что Евгений проживает в этой квартире, но попросту перестала его замечать. Иногда она вспоминала о той первой любви и пыталась что-то сделать, чтобы вернуть былые чувства. Иногда так же пытался поступить и Евгений, но все это было уже тщетно.

Поняв, что все это уже ни к чему не приведет, после очередной ссоры Евгений собрал свои вещи и уехал. Он искренне надеялся, что этот последний и радикальный шаг поможет им с Беллой помириться, но вышло все иначе. Белла так ни разу и не попыталась его найти и вернуть.

«Мы не поссорились. Наша любовь не умерла – она перестала быть. Мы разошлись, и я переселился в комнатушку над Елисеевским магазином – настолько крошечную, что входящим женщинам нельзя было избежать тахты, и через пару месяцев я чуть не рехнулся от карусели, которую сам себе устроил».

(Евгений Евтушенко)

Евтушенко поселился в самом центре Москвы. Ему удалось снять комнату в доме, на первом этаже которого располагался знаменитый Елисеевский магазин. Поэт вспоминал это время с тоской и неприязнью. Желая отомстить своей жене, наказать ее, а потом попросту забыть обо всем на свете, поэт избрал самый распространенный способ переживания разрыва с любимой. Он начал пить и гулять. Ни в чем не повинные девушки вызывали у поэта все большее отвращение. Каждый раз ему хотелось, чтобы в дверь постучала Белла, но каждый раз он разочаровывался, открывая эту дверь.

От общих знакомых он слышал, что Белла тоже частенько встречается с друзьями и ведет свободную и, судя по всему, счастливую жизнь. Это обижало еще больше. В конце концов Евгений все-таки принял решение хотя бы попытаться помириться. Он уже был совсем не трезв, когда в голову пришла эта идея. Такие мысли вообще приходят только под воздействием алкоголя.

Евгений Евтушенко, Булат Окуджава, Андрей Вознесенский и Роберт Рождественский на даче Евгения Евтушенко в Переделкино. 1980 г.

По дороге он решил купить ананас. Недавно страна наладила отношения с Кубой, и результатом этой дружбы стали экзотические фрукты, которые теперь периодически появлялись на полках магазинов. Белла однажды упоминала, что всегда мечтала попробовать ананас…

К их общей московской квартире он приехал на такси, нервно сжимая ананас в руках. Он стал звонить, а затем и колотить в дверь их квартиры. Никто не открывал, но казалось, что за дверью что-то происходит. Наконец послышался голос Беллы. Она интересовалась, что происходит. Впоследствии Евгений Александрович не раз вспоминал в своих интервью тот диалог перед закрытой дверью.

«– Кто там? – раздался за дверью самый красивый в мире голос.

– Это я, – еле вытолкнули мои губы. – Я тебе ананас привез.

Ответом было молчание. Наконец раздалось неуверенно-фальшивое:

– Ты пьян. Я тебе не открою…

Все было кончено. Я опоздал. Может… Может, у нее кто-то был тогда, не знаю…»

(Евгений Евтушенко)

И все возобновилось. Евгений вновь вернулся в свою комнату над Елисеевским магазином, вновь стал пить и пропадать с друзьями. Только на сей раз все это уже не имело ни малейшей перспективы на улучшение ситуации.

Белле в тот момент более всего на свете требовалась чья-то поддержка и помощь. Личная драма, аборт без шансов на исправление ситуации, а впоследствии и исключение из института. Все это надломило ее, но признаться в том, что ей требуется помощь, она не могла. И уж тем более не могла она в этом признаться Евгению. Уж лучше говорить перед закрытой дверью, чем признаваться в собственной слабости человеку, предавшему ее.

«Если меня чему-то научил Литературный институт, так это тому, как не надо писать и как не надо жить. Моя юность как раз пришлась на то время, когда травле подвергался Пастернак, и я видела, что потом происходило в душах тех людей, которые приняли в ней участие. Они медленно изнутри самоуничтожались. Наблюдая их жизнь и жизнь тех, кого я отношу к избранникам Божьим, я понимаю, что добродетели одних в какой-то мере искупают вину других. Я когда-то написала „Способ совести избран уже, и теперь от меня не зависит“. Я поняла, что жизнь – это отчасти попытка отстоять суверенность души: не поддаться ни соблазнам, ни угрозам».

(Белла Ахмадулина)

В те мрачные дни Евгений Александрович написал одно простое и лирическое стихотворение, которое часто потом читал своим друзьям и знакомым. Публиковать его никто не захотел из-за содержащейся в этих строках аморальности, как потом объяснили в редакции. Отвергнутое стихотворение еще больше полюбилось поэту, и он стал читать его все чаще и повсюду записывать в альбомы. Эти строки кочевали из тетради в тетрадь, и спустя много лет все-таки дошли до ушей поэта. Неожиданно для себя он услышал, как кто-то на улице поет под гитару его старое стихотворение. Поинтересовавшись у собравшихся, Евтушенко выяснил, что никто не знает автора этих строк, а содержание стихотворения… почему-то восприняли как остросоциальное. Каким-то магическим образом все личное, оставшееся в этих строках стерлось, подобно тому, как затуманились вскоре воспоминания о первой любви.

Евгений Евтушенко и Дора Франко. Колумбия. 1950-е гг.

Со мною вот что происходит:

Ко мне мой старый друг не ходит,

А ходят в праздной суете

Разнообразные не те.

И он не с теми ходит где-то,

И тоже понимает это,

И наш раздор не объясним,

Мы оба мучаемся с ним.

Со мною вот что происходит:

Совсем не та ко мне приходит,

Мне руки на плечи кладет

И у другой меня крадет.

А той, скажите, бога ради,

Кому на плечи руки класть?

Та, у которой я украден,

В отместку тоже станет красть.

Не сразу этим же ответит,

А будет жить с собой в борьбе

И неосознанно наметит

Кого-то дальнего себе.

О, сколько нервных и недужных,

Ненужных связей, дружб ненужных!

Во мне уже осатаненность…

О, кто-нибудь, приди, нарушь

Чужих людей соединенность

И разобщенность близких душ!

Со мною вот что происходит:

Ко мне мой старый друг не ходит,

А ходят в праздной суете

Разнообразные не те.

Со мною вот что происходит…

1957 г.

Глава 8

В изгнании

А дальше была жизнь. Жизнь, в которой нашлось место всему, кроме первой любви. Были другие браки и разводы, но смутные воспоминания о первой, наивной любви Евгений Евтушенко и Белла Ахмадулина сохранили на всю жизнь. Человеку редко выпадает шанс вновь повстречать человека, с которым суждено пережить силу такой любви. По одной простой причине: это слишком больно.

Развод с мужем Белла переживала слишком тяжело. Впервые она полностью раскрылась перед человеком, не стесняясь проявляла к нему свои чувства, но этот человек… не оценил такой подарок. Девушка решила, что чувства – это слишком болезненно, они слишком сильно ранят душу. Она пообещала себе больше никогда не допускать подобной ошибки.

Они с Евгением еще не успели оформить официальный развод, но уже довольно давно жили раздельно. Часто они встречались на разного рода литературных вечерах и концертах, куда теперь приглашали их обоих. Белла появлялась на таких мероприятиях в окружении друзей и приятелей, чаще всего с ней появлялся ее друг Андрей Вознесенский. С ним девушку связывала тесная и многолетняя дружба, которая, как говорят, в какой-то момент превратилась в нечто большее. Андрей Вознесенский не скрывал своей влюбленности в поэтессу, но Белла старалась держать дистанцию. Не из соображений ненужной морали, а из страха потерять хорошего друга. Она всегда очень высоко ценила всех своих друзей, и зачастую пренебрегала ради них своими личными отношениями. Поэтесса часто приводила в пример Пушкина, который, по ее мнению, был настоящим гением дружбы.

Способность Беллы искренне восхищаться хорошими стихами в сочетании с абсолютной, немного угловатой беспомощностью всегда восхищала мужчин вокруг поэтессы. Андре Вознесенский высоко ценил эти качества. Он пользовался популярностью у девушек, отчаянно пытался сделать себе имя, но всегда по первому же зову приезжал к Белле, где бы та ни находилась. И всегда в руках у него был огромный букет из роз. Откуда повелась такая традиция, уже никто не помнил, но она сохранялась между ними на протяжении многих десятилетий их дружбы.

Теперь уже в уютной квартире семейства Россельс Белла появлялась одна. Вернее, в окружении друзей и поклонников, но без Евгения Евтушенко. Сюда она привела Андрея Вознесенского. Точно так же, как несколько лет назад Евгений привел сюда Беллу, чтобы Владимир Михайлович Россельс оценил ее стихи, – теперь уже она привела однокурсника Андрея Вознесенского. Вместе с Беллой сюда приходили и Булат Окуджава, и Владимир Войнович, и еще многие другие писатели и поэты, прославившие эпоху 1960-х годов.

Поэтесса Белла Ахмадулина читает свои стихи в книжном магазине на улице Горького. 1962 г.

Однако чаще всего вместе с ней можно было видеть Андрея Вознесенского. Молодой человек преданно следовал за Беллой куда угодно. Поначалу девушка руководствовалась простым мотивом мести бывшему мужу. Вернее, желанием продемонстрировать Евгению то, что она без него счастлива, намного счастливее, чем с ним. Вскоре эта цель отошла на второй план, и девушка просто стала получать удовольствие от общения с интеллигентным Вознесенским. Цель, кстати, была достигнута. Слухи о романе Беллы с Вознесенским дошли до ушей Евтушенко. Поэт обиделся и разозлился на бывшую жену, написав про нее пару едких и злых стихов.

В доме Россельсов Белла проводила очень много времени. Иногда и вовсе жила здесь, оставаясь сначала на гостевой тахте в коммунальной квартире, а затем в гостевой комнате уже в другой квартире дружного семейства.

«Беллу пестовала и готова была за нее умереть семейная пара, я называла их голубки-неразлучники – Россельсы. Владимир Михайлович и Елена Юрьевна. Он заведовал кафедрой художественного перевода в Литинституте, жена (все ее звали Ляля) тоже былапереводчицей. Очень кудбтурная, образованная семья, в свою очередь очень сильно на нее повлиявшая. Россельсами на протяжении лет двадцати была любовно сбережена каждая ее строчка».

(Зоя Богуславская)

Критика высоко оценила талант Беллы Ахмадулиной, особенно большую роль в этом сыграл Павел Антокольский, знаменитый и высокочтимый в ту пору литератор, он сравнивал стихи Беллы Ахатовны с поэзией Бориса Пастернака. Вслед за ним и остальные критики стали сравнивать вычурные и глубоко личные стихи Беллы с поэзией Пастернака. Этому способствовала и схожая манера выступлений. И Пастернак и Ахмадулина читали стихи с неповторимым артистизмом и преувеличенным пафосом. Эту, естественную для них, манеру выступлений считали чересчур театральной, но при этом вполне допустимой и даже интересной.

Белле такие сравнения льстили. Она не просто любила стихи этого поэта, она искренне восхищалась им. Эта увлеченность уже почти что признанным классиком и сыграла с поэтессой злую шутку. Переменилось все в 1958 году. Белла перешла тогда на четвертый курс института.

В 1957 году знаменитый роман «Доктор Живаго» был впервые издан. В Италии, Великобритании, Штатах этот роман был высоко оценен критикой. В СССР на это поначалу предпочитали не обращать внимания, но тучи над Пастернаком уже начинали сгущаться. А вскоре Альбер Камю выдвинул кандидатуру Бориса Пастернака на Нобелевскую премию по литературе. Это был уже третий раз, когда поэт становился лауреатом этой премии. На сей раз он одержал победу. В СССР вполне логично сочли признание глубоко антисоветского романа достойным главной премии мира актом пропаганды, и вскоре было принято постановление «о клеветническом романе Бориса Пастернака». Все газеты и журналы того времени считали своим долгом написать пасквиль на этот роман.

– Подпиши вот здесь, это против Пастернака, – предложил Белле парторг их курса.

Белла Ахатовна отказалась подписывать петицию от студентов Литературного института против поэта, которого боготворила. К роману «Доктор Живаго» Белла Ахатовна никак не относилась, так как его не читала. Не было такой возможности. Но вот стихи-то его она любила и не считала себя вправе подписать бумагу против любимого поэта. На следующий день девушку вызвали к руководству университета и очень настоятельно попросили бумагу все-таки подписать. Теперь уже девушка отказалась что-то подписывать из принципа. Год назад за роман «Не хлебом единым» из института вылетел ее бывший муж Евгений Евтушенко, поэтому Белла прекрасно понимала, что ее ждет. А возможно, не сознавая того, и хотела этого. Два других воспитанника Бориса Пастернака Панкратов и Харабаров ту петицию все-таки подписали…

«Они ходили к Борису Леонидовичу в Переделкино, читали ему свои стихи, он очень хвалил их, одобрял. Я никогда никуда не ходила. Они ходили и разговаривали с ним и были такие счастливцы. У меня на всю жизнь это осталось, то, что в стихах где-то у меня написано, что „всех обожаний бедствие огромно“, то есть я не желала, никогда не могла никуда ходить, то есть вот сохраняла свою такую отдельность, и если это обожание, то это не значит, что надо стучаться в двери. Так я думала, и я была права».

(Белла Ахмадулина)

Юрий Панкратов и Иван Харабаров. 1955 г.

«… по воскресеньям к Пастернаку ходили кормиться два мальчика Юра Панкратов и Ваня Харабаров, а мы с Беллой ругали их. Особенно, когда они называли Бориса Леонидовича “Борька”. В конце концов, они предали его, попросив разрешения проголосовать за его высылку».

(Евгений Евтушенко)

К тому, что последовало вслед за этим отказом подписывать петицию, девушка оказалась не готова совершенно. Теперь уже литературные журналы больше не принимали к рассмотрению ее стихов, а преподаватели считали своим долгом как-нибудь унизить девушку. Если из-за отсутствия публикаций она не переживала, то вот критику преподавателей воспринимала очень болезненно, даже несмотря на то, что это было вполне ожидаемо. Итогом этой травли стал заваленный экзамен по марксизму-ленинизму. Белла уже понимала, что исход экзамена предопределен заранее, и все-таки с какой-то особенной злостью засела за учебники. Она знала ответы на все вопросы билета, но все-таки запнулась. Вместо слова «диамат» (диалектический материализм) она сказала «диабет», просто из-за того, что преподавательница по этому предмету болела тяжелой формой заболевания. Из уст студентки это прозвучало как оскорбление и особенный цинизм по отношению к великому учению Маркса. Ей поставили неудовлетворительную оценку и назначили день пересдачи. Белла даже не собиралась больше готовиться, так как результат экзамена был и так уже определен.

На переэкзаменовку она все-таки пришла. Преподаватель начал задавать вопросы, на которые девушка стала отвечать, причем даже правильно. Выслушав ее, он вынес вердикт:

– Что-то вы знаете, но удовлетворительными ваши знания я бы не назвал. Если бы вы занимались в течение семестра…

– Если бы я занималась в течение семестра, мой портрет бы здесь висел третьим, – зло сказала Белла, указывая на висящие над головой преподавателя изображения Маркса и Энгельса.

Впоследствии этот ответ стал по-настоящему легендарным. Все студенты знали и со смехом обсуждали его. Девушка уже понимала, что ее отчисляют, и ей было совершенно все равно.

«Я понимаю и замечаю свое отличие от всех или многих. Другого устройства растение. Вероятно, я отличаюсь в плохую сторону. Но среди мною в себе одобряемых качеств – дерзость по отношению к власти. Допустим, раньше все время были какие-то доносы. Я даже не интересовалась. Меня спросили: „Вы хотите узнать?“ Они же сейчас все как-то раскаялись. Я говорю: „Зачем? Узнать, что каждый третий был осведомителем?“ Нет, меня это особенно не трогает. Я писала и писала. Это – обязательно. А с ними дела не имела. Но все-таки нужно было себя так настроить, чтобы их не бояться. И не утратить достоинства. Они же как-то со мной пыталась соотноситься. Могли награждать. Или пугать. Или угнетать. А самым примитивным способом наказывать или развращать являлась заграница. Однако я смолоду решила, что никогда не надо думать: поедешь – не поедешь? Такого искушения для меня быть не может. А ведь на этом многие рушились. Понимаете, человеку действительно тесно. У него нечто вроде клаустрофобии начинается. Почему – нельзя? У меня этого не было. Я же беспрерывно за кого-то заступалась. И сразу: „Никуда, никогда…“ Ну и ладно. Страна большая. Страна большая. В ней хватит места. И Франция без меня обойдется. И я без нее. Верно?»

(Белла Ахмадулина)

Ректор вуза пообещал ей, что если Белла тихо поработает на заводе пару лет, он поможет ей восстановиться. Девушка робко предположила, что это жестоко по отношению к заводам. Производство и так переживает сейчас массу трудностей, а тут еще и Белла на заводе…

Неожиданно куда-то исчезли все друзья и приятели. Все они любили ругать власть на различных посиделках, но то ведь разговоры, а общаться с отчисленной студенткой было как-то страшновато.

Вскоре в прессе появился фельетон на воспитанников Бориса Пастернака: Панкратова, Харабарова и Ахмадулину. Статья под названием «Чайльд-Гарольды с Тверского бульвара» наделала тогда много шума и чуть-чуть не сломала психику ранимой поэтессы. Юрий Панкратов и Иван Харабаров приходили к ней, желая объясниться, извиниться за то, что все же подписали ту петицию. Девушка выслушала их объяснения. Оказалось, что перед тем, как подписать ту бумагу, они приходили к Борису Леонидовичу и просили его разрешить им подписаться под всем этим. Этот поход «за отпущением грехов» и так уже был описан в газете. Пастернак, конечно, разрешил, но потом еще долго и мрачно смотрел вслед весело убегающим воспитанникам. Превыше всего ценившая дружбу поэтесса так и не смогла понять такого поведения. Она тоже их простила, конечно, но больше никогда не общалась.

