Ольга Буткова

Зинаида Гиппиус

© Буткова О.В., текст, 2017

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2017

Предисловие

Начало ХХ века было щедрым на странные истории любви. Но, наверное, ни одна пара не вызывала столько пересудов, как писательская чета – Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус. Они прожили вместе более пятидесяти лет. Они никогда не разлучались, не делали попыток расстаться. Отношения между ними никогда не были идиллическими, но все противоречия примиряло удивительное родство их душ. Многие считали, что главой этой семьи была Зинаида Николаевна, энергичная, острая, резкая, способная изумить, восхитить и напугать любого.

Дочь обрусевшего немца-чиновника, Зина Гиппиус большую часть своего детства и юности провела в провинции. Грустная и серьезная девочка, рыженькая и худая – казалось, судьба определила ей на всю жизнь остаться незаметной и тихой. Но сама Зинаида Николаевна решила по-другому. Не только стихами, статьями, рассказами, но и поступками, манерой общения, стилем жизни она создала новую себя. И словно бабочка из кокона, родилась гранд-дама Серебряного века, Белая Дьяволица. Она всегда сильнее раздражала, чем привлекала. Ее чаще ненавидели, чем любили. И возможно, ей это даже нравилось.

Родители

О своих предках Зинаида Николаевна рассказывала просто и обстоятельно. Не пыталась добавить романтических подробностей, не стыдила сь необразованных деда и бабки с материнской стороны. Этой семье не пришлось испытать на себе конфликты «отцов и детей», столь частые в конце XIX века.

«Семья Гиппиус ведет свое начало от Адольфуса фон Гингста, переменившего фамилию Гингст на фон Гиппиус и переселившегося в Россию (в Москву) в XVI, кажется, веке из Мекленбурга (герб фон Гиппиус – 1515 г.). Несмотря на такое долгое пребывание в России, фамилия эта до сих пор в большинстве своем немецкая; браки с русскими не давали прочных ветвей.

Мой дед, Карл-Роман фон Гиппиус, был женат на москвичке Аристовой, русской. Первый сын их, Николай Романович, был моим отцом. Он очень рано окончил Московский университет и затем прожил, ввиду начавшегося туберкулеза, около двух лет в Швейцарии. Вернувшись, сделался кандидатом на судебные должности в Туле. В тот же год он познакомился с моей матерью, молодые братья которой тоже служили в Туле по судебному ведомству.

Дедушка мой по матери, В. Степанов, в то время уже умер; он был полицеймейстером в Екатеринбурге. Сам необразованный, он, однако, послал обоих сыновей в Казанский университет. После его смерти вдова с дочерьми переехала в Тулу, к сыновьям.

Бабушка с материнской стороны всю жизнь потом прожила с нами. В противоположность другой моей – московской – бабушке, Аристовой, которая писала только по-французски и не позволяла звать себя иначе, как grand’maman, эта до смерти ходила в платочке, не умела читать и даже никогда с нами не обедала».

З. Гиппиус.

Автобиографическая заметка

Именно свою неграмотную бабушку Зинаида Николаевна вспоминала позднее с особенной теплотой.

«…Бабушка, сибирячка, с темной старой иконой в углу, с зеленой перед ней лампадкой, с чулком в руках и с рассказами о Симеоне-столпнике и Николае-чудотворце. Бабушка, которой я, когда выучилась читать, читала Жития святых, а когда маленькая сестра моя умирала, говорила мне, шестилетней: „Помолись за нее, детская молитва доходчива“. Я молилась – сестра выжила, а я уже с тех пор уверилась, что если помолиться – хоть о хорошей погоде, – непременно будет. Вот только не всегда успеешь…»

З. Гиппиус. Дмитрий Мережковский

Как известно, предки Зинаиды Николаевны открыли в России один из первых книжных магазинов. Но насколько сильное влияние оказали мама и папа, бабушки и дедушки на юную Зину, остается не до конца проясненным. Как в провинциальной среде, среди хороших и умных, но обыкновенных людей выросла эта странная «зеленоглазая наяда»?

Родители поженились в январе 1869 года и уехали в город Белев Тульской губернии – место, ничем не знаменитое, кроме своей исключительно вкусной яблочной пастилы. Там Николай Романович получил место. В январе этого же года родилась старшая дочь Зина.

А уже через полтора месяца отца перевели в Тулу, на должность товарища прокурора, и семейство снова отправилось в путь. Маленькую Зину везла на руках тетка.

Белев. Открытка XIX века

«С этих пор и начались наши постоянные переезды: из Тулы в Саратов, из Саратова в Харьков, причем каждый раз в промежутке мы бывали и в Петербурге, и в Москве, где подолгу гостили», – рассказывает о своем детстве Зинаида Николаевна. Наконец, переехали в Санкт-Петербург, где любимая нянюшка водила Зину гулять в Летний сад. Столица запомнилась Зине смутно. Здесь отец дослужился до звания товарища обер-прокурора Сената. К сожалению, эта успешная карьера была неожиданно прервана: у Николая Романовича обнаружили туберкулез. Семья переехала на юг, в город Нежин Черниговской губернии.