Борис Пастернак на своей даче в Переделкино. 1958 г.

«Поэт, предавший другого поэта, – конченый человек».

(Борис Пастернак)

«Я не обидчива. Это действительно так. Люди, которых я считала и считаю своими друзьями, никогда меня не обижали, а, наоборот, всегда помогали, и любовь всегда мне помогала, как бы ни развивались события. Мы всегда связаны, я всегда ощущаю связь вне зависимости от расстояния – очень многие мои друзья теперь живут далеко».

(Белла Ахмадулина)

Постепенно круг общения поэтессы сузился до нескольких человек и родителей. С Андреем Вознесенским они продолжали дружить, часто общались с Иосифом Курлатом, а вот Евгений Евтушенко так ни разу и не позвонил справиться о том, как все это переживает Белла. В конце концов, он ведь и сам был практически в такой же ситуации. Тяжело, но ведь ничего страшного…

То, что для одного человека всего лишь крутой вираж судьбы, вполне может сломить другого. Белла на какое-то время уехала на дачу в Переделкино. Там же на тот момент жил опальный Борис Леонидович Пастернак. Однажды они с Беллой встретились в полупустом сельском магазине. Тот вспомнил ее, вспомнил и о том, что она не подписала петицию. Желая хоть чем-то выразить свою признательность, он пригласил ее на ужин, но девушка вновь отказалась. Они долго говорили, обсуждая поступок Панкратова и Харабарова. Борис Леонидович с грустью вспоминал о своем отпущении грехов, и было видно, что он все еще не может простить такого предательства. Постепенно разговор перешел и на другие темы.

«Он с каким-то добрым и живым любопытством смотрел на меня. Была осень. Ему еще оставалось время. Он еще потом поедет ненадолго в Грузию и умрет, как известно, в мае. И вот так нежно и так ласково сказал. Этот голос исходил из недр, которые неспроста родятся, неспроста звучат. Он всмотрелся в меня, что-то ему напоминало, наверное, ему все же говорили про мое исключение, но я ничего не говорила, хотя уже давно была вне института, то есть с весны. Как раз к дню рождения исключили. И он сказал:

– Мне, да, да, мне о вас рассказывали, и я вас сразу узнал.

Но, может быть, это была необыкновенная галантность, доброта, ему всегда присущая.

– А скажите, почему вы никогда не зайдете? Подчас у нас бывают милые, интересные люди.

Меня так поразило, что он сказал, что бывают какие-то еще интересные люди».

(Белла Ахмадулина)

Воспоминание об этой встрече с писателем Белла Ахатовна очень ценила, так как никогда больше Пастернака не видела.

Белла совершенно не понимала, что делать дальше, и все глубже погружалась в тяжелые и мрачные мысли о собственном будущем. Вполне реальной стала казаться статья за тунеядство. Из института исключили, печатать ее больше не печатали, а советский человек обязан был приносить пользу обществу.

Тогда Белле помог Сергей Сергеевич Смирнов, один из крупных литераторов того времени. Он предложил девушке стать внештатным корреспондентом сибирской литературной газеты. В конце концов, когда-то очень давно она так хотела вместе с мужем отправиться в Сибирь. Сейчас ей этого уже совсем не хотелось, да и мужа больше не было, но… Желая как можно быстрее бежать от неприятностей, безысходности и одиночества, люди очень часто отправляются в путешествие. Так поступила и Белла. Из Иркутска она поехала в какой-то колхоз, потом еще куда-то и еще… Мрачные и пустынные пейзажи, подернутые дымкой вечного холода, были созвучны настроениям молодой женщины с перечеркнутым будущим.

Андрей Вознесенский и Белла Ахмадулина. 1960-е гг.

Ремесло наши души свело,

заклеймило звездой голубою.

Я любила значенье свое

лишь в связи и в соседстве с тобою.

(Белла Ахмадулина Андрею Вознесенскому)

Глава 9

А собственно, кто ты такая?

А собственно, кто ты такая,

С какою такою судьбой,

Что падаешь, водку лакая,

А все же гордишься собой?‹…›

А собственно, кто ты такая,

Сомнительной славы раба,

По трусости рты затыкая

Последним, кто верит в тебя?

А собственно, кто ты такая?

И, собственно, кто я такой,

Что вою, тебя попрекая,

К тебе прикандален тоской?

1974

Евгений Евтушенко посвятил эти строки своей бывшей жене Белле Ахмадулиной. Злость и обида в них переплетена с неизбывной грустью и отчаянием по потерянной любви. Именно такие отношения отныне и связывали их. Они соревновались во всем: и в творчестве, и в успехах личной жизни, и в количестве выпитого. При встрече и Белла, и Евгений изо всех сил старались продемонстрировать собственное счастье и благополучие. Они стали друзьями, а, как известно, нет большей пытки, чем дружба с тем, кого когда-то любил.

Развод и отъезд Беллы в Сибирь Евгений Александрович переживал очень тяжело. Из гордости, страха, а также абсолютного неумения думать о чувствах других, свойственного всем талантливым людям, он ни разу не позвонил ей, но это не отменяло силы его трагедии.

Большую часть времени он проводил в квартире своего давнего друга Михаила Луконина. Их радушный и гостеприимный дом всегда был открыт для поэта. По признанию самого поэта, в тот момент жизни они все действительно слишком много пили, что не замедлило сказаться на их поведении. Однажды Евгений стал свидетелей неприглядной семейной ссоры между Михаилом и его женой Галиной. Итогом конфликта стала затрещина, которую влепил поэт своей жене. Судя по тому, как спокойно восприняла этот удар молодая женщина, было понятно, что случается это не в первый раз. Решив не вмешиваться в дела семейные, Евгений ничего не сказал тогда, но отныне стал более внимательно наблюдать за Галиной.

Вскоре ситуация повторилась, но на сей раз Галина пострадала значительно больше, ей требовалось отправиться в больницу. Вместе с общей знакомой они помогли женщине добраться до больницы, а затем и переехать на другую квартиру. Все эти хлопоты, в которых женщине помогал Евгений, сблизили их. Поначалу это грозило превратиться в ничего не значащую интрижку, но постепенно эти отношения превращались в нечто более серьезное, чем этого бы хотелось Евгению.

«Рассказывают, что, когда Пастернак увел жену у своего друга – пианиста Генриха Нейгауза, тот стукнул его по голове клавиром оперы Мейербера „Гугеноты“, а потом бросился к нему в ужасе – не повредил ли он гениальную голову. Тем не менее Пастернаку досталось поделом.

Я ни разу не пожалел о том, что женился во второй раз, а вот о том, что нанес рану другу, жалел и до сих пор жалею.

Моя вторая жена стихов не писала, но она принадлежала к немногому числу тех, для кого их стоит писать».

(Евгений Евтушенко)

Поэт искренне полюбил решительную и резкую Галину, но чувство вины перед другом все же перевешивало. Получалось, что Евгений увел жену у поэта, а такого обычно не прощают. Узнав о произошедшем, как водится, последним, Михаил Луконин действительно больше не желал иметь ничего общего с Евтушенко. Впрочем, сложно было бы ожидать чего-то иного.

Евгений Евтушенко со второй женой Галиной Сокол-Лукониной в аэропорту Парижа. 1966 г.

Галина Сокол-Луконина была дочерью «врагов народа». Обоих ее родителей репрессировали, а девочку отправили на воспитание в детский дом. Этим и объяснялась ее лютая, неизбывная ненависть к действующей власти. Михаил Луконин вспоминал, что, когда они познакомились, будущая жена напоминала ему злого, загнанного в угол волчонка. По большому счету так и было. Несколько лет она воспитывалась в детском доме, затем ее взяла на воспитание родная тетя, но особенных перспектив на будущее у нее все равно не появилось.

«Однажды мы ехали с ней на нашем потрепанном „москвиче“, и я что-то нарушил. Пожилой майор милиции, проверяя мои права, изучающе скользнул глазами по моей жене, и вдруг глаза у него заострились, забрезжили неслужебным интересом, и он попросил меня выйти. Нередко они так себя ведут, чтобы получить взятку. На сей раз дело было иного рода.

– Кто вам эта женщина?

– Жена.

– Я ее узнал, – сказал майор. – Я когда-то работал в паспортном столе и, хоть тыщи людей сквозь меня проходили, ее запомнил. Ее девичья фамилия – Сокол. У нее по метрикам отец русский, а мама еврейка. Оба репрессированы, а она сама была детдомовская. Паспорт ей для ремеслухи был нужен. Жалко мне ее стало. Затравленная, как зверек, чуть что – и укусит. Я ей говорю: „Ну что, русской тебя записать?“ А она мне этак резко: „Это зачем?“ Я ей по-хорошему: „Ну, может, полегче будет“. А у нее слезы из глаз чуть не брызнули – только не жалкие, а злые, раскаленные. „А мне, – говорит, – не надо полегче!“ И как встанет, да как закричит на весь паспортный стол: „Пиши – еврейка!“ Как же такую не запомнить! Смелая у вас жена…»

(Евгений Евтушенко)

С Михаилом Лукониным Галина Сокол-Луконина познакомилась в коктейль-холле. Поэт тут же влюбился в нее и чуть ли не на следующий день сделал ей предложение. Девушка, загнанная в угол жизненными обстоятельствами, согласилась. Она непримиримо боролась с советской властью, позволяла себе совершенно крамольные речи, но ее всегда спасало высокое положение мужа, признанного всеми поэта-фронтовика. Творчество Луконина Галина не поддерживала, а вот стихи Евтушенко часто хвалила, даже восхищалась ими, а для Евгения это и было самым главным в жизни. Отблеск восхищения в глазах он искал во всех своих возлюбленных.

В 1961-м году Галина и Евгений поженились, а спустя пару месяцев отправились в своего рода свадебное путешествие. Евгения, а вместе с ним и его жену отправляли в длительную командировку на Кубу.

По возвращении на Родину Евгений Евтушенко продолжил усиленно делать карьеру. Галина же удивительным образом сдружилась с новой женой Юрия Нагибина Беллой Ахмадулиной. Они общались и раньше, но теперь и вовсе стали лучшими подругами.

Это был самый расцвет творческой карьеры поэтов-шестидесятников. Каждую неделю в огромной аудитории Политехнического музея устраивались концерты, неизменными участниками которых были Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина и Евгений Евтушенко.

«В те годы билет на выступления в Политехническом музее было не достать. Толпа туда набивалась страшная. Выступления длились по несколько часов, в очереди на них нужно было стоять тоже несколько часов. Еще всех этих поэтов очень часто можно было встретить возле памятника Владимиру Маяковскому. Они собирались там по вечерам и горланили стихи. Туда тоже приходило довольно много народа, обычно человек сто сидело возле памятника. Евгений Евтушенко здесь, конечно, был заводилой, а остальные подхватывали инициативу».

(Евгений Николаевич Бондарев)

В 1963-м году Евгений Евтушенко был номинирован на Нобелевскую премию по литературе, через пару лет была написана прославившая Евтушенко поэма «Братская ГЭС», в это же время поэт впервые прочел строки из провокационной для того времени поэмы «Бабий Яр», по мотивам которой Дмитрий Шостакович написал свою знаменитую Тринадцатую симфонию, значительно позже, в начале 1980-х Евгений Александрович написал поэмы «Голубь в Сантьяго», «Мама и нейтронная бомба» и пр. Евгений вместе с женой постоянно ездил в заграничные командировки, устраивал литературные вечера и общался с сильными мира сего. Его друзьями были главы всех влиятельных стран, лучшие мировые писатели и поэты. Для Евгения не было большей радости, чем фотографии, беседы и встречи с первыми лицами мира. Часто это означало еще и сопряженные с такими знакомствами неприятности, но они мало волновали поэта.

Чем большего успеха добивался Евтушенко, тем больше конфликтов возникало у него с Галиной. По словам поэта, она критиковала его за недостаточный радикализм и часто приводила в качестве примера Солженицына и Сахарова. Евтушенко способен был выдержать любую критику в свой адрес, но только не в адрес своих стихов.

Евгений Николаевич Бондарев и Инна Петровна Сопруненко. 1969 г.

«Мы часто бывали на вечерах в Политехническом музее, еще чаще слушали поэтов, собиравшихся возле памятника Владимиру Маяковскому».

(Инна Сопруненко)

«Впрочем, дурак я был, считая ее нападки действительно политическими. Она была безукоризненной как жена, как хозяйка, она сломала свою семейную жизнь ради меня, и я был ее последней картой, на которую она поставила все, а я все еще не налюбопытничался, не нагулялся, и сплетни истерзали ее, искололи, загнали ее в угол, и вот оттуда-то она и рычала мне что-то политическое, потому что гордость не позволяла ей показать своей женской оскорбленности.

Не верьте женщинам, когда они слишком нападают на вас политически, и задумайтесь, не обижены ли они по-женски. Но оскорблений в ответ на оскорбленность накопилось слишком много. Быть вместе мы уже не могли».

(Евгений Евтушенко)

Они ссорились все чаще, и однажды поэт не выдержал и ушел из дома. Спустя пару дней он вернулся, но вскоре ситуация вновь повторилась. В конце концов, они все-таки расстались. Евтушенко стал встречаться с девушкой из подтанцовки. Этот ансамбль должен был выступать перед его выступлениями во время гастролей. Девушку, которую постигла такая удача, моментально все возненавидели. Итогом этой ненависти стало выступление на битом стекле.

Девушка должна была выйти на сцену для исполнения сольной части номера, но в самом начале почувствовала, что что-то сегодня идет не так. Всплеск адреналина, который неизменно сопровождает любое выступление на сцене, не позволил ей сразу понять, что произошло. Уже на сцене она поняла, что сейчас ее концертные туфли наполнены битым стеклом, врезающимся сейчас в ступни бедной девушки. Потребовалось немалое мужество, чтобы все-таки закончить выступление. Сразу после концерта девушку увезла карета скорой помощи.

Евгений Евтушенко исправно посещал возлюбленную в больнице, но в один из дней ему позвонили из Москвы и попросили немедленно приехать.

Оказалось, что Галина Сокол решила, что без Евгения жить не сможет, и перерезала себе вены. Женщину удалось откачать, но проблем со здоровьем теперь Галине хватало. Такое демонстративное поведение могло бы вернуть почти любого мужчину, но только не Евтушенко. Он и сам был весьма эксцентричен и такое демонстративное поведение его лишь испугало. Очередная их ссора закончилась тем, что Евгений Александрович обвинил жену в том, что она бездельница. У Галины не могло быть детей, и в этом поэт видел главную проблему их взаимоотношений. Без детей и работы ей было слишком скучно жить, и она предпочитала портить жизнь ему. Весьма злые и несправедливые слова сильно задели женщину, но виду она решила не подавать.

В 1968 году Евгений Евтушенко отправился в очередную длительную командировку. В Прибалтике его настигла новость о вводе советских войск в Чехословакию. Пражская весна стала для поэта настоящим ударом, который поверг его в глубокую депрессию. Поэт рассказывал не без гордости в голосе, что из депрессии его вытащила девушка, модель, которая стала за ним ухаживать. Они прожили какое-то время вместе, а потом оказалось, что девушка действовала по партийному заданию. По словам поэта, отечественные спецслужбы подослали к нему девушку, чтобы как-то отвлечь от мрачных мыслей. Выяснилось все, лишь когда Евгений Александрович полез в сумку своей возлюбленной за сигаретами. Вместе с пачкой выпало и это задание с печатью ведомства на Лубянке.

После Прибалтики поэт поехал в долгое путешествие по Латинской Америке. Время имеет свойство стирать дурные воспоминания, и по возвращении Евгений Александрович вновь чувствовал любовь к радикальной и самоотверженной женщине, отважившейся стать его женой.

Дома его ждал сюрприз. Сын, если точнее. Оказалось, что две закадычные подруги, Белла Ахмадулина и Галина Сокол, в отчаянной попытке сохранить свои браки отправились в детский дом и взяли себе по ребенку. В те годы процедура усыновления была намного более простой, но даже тогда нельзя было прийти в детский дом и просто забрать себе понравившегося ребенка. Женщинам помогло высокое положение их мужей, это же обстоятельство и не позволило этим женщинам вернуть детей обратно. Никакого обдуманного решения никто не принимал. Женщины просто переживали ссору со своими мужьями и в качестве последнего жеста отчаяния Галине Сокол пришла в голову эта идея. За компанию отправилась и Белла.

«Идея взять ребенка из детского дома стопроцентно принадлежала Галке, у которой не было от Жени детей. Она сказала Белле: “Хочешь тоже? Поехали со мной”. И они понеслись в детский дом».

(Зоя Богуславская)

Евгений Евтушенко во время путешествия по Амазонке. 1968 г.

Памятуя о трагической беременности первой жены, Евтушенко не решился спорить с супругой, да и к детям он действительно уже давно был готов. Сына он принял как родного и записал на свою фамилию, но брак это все равно уже не могло спасти.

«Когда нашему сыну было года два, мы гуляли с ним вечером по переделкинскому, залитому луной, снегу, который крупно похрустывал под моими лыжными ботинками и лишь чуть-чуть отзывался легоньким скрипом на его крохотные валеночки. Играя с ребенком, я спрятался за сугроб около чьих-то ворот, а он, подумав, что я его бросил навсегда, проскочил мимо сугроба со смертельно испуганным личиком с отчаянным криком: «Папа!», так что у меня чуть не разорвалось сердце от жалости и от стыда за мою неумную шутку. Но он как будто предчувствовал, что я когда-нибудь действительно оставлю его. Так оно и случилось…»

(Евгений Евтушенко)

Глава 10

По улице моей который год

По улице моей который год

звучат шаги – мои друзья уходят.

Друзей моих медлительный уход

той темноте за окнами угоден.

Запущены моих друзей дела,

нет в их домах ни музыки, ни пенья,

и лишь, как прежде, девочки Дега

голубенькие оправляют перья.

Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх

вас, беззащитных, среди этой ночи.

К предательству таинственная страсть,

друзья мои, туманит ваши очи…

Эти, свои самые прославленные строки, Белла Ахатовна написала в 1959 году. Говорили, что посвящены они Евтушенко. Впрочем, люди много чего любят говорить, не все из этого правда.

Почти год она ездила по Богом забытым городкам Сибири и писала свои заметки, статьи и стихи. Ничего предосудительного в этом она не видела, да и трудных условий жизни, казалось, не замечала. Только вот надменные и ироничные насмешки рабочих, которые появлялись на лицах при виде городской, странно одетой женщины, больно ранили поэтессу. Она всегда очень остро реагировала на такие смешки. Группа журналистов, в составе которой она приехала в Иркутск, медленно, но верно начала ее уважать. Эта городская, совершенно ни на что не годная и ни к чему не приспособленная девушка легко и, кажется, не замечая того, сносила любые бытовые трудности. Разве что готовить ее заставлять было бесполезно. Как ни старалась она, в результате все равно получалось что-то несъедобное. Далеко не все выдерживали холод, необходимость ночевать черт знает где и общаться черт знает с кем, уж конечно, все поголовно жаловались на все это, но только не поэтесса. Казалось, ей абсолютно не важны такие мелочи, главное только, чтобы никто не смеялся над ней и не обсуждал ее стихов. Это все-таки личное.

«Меня все возлюбили. Часть эту группу покинула, не могла выдержать, а я до победного конца. И конечно, меня многое поразило. Кузбасс, Новокузнецк, бывший Сталинск, – все это я видела. У меня стихи такие были – воспевание сталевара, красота, тяжелейший труд. Но наивность, молодость моя меня как-то оберегали.

В каком-то городе я видела оранжевый дым, он мне казался очень красивым, а это было, видимо, азотное производство, „лисий хвост“. Вот им я любовалась».

(Белла Ахмадулина)

Вскоре она заслужила достаточно положительных отзывов от начальства, чтобы вернуться из этой добровольной ссылки. В Москве она даже умудрилась восстановиться в институте на тот же самый четвертый курс.

Президент США Ричард Никсон и Евгений Евтушенко. 1972 г.

В Москву она вернулась совсем другим человеком. В этой совершенно худой и несчастной девушке с короткой стрижкой сложно было узнать первую жену Евтушенко. Впрочем, способность влюблять и очаровывать в ней сохранилась. Вот только ее это больше никак не волновало. Она легко соглашалась на свидания, но ко всем ухажерам была одинаково холодна. Опыт первой любви научил ее, что чувства – это слишком болезненно и разрушительно. А это уже была серьезная заявка на успех – ведь, как известно, ничто так не интригует, как равнодушие.

Все свое свободное время девушка тратила на своих друзей. Очень много времени они вновь проводили с Андреем Вознесенским. Часто они выступали в Политехническом музее, часто попросту читали стихи в тесном кругу друзей, нередко посещали рестораны, за что и слушали презрительные обвинения в том, что они «золотая молодежь». По большому счету все они и были золотой молодежью тех лет. Им было дозволено если не все, то почти все. Иногда эта свобода слишком опьяняла и лишала почвы из-под ног. Все они стремились найти новые жизненные цели, бороться за правду и разрушать общепринятые устои. Такие поиски рано или поздно приводят к трагедии. Впрочем, понимали это и сами поэты, тем ярче им хотелось жить.

Евгений Евтушенко и Белла Ахмадулина продолжали общаться. Часто Белла бывала в гостях у Евгения и Галины Сокол, с которой у Беллы сложились дружеские отношения. Женщины очень смеялись над тем, что их объединил один муж. Так однажды они возвращались вместе с какого-то вечера, и Белла оказалась за рулем. Под воздействием алкоголя машину вести было трудно, автомобиль мотало по всей дороге. Сотрудников ГАИ привлекла внимание машина, и они попросили остановиться. Вместо этого Белла вдавила педаль газа и решила устроить небольшую погоню, результатом которой стала авария. Машина угодила в столб. Лишь чудом Белла и Галина не пострадали. Когда сотрудники ГАИ все-таки их задержали, Галина все время повторяла, что она жена Евтушенко и арестовывать ее нельзя.

– Ну а вы чья жена? – скучающим тоном поинтересовался дежурный в милиции.

– Не поверите. Тоже Евтушенко, – ответила Белла.

В милиции решили поначалу, что над ними издеваются, но, увидев штампы в паспортах молодых женщин, все же решили их отпустить от греха подальше.

В другой раз, когда Белла пришла на квартиру к Евтушенко, здесь собралось много народа. В числе гостей был и знаменитый писатель, признанный классик советской литературы, тайно ненавидящий власть Советов, – конечно Юрий Нагибин. Белла сразу же привлекла его внимание. По словам Евгения Евтушенко, сразу было видно, что между Беллой и Юрием промелькнула искра. Впрочем, сама Белла Ахатовна даже не запомнила то первое знакомство, а вот Юрий Нагибин сразу влюбился в поэтессу, решив, что сделает ее своей женой. Пятой по счету.

«Нагибин старался потом писать о Белле с презрением. А я не забыл безумную любовь в его глазах, когда он впервые ее увидел ‹…›. В тот день в гостях у меня был джазист Боря Рыжков, он играл, а Юра сидел и не мог оторваться от лица Беллы. Я сразу понял, что между ними что-то произойдет».

(Евгений Евтушенко)

Он был на семнадцать лет старше девушки, а за плечами у него было уже четыре неудачных брака. Белла легко согласилась на свидание с уважаемым писателем, так же легко и безразлично согласилась остаться у него на ночь, и с той же безразличной легкостью ответила «да» на предложение руки и сердца. Где четыре неудачных брака, там и пять, – из этой логики исходил Нагибин, похожей была и логика Беллы.

Юрий Нагибин надеялся увидеть обожание в глазах двадцатилетней, наивной жены. Надеялся увидеть в ней ту любовь, ту яркость чувств, которые уже не доступны сорокалетним людям. Белла выходила замуж за успешного и реализовавшего свой потенциал мужчину, которому не нужны были все эти сантименты и выяснения отношений. Ошиблись оба.

Прославленный писатель и журналист Юрий Нагибин всю свою жизнь страдал из-за невозможности писать то, что он действительно хочет. А вот писать то, что нужно редакторам и издателям, он научился идеально, вследствие чего и был счастливым обладателем огромной квартиры, машины с личным шофером, домработницы и других самых разнообразных благ, не доступных среднестатистическим советским гражданам.

Родился писатель в 1920 году в семье Кирилла Александровича и Ксении Алексеевны Нагибиных. Отец писателя был дворянином и участником белогвардейского движения. Расстреляли его за несколько месяцев до рождения ребенка. Предчувствуя арест, отец писателя взял слово со своего лучшего друга Марка Левенталя, что в случае чего он позаботится о его семье. Друг сдержал слово и усыновил родившегося мальчика. Чтобы не усложнять жизнь мальчика, на семейном совете было решено дать ребенку отчество Маркович, тем самым удачно скрыв дворянское происхождение. Марка Левенталя сослали в республику Коми, когда мальчику было семь лет. Тем не менее именно его Юрий считал своим настоящим отцом.

Юрий Маркович Нагибин (1920–1994) – русский писатель-прозаик, журналист и сценарист.

«Бороться надо с самим собой, все остальное не страшно».

(Юрий Нагибин)

Окончив школу с медалью, Юрий сперва поступил в медицинский институт. Он всегда слыл хорошим мальчиком и старался ни в чем не разочаровывать свою мать. В медицинском Юрию не понравилось совершенно. Более неподходящей для себя профессии он даже представить себе не мог, поэтому с горестного разрешения матери все же перевелся во ВГИК. В 1940-х Юрий стал корреспондентом газеты «Труд», и с тех пор началась его литературная карьера. Но даже сейчас, когда все вроде бы было хорошо, Юрий страдал от этого сложного личностного конфликта. Ему не хотелось быть знаменитым писателем, ему хотелось быть великим, хотелось писать то, что самому хотелось бы прочитать, а вместо этого он вынужден был строчить репортажи о колхозах и совхозах.

Он признавался в том, как однажды его послали написать серию репортажей о том, как люди приходят в одном округе голосовать за Сталина. Юрий Нагибин даже и не собирался никуда ехать, попросту строчил свои бесконечные репортажи о пришедших голосовать цыганах, безруких инвалидах, лилипутах… Когда вся серия репортажей была закончена, писатель пришел в редакцию за гонораром.

– Скажите, хоть что-то из этого происходило на самом деле? – поинтересовались в редакции.

– А вы как думаете? – саркастически поинтересовался писатель.

– Нас ведь могли посадить! – возмутилось начальство.

– Но я ведь пришел за премией, – парировал писатель.

Творческой и личной его отдушиной был дневник, который он вел, сколько себя помнил. Иногда это были злые и циничные строки, иногда проникновенные рассказы. В них писатель рассказывал о себе без прикрас и ретуши, в них же он рассказывал обо всех своих женах.

Ни один брак Нагибина не выдерживал испытания мамой. Никто не ожидал, что робкая и отстраненная Белла надолго задержится в огромной квартире писателя. Они с Беллой любили гулять по московским улицам, обожали домашних животных и путешествия. Любовь Беллы к друзьям Нагибин воспринимал спокойно. В конце концов именно радости и веселья ему не хватало, а эти бесконечные гости приносили с собой именно радость, ну и спиртное, конечно.

«Моим ближайшим другом был Булат. Я не могу смириться с тем, что его нет, и мысленно часто советуюсь. Такая дружба – награда человеку, если он ведет себя прилично. Мне очень не хватает Володи Высоцкого, Жоры Владимова. Но у меня остались Войнович, Аксенов, которые все чаще здесь. И, конечно, счастливейшая из дружб – с Андреем Битовым. ‹…› В апреле справляли мой день рождения, и Андрей предложил что-то вместе написать. Я не разобрала что – гости так гомонили. Но, видимо, что-то хорошее…»

(Белла Ахмадулина)

Надежда Нагибина на то, что после свадьбы ему удастся растопить ледяное сердце поэтессы, разбилась в пыль. Белла как будто бы жила в своем собственном мире и лишь через стекло наблюдала за тем, как живут остальные.

Теперь она больше не стеснялась носить странные, вычурные наряды. Она создала свой фирменный, легко узнаваемый стиль, состоящий из чересчур вычурных, ажурных нарядов, прямиком из эпохи Серебряного века. Часто она дополняла все это шляпками и перчатками. Особенно интересно это смотрелось, когда на той же самой сцене появлялся Евтушенко в своей бабочке или подчеркнуто русской рубахе.

Отношения с Юрием Нагибиным складывались сложно. Писатель был очень привязан к своей матери. С детства запомнив, что такое нищета и безденежье, Нагибин панически боялся этого. Его навязчивой идеей стало зарабатывание денег. В сочетании с невозможностью писать то, что действительно хочется, это превратилось в большую проблему. Теперь он был уже маститым писателем с огромной квартирой и шикарным дачным участком в поселке Красная Пахра, однако он продолжал жить с матерью, что очень осложняло ситуацию. За этим клубком недомолвок и личностных проблем порой очень сложно было разглядеть то искреннее и нежное чувство, которое однажды объединило их. За внешней холодностью Беллы и чересчур интеллектуальным цинизмом Юрия скрывалась искренняя любовь.

Слева направо: Денис Давидов, Белла Ахмадулина, Марина Гасс, Юрий Нагибин, Борис Гасс. 1970-е гг.

«Юра одарил меня всеми чудесами, создал и обновил мой облик – в частности гипнотическим образом внушил мне некоторые сведения о мировой культуре. И это было так значительно, что мама, путем смелой реформы обратившая бесформенную кровь в младенца, все же произвела со мной менее эффектную операцию, чем Юра».

(Из дневника Беллы Ахмадулиной)

В 1962-м году в продаже появился первый сборник стихов Ахмадулиной. Название его очень точно отражало тонкую душевную организацию поэтессы – «Струна». Быстро, даже слишком быстро, она стала по-настоящему знаменитой. Телефон их с Нагибиным квартиры теперь не смолкал. Звонили журналисты. Вот только им хотелось поговорить вовсе не с живым классиком Нагибиным, а с молодым дарованием Беллой Ахмадулиной. Естественно, это больно ранило мужа Беллы. Они и раньше ссорились и расходились, но всегда эти ссоры заканчивались бурным примирением, а теперь все изменилось. В очередной раз хлопнув дверью, Белла больше не спешила возвращаться.

Неожиданно Белле предложили сняться в качестве камео в каком-то фильме. Предложение исходило от какого-то странного мимолетного знакомого по имени Василий Шукшин. Девушку всегда завораживало киноискусство, и предложение она восприняла с искренним интересом, вот только предложенная роль ее обидела. Ей надлежало сыграть странную городскую фифочку, журналистку из Ленинграда. Прочитав сценарий фильма «Живет такой парень», Белла позвонила Шукшину и дрожащим от гнева голосом сказала:

– Я согласна сниматься, но я ведь совсем не такая!

С этого и начался мимолетный роман между Василием Шукшиным и Беллой Ахмадулиной. Поэтесса действительно привнесла в свою героиню немного иные черты характера. Она, конечно, оставалась странной и городской, но вовсе не «фифочкой», как это было прописано в сценарии.

Во время съемок Белла рассказала Шукшину о том, как она работала в «Метростроевце», брала интервью у рабочих, спускалась в шахты, ездила в Сибирь… Конечно, она была целиком и полностью городской жительницей, конечно, главным городом в ее сердце всегда была Москва, но это вовсе не означало претенциозность, которую ей все пытались приписать.

Эта трогательная ярость и понравилась Шукшину. Желая подчеркнуть свою индивидуальность и сельское происхождение, он повсюду ходил в налакированных кирзовых сапогах, оставляя повсюду за собой некрасивые следы. Друзья Беллы привыкли и к более странным нарядам, но эти сапоги портили паркет, а Шукшин наотрез отказывался их снимать даже в квартирах. Более того, если Белла болезненно реагировала на подозрение в снобизме, то Шукшин во всех подозревал высокомерное к себе отношение. Именно поэтому он болезненно реагировал на все просьбы снять сапоги.

Тем не менее Белла и Василий Шукшин получали искреннее удовольствие от общения друг с другом. Тот недолгий период съемок и монтажа они были неразлучны. Однажды у каких-то общих друзей Белла и Василий наткнулись на Евгения Евтушенко. Это был литературный вечер, и Евтушенко был в фирменной бабочке. Встреча Шукшина и Евтушенко вылилась сначала в обмен оскорблениями, а затем и в драку и беспомощные слезы Беллы, забившейся куда-то в угол.

Маленькой личной удачей Беллы стало преображение писателя. Она умудрилась купить ботинки и костюм специально по размеру Василия Шукшина. Тот поначалу отнекивался, но его слишком тронула забота девушки, и он все же примерил обновки.

Фильм «Живет такой парень» оценили по достоинству. Картина получила Венецианского льва за лучший фильм для детей. Популярность Беллы Ахмадулиной в тот момент не уступала успеху ее первого мужа.

Общение с Шукшиным закончилось так же быстро, как и началось. Что послужило причиной разрыва, сейчас уже никто и не мог вспомнить. Это была слишком короткая история, которую при всем желании нельзя было бы отнести к личным драмам. Юрий Нагибин не оставлял попыток вновь завоевать расположение своей жены. Та их ссора продолжалась чуть ли не год, но все же Белла вернулась к супругу.

«С этих съемок началась наша дружба. Он был замечательный, но такой несчастный. Я его примиряла с Москвой, везде водила – мы с Шукшиным выкинули в мусоропровод его кирзовые сапоги и на гонорар от этой картины купили ему туфли, костюм, галстук…»

(Белла Ахмадулина)

Им все же удалось помириться и начать все с нуля. Белла активно стала интересоваться киноиндустрией и даже вызвалась написать сценарии к двум фильмам по мотивам произведений Юрия Нагибина. В 1965 году в прокат вышел фильм «Чистые пруды», в 1968 году – черно-белый фильм «Стюардесса». Юрий Нагибин принадлежал к числу писательской элиты СССР. Часто он выезжал за границу, а вместе с ним вскоре выезжать за рубеж стала и Белла Ахмадулина. В 1965 году ей удалось примкнуть к группе молодых поэтов, которые отправлялись в Париж. Изначально главной звездой писательской группы должна была стать Анна Ахматова, но по состоянию здоровья поэтесса поехать не смогла. Вместо нее полетел Александр Твардовский.

Леонид Куравлев, Василий Шукшин и Белла Ахмадулина на съемочной площадке фильма «Живет такой парень». 1964 г.

– Как вы себя чувствуете?

– Железно.

(Из к/ф. «Живет такой парень»)

Беллу пускать за границу опасались. Обычно организаторы боялись того, что человеку может так понравиться жизнь за границей, что тот пожелает там остаться. Да еще вдобавок напишет что-нибудь изобличающее ужасы жизни в Советском Союзе, желая заработать стартовый капитал для начала новой жизни. В случае с Беллой все было проще. Никто не переживал из-за того, что та пожелает остаться в Париже. Здесь, в Москве, у нее был муж, Юрий Нагибин, один из самых обеспеченных писателей в стране, имеющий возможность купить для своей жены все, что та пожелает. Дело было в другом. Белла могла позволить себе эксцентричные выходки. Лишь по большой простбе Юрия Нагибина ее включили в список молодых и талантливых поэтов.

В ту пору Белла очень активно общалась с Галиной Сокол, женой Евгения Евтушенко. Многие знакомые впоследствии говорили, что в этих отношениях было что-то нездоровое и опасное. Белла никогда еще со времени полудружбы с Юнной Мориц не заводила подруг. Общение с ней всегда превращалось в служение и подвиг, а эта роль больше подходит сильной половине человечества. Отношения с Галиной Сокол были совсем иными. Казалось, что эта сильная, волевая и совершенно лишенная чувства меры женщина подавляет Беллу.