Любовь к литературе девочка унаследовала от отца. «После него осталось довольно много литературного материала (он писал для себя, никогда не печатал). Писал стихи, переводил Ленау и Байрона, перевел, между прочим, всего „Каина“», – вспоминала Зинаида Николаевна. А мать обладала незаурядными музыкальными способностями.

И отца, и мать Зина нежно любила, и даже об отцовской строгости она позже писала с восхищением: «Мой отец был не суров, но строг и требователен. Когда он был чем-нибудь недоволен, он переставал обращать на меня внимание, и я знала, что необходимо идти просить прощения. После все выяснялось, и мы опять были друзья. Именно друзья, потому что он говорил со мной обычно как с равной, с большой».

Ее жизнь в детстве была обычной, как у других, – может быть, более грустной, нежели у большинства, из-за болезни отца. Девочка была ни на кого не похожей – странным, серьезным, упрямым ребенком. Однажды, во время пребывания в Санкт-Петербурге, они с няней пошли в Гостиный двор покупать куклу. Но четырехлетняя Зина потребовала себе живую куклу – другую девочку. Когда ее уводили, Зина плакала и кричала.

Гостиный двор, Санкт-Петербург. Открытка XIX века

Детство

«О ее детстве и первых юношеских годах мы не знаем почти ничего. Время, в котором она родилась и выросла, семидесятые – восьмидесятые годы, не наложило на нее никакого отпечатка. Она с начала своих дней живет как бы вне времени и пространства, занятая чуть ли не с пеленок решением „вечных вопросов“», – писал позже ее биограф, секретарь и друг Владимир Злобин. Вот детские стихи Зины:

Давно печали я не знаю

И слез давно уже не лью,

Я никому не помогаю,

Да никого и не люблю…

Несколько преувеличивая прозорливость ребенка, Злобин пишет: «Всё, что она знает и чувствует в семьдесят лет, она уже знала и чувствовала в семь, не умея это выразить». В наивных строчках детских стихов появляется то же настроение, которое будет возникать и в самых поздних произведениях Зинаиды Николаевны.

«В 1880 году, то есть когда мне было 11 лет, я уже писала стихи (причем очень верила в „вдохновение“ и старалась писать сразу, не отрывая пера от бумаги). Стихи мои всем казались „испорченностью“, но я их не скрывала… Должна оговориться, что я была нисколько не „испорчена“ и очень „религиозна при всем этом… Вот вам сердце – в теле одиннадцатилетней девочки, едва прочитавшей Пушкина и Лермонтова – потихоньку!»

З. Гиппиус.

Из письма В. Брюсову

Когда семья переехала в Нежин, Зину по настоянию отца отправили в Киевский институт благородных девиц. Она была домашним ребенком и так тосковала по родным, что почти все время проводила в лазарете. Единственным симптомом болезни была повышенная температура. Ее прозвали: «Маленький человечек с большим горем». В конце концов девочку отправили домой, и вся семья была очень рада возвращению неудавшейся институтки. Однако любовь девочки к семье порой принимала странные формы. Нежно любимую мать она мучила, притворяясь больной. Это не была обычная детская шалость или нежелание учиться. Это было странное, противоестественное желание растравливать сердечные раны – свои и любимых людей.

Учили ее дома – в Нежине женской гимназии не было, и к девочке приходили учителя из Гоголевского лицея. Предметами, которые давались ей лучше других, были русский язык и литература. У одного из своих учителей Зина не без кокетства спрашивала: «А вы знаете еще другую маленькую девочку, которая умела бы так писать, без одной ошибки?»

Ранее в Нежине воспитывался Николай Васильевич Гоголь, и маленькая Зина хорошо знала повести и пьесы этого писателя, тем более что и ее отец был поклонником гоголевского творчества. Он добивался установки в Нежине памятника Гоголю и даже собирал средства на него. В зале Гоголевского института Николай Гиппиус устроил два любительских спектакля, вся выручка от билетов пошла на памятник.

И все же девочка часто ощущала свое одиночество. «Я росла одна», – пишет о себе Зинаида Николаевна. Собеседниками ее были только любимая нянька Дарья Павловна и нелюбимые гувернантки.

Маленькой она смотрела на отца и думала: «А вдруг он умрет? Тогда я тоже умру». Отец действительно умер рано, когда Зине было всего одиннадцать лет, а сам он не дожил и до тридцати пяти. Для девочки это стало страшным ударом. Мысли о смерти преследовали ее с тех пор на протяжении многих лет. «Я с детства ранена смертью и любовью», – писала она гораздо позже.

В это время у Зины было уже три сестры, совсем маленьких, одна из них еще грудная. Мать решила перебраться в Москву. Впрочем, денег на жизнь в столичном городе было мало, если учесть, что в семье зарабатывать было некому. С ними жили еще бабушка и незамужняя тетка.