«Женщин-подруг, кроме Гали Сокол, я, например, не знаю. Разве что Майя Аксенова. Впрочем, это было главным образом Майино упоение Белкой, Майина готовность ее опекать, одевать, примчаться в любое место, куда та попросит. ‹…› Влияние Галки на Беллу было очень мощным. Я бы даже назвала это властью. Властью более сильного и цельного человека».

(Зоя Богуславская)

Очень часто Галина и Белла становились главными звездами дружеских посиделок. Нередко они оказывались и в отделении милиции. Белла буквально бредила предстоящей поездкой, о котором столько читала в книгах. До отъезда в Париж оставалось всего лишь несколько дней, когда повторился сценарий вечера, заканчивающийся поездкой в участок. Беллу и ее подругу забрали из какого-то ресторана. Женщины благополучно заснули, а наутро их приехал забирать Андрей Вознесенский. Старый друг выглядел настолько мрачным, что казалось, на нем лица нет.

Узнав о недавнем инциденте, начальство по вполне понятным причинам вычеркнуло поэтессу из списка едущих в Париж. Андрей Вознесенский узнал об этом и сам, добровольно, пришел к организаторам поездки. Он спросил, почему его подругу вычеркнули за такую малость. Оказалось, что на традиционной перед такой поездкой встрече Беллу спросили, может ли она гарантировать, что подобное не повториться в столице Франции.

– Но как я могу вам что-то обещать, если вы спрашиваете меня о будущем? – оторопело спросила поэтесса.

Этот ответ и стал последней каплей, повлиявшей на окончательное решение организаторов.

– Я обещаю, – сказал Андрей Вознесенский.

По словам его жены Зои Богуславской, Андре Вознесенский поклялся, что ни на шаг не будет отходить от Беллы и будет лично следить за тем, чтобы та вела себя ровно так, как и полагается советской поэтессе. Слово он свое сдержал. Все время поездки он буквально следовал за Беллой по пятам, не отлучаясь ни на минуту.

«Их с Беллой связывала исключительная близость. Дружба сродни высокой любви. Влюбленности – стопроцентно. Меньше всего тут проглядывала чувственность. Я никогда не замечала, чтобы Андрея тянуло до Беллы дотронуться, чтобы он ее обнял».

(Зоя Богуславская)

Париж безумно понравился Белле Ахмадулиной. Советским туристам не позволялось посещать места, не предусмотренные экскурсионной программой, да и отлучаться надолго не позволялось, но даже такие ограничения не могли испортить впечатления от этого города. Здесь, во Франции, какие-то приятели познакомили ее с Марией Банкул. Эта женщина, дочь эмигрантов первой волны, прославилась впоследствии как человек, сделавший первые переводы трудов Александра Исаевича Солженицына. С Беллой она подружилась сразу.

Андрей Вознесенский с женой Зоей Богуславской. 1960-е гг.

Прошу не любви ворованной,

не денег, не орденов —

пошли мне, Господь, второго,

чтоб не был так одинок…

(Андрей Вознесенский)

«Я впервые увидела ее в Париже в 1965 году. Мы с Витей, моим мужем, часто ездили туда из Швейцарии просто на субботу-воскресенье. Оба были покорены этим городом. Садились в мой маленький „Фолксваген Жук“, и ехали. Ночевали в машине. В молодости все легко. И тут стало известно, что во Францию приедет с группой молодых поэтов Анна Андреевна Ахматова. Мы хотели ее увидеть – если повезет пообщаться. ‹…› Когда выяснилось, что у Анны Андреевны инфаркт и вместо нее приедет Твардовский, планов решили не менять. Имена Вознесенского, Рождественского, Ахмадулиной я тогда уже неплохо знала, не слышала только о Викторе Сосноре. ‹…›

После Версаля мы вместе поужинали. В промежутке пробежались по магазинам. Это я уже прекрасно усвоила, что шопинг входит в обязательную программу для гостей из СССР. Нельзя сказать, что Белла вовсе не интересовалась этим вопросом. Мне же на будущее страшно пригодилось понимание, что ей по вкусу, не говоря о размерах, лекалах…»

(Мария Банкул)

Уже по возвращении в Москву Белла активно переписывалась с Марией Банкул. Женщина часто отправляла поэтессе посылки, до краев наполненные разными заграничными подарками. Продолжала Белла общаться и с Галиной Сокол, женой Евтушенко.

Проблемы женщин волновали одни и те же. Обе они пребывали на грани развода. Правда, Сокол была в менее выгодном положении. Она всеми силами пыталась сохранить брак с поэтом, а вот Белла такую цель не преследовала. Раз и навсегда пообещав себе больше никогда не пытаться сохранить угасающую любовь, она твердо следовала собственному обещанию. Юрий Нагибин метался, не зная, что ему делать. По собственному признанию, он любил, жалел и ненавидел жену одновременно. Жить вместе они не могли, но и порознь жить было слишком трудно. Белла искренне переживала, видя душевные терзания мужа, но ничего не могла с собой поделать. Как бы она ни старалась, она не могла перестать быть странной и сложной Беллой Ахмадулиной.

Юрий Нагибин категорически не хотел заводить детей. Это свое условие он объявлял сразу всем своим женам и возлюбленным. Те, кто не готов был принять это условие, уходили сразу. Беллу такое требование устраивало вполне. Она не могла иметь детей и почти что смирилась с этим.

Когда Юрий Нагибин в очередной раз выгнал жену из дома, Белла и Галина отважились на отчаянный шаг. Они отправились в детский дом и, задействовав все свои мыслимые и немыслимые связи, взяли себе по ребенку. Галина взяла мальчика по имени Петр, а Белла – девочку Анну. Они умудрились провернуть все в один день. Не оформляя никаких бумаг и разрешений, они просто взяли себе по ребенку. Бумажная волокита, конечно, нагнала их, но это было уже намного позже.

Белла вернулась в квартиру Нагибина, держа в руках крохотный сверток с ребенком. Мать писателя оторопела при виде жены сына, но ничего не сказала. Нагибин вернулся домой ближе к вечеру. Услышав о том, что провернула его жена, он озверел. Ни одной из его жен не удалось заставить его завести ребенка, не получится и у этой… Геллы, так Нагибин называл обычно свою жену.

Нагибин орал так, как никогда доселе, а затем попросту вышвырнул жену с новоприобретенным ребенком из дома. Конечно, уже спустя несколько минут после неприглядной сцены он сожалел о содеянном и искал встреч с женой, но Белла была уже непреклонна. Такого предательства она никак не могла ожидать со стороны Нагибина.

Удивительно, но бывший муж поэтессы повел себя прямо противоположно. Он был искренне рад появлению ребенка в их доме. Роль отца была для него в новинку, но он старался ее исполнять, как мог. Отношения с Галиной Сокол были уже обречены, но на ребенке это никак не сказалось. Евгений Евтушенко никогда не понимал, как можно перестать любить женщину, которую когда-то называл своей женой, как можно бросить ребенка. Уже будучи в совсем преклонном возрасте и живя большую часть времени в Штатах, он продолжал помогать сыну, ставшему художником. Белле оставалось лишь горько удивляться странной и непонятной ей непоследовательности бывшего мужа.

Евгений Евтушенко с сыном Петром. 1972 г.

Глава 11

Утраченные иллюзии

«В мою первую жену влюблялись. Мою вторую жену уважали. Мою третью жену – обожали».

(Евгений Евтушенко)

Ресторан «Арагви», расположенный в самом сердце столицы, в те времена по праву считался одним из лучших. Именно сюда пришла отмечать свой приезд в СССР ирландка Джен Батлер. Искренне любящая все советское, женщина была совершенно очарована столицей и предстоящей здесь жизнью. Слухи о том, как здесь трудно живется и как сложно бывает раздобыть самые элементарные вещи, она всерьез не воспринимала. А уж после первого, наполненного тысячей удивительных впечатлений, дня в Москве, она и вовсе решила, что все это россказни недоброжелателей, не более того. Когда Джен предложили приехать сюда, чтобы заняться переводами, она не раздумывая согласилась. Женщина, происходящая из очень богатого и титулованного ирландского рода, буквально с детства мечтала оказаться в загадочной стране Советов. Ну и конечно, она знала поэта Евтушенко. Его довольно часто можно было видеть в западных СМИ. Именно поэтому она сейчас с совершенно потрясенным видом наблюдала за тем, как настоящий поэт Евтушенко сидит в одиночестве за соседним столиком.

Именно этот взгляд и привлек внимание поэта. Одного только проблеска счастливого узнавания на лице этой женщины хватило для того, чтобы поэт понял, что перед ним сидит его будущая жена. Прислушавшись, он понял, что сидящие рядом женщины говорят по-английски, и принял их за туристок из Америки. Энтузиазм его приутих. Она уедет завтра и у них так и не будет времени, чтобы узнать друг друга. И все-таки он решился познакомиться.

Оказалось, что девушка вовсе не из Америки и совсем не туристка. Очень скоро они уже жили вместе. Ее самым любимым занятием было ведение домашнего хозяйства. Впервые квартира Евтушенко была до краев наполнена запахами домашней выпечки и горячей еды. Ни одна из его предыдущих жен не любила готовить. Конечно, даже совершенно не приспособленной для решения бытовых проблем Белле иногда приходилось что-то готовить, но все это делалось лишь из необходимости. Джен пекла разные кексы и торты потому, что ей это искренне нравилось.

«Я никогда не встречал ни одного другого иностранца, который бы любил Россию не по-иностранному, как она. Хотя она говорила с акцентом, ее русский язык быстро стал гораздо сочней, переливчатей, чем язык многих урожденных русских».

(Евгений Евтушенко)

Она очень долго постигала премудрости ведения хозяйства по-советски. Кое-что ее удивляло и поражало. К примеру, она совершенно не понимала, почему люди покупают апельсины в таких сумасшедших количествах. В Москве было не принято покупать эти фрукты меньше чем по три килограмма, в родной Англии такое было просто немыслимо. Там люди покупали ровно столько фруктов, сколько можно съесть за день.

Постепенно она начала понимать причину этого патологического ажиотажа. Фрукты были редкостью в зимней Москве. Точно такой же редкостью были и хорошие вещи, и многое другое. Конечно, это доставляло массу неудобств, но женщина с искренним восхищением в глазах пыталась научиться новому для нее образу мыслей. И очень преуспела в этом.

Она работала переводчиком советских романов, написанных в самых худших традициях соцреализма. Иногда она весело зачитывала наиболее странные и глупые сцены из этих романов.

Вскоре после того, как они начали жить вместе, Евгений предложил переводчице выйти за него замуж. Джен не раздумывая согласилась. За этим последовало множество вполне ожидаемых проблем. На дворе стоял 1978 год, но отношение к бракам с иностранцами все еще было настороженным. Впрочем, почти официальному советскому поэту Евгению Евтушенко было позволено почти все, и поэтому в самом конце 1978 года пара поженилась. Было решено устроить совсем небольшое торжество в кругу самых близких друзей. Их набралось немало. Ранним утром в день праздника в квартиру Евтушенко позвонила Белла Ахмадулина. К тому моменту он была уже в четвертый раз замужем и пребывала в самом счастливом периоде своей жизни. Ее квартира теперь была наполнена детскими голосами, друзьями и, конечно, любовью. О большем мечтать и не приходилось, поэтому она почти искренне радовалась новому браку первого мужа.

Евгений Евтушенко с женой Джен Батлер. 1979 г.

Белла робко предложила помочь с готовкой, предупредив, что к особенным кулинарным изыскам она не приспособлена. Джен счастливо улыбнулась и кивнула.

Спустя какое-то время после свадьбы Евгений Евтушенко должен был ехать в Горький[1]. На тот момент это был закрытый и чуть ли не целиком и полностью засекреченный город, в который иностранцам был путь заказан. Для того чтобы иностранный гражданин попал в Горький, требовалось оформить такое количество бумаг, что намного проще было бы совсем не приезжать, но Джен очень хотела посмотреть другие города огромной страны. Евгений поддался уговорам и на свой страх и риск, не оформляя никаких бумаг, повез жену в этот город. На перроне их встречал старый друг поэта, с которым он созвонился накануне. Друг был искренне рад неожиданным гостям и поинтересовался, что те предпочитают на завтрак (приезжали они утром). В ответ на это Евтушенко шутливо обронил, что на завтрак они предпочитают исключительно шампанское с ананасами и черной икрой. Каково же было удивление поэта и его жены, когда на до смешного маленькой кухне они обнаружили весь перечисленный набор продуктов.

Соседом приятеля Евтушенко тогда был начальник местной милиции, толстый мужчина с нездоровым, одутловатым лицом. Этот факт сильно смутил Евтушенко. Если этот начальник распознает в Джен иностранку, проблемы могли быть у всех, в том числе и у друга поэта.

В один из дней они были максимально близки к провалу. В тот вечер сосед завалился к ним с просьбой налить ему что-нибудь выпить, хоть бы и одеколон. Ничего не было, только дорогие французские духи Джен. Впрочем, соседу в тот момент было совершенно плевать, что пить.

В ответ на эту поездку в Горький Джен организовала им с мужем путешествие к себе на родину, в Великобританию. Там Евгений понял, насколько в разных мирах прошло их с Джен взросление. Здесь она была не просто обеспеченной, она происходила из старинного аристократического рода. Однажды к ним пришла какая-то тетушка жены. Женщина была облачена в длинное норковое манто, которое предложила примерить, а затем подарить это манто Джен. Перспектива показалась той настолько прекрасной, что она не смогла скрыть вспыхнувшей радости.

– Решено, после моей смерти манто достанется тебе, – счастливо расхохоталась тетушка.

Появившегося на лице жены разочарования Евгений вынести не мог, и на следующий день преподнес Джен роскошный подарок – длинное норковое манто.

Евгений все еще был на пике своей карьеры и продолжал активно работать и путешествовать. Иногда он ездил с Джен, но чаще все-таки путешествовал в одиночку. Причиной тому было рождение сына.

Через некоторое время после их свадьбы выяснилось, что Джен беременна. Евгений был этому искренне рад. Пара решила, что пришло время построить их собственный, большой дом. В тот момент администрация Грузинской ССР решила подарить несколько участков советским писателям. Первыми, на кого пал жребий, были Евгений Евтушенко и Белла Ахмадулина. Поэтесса от подарка отказалась, сказав, что не приспособлена к сельской жизни, а вот чета Евтушенко с энтузиазмом принялась за возведение дома в одном из небольших приморских поселков Абхазии. Этим строительством они были поглощены все время беременности жены поэта. Строительство продолжалось довольно долго, но к моменту рождения их первого с Джен сына в небольшом поселке Гульрипш можно было уже жить. Конечно, внутреннее обустройство дома продолжалось еще долго, но все самое главное было сделано. Этот дом стал символом семейного счастья и благополучия для Евгения Евтушенко. Именно с этим домом и с его строительством были связаны лучшие моменты их совместной с Джен жизни.

Первого сына Джен отправилась рожать в Великобританию. Поэт поехал туда вместе с женой. В СССР они вернулись только через месяц, уже втроем. Они решили на время поселиться в их большом доме в Гульрипше. Евгений Александрович продолжал активно работать и выступать, по мере возможностей Джен ездила на выступления вместе с мужем.

Спустя некоторое время Джен узнала, что вновь беременна. Это были 1980-е годы. Пик карьеры оставался уже позади, но Евтушенко продолжал активно работать, выступать, читать лекции. Новость о скором появлении второго ребенка он воспринял с воодушевлением. Рождение детей – отличный способ догнать ускользающую молодость. Здесь, в этом большом и уютном доме на берегу моря, Евгений продолжал работу над стихами. Иногда работа спорилась, но иногда на него нападал ступор. В такие моменты к нему лучше было не приближаться. Гнев и злость буквально сжигали его изнутри.

Евгений Евтушенко на творческом вечере композитора Дмитрия Шостаковича после исполнения Симфонии № 13, написанной композитором по мотивам поэмы «Бабий Яр».

Над Бабьим Яром памятников нет.

Крутой обрыв, как грубое надгробье.

Мне страшно.

Мне сегодня столько лет,

как самому еврейскому народу.

(Евгений Евтушенко. «Бабий Яр»)

Однажды Джен случайно не вовремя зашла в кабинет, в самый неподходящий для этого момент. Со свойственной ему импульсивностью он резко обернулся и отмахнулся от жены рукой:

– Я же работаю!

Удар пришелся по уже довольно заметному животу женщины. Джен упала. Этот эпизод вполне мог бы забыться за тысячей самых разных событий, из которых и состоит жизнь, если бы не последующее за ним несчастье. Второй ребенок Джен родился с врожденным органическим заболеванием мозга, влияющим и на психику, и на систему движений.

«Сколько мне ни объясняли врачи, что мой удар по животу, где был ребенок, не мог быть причиной болезни, во мне жила и живет мучительная догадка о моей виноватости во всем, что произошло с моим вторым сыном. Моя жена героически делала все, чтобы поставить его на ноги, но его болезнь разделила нас. Ненависть, возникшая в ней, не исчезла, а превратилась в мстительную ущемленность, в постоянное раздражение моим якобы равнодушием к сыну».

(Евгений Евтушенко)

Поэт предпочитал не называть диагноза сына, отделываясь упоминанием от цитомегаловирусе, довольно распространенной инфекции герпесного типа. Конечно, тот удар не мог так сказаться на будущем ребенке. Это понимали и Джен, и Евгений, но ведь это все про разум. Сердце же никакие доводы рассудка обычно не воспринимает. Джен так и не смогла простить ему того удара, не смог себе этого простить и поэт. Впрочем, они все еще продолжали жить вместе, вот только жизнь эта была уже совсем другой.