«Еще при жизни отца я хорошо знала Гоголя и Тургенева. В Москве, особенно за последний год, перечитала всю русскую литературу и особенно пристрастилась к Достоевскому. Читала беспорядочно, и помогали мне кое-как разобраться только два человека: дядя с материнской стороны, живший у нас некоторое время (вскоре он уехал и умер от горловой чахотки), и учитель последнего года в Москве, Николай Петрович (фамилии не помню), которому я до сих пор благодарна. Он приносил мне новые книжки журналов, сам читал мне классиков, задавал серьезные сочинения. Помнится, что он писал тогда в „Русских Ведомостях“».

З. Гиппиус.

Автобиографическая заметка

В Москве провели три года. Зину отдали в дорогую гимназию Фишер, хотя расходы на это были семье не по карману. Училась она хорошо. Однако вскоре у Зины обнаружили туберкулез, а потому из гимназии ее пришлось забрать. Ее снова учат дома, и любимый предмет по-прежнему литература.

Вскоре мама решила, что ради здоровья Зины и ее сестер, у которых тоже были слабые легкие, нужно как минимум год провести в Крыму.

Отрочество

Крым пошел Зине, да и всем ее родным на пользу. Жила семья довольно уединенно. Они сняли несколько комнат на даче генерала Драшусова, высоко на горе, по дороге в Учан-Су. Младшие сестры подрастали и становились подругами; старшая занималась с ними.

Зина пишет стихи, но еще стесняется этого: читает родным только шуточные свои произведения. Единственное развлечение семьи – ялтинский театр. Мать с дочерьми наведываются туда дважды в неделю, несмотря на непростую горную дорогу.

Здесь, в Крыму, прошел год, но возвращаться на север было еще опасно. Туберкулез еще мог дать о себе знать, да и младшие сестры крепким здоровьем не отличались. И вот в это время раздумий о будущем семью навещает мамин брат, Александр, тифлисский присяжный поверенный, адвокат, издатель газеты «Юридический вестник». Так происходит в жизни барышень Гиппиус перемена к лучшему. Вскоре все семейство направляется на Кавказ. Дядя берет на себя решение материальных проблем семьи – большего и пожелать было невозможно.

Лето проводят вместе с дядиной семьей в курортном Боржоме, на зиму едут в Тифлис. Веселье, танцы, круг молодежи – Зина совершенно счастлива.

Итак, старшей дочери в семействе Гиппиус шестнадцать лет. Образование ее совершенно бессистемно: «Умела заниматься тем, что нравилось, а к другому до странности была тупа». Отдавать в гимназию Зину уже поздно, кроме того, все понимают, что экзамена в последний класс она не сдаст. Зато юная барышня много читает и пишет – правда, пока этому никто не придает особого значения.

Увлекается она и музыкой – впрочем, скоро остывает, понимая, что не в этом ее призвание. Любит верховую езду, вместе со сверстниками ездит далеко в горы.

Именно здесь, в Боржоме и Тифлисе, из грустного и замкнутого ребенка Зина превращается в общую любимицу: «Характер у меня был живой, немного резкий, но общительный, и отнюдь не чуждалась я веселья провинциальной барышни». Впервые проявляется ее талант собирать вокруг себя самых разных людей.

Однако следующее лето 1887 года оказывается трагическим для всей семьи – на даче в Манглисе внезапно умирает дядя Александр. К горю прибавились и новые заботы – средств он почти не оставил, теперь и его жена, и сестра вынуждены экономить на всем.

В это время Зина снова уходит в себя. Когда умер отец, она была еще маленькой, но пережила настоящее взрослое горе. И теперь смерть близ кого человека снова произвела на нее ошеломляющее впечатление. Она читает много стихов – разумеется, печального, мрачного Надсона, который был тогда кумиром молодежи. В одном из журналов ей попадается имя молодого поэта Мережковского – почему-то это запоминается.

«Первое мое влюбление, в шестнадцать лет, было кратко (как, впрочем, и другие) – в талантливого и красивого скрипача, сына нашего домохозяина, часто у нас бывавшего и очень за мной ухаживавшего. Он был уже тогда смертельно болен туберкулезом, но состояния своего не знал, и, вероятно, сделал бы мне предложение, если б, к счастью моей матери, которая все видела и ни за что бы на этот брак не согласилась, мы не уехали внезапно из Тифлиса. Через полтора месяца я все забыла, а мой Jerome В. осенью от своей болезни и умер. Последующие мои влюбленности вызывали у меня отчаяние и горестные страницы в дневниках: „Я в него влюблена, но ведь я же вижу, что он дурак“».

З. Гиппиус. Дмитрий Мережковский

Весна 1888 года приносит новые надежды. Сестры Гиппиус, их кузены и кузины мечтают о поездке в Боржом, где они были так счастливы два года тому назад. Матери неохотно соглашаются и нанимают две маленькие недорогие дачки. Возможно, если бы не эта поездка в Боржом, судьба Зинаиды Николаевны сложилась бы совсем по-другому.

Жених

Тифлисские юноши, отдыхавшие тем летом на боржомском курорте, увлекались рыжеволосой Зиной. У Гиппиус уже была в этом маленьком кругу слава поэтессы, некоторые друзья и подруги даже заучивали ее стихи наизусть. Многие увлекались поэзией, и приезд из столицы молодого петербургского поэта Дмитрия Мережковского был воспринят всеми с восторгом.

Дмитрий Сергеевич путешествовал по Кавказу вместе с поэтом Минским. В дороге они расстались, их заинтересовали разные маршруты, и кто-то посоветовал молодому человеку поехать в живописный Боржом. Как мы видим, роль случая в этой истории вообще значительна. Если бы мать Зинаиды не сняла дачу… Если бы Мережковский не заехал в Боржом… Дмитрию достался скверный номер в гостинице, и он уже хотел было уезжать, если бы не начальник почтовой станции, поэт-любитель, с радостью пригласивший петербургского стихотворца к себе в гости. Кстати говоря, сделал он это себе на беду, ведь он был влюблен в юную Зину Гиппиус и не знал, что приютил будущего своего соперника.

Уголок Ликанского дворца. Боржом. 1912

Зинаиде Николаевне не понравились стихи двадцатитрехлетнего Дмитрия Сергеевича, прочитанные ею в журнале. К тому же петербургский поэт не танцевал и не ездил верхом, а потому его шансы на успех в кругу боржомских барышень приближались к нулю. Однако он все же пришел в галерею с ротондой, где проходили танцевальные вечера. Подходя к ротонде, Зина увидела рядом со своей матерью «худенького молодого человека, небольшого роста, с каштановой бородкой». Видимо, от застенчивости она поговорила с ним очень сухо. Ее больше всего волновало, что боржомская молодежь уже успела похвастать перед Мережковским стихами «нашей поэтессы», детскими и слабыми.

Как бы то ни было, знакомство состоялось, и за первой встречей последовали другие. Начались разговоры и споры о литературе, романтические прогулки по окрестностям. Правда, Мережковский одновременно флиртовал еще с одной боржомской барышней, Соней Кайтмазовой, но столичному «Онегину» это было позволительно.

Большими компаниями молодежь отправлялась в далекие поездки, возвращаясь иногда лишь утром. Мережковский всегда находился в центре внимания, хотя и не был весельчаком и остроумцем: «Никого он не „занимал“, не „развлекал“: он просто говорил весело, живо, интересно – об интересном».

Через две недели после знакомства, 11 июня, на детском празднике в боржомской ротонде, Мережковский заговорил с Зинаидой Николаевной о будущей женитьбе.

И Зинаида Николаевна с изумлением понимает, что ее отношения с Мережковским совершенно не похожи на все прошлые влюбленности… Вечером она рассказала о предложении матери и тетке, но те, зная влюбчивость молодежи, не восприняли эту новость серьезно.

Каждое утро Зинаида и Дмитрий встречались в парке и подолгу разговаривали.

«Бал был очень милый, но нашим матерям смотреть на детей было, кажется, веселее, мне же скоро наскучило. Д. С., конечно, тоже. Да в зале – духота, теснота, а ночь была удивительная, светлая, прохладная, деревья в арке стояли серебряные от луны. И мы с Д. С. как-то незаметно оказались вдвоем на дорожке парка, что вьется по берегу шумливого ручья – речки Боржомки далеко по узкому ущелью. И незаметно шли мы все дальше, так что и музыка уже была едва слышна. Я не могу припомнить, как начался наш странный разговор. Самое странное, что он мне тогда не показался странным. Мне уже не раз делали, как говорится, предложение. Еще того чаще слышала я объяснение в любви. Но тут не было ни предложения, ни объяснения: мы – и главное, оба – вдруг стали разговаривать так, как будто давно уже было решено, что мы женимся и что это будет хорошо».

З. Гиппиус.

Дмитрий Мережковский

Их любовь вскоре стала известна всему Боржому. Начальник почтовой станции, влюбленный в Зинаиду Николаевну, безумно ревновал и даже хотел сразиться с соперником на дуэли, остальные поклонники смирились со столичной знаменитостью. Осенью Дмитрий Сергеевич уехал в Петербург. Венчаться решили в январе. Это была единственная большая разлука в жизни Мережковского и Гиппиус. Но письма они писали друг другу каждый день.

«Молодую живость, увлекательную образность речей он умел сохранить до конца жизни, но у юного, двадцатитрехлетнего Мережковского была в его речах еще и заразительная веселость, не злая, а детская насмешливость».

З. Гиппиус. Дмитрий Мережковский

Приехав в Петербург, Дмитрий Сергеевич легко уговорил мать согласиться на этот брак. Она обожала сына, и ее не смутило даже то, что Зинаида Николаевна была бедна. Труднее было убедить отца, генерала и чиновника, сурового, властного. Но все трудности были преодолены, и в конце ноября Мережковский уже вернулся в Тифлис. Он привез журнал «Северный вестник» с первыми стихами Зины, появившимися в печати. Впрочем, требовательная к себе девушка была ими недовольна.