Отныне дома всегда были врачи и сиделки, а Джен все свое время вынуждена была уделять их больному сыну. На выступления мужа она больше ездить не могла. Иногда она, конечно, умудрялась выбираться, но это было сопряжено с огромным количеством трудностей. В той ситуации Джен очень требовалась поддержка мужа, ну а поэт не привык кого-то поддерживать, он всегда искал ту, которая будет поддерживать его.

К общему списку обид вскоре прибавились и измены мужа. Впрочем, они были всегда. По большому счету, каждая из жен поэта изначально это понимала и мирилась с этим. Вот только раньше это выглядело предательством Джен, а сейчас уже поэт предавал их детей. Во всяком случае, так воспринимала это ирландка.

На дворе были уже 1980-е годы. Все труднее было доставать не только лекарства, но и элементарные продукты. Неизлечимая болезнь Антона требовала постоянных курсов реабилитации, поддерживающей терапии и достойного ухода врачей. За всем этим приходилось периодически ездить на родину Джен. Если с врачами в СССР все было в порядке, то вот нужные лекарства достать было попросту невозможно. Оформление разрешения на такую поездку всегда превращалось в настоящую проблему. К тому моменту ссоры в их семье случались уже слишком часто. Джен требовались помощь и поддержка мужа, а Евтушенко не мог прекратить свои выступления. Да и не хотел. Вдали от дома он отдыхал от вороха семейных проблем, поэтому не спешил возвращаться их командировок.

Когда поэт в очередной раз отправился в посольство за нужными документами, одна из работавших там знакомых тетушек неожиданно подошла к нему и заговорила доверительным шепотом. Женщина рассказала о том, что у Джен появился друг, который ей теперь помогает. Для поэта эта новость стала облечением. Оставить супругу с двумя больными детьми он не решался, ну а теперь у нее появился тот, кто ей будет помогать…

Вечером они долго говорили с Джен об их планах на будущее, а спустя некоторое время она улетела в родную Великобританию. Уже навсегда. Вместе с ней уехали дети и тот самый друг, появившийся из-за постоянного отсутствия мужа.

Оказавшись в их с Джен доме в Гульрипше, Евтушенко впал в настоящую депрессию. Этот дом хранил в себе слишком много воспоминаний. Даже после того, как все их совместные с Джен и детьми фотографии исчезли со стен этого дома, находиться здесь стало трудно, да и в стране тоже теперь жить было тяжело.

Евгений Евтушенко в своем кабинете в Переделкино. 1981 г.

Идут белые снеги,

как по нитке скользя…

Жить и жить бы на свете,

но, наверно, нельзя.

(Евгений Евтушенко)

«Я приполз, как израненный зверь, в наш гульрипшский дом, когда все уже было кончено. Теперь – приползают домой на самолетах. Лунная дорожка на воде тянулась, как мой окровавленный след. Каждый булыжник на ограде, сложенной руками моего соседа Бичико, смотрел на меня, словно соленый каменный глаз. На двух яйцеобразных керамических вазах с лиловыми цветами внутри мерцали названия мест, где мы родились: „Станция Зима“ по-русски и „Berry Hill“ по-английски, что означает „Ягодный холм“. Я пытался навсегда соединить наши места рождения, и ничего не вышло».

(Евгений Евтушенко)

Глава 12

В поисках счастья

«А Б. Ахмадулина недобра, коварна, мстительна и совсем не сентиментальна, хотя великолепно умеет играть беззащитную растроганность. Актриса она блестящая, куда выше Женьки, хотя и он лицедей не из последних. Белла холодна, как лед, она никого не любит, кроме – не себя даже, – а производимого ею впечатления. Они оба с Женей – на вынос, никакой серьезной и сосредоточенной внутренней жизни. Я долго думал, что в Жене есть какая-то доброта при всей его самовлюбленности, позерстве, ломании, тщеславии. Какой там! Он весь пропитан злобой. С какой низкой яростью говорил он о ничтожном, но добродушном Роберте Рождественском. Он и Вознесенского ненавидит, хотя до сих пор носится с ним, как с любимым дитятей; и мне ничего не простил. Все было маской, отчасти игрой молодости».

(Юрий Нагибин)

Эти строки, исполненные злобой, отчаянием и болью от разрыва, Юрий Нагибин написал в своей дневнике в 1972-м году. Это происходило уже спустя пять лет после их с Беллой разрыва, но писатель так и не мог оправиться от него. Вот уже пять лет, как он был счастливо женат на скромной переводчице из Ленинграда, и почти столько же была замужем Белла за сыном известного литератора Эльдаром Кулиевым. И все же он записал тогда эти отчаянно злые слова в своем дневнике, а через пару недель… купил Белле квартиру в писательском доме на улице Черняховского.

Столько времени прошло с их последнего совместного с Беллой дня. Они встречались после того бесчисленное количество раз, но последним все равно оставался тот роковой день, когда Белла, держа в руках плачущий сверток с девочкой Анной, убегала из огромной квартиры Нагибина. Задыхаясь от душащих ее слез, она называла мужа «советской сволочью». Этот момент Нагибин вспоминал очень часто. Ни до, ни после он не видел в Белле столько душащих ее чувств.

Юрий Нагибин так и не смог найти в Белле тепла и любви, которого так хочется уставшим от жизни пожилым писателям. Застегнутая на все пуговицы, отстраненная, холодная, живущая в собственном мире – такой она осталась даже спустя восемь лет. Безумно любившему ее Юрию Нагибину очень хотелось прорваться через то невидимое стекло, что отделяло Беллу от остального мира, понять то, что она на самом деле чувствует. Но этому не суждено было случиться. Опыт первой любви научил ее: чувства это слишком болезненно, а проявление их – слишком стыдно. Когда любовь уйдет, останется лишь неловкость за те ненужные признания. Юрию оставалось лишь одно: убедить себя в том, что за этим очаровывающим образом поэтессы попросту ничего нет. Разве что только очень поэтический склад ума. Писатель рассказывал о том, как в день их с Беллой развода он буквально чувствовал, что Белла пытается и сейчас придумать какие-то стихи. То, что когда-то его восхищало, теперь начало раздражать.

Белла Ахмадулина и Юрий Нагибин. 1967 г.

«Люди, даже близкие, даже любящие, так эгоцентричны, самодурны, слепы и безжалостны, что очень трудно сохранить союз двоих, защищенных лишь своим бедным желанием быть вместе».

(Юрий Нагибин)

С нынешним мужем Беллы Юрий Нагибин был знаком еще дольше, чем его бывшая жена. Пару лет назад Нагибин стал свидетелем того, как вусмерть пьяного, едва справившего двадцатилетие Кулиева выкидывали из какого-то ресторана. Нагибину стало жаль этого «мальчишку», и он отчитал официанта, а затем помог молодому человеку добраться до такси. С тех пор Кулиев всегда искренне радовался встрече со своим случайным «спасителем». И даже новость о том, что это бывший муж его жены, не изменила его отношения к писателю.

Белла была старше своего нового мужа на целых четырнадцать лет. Сын знаменитого писателя Кайсына Кулиева, Эльдар еще учился на режиссерском факультете ВГИКа, когда познакомился с Беллой. Вскоре они уже стали жить вместе. Каким-то магическим образом совершенно не приспособленная к реальной жизни Белла Ахатовна стала главой семьи. На нее легли все обязанности по воспитанию дочери, ведению хозяйства, обустройству только что полученного дачного домика в Переделкино… Эта роль совершенно не подходила поэтессе, но она привыкла стойко и спокойно примерять на себя ту роль, которую требовала от нее жизнь. Это же просто роль. Какая разница, что играть? Она без конца выступала, обустраивала, как могла, быт, писала мужу курсовые и, конечно, продолжала общаться со своими друзьями, которых у нее всегда было много и которых ей всегда не хватало.

Сейчас, в 1972 году, на литературном вечере по случаю юбилея какого-то маститого писателя за одним столом собралась очень яркая компания. По правую и левую руки Беллы сидели Евгений Евтушенко и Андрей Вознесенский. Рядом с Вознесенским с самым мрачным видом восседал молодой муж поэтессы Эльдар Кулиев. Напротив были Роберт Рождественский и пустующий сейчас стул, за которым сидел литератор Антокольский, когда-то давший первые положительные рецензии на стихи Беллы. На этот стул и усадили сейчас Юрий Нагибина.

– Я хочу сказать тост, – воскликнула Белла, завидев бывшего мужа, – Вы знаете, пусть все говорят, что Юра халтурщик и поденщик. Да, все так и говорят: «халтурщик», но он все равно хороший! – сказала она.

– Поддерживаю, – громко воскликнул Евтушенко. Все начали звенеть бокалами. Нагибин и Кулиев обменялись мрачными взглядами и выпили, не чокаясь.

Ненависть, которая теперь связывала Нагибина и Ахмадулину, была самым естественным следствием большой любви, которая не сумела выдержать гнета накопившихся обид. Даже спустя десять и двадцать лет случайные встречи их приносили слишком много боли.

«Умеет она очаровывать и обманывать людей. Эта интонация плавящейся доброты, беспомощности, доверия, мольбы о снисхождении, и из темных зрачков нет-нет да и глянет дьявол. Я чувствовал по телефону этот нечистый зырк. Но люди, видевшие ее лишь в искусственной душевной прибранности, наотрез отказываются верить в ее холод, жестокость, самомнение, беспощадность ко всему, что не „она“. Ох, и умеет же она обманывать!»

(Юрий Нагибин, 1982 г.)

Официальный развод Юрий Нагибин и Белла Ахмадулина оформили в 1968 году. К тому моменту между ними не осталось ничего, кроме разочарования и клубка накопившихся обид. Юрий Нагибин вскоре познакомился со своей шестой и последней женой, с которой счастливо прожил последующие почти тридцать лет, Белла также недолго пробыла одна. Она была из числа тех женщин, которых обязательно нужно защищать. Благодаря своему потрясающему умению очаровывать, она всегда очень быстро таких людей находила.

Ну а пока ей не требовалось ничего, кроме свободы и одиночества. Оказавшись в родительской квартире на станции метро «Аэропорт» вместе с грудным ребенком на руках, ей очень сложно было отыскать такие необходимые порой минуты покоя. Да и с мамой у Беллы Ахатовны теперь были очень натянутые отношения. С помощью каких-то своих друзей Белла умудрилась «выбить» себе путевку на море. Оставив дочь на попечение бабушки, она на месяц уехала к морю, которое неизменно служило для нее чем-то вроде синонима счастья. Оттуда она ежедневно строчила письма и телеграммы домой, но все это не отменяло той неожиданной легкости, которую она обрела, оставшись наедине с собой. Вскоре, впрочем, это уединение было разрушено случайно встреченными знакомыми.

По возвращении домой Белла Ахатовна недолго провела в родительской квартире. Неусыпный контроль матери уже во вполне взрослом возрасте слишком раздражал и доставлял массу неудобств. Она все чаще оставалась ночевать у Россельсов и, в конечном счете, попросту переселилась к ним на какое-то время.

Белла Ахмадулина с дочерью Анной. 1970-е гг.

Здесь, в уютной квартире Елены Юрьевны и Владимира Михайловича, она, как и прежде, секретничала по вечерам с Еленой Юрьевной, во многом заменившей ей мать. Белла Юрьевна всегда называла Беллу «дочкой», а сыновья ее, Всеволод и Феликс, привыкли обращаться к ней «сестренка». Не прекращала Белла общения с семьей Россельсов и во время брака с Юрием Нагибиным, подолгу она здесь гостила в периоды ссор с мужем, всегда приходила на праздники, семейные торжества, да и просто захаживала в этот самопроизвольный литературный салон на севере Москвы.

Уже через пару месяцев после разрыва с Юрием Нагибиным Белла Ахмадулина вдруг появилась в знакомом ей поселке Красная Пахра. Здесь располагался огромный дом писателя Юрия Нагибина. Впрочем, сам писатель был сейчас в отъезде, но здесь сейчас жила его мама, которая и увидела неожиданно появившуюся Беллу. Женщина подумала было, что она приехала на дачу к семейству Россельсов, живущих здесь же, но Белла определенно направлялась не к их дому. Поэтесса равнодушно прошла мимо дома бывшего мужа и направилась к другому дому, к писателю Геннадию Мамлину. С ним она познакомилась недавно. Писатель тут же очаровался и пригласил поэтессу погостить у себя на даче. Желание продемонстрировать свое счастье вновь сделало свое дело. Белла легко согласилась на переезд. Она приехала сюда с дочерью. Вскоре вернулся в поселок и Юрий Нагибин, которому оставалось лишь наблюдать за тем, как сейчас счастлива его бывшая жена.

Со стороны не видно было того, как устала Белла за последние несколько месяцев. Уход за младенцем лишал всякой возможности для творчества, а это не могло не наводить на черные мысли. Помогала с ребенком и Мария Банкул, которая присылала Белле огромные посылки с детским питанием, и еще многие хорошие и добрые люди. Геннадий Мамлин всеми силами старался подарить Белле счастье и покой, Елена Юрьевна Россельс постоянно помогала с ребенком, и все-таки поэтессе очень тяжело давались все эти домашние хлопоты. Об этом она часто упоминала в своих письмах и дневниках.

«… И – снова дома, и тяжело, и не умею разобраться, как со всем этим совладать, выгадать немного тишины, неиздерганности. Получается, что сосредоточенность моя – это всего лишь пылкое и угрюмое обдумывание всего, что так или иначе произойдет…»

(Из письма Беллы Ахмадулиной Марии Банкул)

Роман с Геннадием Мамлиным не продлился долго, но главная цель все же была достигнута. Юрий Нагибин буквально возненавидел человека, которого в своем дневнике обозвал Куклиным, и еще долго пытался как-нибудь ему насолить.

Вскоре рядом с Беллой появился новый мужчина, им стал фотограф Владимир Бондарев. Тихий и спокойный человек, он был ровесником Беллы, но по своему спокойствию и рациональности ни в чем не уступал Юрию Нагибину. Все друзья Беллы восприняли ее нового возлюбленного тепло, считая его самой подходящей кандидатурой на роль мужа поэтессы. Он действительно способен был взять на себя решение всех бытовых вопросов, создавал образ человека, который сможет защитить и Беллу, и ее дочь Анну.

Юрий Нагибин продолжал искать встреч с бывшей женой. Записи в его дневниках тех лет были полны обиды, бессильной злости и отчаяния. Анну он упорно продолжал называть даже не «ребенком», а лишь «тем, что теперь называется Беллина дочка».

С Владимиром Бондаревым Беллу связывали спокойные и ровные отношения, в которых не было места ни страсти, ни любви, но в них она нашла тот необходимый покой, в котором нуждалась. Вот только «покой – это скучно, а для поэта еще и смертельно», написала она однажды в своем дневнике. С кинооператором они расстались также тихо и незаметно, каким и был их роман.

«Иногда Белка оставалась у Володи – у него была квартира в районе Таганки, иногда они ночевали у нас. Мама смотрела на это спокойно. Вокруг ребят всегда гудела большая кинематографическая компания. Белле с ними было интересно. Они с Володей смотрелись потрясающей парой. Но – не поженились».

(Всеволод Россельс)

Белла Ахмадулина и Евгений Евтушенко вместе с поэтом Петром Вегиным в парикмахерской. Крайний справа – мастер Саломон Галицкий. Фотограф – Михаил Пазий. 1975 г.

Дочь Беллы росла. Женщине удалось пристроить дочь в детский сад на пятидневку. Мама Беллы, а также Елена Юрьевна Россельс помогали с воспитанием дочери, оставляя женщине простор для творчества и время для разъездов с концертами. В те годы имя Беллы Ахмадулиной гремело уже вовсю и с устроительством концертов проблем не было. Расставшись с Владимиром Бондаревым, Белла теперь вновь оставалась в квартире у Россельсов. Здесь у нее была своя комната, которая впоследствии так и осталась гостевой, как будто бы находясь в вечном ожидании того, что сюда вновь вернется «дочка» Елены Юрьевны Россельс.

«После нее у замечательной комнаты с раздвижными дверьми обозначилось отчетливое предназначение: нуждающиеся в приюте здесь его находили – года полтора, разведясь, здесь жила Гелла Каменова с сыном, Иечка Саввина, разный другой народ…»

(Всеволод Россельс)

В обществе семейства Россельсов она проводила все праздники и семейные торжества, с ними ездила на дачу в поселок Красная Пахра. Там у дружного семейства был небольшой, но уютный и хорошо отремонтированный дом с настоящим камином, возле которого все очень любили собираться по вечерам. В гостиной на первом этаже этого дома отмечали все дни рождения, проходило отмечание Нового года и всех других праздников. Здесь очень часто можно было видеть Ию Саввину, которая обожала уютную атмосферу этого дома. Здесь актриса и познакомилась с Беллой Ахмадулиной. Конечно, она и раньше слышала ее выступления, но всегда считала вычурную манеру чтения стихов лишь определенным стилем актерской игры. Увидев, что Белла и в обычной жизни разговаривает точно так же, актриса была поражена. В 1969 году Ие Саввиной предложили озвучить Пятачка в мультфильме про Винни-Пуха. Перед началом работы они с режиссером Федором Хитруком очень долго думали над этим образом. Однажды Ия Саввина предложила попробовать озвучить Пятачка в манере Ахмадулиной. Пробы всем понравились, и вскоре на экраны вышел знаменитый мультфильм. В голосе Пятачка, которого озвучивала Ия Саввина, все узнали Ахмадулину. Удивительно, но Белла тоже веселилась, увидев такую пародию.

«Я помню потрясающие вечера. Белла читала. И ее читали. Ия абсолютно Белкиным голосом выпевала ее стихи. Так здорово имитировала! Но хочу закончить свою мысль. Кто бы ни собрался у камина, какие бы ярчайшие личности, при появлении Ахмадулиной центром мгновенно становилась она».