Жених с невестой вместе читали Золя и Чехова, снова подолгу беседовали. Зина любила ездить в оперу – Тифлисская опера была хороша, сам Чайковский приезжал в город, слушал своего «Евгения Онегина». Мережковский оперу не любил, но готов был поскучать ради невесты. Семья Гиппиус была очарована Дмитрием Сергеевичем.

Д.С. Мережковский. 1890-е гг.

Странная свадьба

Это действительно были родственные души. Оба были полностью согласны в том, что свадебные платья и пиры – проявление дурного вкуса и даже пошлость. Решено было устроить простое и скромное венчание без толпы гостей и даже без певчих. Оно состоялось 8 января 1889 года в Михайловской церкви Тифлиса. На Зинаиде Николаевне было платье темно-стального цвета. Ей больше всего запомнились «яркие и длинные солнечные лучи верхних окон» церкви. Прямо после церемонии новобрачные отправились домой завтракать, потом читали книгу, обедали – день прошел так же, как и вчерашний. Зашла в гости бывшая гувернантка, мама сообщила ей между прочим, что «Зина сегодня замуж вышла». Та чуть было не упала в обморок. Потом муж ушел к себе в гостиницу, а новобрачная легла спать и как-то даже забыла, что замужем.

«Такая же была у меня за спиной толстая рыжеватая коса (я не изменяла прическу и в дальнейшие пять или шесть лет), в той же квартирке с низенькими потолками жила grand’maman, в том же угловом доме против церкви Воскресенья, и так же золотилась вывеска над колониальным магазином Медведева с сыновьями».

З. Гиппиус.

Дмитрий Мережковский

И на следующее утро очень удивилась, когда мать разбудила ее словами: «Вставай, к тебе муж пришел».

Свадебным путешествием стал зимний путь в Петербург по Военно-Грузинской дороге.

Разговаривали вполголоса, чтобы не вызвать обвала. Ночевали в бедной гостинице на Крестовой горе, укрывшись шубой и шинелью. Таким было их свадебное путешествие.

Заехали в Москву, навестили бабушку Зинаиды Николаевны, которая ужасно рассердилась, услыхав о венчании без фаты и белого платья. Встречи с Москвой молодая женщина ждала с волнением, но в старой столице совершенно ничего не изменилось.

В тот же вечер почтовый поезд умчал молодых в Петербург.

«Мы выехали довольно рано.

Со второй станции громоздкий дилижанс был покинут: нас по двое рассадили в сани, и мы покатили по узкой снежной дороге. Мне навсегда запомнилось это нестерпимое солнечно-снежное сверканье, как бы длительная молния. От него и синий вуаль, которым меня снабдили, не помогал.

Когда снежные стены с обеих сторон дороги делались круче и мелькал черный флажок на них, даже легкие сани замедляли ход: флажок обозначал опасность обвала.

А такой обвал – не пустое: гибель от него в диких местах почти наверное.

Другой флажок – красный – советовал, напротив, проезжать это место как можно скорее: тут обвал уже был, но возможен второй».

З. Гиппиус.

Дмитрий Мережковский

Начало семейной жизни

Поселились супруги в небольшой, заново обставленной квартирке на Верейской улице. Была она далековато от центра, но обустроил ее Дмитрий Сергеевич специально для своей молодой жены очень уютно, с любовью и вниманием, в этом ему помогла мать.

На следующий день произошло знакомство с родителями мужа. Чопорность и строгость его отца, генерала Сергея Ивановича Мережковского, отпугивали молодую женщину. Мать вызывала восхищение, но душевная близость между свекровью и невесткой вряд ли могла возникнуть быстро.

Впрочем, никакой страх перед родителями мужа не мог омрачить счастливых первых дней замужества. Согласие, царившее между молодыми, было основано на какой-то удивительной душевной близости. Современники уверяли, что близости телесной между Мережковским и Гиппиус не было никогда. Но какая разница, что именно соединяет людей, если в результате они оказываются связанными друг с другом крепко-накрепко, становятся, по выражению Гиппиус, «единым существом»?

«Он, в сущности, был совершенно одинок, и вся сила любви его сосредоточилась с детства в одной точке: мать. В „Старинных октавах“ он сам рассказывает об этом лучше, чем я могу это сделать. Он и со мной мало говорил о своей любви к матери – очень редко, – так целомудренно хранил эту любовь в душе до последнего дня.

Я видела их вместе, когда она первые месяцы приезжала к нам, привозила в наше новое (и скудное) хозяйство что-нибудь из своего, украдкой, конечно: пару рябчиков, домашние пирожки… мало ли что. Всегда закутанная в салопе. У нее было измученное лицо, но очень нежное. Черные, гладкие волосы на прямой пробор. Почти не было седины, да ведь она не была и стара. Болезненная желтизна лица, обострившиеся черты, а была она, видно, очень красива. Ее большой овальный портрет, висевший в кабинете отца и потом завещанный сыну Дмитрию, – на нем она молодая и красивая очень.

«Этот портрет висел у нас до нашего бегства – конечно, пропал, как все у большевиков.

Я помню ее в моем салончике-кабинете, на турецком диване, и Дмитрия около нее, прислонившись головой к ее коленям. Она его, как ребенка, гладила по голове: „Волоски-то густые…“ Она мне нравилась, но я чувствовала, что я ей пока что чужая».

З. Гиппиус.

Дмитрий Мережковский

Через два месяца произошло трагическое для семьи событие: мать Дмитрия Сергеевича умерла, и это стало для него страшным ударом. Его горе и отчаяние Зинаида Николаевна прекрасно понимала и разделяла, ведь и о ней самой часто говорили как о дочери, «болезненно» привязанной к своей матери. Она, как могла, утешала мужа. Не забудем, что Дмитрию в это время было лишь двадцать три года. Его отец, Сергей Иванович, уехал за границу. Родительского дома больше не было. Все тепло своей души Дмитрий Мережковский отдавал с тех пор только одному человеку – своей жене. Ей он доверял безраздельно.

Забегая вперед, можно сказать лишь одно: это был один из тех немногочисленных браков, который так и не превратился в несчастье для кого-либо из супругов. Разрушить это единство было не под силу никому, даже если и случались у мужа и жены какие-то увлечения на стороне.

В рассказе «Простая жизнь» Зинаида Николаевна попыталась описать молодоженов – себя и Дмитрия Сергеевича – глазами горничной. Картина получалась идиллическая.

Разумеется, между двумя литераторами могло возникнуть соперничество. Чтобы этого не случилось, супруги изобрели уговор: Дмитрий Сергеевич пишет только стихи, Зинаида Николаевна – только прозу. Правда, долго они этого уговора не выдержали. Дмитрия потянуло к прозе – серьезным историческим романам. А Зинаида Николаевна была в стихах не менее, а возможно, и более талантливой, нежели в прозе.

Молодая чета Мережковских появляется в литературных кругах столицы. Это руководители и издатели журналов «Северный вестник», «Живописное обозрение», члены литературных кружков и салонов.

Через много лет Зинаида Николаевна с большой теплотой вспоминала о поэтах старшего поколения – Алексее Плещееве, Якове Полонском, в дома которых были вхожи супруги Мережковские.

«Молодая такая барыня, точно девочка; платьице короткое и коса светлая за спиной. Барин… тоже молоденький еще, маленький, черноватый; только нос длинный и виден. Курточка синяя надета. Посмотрел на меня – вижу, ничего, веселый барин…

Вставали поздно, напьются кофею – сейчас барин в свою комнату, двери кругом запрет и начнет наискось, от угла до угла, бегать, бегает, а сам громко ворчит и руками размахивает…

Придет барыня, сядет – и сейчас же он ей что-то выпевать начнет; мало понятно, гул один. Кончит – и спрашивает барыню: – Ну как, хорошо ли?

Та скажет: „хорошо“, а иной раз: „нет, говорит, мне это не нравится, вот тут-то и тут-то плохо“.

Барин сейчас же книжечку об пол, сам на диван ничком и кричит: – Что же теперь?! Ну, что делать? Нет, вижу, ничего я не могу, ничего!

Потом уладится как-нибудь, барыня в гостиную уйдет, а он опять бегает и ворчит про себя… А так они веселые были, бегают по комнатам, ловят друг друга, смеются – точно дети».

З. Гиппиус.

Простая жизнь

Номер журнала «Северный вестник».

Впрочем, их стихи юная Гиппиус всегда судит без малейшего снисхождения: Плещеева, заведовавшего стихотворным отделом «Северного вестника», она считает «детским» поэтом. И действительно, ведь его помнят главным образом по строкам:

Травка зеленеет,

Солнышко блестит,

Ласточка с весною

В сени к нам летит.

Молодая поэтесса с удивлением обнаружила, что между литературными кружками пролегают невидимые границы. Есть «либералы», которые не бывают в гостях у «не либералов». Так, никогда не видятся друг с другом свободолюбивый Плещеев и Полонский, который занимает должность цензора.

На пятницах Полонского бывала и семья Достоевского, и знаменитый музыкант Антон Рубинштейн. Один раз Зинаида Николаевна обратила внимание на «странноватого человека» с большими «прозрачно-восковыми» ушами. Это был всесильный, зловещий обер-прокурор Синода Константин Победоносцев – тот самый, который, по выражению Александра Блока «простер совиные крыла» над Россией.

Ей симпатичны люди, которые умеют создать вокруг себя «литературное общество». Таков был поэт Петр Вейнберг, который знал и ценил «старую» литературу, но интересовался и новейшими течениями в искусстве. Он пригласил юную Гиппиус на традиционный вечер Литературного фонда – это честь, которой удостаивались лишь маститые литераторы.