(Феликс Россельс)

Эльдар Кулиев, третий официальный муж Беллы, вырос в Карачаево-Черкесии. Сын главного поэта республики, он считал себя абсолютным хозяином жизни. Вел он себя соответственно. Увидев однажды Беллу, он окончательно очаровался этой уже взрослой и состоявшейся женщиной. Поэтесса благосклонно восприняла ухаживания молодого человека, и, неожиданно для всех, они вдруг начали жить вместе. Более того, они объявили всем о предстоящей свадьбе. Всерьез этот союз никто не воспринимал, кроме, пожалуй, отца Эльдара. Кайсын Кулиев отнесся к невестке с теплотой и любовью. По вполне понятным причинам два поэта быстро нашли общий язык, и даже известие о том, что у Беллы есть дочь, не изменило этого доброго отношения.

Елена Юрьевна Россельс всеми силами помогала Белле освободить время для творчества и работы. Белла часто оставляла Аню на ее попечение, чтобы обрести возможность побыть наедине с собой. Она писала ей бесчисленные хозяйственные записки, из которых ясно, как сильно Елена Юрьевна облегчала Белле жизнь, беря на себя все домашние хлопоты.

«Бедная Ляля, за то, что ты содействуешь моему творчеству, вот тебе наказание:

1. Аню помыть с головой.

2. Что не высохло, погладить потом и донести в детский сад.

3. Обязательно найти в саду новое платье (махровое голубое) и комплект белья (шелковое, рубашка голубая и трусы в цветочек). Ленты: желтые – 2, красная – 1, розовая – 1.

4. Купить ей, что нужно. Эльдар купит.

5. Не проспите! Сад – до 18:15.

6. Пока!

Разложи в 4 пакета все по цвету платья».

(Хозяйственная записка Беллы Ахмадулиной Елене Юрьевне Россельс)

Белла Ахмадулина и Булат Окуджава. 1960-е гг.

«По-настоящему Белла любила только меня и Булата. Это отнюдь не означает, что у них было то, что называют романом. Порой дружба мужчины и женщины бывает более сближающей, чем роман…»

(Евгений Евтушенко)

Спустя пару месяцев после свадьбы Белла узнала о том, что беременна. Это воспринималось даже не как радость, но как чудо. После страшного приговора, который вынесли поэтессе много лет назад, она и не надеялась забеременеть. Один из лучших друзей Беллы, Булат Окуджава, узнав о беременности, пораженно сказал:

– Это награда за то, что Белла взяла на воспитание Аню. Делая добро, беря ответственность за другое живое существо, человек вправе надеяться на чудо.

Евгений Евтушенко тоже был безмерно рад новости о том, что Белла беременна. Все те годы, что прошли с момента их расставания, он винил себя в том, что уговорил тогда жену на прерывание беременности.

«Мы расстались с Беллой по моей вине, я эту вину помню, до сих пор себе не простил, что ей пришлось делать аборт, – представляешь, если бы остался наш ребенок? Когда она потом наконец смогла забеременеть, уже в другом браке, десять лет спустя, – я денно и нощно молился, чтобы все прошло хорошо. Влиял – что же? И она – на меня, и поэт она была первоклассный, вспомни „Сказку о дожде“, а ведь это из самого раннего… Много лет спустя она написала „Сон“. Я знаю, что это обо мне, о том, как в ее кругу перемывают мне кости, а потом ей снится, что я умер, и она во сне кричит… Я ей за эти стихи был благодарен больше, чем кому-либо и когда-либо».

(Евгений Евтушенко)

И Белла, и Эльдар ждали мальчика и хотели назвать его Александром, но родилась девочка. Белле это было совершенно не важно, а вот Эльдар был расстроен и разочарован, он, как и полагается горному жителю, хотел сына.

«В роддоме на „Соколе“ под наркозом маму посетило видение: с ней говорили „они“. Что за „они“, точно сказать не могла, но речь шла обо мне – разумеется, на понятном ей языке. Некий голос сообщил что-то настолько важное, что мама воскликнула:

– Какая радость! Спасибо! Вот этого я никогда не забуду!

А голос засмеялся:

– Все так говорят – и все забывают.

– Нет, я не забуду!

И тут доктор, уже реальный, спрашивает:

– Чего не забудете, Белла Ахатовна?

И мама поняла, что забыла».

(Елизавета Кулиева)

О том, как назвать дочь, они даже и не думали. Помог знаменитый филолог Реформатский. Придя как-то по-соседски в гости и узнав, что у девочки до сих пор нет имени, он категорично заявил: Елизавета. Это имя лучше всего подойдет дочери Беллы. Ослушаться старого профессора они не решились.

Теперь уже у Беллы было две дочери на руках. Муж мало чем мог ей помочь, так как сам только-только закончил институт и сейчас пытался найти себе применение на киностудии имени Горького. В 1975 году, когда они уже не жили вместе, он закончил свою дипломную работу «Прощальный взгляд», в работе над которой ему активно помогала его жена. В этом же году на телеэкраны вышел фильм «Ирония судьбы, или С легким паром», в котором были прозвучали стихи Беллы Ахатовны. Этот фильм принес поэтессе вторую волну популярности. Кинорежиссеры заинтересовались ажурными и немного старомодными стихами и стали вплетать цитаты из ее стихов в свои фильмы. На многие из стихов Ахмадулиной была уже написана музыка, многие были буквально созданы для того, чтобы стать романсами. Песни эти стали саундтреками ко многим советским кинофильмам: «Пришла и говорю», «Служебный роман», «Жестокий романс» и пр. Конечно, Белла Ахатовна уже была знаменитой поэтессой, но именно благодаря этим фильмам вся страна теперь наизусть знала некоторые из ее стихов.

Расставание с Эльдаром Кулиевым было неизбежно. Вскоре после рождения дочери это стало понятно и Белле, и Эльдару. Они все чаще ссорились, причем Эльдар со свойственной ему кавказской импульсивностью мог разозлиться не на шутку и всерьез напугать поэтессу. Белла же никогда не терпела никаких рамок и ограничений. Ей требовалось, чтобы ее защищали, но не ограничивали. Всего этого Эльдар Кулиев попросту не способен был дать любимой жене. Часто спасал положение дедушка Ани и Лизы Кайсын. Он души не чаял во внучках и всеми силами старался помирить молодоженов. В какой-то момент накопившаяся усталость от ссор дала о себе знать. Эльдар попросту собрал вещи и уехал. Кайсын до последних дней своей жизни продолжал помогать внучкам, а вот Эльдар очень скоро перестал давать о себе знать.

«Отец не готов был маме служить. На него давили ее авторитет, их неравенство. Думаю, он по-своему страдал, что живет в тени Ахмадулиной. Это она добывала деньги, от тети Ляли Россельс я слышала, что мама за него готовила курсовые, помогала сдавать экзамены. Отец был тонкий, деликатный, нежный, но, к сожалению, в силу не только возраста, инфантильный. Такой плохой пример „золотой молодежи“. Им обоим было трудно. Мама как-то писала тете Ляле: „Мне и живой в тягость жить, не только – старшей“. А мужчине в браке обидно быть ребенком. Эльдар оказался слишком невзрослым, чтобы их брак продлился долго. Трения начались, по-видимому, еще до моего рождения. Короткий брак, растворившийся в череде дней».

(Елизавета Кулиева)

Эльдар Кайсынович Кулиев (1951–2017) – советский и российский кинорежиссер и сценарист. Сын балкарского поэта Кайсына Кулиева

Считается, что отношение мужчины к детям, как это ни странно прозвучит, определяется его отношением к любимой им женщине. Эльдар предпочел забыть краткий брак с Беллой Ахмадулиной. Сам того не желая, он забыл и о дочери. Периодически он вспоминал об Анне и Лизе, но случалось это крайне редко.

Подрастающие дочери Беллы дружили с детьми Аксеновых, Войновичей и других знаменитых писателей тех лет. Очень часто семья жила на своей наспех обустроенной даче в Переделкино. Здесь всегда было много гостей, обязательно жили собаки и кошки, без которых Ахмадулина попросту не мыслила жизни. Маленький домик попросту не мог вместить в себя такое количество народа, поэтому очень часто гостям приходилось спать на полу. Этот факт ужасно поразил приехавшую однажды на их дачу Марину Влади.

«Наверное, многим странно представить, что дом держался на маме, а это так. Быт давался ей трудно, но она делала хорошо все, за что бралась. Были и такие времена, когда ее считали гламурной штучкой, и это соответствовало действительности. Но все меняется. Маме приходилось готовить, она не боялась грязной работы. Когда появилась дача, нужно было ее обставить. Мебель из комиссионки до сих пор жива: хромая этажерка, на скорую руку отреставрированная явно нетрезвым дворником, важный сеньор Буфет, позаимствовавший ручки у менее удачливого собрата, неуклюжий платяной шкаф в стиле модерн. Мама купила все это не из пижонства, а от бедности. Но получилось уютно. Думаю, мечта об идеальном доме, где у каждого предмета есть своя история, родилась у мамы под влиянием Нагибина. Или в связи с их разрывом. Если когда-то у нее и был Дом с большой буквы, думаю, это был его дом. Пусть мама и оказалась там гостьей, но ведь сначала она так не думала».

(Елизавета Кулиева)

Тихие семейные вечера в Переделкино Лиза и Аня обожали. Они начинали ждать переезда на дачу еще с начала весны, обсуждая поездку, которая им предстоит. Переезд на дачу воспринимался как большое приключение. Девочки ходили в пятидневный детский сад, а выходные чаще всего проводили либо в квартире Россельсов, либо у бабушки. Их мама очень много работала, а на тот момент работа поэтом предполагала постоянные разъезды по стране с выступлениями. Да и друзья тоже требовали к себе внимания. В летние месяцы на даче их семейство воссоединялось. Помимо этого, здесь всегда было полно друзей, многие из который были всесоюзно известными людьми. Здесь часто бывали Владимир Высоцкий и Марина Влади, соседом по даче был Булат Окуджава, часто приезжал Андрей Вознесенский с женой, часто бывал Евгений Евтушенко.

«Довольно долго у меня вообще не возникало вопроса, что некоторые вещи могут быть устроены иначе. С детства привыкла, что мама живет отдельно, что они с дядей Борей заезжают на Черняховского, но чаще мы с Лизой наведываемся к ним. Мы были самостоятельными детьми и рано перестали, передвигаясь по Москве, прибегать к помощи бабушки, няни».

(Анна Ахмадулина)

По воспоминаниям дочерей поэтессы, Белла Ахатовна имела уникальную особенность всегда оказываться в роли кошки на сцене. Что бы ни происходило во время спектакля, если на сцене окажется кошка, все взоры будут обращены на нее. Этот принцип вывел когда-то еще Константин Сергеевич Станиславский. Где бы ни оказывалась Белла Ахатовна, сама того не желая, она всегда становилась всеобщим центром внимания. Хорошая особенность для поэта, тем более имеющего особенность очень тихо читать свои стихи.

«Она умела устраивать праздники. На Новый год мы приезжали на дачу. В большую комнату вносили великолепную ель, ставили в углу. Это было обязательное событие – до тех пор, пока под окном не посадили маленькую елочку. Ее маме подарил рабочий Женя, который в наше отсутствие следил за домом, газовым котлом. Сначала мама с земли надевала на елку наконечник, позже становилась на табуретку, мы забирались на стулья. Через форточку протягивался провод с лампочками. У нас всегда были валенки, много пар. Мы в них влезали и, проваливаясь в сугробы, тянули к елке провод. Старались вовсю. Хотя какие мы были специалисты по электричеству. Учитывая, что мы – дети, а мама – поэт».

(Елизавета Кулиева)

Белла Ахмадулина с дочерьми Анной и Лизой. 1973 г.

Благоволите, сестра и сестра,

дочери Елизавета и Анна,

не шелохнуться! О, как еще рано,

как неподвижен канун волшебства!

Елизавета и Анна, ни-ни,

не понукайте мгновенья, покуда

медленный бег неизбежного чуда

сам не настигнет крыла беготни.

(Белла Ахмадулина «Ожидание елки»)

В 1974 году Белла Ахмадулина вместе с двумя дочерьми и домработницей жила в так называемом «писательском доме» на улице Черняховского. Соседями, а заодно и лучшими друзьями поэтессы стали семьи Аксеновых и Войновичей. За то недолгое время, что они жили в этой квартире, у них сменилось несколько домработниц. Ни одна не могла ужиться с поэтессой. Одна воровала, другая орала на детей, третья… Домработница была им совершенно необходима, потому как Белла категорически не желала заниматься решением повседневных бытовых проблем. Конечно, по мере необходимости, она все же сталкивалась с бытовой стороной жизни и даже вполне успешно разрешала некоторые вопросы, но, по ее собственному выражению, это было губительно для творчества.

«Мама не писала, находясь в одной комнате с нами. Это было бы неестественно. Но один-единственный раз так вышло. Мы вдвоем больше месяца отдыхали в Ольгине под Ленинградом. В мотеле не оказалось других номеров, нам дали двухместный. Тогда-то я видела: мама садилась вечером за стол и всю ночь работала. Я засыпала – она пишет, просыпалась – тоже пишет… Однако я меньше всего заморачивалась тем, что являюсь свидетелем таинства. Мне было 11, при мотеле держали конюшню, и лошади – это все, что в то лето меня интересовало».

(Елизавета Кулиева)

Елена Юрьевна Россельс помогала им, но сейчас они жили все-таки на почтительном расстоянии от семейства Россельс, и женщина не могла себе позволить беспрестанно находиться рядом с Аней и Лизой. Впрочем, Елена Юрьевна помогла и здесь. Она упросила мужа «отдать» свою домработницу Белле. Эта женщина стала еще одним ангелом-хранителем покоя Беллы. Она взвалила на свои плечи практически все заботы по воспитанию дочерей и фактически посвятила им свою жизнь. Будучи уже в очень почтенном возрасте, она продолжала жить с Елизаветой Кулиевой. Как и всегда, помимо людей в квартире Ахмадулиной жили и домашние животные. Пудель Фома был главным любимцем поэтессы. С ним она выбежала погулять ранним весенним утром 1974 года.

В том же самом дворе дома кинематографистов выгуливал своего тибетского терьера Рикки Борис Мессерер. Увидев по-утреннему растрепанную Беллу с пуделем, он моментально очаровался этой картинкой. Они разговорились о собаках и вскоре Белла попрощалась. На следующий день ровно в то же самое время Борис уже ждал того момента, когда вдалеке покажется Белла со своим пуделем.

Такие встречи случались часто. Однажды Белла неожиданно предложила своему знакомому приехать в бывший дом Пастернака, в котором собирались отмечать годовщину смерти поэта. Борис Мессерер приехал. Здесь было много шапочно знакомых ему людей, но его появления никто не ждал. Наконец он нашел в толпе знакомое лицо Беллы, и женщина радостно улыбнулась. Так начался этот роман. Продолжался он тридцать с лишним лет. В Борисе Белла нашла именно того человека, который стал защищать и оберегать ее. Он стал ее главным ценителем творчества, ревностно собирающим все обрывки салфеток, на которых Белла могла случайно записать стихи.

Борис показал Белле свою мастерскую на улице Воровского[2]. Просторная студия со множеством картин и набросков на долгие годы стала ее домом. Впрочем, все это было чуть позже. В самом начале отношений они попросту проводили здесь дни напролет. Однажды Борису нужно было уехать на какое-то мероприятие. Вернулся он лишь за полночь. Будущая жена сидела перед холстом и что-то писала. Белое полотно было буквально исписано самыми разными стихами.

Белла Ахмадулина и Борис Мессерер. Переделкино. 1978 г.

«И вдруг я со всей ниоткуда возникшей ясностью понимаю, что если бы эта женщина захотела, то я, ни минуты не раздумывая, ушел бы с нею навсегда. Куда угодно».

(Борис Мессерер)

«Эти строчки… Эти стихи, они были посвящены мне, понимаете?»

(Борис Мессерер)

Глава 13

Последняя любовь

Дом в абхазском поселке Гульрипш опустел, лишившись женской заботы и детских голосов. Джен Батлер вместе с детьми уехала на родину, оставив Евгения Александровича в полном одиночестве. Для него не было ничего страшнее этого, и вскоре он впал в самую черную депрессию в своей жизни.

Заметив, что с другом творится что-то неладное, Евгению Александровичу предложили отправиться в Карелию. Поездка обещала стать увлекательным путешествием, лишь немного отягощенным выступлениями в различных домах творчества. За неимением ничего лучшего, Евгений Александрович согласился. Друзья, организовавшие эту поездку, надеялись, что она развеет мрачные мысли поэта, но даже они не ожидали, что именно в ней он встретит свою четвертую и последнюю любовь.

Ею оказалась студентка медицинского института Мария Новикова, совершенно равнодушная к поэзии в принципе и к стихам Евтушенко в частности. Девушка оказалась на встрече поэта с читателями по одной простой причине: ее мама попросила взять у поэта автограф. Девушке было совершенно все равно, что он там подписывает, и даже на вежливые вопросы поэта она отвечала как-то отрешенно и не к месту.

«Я быстро понял, что мое представление о Маше как о нежной утренней дымке карельских озер, из которой воображением можно легко лепить все, рассыпается. Дымка оказалась твердой, неуступчивой.

Я открыл, что она страшно упряма и самостоятельна по характеру и не будет чеховской „душечкой“. Она может быть и волоокой русалкой из карельских озер, но, если ее разозлить, может быть и щукой, и не дай бог попасться к ней на острый зубок. Она смертельно не любит, когда ей что-то вдалбливают, когда ее поучают, когда ей указывают или приказывают, и иногда, даже обнаружив свою неправоту, может из чувства противоречия упорствовать, вредничать, а то и зловредничать».