В 1890 году Зина заболела тифом. Страх потерять ее чуть не свел с ума Дмитрия Сергеевича. Он буквально не отходил от ее постели. Это еще сильнее сблизило их. Именно в первые годы совместной жизни они создали себя и друг друга. Но видели мир они всегда по-разному, никогда не повторяя друг друга. Похожими они никогда не были.

Многие говорили о том, что в этом супружеском союзе именно Зинаида Николаевна воплощала мужское начало. Она была решительной, энергичной, более бескомпромиссной и резкой. Эмоциональный, нервный Дмитрий Сергеевич казался рядом с нею более женственным.

Но это не был один из тех браков, где супруг находится под пятой у жены. Нет, очень многие решения касательно их жизни принимал именно Дмитрий Сергеевич, а Зинаида Николаевна только соглашалась с ним. Но бывало и наоборот. Одним словом, у них сложилось содружество двух равных.

Зинаида Гиппиус. 1897 г.

Поэтесса

Зинаида Николаевна уже в первые годы супружеской жизни оказывается весьма плодовитым автором. Возможно, не последняя из причин заключалась в том, что женщины всегда практичнее мужчин, а литературный заработок был немаловажным источником пополнения семейного бюджета.

Через несколько лет исчезнет юная провинциальная девушка с рыжей косой. Появится петербургская писательница, печальная, загадочная и язвительная. «Декадентка!» – так называют ее в глаза и за глаза. Позже Зинаида Николаевна отрицала влияние декаданса на свое творчество. Она говорила, что ее интересовала главным образом «проблема индивидуализма». Однако от декадентского ореола никуда убежать было невозможно. А слово это было весьма модным, хотя и обладало, безусловно, отрицательными оттенками.

Героями рассказов Зинаиды Гиппиус были современники – горожане и дачники, студенты, духовенство, простонародье. Она писала о любви и смерти, о пошлости и трагедиях. У большинства рассказов были печальные финалы. В отличие от своего супруга, она не пыталась заглянуть в души людей разных стран и эпох, хорошо понимая, что для этого у нее недостает эрудиции.

«Стихи мои в первый раз появились в печати в ноябре 1888 г. в „Северном вестнике“, за подписью З. Г. Первый мой рассказ „Простая жизнь“ (заглавие изменено М. М. Стасюлевичем на „Злосчастная“) был напечатан в 1890, кажется, году в „Вестнике Европы“. Я писала романы, заглавий которых даже не помню, и печаталась во всех, приблизительно, журналах, тогда существовавших, больших и маленьких».

З. Гиппиус.

Автобиографическая заметка

Тон ее стихотворений, в которых, разумеется, на первых порах еще слышны отзвуки Надсона, уныл и печален. Трудно представить, что это писала счастливая двадцатилетняя девочка:

Покоя жду… Душа моя устала…

Зовет к себе меня природа-мать…

И так легко, и тяжесть жизни спала…

О, милый друг, отрадно умирать!

На рассказы и повести Гиппиус появляются первые критические отзывы. К примеру, критик Аким Волынский достаточно снисходительно оценивает труды молодого автора: «Г-жа Гиппиус пишет очень просто, не прибегая к пошлым риторическим оборотам и ни к каким затасканным беллетристическим манипуляциям. Это хороший симптом, но… но есть простота и простота. Сквозь простоту „Злосчастной“ проглядывают черты неопытности и художественной недозрелости».

Декаданс (от франц. decadence – упадок) – общее обозначение нереалистических направлений в русском и европейском искусстве конца XIX – начала XX в. (декадентские настроения, декадентская идеология). Сам термин возник во Франции в 80-х годах XIX века, одновременно с понятием «конец века». С этим понятием в большой мере связаны идеология, этика и эстетика Д., а также основные мотивы творчества художников-декадентов конца XIX – начала ХХ в.: утрата надежд, идеалов, ощущение безнадежности и бессмысленности существования. Черты Д.: введение в литературу (прежде всего поэзию) тем небытия, смерти, „ухода“; культ хрупкой, болезненной, угасающей красоты; проповедь неограниченной свободы личности и „искусства для искусства“; пренебрежение общественной моралью, крайний индивидуализм; отчуждение (отстранение) от реальной жизни и „уход в себя“. Д. не является отдельным художественным направлением; он получил свое воплощение в различных направлениях (например, в символизме)».

Словарь литературоведческих терминов

Зинаида Гиппиус и Аким Волынский. 1890-е гг.

Аким Волынский был одним из первых рецензентов, отнесшихся к юному дарованию с симпатией. Через несколько лет свой первый сборник рассказов «Новые люди» 1896 года Гиппиус посвящает именно ему. Уже в самом названии есть заявление о некоей новизне высказывания. Однако многие критики как раз-таки новизну тем и незаурядность авторской индивидуальности Гиппиус отрицают.