(Евгений Евтушенко)

Тот факт, что девушке потребовался автограф для мамы, а ей самой был совершенно не интересен великий поэт Евгений Александрович Евтушенко, разозлил и даже обидел. Вдобавок оказалось, что из-за погодных условий теплоход не отправится в срок, и он вынужден был остаться в Богом забытом городке Карелии еще на пару дней. Вечером он увидел стоящую на остановке девушку, которая приходила за автографом для мамы, и предложил подбросить ее до дома. Так, совершенно случайно и очень банально, началась самая долгая история любви в жизни поэта.

Тридцатилетняя разница в возрасте не испугала Марию Новикову. Настойчивость и старомодность, с которой ухаживал Евгений Александрович, возымели свое действие. Очень скоро Евгений Евтушенко сделал ей предложение, и в начале 1987 года они поженились. Известие о предстоящем замужестве на пожилом поэте в семье Марии восприняли благосклонно, а вот мать поэта была в ужасе от юной невестки. Впрочем, спустя несколько лет они стали лучшими подругами и вдвоем ревностно следили за состоянием здоровья Евгения Александровича Евтушенко.

«Мог ли я тогда представить, что всего через пять лет моя мама и Маша заключат друг с другом военный союз против всех моих недостатков и мама подарит Маше свое единственное кольцо, которым она так дорожила? „Ты мне Машу не обижай“, – вот что я слышу теперь от моей когда-то непримиримой мамы».

(Евгений Евтушенко)

Обстановка в стране менялась не в лучшую сторону. Поэт активно участвовал в политической жизни страны, но это далеко не всегда было безопасно для членов его семьи. Один раз беременную жену поэта чуть не раздавила толпа на одном из митингов, в другой раз недоброжелатели сожгли чучело с портретом Евтушенко на площади рядом с памятником Льву Николаевичу Толстому. К началу 1991-го года Евгений Александрович понял, что на время ему лучше уехать из страны. Он согласился на первое же предложение американского университета прочесть курс лекций по русской литературе. Очень скоро он вместе женой, матерью и детьми вылетел в Штаты. Профессора русской словесности в американском городе Талса, штат Оклахома, приняли с распростертыми объятиями. Как рассказывает сам поэт, прогуливаясь по этому небольшому городку, он случайно оказался на главной его площади. Огромные часы, установленные на площадь несколько веков назад, поразили своей красотой. Стрелки медленно сдвинулись, и раздалась мелодия, символизирующая двенадцать часов дня. Это была тринадцатая симфония Шостаковича. Посчитав это знаком свыше, Евтушенко понял, что останется здесь надолго. Так оно и случилось.

Евгений Евтушенко с женой Марией и сыновьями Евгением и Дмитрием. 19880-е гг.

Как только в прессе появились заметки о том, что знаменитый русский поэт будет читать лекции по литературе в университете Талсы, в администрацию вуза пришло письмо от другого прославленного поэта. Иосиф Бродский настоятельно просил не принимать на работу наглого выскочку Евтушенко, который своими стихами позорит честь и культуру американского народа.

Иосиф Бродский и Евгений Евтушенко враждовали больше половины жизни. С чего началось это противостояние, никто уже вспомнить не мог или не хотел, но важным было одно. Вот уже несколько десятилетий Иосиф Бродский открыто признавался в ненависти к двуличному и лживому «последнему советскому поэту». Евгений Александрович всегда очень сдержанно и даже с некоторой грустью говорил об этом. Известно, что несколько раз Иосиф Бродский просил о помощи Евтушенко, и тот всегда помогал, но ненависть от этого лишь усиливалась. Впрочем, судя по уклончивым ответам Евтушенко, можно было предположить, что повод для такого отношения у Бродского был.

«Он принадлежал к тем, кто страшно боялся быть вынужденно благодарным. А после его отъезда в США он сделал все, чтобы „зарезать“ своей внутренней рецензией роман боготворившего его Аксенова „Ожог“ в американском издательстве, и распространял слухи о том, что я якобы участвовал в его „выпихивании“ с родины. Став членом Американской академии искусств и узнав, что мне тоже предлагают эту честь, обратился с протестом-ультиматумом в академию. Когда его спросили о причине, он ответил: „Евтушенко не представляет русской поэзии“. Ему спокойно ответили, что ни один поэт не может представлять всей национальной поэзии, и согласно его ультиматуму вывели из академии, а меня приняли».

(Евгений Евтушенко)

Руководство университета поначалу восприняло письмо как злую шутку и рассказало о нем профессору русской словесности. Евгений Александрович, узнав о такой подлости, раструбил об этом на всю Америку. Так или иначе, но в Талсе он действительно остался. Эксцентричные лекции русского профессора студенты полюбили всем сердцем, и контракт с Евтушенко продлили сначала на пять, а потом и на десять лет.

Он никогда не собирался эмигрировать из страны, но новостные выпуски явно говорили о том, что в России сейчас слишком небезопасно; так прошло больше десяти лет. Поначалу все писательское сообщество России осуждало поэта, но время шло, те, кто когда-то ругал поэта, умирали, исчезали, растворялись во времени. Лишь в начале 2000-х годов Евгений Евтушенко вновь вернулся в Россию. Он был все так же активен, все так же занимал активную гражданскую позицию. Отныне он жил на два города: Москву и Талсу.

Евгений Евтушенко на обложке журнала «Time». Художник – Борис Шаляпин. 1962 г.

Глава 14

Защищая Беллу

Белла продолжала посвящать друзьям и случайным знакомым стихи, записанные на салфетках, разбросанных по самым немыслимым уголкам их квартир и ресторанов.

– Стихи запомни, а салфетку отдай, – говорил Борис Мессерер остолбеневшим официантам, в чьих руках случайно оказались посвященные им стихи, написанные Беллой Ахмадулиной. Иногда это выглядело комично. Борис Мессерер занял главное место в жизни поэтессы, он стал ее концертным менеджером, директором, администратором, главным почитателем творчества, редактором и, только в самом конце, любимым мужем.

– Я не знаю… Всем этим Боря занимается, – растерянно отвечала поэтесса почти на все вопросы, не связанные с творчеством.

«Я был не сторонним наблюдателем, а участником этой безумной, но счастливой жизни. У меня всегда было много друзей, общение с которыми занимало значительную часть моего времени. Но главным жизненным инстинктом стало стремление хранить и беречь Беллу, ограждать ее. Сразу после впечатления от ее красоты и фантастической одаренности я разглядел некую черту гибельности натуры, уязвимость и беззащитность Беллы, как человека, не приспособленного к бытовой стороне жизни».

(Борис Мессерер)

«Мне нравится быть женой художника Мессерера: муж непривередлив, а я своенравна, беспомощна в быту, и, кроме душевной опоры, ничем другим быть не могу… Счастлива, что моя судьба перекрестилась именно с ним. Мужчина должен быть старше, даже если он моложе, и жалеть женщину, как будто она еще и его дитя. Вот Боря со мной и возится…»

(Белла Ахмадулина)

Отныне рядом с поэтессой всегда был Борис Мессерер, защитивший Беллу от… всего. Конечно, это не могло не обидеть друзей Беллы. Она все реже звонила в уютную квартиру Россельсов, совсем перестала звонить Юрию Нагибину, Геннадию Мамлину, Андрею Вознесенскому… и еще многим, многим людям, которые когда-то считали себя семьей Беллы. Никто не собирался обвинять во всем поэтессу, которая, как говорили, всегда легко поддавалась чужому влиянию, все старались обвинить во всем мужа. На самом же деле никто не виноват в том, что человек забывает старых друзей и обретает новых. Это просто жизнь, порой весьма несправедливая штука.

«Мама с папой замечали натянутость Бориса, чувствовали, что он Белку отгораживает. Не то чтобы он запрещал ей бывать у них. Но, очевидно, визиты к нашим родителям вызывали его негативную реакцию, которой Белла хотела избежать. Если бы еще отец с матерью были знаменитостями, чьи имена гремят! А родители были интеллигентными, образованными, достаточно известными людьми, но не – ух! Не „статусными“, не модной богемой, собиравшейся в мастерской. Подумаешь, какие-то Россельсы. Ну, любят они Беллу и что? Я знаю немало таких не ого-го, с которыми прежде Белка общалась, и которые постепенно отсеклись».

(Всеволод Россельс)

Теперь Белла и Борис жили в творческой студии Бориса на улице Воровского. Это место превратилось в своего рода литературный салон, центр современного искусства тех лет, в чем-то схожий со знаменитой «Фабрикой»[3] Энди Уорхолла, действовавшей в Штатах как раз в эти же годы.

В этой гигантской квартире всегда было полным-полно гостей. Центром всеобщего внимания здесь была Белла Ахмадулина, которая и сейчас продолжала удивительно легко исполнять роль кошки на сцене. Владимир Войнович вспоминал, что там часто можно было встретить самых разных людей, иногда интересных, но в большинстве своем случайных.

Борис Мессерер и Белла Ахмадулина в студии Бориса на Поварской. 1979 г.

«И вот я думаю теперь, что мы не успеваем узнать свое счастье. Собственно, что такое счастье? Это и есть осознанный миг бытия. И если ты это поймешь, то тебе уже довольно…»

(Белла Ахмадулина)

Владимир Войнович стал одним из немногих людей из прежнего круга общения Беллы, с которым поэтесса продолжала общаться, как и прежде. Семья писателя жила в том же доме, что и дочери Беллы Анна и Лиза. Дети писателя и поэтессы дружили, поэтому и общение Владимира и Беллы не прерывалось вплоть до эмиграции семьи Войновичей.

Аня и Лиза жили вместе с домработницей Беллы на улице Черняховского. Девочки росли абсолютно самостоятельными, если не сказать – предоставленными сами себе. Белла всегда ревностно оберегала свое личное пространство и старалась не влезать лишний раз в дела дочерей. Иногда это обижало девочек, но, по большому счету, они с детства привыкли к такой жизни и такой маме, и ни за что бы не хотели поменять свою жизнь на какую-то другую.

«Маме не хватало личного пространства, она ощущала повышенную заботу как зло. Поэтому всегда боялась наседать на нас со своей любовью, старалась дать детям больше воздуха. В ее случае кроткая любовь подразумевала очень сильные чувства, но при минимуме явного пригляда. Мама совершенно осознанно, четко формулируя для себя, предоставила нам немалую свободу.

Мы с Аней, сестрой, росли в специфической атмосфере. Дача в поселке писателей, литераторский дом у метро „Аэропорт“… Повсюду нас окружали хнычущие, избалованные, несамостоятельные „писательские детишки“. Я уже в детстве со взрослым сарказмом их так называла, подцепив выражение от мамы. Вот это – неприятие всякого блата, связей, использования известности родителей – она не раз артикулировала. Ей казалось стыдным „поступать“ детей в институт, как-то пристраивать. Нельзя, нельзя, нельзя. Мама была абсолютно права. Мы сами решали, кем будем, сами разбирались со своими институтами».

(Елизавета Кулиева)

Иногда заботу о девочках брала на себя Елена Юрьевна Россельс, иногда приезжала мама Беллы, большим праздником бывали редкие приезды в столицу дедушки девочек Кайсына Кулиева, которого они обожали и боготворили.

У Бориса Мессерера также был сын от предыдущего брака. Александр Мессерер родился в 1960-м году и к моменту знакомства Бориса с Беллой был уже достаточно взрослым. С отцом он никогда не жил, а известие о новой жене папы воспринял вполне добродушно. При встречах с Беллой он всегда был нейтрально вежлив. Правда, в 1978-м году их отношения стали чуть более прохладными, чем раньше. Александру исполнилось восемнадцать лет, и ему пришла повестка в армию. Служить Родине молодой человек не хотел категорически, но Борис заявил, что его сын должен пойти служить в армию. Молодого человека отправили в не самую хорошую часть, откуда он каждый день строчил письма родителям.

Однажды Борис и Белла решили отправиться навестить сына Бориса в части. Александр пришел на КПП и радостно обнялся с родственниками, а затем начал жаловаться на то, как ему тяжело здесь приходится. Белла со свойственной ей отчужденностью вдруг сказала:

– Претерпевать, Сашенька, надо…

С тех пор сын Бориса больше не писал писем отцу. Когда прошло несколько месяцев, а от сына так и не было ни письма, ни весточки, Борис все же решился позвонить в часть. Там комбат насильно заставил молодого человека написать письмо домой. В послании было только одно слово: «Претерпеваю». Уже вернувшись со службы, Александр так и продолжал сторониться новой жены отца, не простив ей холодного равнодушия к его проблемам. На летние месяцы семья все так же выезжала на дачу в Переделкино. Сюда приезжали и дочери Беллы с домработницей, и Борис с Беллой, сюда часто приезжали друзья семьи Мессереров-Ахмадулиных. На соседней улице располагался дом Булата Окуджавы, к которому частенько заходили в гости дочери Беллы. В другом конце поселка располагалась дача Евгения Евтушенко, на которой он жил тогда еще с Галиной Сокол. Они приезжали сюда не часто, но иногда их можно было видеть прогуливающими свою маленькую собачку по одной из улочек поселка. Однажды самоотверженная няня Ани и Лизы увидела, как их огромная собака сейчас набросится и растерзает маленького и крикливого пса Евтушенко. Услышав характерное рычание и боевую позу пса, женщина моментально бросилась и упала между собаками Ахмадулиной и Евтушенко, выставив вперед согнутую в локте руку.

Собака намертво вцепилась в руку. Лишь спустя минуту ее все-таки удалось оттащить от женщины, на руке которой и через несколько десятилетий были заметны шрамы.

Белла и Евгений тогда уже практически не общались. Лишь изредка, сталкиваясь на улочках дачного поселка, они перебрасывались парой ядовитых фраз. Евгений Евтушенко написал тогда поэму «Голубь в Сантьяго», посвященную чилийскому президенту Сальвадору Альенде. Сам поэт считал ее одним из лучших своих произведений и принимался к месту и не к месту зачитывать отрывки из нее. Белла же не разделяла всеобщих восторгов по поводу этой поэмы, и весьма прямолинейно сказала бывшему мужу все, что она думает о нем и его стихах. Евгений Александрович мог снести абсолютно все, но только не критику своих стихов. Отношения их отныне стали прохладными и почти прозрачными. Прошлое, что их когда-то объединяло, растворялось в ворохе всех последующих событий жизни.

Белла Ахмадулина в своем кабинете на даче в Переделкино.

А напоследок я скажу

Прощай любить не обязуйся

С ума схожу иль восхожу

К высокой степени безумства.

(Белла Ахмадулина)

Часто Борис Мессерер и Белла Ахмадулина ездили за границу. Сборники Ахмадулиной публиковали теперь по всему миру, поэтому часто ее приглашали на различные конференции писателей и презентации книг. В середине 1980-х опубликовали ее сборник стихов и в Штатах. Время уже было совсем другое, ничего за это не грозило, но издательство решило перестраховаться и написать на форзаце остроумное примечание: «Публикуется без ведома автора». Таким образом издатели хотели защитить поэтессу от возможных проблем. Их семья была одной из немногих, кому было разрешено выезжать за рубеж. По собственному выражению Беллы Ахатовны, она не побывала лишь в Австралии. Штаты, Европа, страны Азии – они ездили повсюду.

В 1977 году Белла Ахатовна и Борис Мессерер оказались в Швейцарии. Там они встретились с Марией Банкул, давней знакомой Беллы, которая души не чаяла в поэтессе. Мария до сих пор постоянно присылала Белле подарки, всегда старалась ей чем-то помочь. Узнав о том, что здесь сейчас живет Владимир Набоков, Белла упомянула о том, что мечтала бы с ним встретиться. Со свойственной ей застенчивостью и отстраненностью она не просила, а лишь упомянула. Этого оказалось достаточно для того, чтобы Мария задействовала все свои связи для организации этой встречи.

«Беллины слова о том, что она не посягала видеть Набокова, совершенно правдивы. Однако, если бы звезды сложились, она, я не сомневаюсь, была бы счастлива. А мне очень хотелось, чтобы Белла была счастлива. И потихоньку, не ставя ее в известность, я начала нащупывать, как к этому Набокову попасть. Владимир Владимирович был недосягаемым не в одном лишь смысле высочайшего мастерства. Он слыл недосягаемым и в значении: недоступный».

(Мария Банкул)

Та беседа Беллы, Бориса и Марии с Владимиром Набоковым послужила основой для ставшего знаменитым эссе поэтессы «Возвращение Набокова». Ту памятную встречу незадолго до смерти знаменитого писателя поэтесса вспоминала до конца своих дней. Позднее в одном из нечастых теперь разговоров с Евгением Евтушенко она как-то обмолвилась о фразе, которую, прощаясь, случайно бросил Владимир Набоков.

– Знаете, иногда мне становится жаль, что в 1919-м я уехал. Я мог бы стать совсем другим писателем, – сказал он. – Притом намного лучше, – чуть тише добавил писатель.

«Нас с Борей предупреждали, что Набоков высокомерен, заносчив, что ему плевать на людей из России. Нам от него ничего не было нужно, я его только обожала – мы всю встречу проговорили мило и легко…»

(Белла Ахмадулина)

В одной из самых закрытых стран мира им было дозволено практически все. В сочетании с обостренным чувством справедливости это рождало странные и порой безумные поступки. Иногда это были письма в защиту опальных писателей и ученых (Белла писала в защиту скандальных произведений Синявского и Даниэля, опубликовала в «Нью-Йорк Таймс» письмо в защиту Сахарова), иногда это были просто странные и экстравагантные поступки, которые вполне можно было бы списать на подростковый бунт. Вот только этим людям было уже по сорок лет, а соответственно, и масштаб безумств был другим.

«Где-то в середине семидесятых Сахаров пригласил меня к себе на квартиру и предложил подписать коллективное письмо, требующее отмены смертной казни. Я тоже был за эту отмену, но в то время не особенно верил в действенность коллективных писем. Их авторов, так называемых „подписантов“, затем начинали „таскать на ковер“ по отдельности». (Евгений Евтушенко)

В 1975 году Владимир Войнович опубликовал на Западе «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Этот роман, критикующий советскую власть в самый страшный и трагичный период Великой Отечественной войны, стал событием, лишь немногим уступающим публикации «Доктора Живаго». Отныне писатель стал одним из главных диссидентов страны, впрочем, эмигрировать он пока не собирался. В 1979 году Белла Ахмадулина, Василий Аксенов, Андрей Вознесенский и еще десятка два известных писателей участвовали в скандально известном альманахе «Метрополь»[4].

Борис Мессерер, Владимир Войнович и Белла Ахмадулина.

«Любовь выше всего, не правда ли?

А выше любви только дружба…»

(Белла Ахмадулина)

Однажды в СССР приехал внук писателя Леонида Андреева. Почтенный и мало чем примечательный гражданин США каким-то удивительным образом оказался в гостях у Беллы в квартире на улице Черняховского. В те годы гость из Штатов воспринимался как своего рода аттракцион, который предлагали посетить. Белла позвонила другу Владимиру Войновичу и предложила ему зайти и поглазеть на чудо из Америки. «Чудо» писателя мало впечатлило, но вскоре они нашли общий язык. Вечер был излишне веселым, лишь поздно ночью внук писателя опомнился и заявил, что ему нужно назад в посольство США. Белла некстати вспомнила, что у Владимира Войновича недавно появился автомобиль, и предложила гостю подбросить его до посольства.

Проклиная все на свете, Владимир Войнович все же согласился и стал предпринимать попытки завести свой «Запорожец». Машина предательски завелась и они вместе с Беллой и гражданином США отправились к посольству. Желая покрасоваться перед подругой, Владимир Войнович решил, что некрасиво оставлять гостя на проходной перед посольством, и, взвизгнув тормозами, въехал на территорию американского посольства. Тут же все переполошились. На тот момент поступок Войновича вполне был сравним по грозящему общественному резонансу с угоном самолета. Немного протрезвев от того, что сделал, Владимир Войнович стал спешно разворачивать автомобиль. Когда на него налетела охрана посольства, тот, попытавшись сохранить невозмутимый вид и хоть что-то придумать, вдруг вспомнил недавно слышанный выпуск новостей, в котором говорилось, что в СССР приехала Анджела Дэвис.

– Вы знаете, кого я привез? Это Анджела Дэвис. Вы предлагаете мне ее на пороге высаживать? – воскликнул писатель.

Машину выпустили с территории посольства, а писатель еще пару дней ждал приглашения на Лубянку. Этот эпизод решили попросту забыть и вычеркнуть, но вскоре Владимиру Войновичу все-таки было объявлено о том, что тот должен будет покинуть страну.

Десятого апреля 1980-го года день рождения Беллы по традиции отмечали в студии на улице Воровского. Как и всегда, пришло огромное количество гостей, в том числе и Владимир Войнович. Тому было уже объявлено, что в ближайшие месяцы он вместе с семьей должен будет убраться из страны. Тяжелые мысли по этому поводу не давали писателю покоя. В тот день Белле подарили огромное количество цветов, просто не умещающихся на балконе. Несмотря на мрачно-тревожные настроения, им все-таки удалось повеселиться на славу. Когда большая часть гостей ушла, а кое-кто попросту заснул где-то в гостиной, Белла и Владимир завели тихий разговор о предстоящем отъезде Войновича. Уже под утро Владимир Войнович начал собираться домой. Когда писатель уже был на улице, стоящая на балконе Белла окликнула его.

– Пусть твой путь будет усыпан розами, – кричала она и бросала с балкона одну за другой все подаренные ей розы.

«В Переделкино, как правило, приезжали по выходным и на каникулы. А жили на Черняховского. С няней, к которой относились, как к бабушке. Мама большую часть времени проводила у дяди Бори на Поварской. Ясно, мы скучали, хотелось чаще быть вместе, но так получилось. Контакт все-таки оставался постоянным. Мы подолгу застревали в знаменитой мастерской. При нас там собирались участники „Метрополя“. Конечно, толком мы мало что понимали, но замечали удовольствие взрослых от работы, их подъем. Наблюдали и то, что произошло вслед за выходом журнала. Точнее, даже не наблюдали – почувствовали на себе. Люди, которые мне нравились, и их дети, с которыми были не разлей вода, исчезли, испарились. Войновича выкинули из страны, Аксенова вынудили не вернуться. Для меня происходившее стало настоящей детской травмой. Я очень дружила с Олей Войнович и Ваней – внуком Майи Аксеновой. Не забуду ощущение ужасной потерянности. Никак не вмещалось в голове: почему их нет, почему больше не приедут, почему я их никогда не увижу, почему нельзя общаться, звонить?»

(Елизавета Кулиева)

В мастерской Бориса Мессерера. 1979 г. Слева направо: А. Голяховская, В. Краснопольская, Н. Августинович, Б. Ахмадулина, Б. Мессерер, М. Клячко, В. Ерофеева, А. Битов, А. Искандер, В. Аксёнов, М. Рощин, З. Богуславская, Н. Попов, С. Гинельт, Р. Габриадзэ, А. Смирнов, Л. Смирнова, М. Аксёнова, А. Вознесенский, А. Балчев, М. Жванецкий, Е. Попов, В. Ерофеев, Л. Завальнюк, В. Войнович, А. Серуш, З. Церетели, Л. Окабмова, Ф. Искандер, Г. Хелемская, Г. Горин, И. Былинкин, Т. Кваша, Г. Гинзбург, Л. Кирсанова, А. Мессерер, И. Былинкин, С. Богословский

Так или иначе, начиная с 1974 года, всегда и во всем Беллу поддерживал Борис Мессерер. Иногда ему приходилось защищать поэтессу от нее же самой. Он взвалил на себя все вопросы, связанные с организацией концертов и выступлений, взялся за редактуру и подготовку сборников, сотрудничал с издателями и администраторами, организовывал поездки и путешествия. Он старался оградить жену от всего мелкого и обыденного, оставив ей возможность быть просто женщиной и поэтом. Если до 1975 года у Беллы вышло лишь три сборника стихов, то после их знакомства чуть ли не каждый год в продаже появлялись новые книги Ахмадулиной. Конечно, вместе с этим копился и ворох обид друзей Беллы к ее новому мужу. Они чувствовали себя брошенными и покинутыми из-за стены защиты и опеки, которыми окружил ее Борис.

«Боря, с которым Белла прожила тридцать шесть лет, безраздельно взял на себя заботу о ней, опеку. Это не сразу получилось. Белла – сложная личность. Она могла его обидеть, отторгнуть, потом жалеть. ‹…› У них складывалась трудная семейная жизнь, которая исподволь выкристаллизовывалась в спасение Беллы Борей».

(Зоя Богуславская)

Глава 15

Прощай, любить не обязуйся…

Аня и Лиза Кулиевы выросли. Слишком самостоятельная и страдающая от предоставленной ей свободы, Аня всеми силами старалась привлечь к себе внимание матери. В восьмом классе, мечтая стать художницей, она забрала документы из своей школы и отнесла их в школу рабочей молодежи. Там была точно такая же программа, но учителя с пониманием относились к школьникам, которые совершенно не планировали связывать свою жизнь с химией или физикой. Маме Аня об этом не сообщила. Выяснилось все случайно, когда Аня повела маму в школу по какому-то связанному с Лизой вопросу. Некстати встреченная учительница и проговорилась о том, что Аня здесь больше не числится. В тот день Белла в первый и последний раз орала на дочь. Ни до, ни после она ни разу не была так взбешена поведением дочери.

«К этому времени я давно самостоятельно принимала решения. Не из упрямства или вредности – просто дядя Боря регулярно нам с Лизой говорил: „Мамашу нельзя тревожить“. Подоплека такая: у мамы тяжелая жизнь, она должна писать и напрасно не волноваться. Я восприняла это как абсолютное руководство к действию. Мысль: маму надо ограждать от неприятностей, не создавать ей дополнительных трудностей, стала для меня настолько естественной, что снимать свои проблемы без ее привлечения вошло в привычку. Поэтому, когда в восьмом классе я увлеклась рисованием и пришла к выводу, что хочу поступать в полиграфический, нашла в Дегтярном переулке школу рабочей молодежи и, ни слова дома не говоря, забрала документы из своей школы».

(Анна Ахмадулина)

И бунтарка Аня, и скромная Лиза, пошедшая по стопам матери, вскоре нашли свое место в жизни. Аня закончила Полиграфический институт, Лиза – Литературный. Уже повзрослев и выйдя замуж, Аня стала очень редко видеться с матерью, а вот Лиза – наоборот, сблизилась с ней. Повлияло на это и то, что в 2000-х годах Елизавета Кулиева вместе со своей подругой стала писать небольшие романы для девочек. Они взяли себе псевдоним Сестры Воробей и обрели свою небольшую литературную славу.

«В отличие от многих людей, которые считают ворон предвестниками зла, я всегда любила этих птиц, замечая их ум и, по-моему, присущее им чувство юмора, в особенности, когда они заигрывают с собаками. Такое впечатление, что они смеются, когда пытаются дернуть собак за хвост, не больно, а так, в шутку. Долгое время я любила уединяться, чтобы писать стихи, в очень живописном местечке вблизи Петербурга на берегу Финского залива. Вот там я обычно на рассвете ходила кормить чаек, и это хорошо знали вороны, особенно одна. Я ее всегда узнавала среди других, для нее всегда приберегала кусочек сыра и отдавала со словами: „Вороне как-то Бог послал кусочек сыра“. Потом в июле там разразилась ужасная гроза, которая разорила гнездо этой вороны. И сразу после этого несчастья ворона стала прилетать за угощением ко мне на балкон. Она к тому времени очень хорошо знала мой голос, и появлялась тут же, как только я крикну: „Ворона, где ты?“ А соседний балкон расположен очень близко, и мой муж, художник Борис Мессерер, начал укорять меня, что люди могут решить, что я сошла с ума. Я однажды встретила нашего соседа по балкону и поинтересовалась, не смущает ли его, что я разговариваю с вороной. Он мне ответил, что он – деловой человек и ему некогда проводить время на балконе, так что ему совершенно все равно, с кем я там разговариваю…»

(Белла Ахмадулина)

Старость редко украшает. В 2000-х годах мир Беллы Ахмадулиной стал меркнуть. Она все хуже видела и страдала от тяжелой болезни. В последний год жизни она жила на их даче в Переделкино. Сюда, как и несколько десятилетий назад приходил Андрей Вознесенский. С самого начала их знакомства каждый год десятого апреля он дарил ей двадцать пять роз. На день Рождения. И еще обязательно столько же роз на день рождения Пастернака. И еще Ахматовой, конечно, и… И просто так Андрей Андреевич тоже всегда дарил Белле розы. Просто потому, что она всегда ими восхищалась. Только она. Никто другой не способен был оценить самые обычные и бесполезные цветы.

В 2010-м году Белла Ахмадулина выступала в Центральном Доме Литераторов. Она явилась сюда одетая в элегантный черный наряд. Уже немолодая, но все еще ослепительная женщина. Под руку ее держал Борис Мессерер. Глядя на него, все отворачивались и начинали что-то недовольно обсуждать. Вскоре Белла вышла на сцену, все так же под руку с Борисом. Вот здесь уже публика стала негодовать всерьез. Многие говорили о том, что Борис Асафович излишне опекает жену и следит за каждым ее шагом, сейчас, когда она вышла на сцену под руку с ним, эти слухи подтвердились и вызвали волну возмущения. Белла Ахатовна прочитала стихи и поклонилась публике. Было видно, что она счастлива вновь оказаться на сцене.

– Борис Асафович, ну на сцену-то зачем Вы вышли?! – поинтересовалась Зоя Богуславская, выразив, наверное, всеобщее мнение. Борис обернулся и, убедившись, что их больше никто не слышит, растерянно сказал:

– Она ведь ничего не видит больше, как она без меня на сцену выйдет?

Зоя Борисовна осеклась на полуслове. Женщина присмотрелась к стоящей в стороне Белле Ахатовне. Движения поэтессы всегда были немного угловатыми и беспомощными, она редко смотрела в глаза, взгляд ее всегда блуждал мимо лиц. В тот вечер Борису Мессереру удалось сотворить чудо. Никто не заметил того, что Белла ослепла.

Все чаще из Америки стал приезжать на родину Евгений Евтушенко. Русский профессор, счастливый обладатель молодой жены и двух маленьких детей, он уже достаточно долго жил в Талсе. В середине 2000-х он приехал в Россию с тяжелой миссией. Его приемный сын Петр так и не смог найти себе места в жизни. Став художником и не получив никакого признания, он умер. Похороны сына сильно изменили поэта. В своих интервью он все чаще вспоминал Беллу, написал книгу, в которой, по его словам, описал три своих больших любви. Борис Мессерер не хотел, чтобы Белла читала эту книгу, но любопытная поэтесса все же позвонила однажды новой жене Евгения Евтушенко и поинтересовалась, что же такого там написано. Зрение поэтессы делалось все хуже, и самостоятельно прочесть эту книгу она уже не могла.

– Там про вас написано лучше, чем про меня, не переживайте, – успокоила ее Мария Новикова, четвертая жена Евгения Евтушенко.

Борис Мессерер старался теперь реже устраивать концерты, интервью и выступления жены. Белла очень переживала из-за этого, но понимала мужа. Борис не хотел, чтобы все видели несовершенство. Он хотел, чтобы все видели прекрасную и чарующую поэтессу и старался скрыть от прессы проблемы со зрением своей жены.

Белла нуждалась в постоянном уходе и спокойной обстановке, поэтому в последний год своей жизни она вместе со своей дочерью Лизой и ее семьей поселилась на даче в Переделкино. Здесь она предпочитала уединение. Ее главными собеседниками стал кот, которого она перестала видеть последним – его черно-белый окрас она различала, даже почти полностью ослепнув, – и медведь, наполненный опилками. Эту игрушку целую жизнь назад она не позволила отобрать злым воспитательницам ее детского сада, эта же игрушка неожиданно оказалась в ее руках на исходе жизни.

«Я воспитан в пушкинском понимании любви, так же как Белла. Любовь не имеет отношения к мстительному чувству собственности. Я не мог мстить Белле, а она – мне. Наша любовь осталась в стихах, и останется в нас дольше нашей жизни».

(Евгений Евтушенко)

Студенты американского университета в Талсе даже и предположить не могли того, что эксцентричный русский профессор болеет. Он до последних дней сохранял свою живость, эксцентричность и непримиримость гражданской позиции. Рассказывая о литературе 1960-х годов в рамках своего курса, он всегда отводил отдельную лекцию творчеству Беллы Ахмадулиной. Однажды он предложил своим студентам написать вместо контрольной работы письма Белле Ахмадулиной. Зная о том, что Белла остро переживает угасание собственной славы, он хотел обрадовать и удивить ее. Вот только прочитать эти письма Белла уже не могла.

«Сейчас модно восхищаться писателями-шестидесятниками. Мол, мы были борцами за правду, сражались с властью, сплошь были гениями. Мы были точно такими же, как и все. Просто… мы старались быть лучше, понимаете?»

(Евгений Евтушенко)

Были использованы материалы следующих книг:

Е. Евтушенко «Волчий паспорт», 2015 г.

Б. Мессерер «Промельк Беллы», 2016 г.

Б. Ахмадулина «Малое собрание сочинений», 2014 г.

М. Завада, Ю. Куликов «Белла. Встречи вослед», 2017 г.

Е. Евтушенко «Со мною вот что происходит…», 2015 г.

А также материалы из интервью и выступлений Е. Евтушенко, Б. Ахмадулиной, Б. Мессерера, В. Аксенова, В. Войновича и многих других.

Огромное спасибо моим дедушке и бабушке: Евгению Николаевичу Бондареву и Инне Петровне Сопруненко, чье детство и юность пришлись на 1960-е гг. Спасибо за помощь в подготовке книги!

Примечания

1

Сейчас Нижний Новгород.

2

Поварская улица.

3

Фабрика или Серебряная Фабрика – арт-студия Энди Уорхола в Нью-Йорке, активно действовавшая с 1962 года. Первоначально располагалась в Манхэттене на 5-м этаже дома 231 по 47-й улице (Silver Factory, здание снесено в 1968 году), затем переехала на 6-й этаж дома 33 по Юнион-сквер в том же районе, где просуществовала до 1973 года. В последующие 11 лет до 1984 года «Фабрика» располагалась в огромном помещении в северной стороне Юнион-сквера по адресу 860 Бродвей. Последним ее пристанищем стал обычный офис на 33-й улице.

4

Альманах «Метрополь» – сборник неподцензурных текстов известных литераторов (Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский, Евгений Рейн, Владимир Высоцкий, Юз Алешковский, Генрих Сапгир, Юрий Карабчиевский, Юрий Кублановский и другие) и авторов, не допускавшихся в эпоху застоя к официальной печати. Издан тиражом 12 экземпляров в Москве в 1979 году самиздатовским способом. Оформление альманаха – Борис Мессерер, Давид Боровский. Один из экземпляров альманаха был нелегально вывезен в США и опубликован издательством «Ардис Паблишинг» сначала репринтным способом, а впоследствии в новом наборе.

Content

Вероника Богданова
Евгений Евтушенко и Белла Ахмадулина. Одна таинственная страсть…

Пролог

Глава 1 Крик, гудок и выстрел

Глава 2 В Москве

Глава 3 Встреча

Глава 4 Странная девочка

Глава 5 Начало

Глава 6 С любимыми не расставайтесь

Глава 7 Со мною вот что происходит…

Глава 8 В изгнании

Глава 9 А собственно, кто ты такая?

Глава 10 По улице моей который год

Глава 11 Утраченные иллюзии

Глава 12 В поисках счастья

Глава 13 Последняя любовь

Глава 14 Защищая Беллу

Глава 15 Прощай, любить не обязуйся…

Примечания