Вот маститый литератор Н. К. Михайловский пишет о книге «Новые люди»: «Пишет она второго сорта безобидные рассказы, которые беспрепятственно печатаются в разных журналах, не вызывая больших восторгов, но не вызывая и каких-нибудь яростных нападений. Так себе, в числе прочих».

И тот же самый Аким Волынский, с которым у Гиппиус завязались весьма близкие отношения, очень обидно отзывается о книге «Зеркала» 1898 года: «Беллетристика г-жи Гиппиус представляет собою нетвердое соединение некоторых философских идей, навеянных ветром современности, и личного психологического опыта, не отличающегося ни особенною глубиною, ни разнообразием».

Иные отзывы звучат и вовсе в оскорбительном ключе, как, например, слова Б. Глинского: «Больший интерес представляет собою для психиатрической литературы З. Н. Гиппиус, супруга поэта-символиста Д. Мережковского. Эта писательница страдает явной неврастенией на почве анемичного литературного творчества. Г-жа Гиппиус лет уже пять как появилась в нашей журналистике, и ее беллетристические произведения занимают вполне определенное место в новейшей русской литературе. Она не пишет больших повестей, романов, а пробавляется лишь мелкими рассказами, которые по своим сюжетам стоят на грани детской литературы и литературы для взрослых. Герои г-жи Гиппиус не взрослые люди, наделенные опытом жизни, страстями и убеждениями. Перед читателем проходит целая галерея портретов юных гимназистов, кадетов, студентов, юнкеров. Эта молодежь мужского пола ухаживает за гимназистками, институтками или девицами, получающими воспитание в родительском доме. Разговоры их чисто детские, рассуждения незрелые, занятия днем, на людях, не содержат в себе ничего дельного, серьезного, достойного внимания».

Но Зинаида Николаевна была не из тех, кого можно обескуражить даже самой злобной критикой. Она продолжала писать стихи и прозу, а издатели с удовольствием публиковали ее.

Причем если ее муж предпочитает в своих произведениях путешествовать по странам и эпохам, то она никогда не покидает современности. Она пишет о знакомом, близком, понятном, вот почему герои ее ранних рассказов – молодежь.

В молодые годы она, безусловно, гораздо ярче проявляет себя как поэт, нежели как прозаик. Рассказы приносили заработок, но известность дали ей только стихи. Двадцати четырех лет от роду она пишет стихотворение «Песня», которое сделало ее известной. Это ее «пропуск» в русскую литературу.

О, пусть будет то, чего не бывает,

Никогда не бывает:

Мне бледное небо чудес обещает,

Оно обещает,

Но плачу без слез о неверном обете,

О неверном обете…

Мне нужно то, чего нет на свете,

Чего нет на свете.

Эти строки стали своего рода манифестом раннего символизма. Поэты отвергали скучную обыденную жизнь в жажде «чудес», в стремлении к тому, «чего нет на свете». За несколько лет Зинаида Николаевна сумела проделать огромный путь. Начав со скучноватых подражаний Надсону, она нашла совершенно новую интонацию, покорив современников своей дерзостью.

Писала она, как правило, от мужского лица. Ее лирический герой был мужчиной. Этому правилу она изменяла всего пару раз на протяжении всего своего долгого поэтического пути.

Никогда Зинаида не оставалась в стороне от литературных трудов и духовных исканий своего мужа. А его интересы были бесконечно разнообразными. Так, например, в 1891 году он пишет статьи об императоре-философе Марке Аврелии, об испанском драматурге Кальдероне. Одновременно работает над романом об императоре Юлиане Отступнике. И много переводит Гёте и Софокла. Работоспособность Мережковского, как и его эрудиция, изумляли всех, включая его жену.

Зинаида Гиппиус. 1890-е гг.

Но если Мережковский был интровертом, необщительным, а порою даже нелюдимым, то Зинаида Гиппиус обладала талантом не только завязывать множество знакомств, но и поддерживать их, заинтересовывать окружающих. Эти умения были залогом ее успеха в петербургском литературном мире. Она очаровывает старых, маститых поэтов, расцвет творчества которых приходился еще на шестидесятые годы XIX века, и привлекает молодых. Она постепенно становится одной из самых ярких звезд «литературного общества».

Выясняется, что у нее есть еще один талант, чрезвычайно редкий, – находить интересных людей и интересное в людях. Через много лет Георгий Адамович скажет о ней: «Она, как никто, чувствовала и улавливала музыку в других людях, в чужих писаниях, страстно на нее откликалась и всем своим существом к ней тянулась».

«Яблони цветут»

Один из ранних рассказов Зинаиды Николаевны назывался «Яблони цветут». Он рассказывал о молодом человеке, музыканте, в душе которого происходила борьба между любовью к матери и необыкновенной девушке Марте.

Мать – красивая, тонкая, ранимая – хочет полностью владеть душою сына. Она хочет быть главной, первой в его душе. Когда она узнает, что сын «предал» ее, отдал сердце другой, от ревности заболевает и умирает. Несчастный молодой человек до того привязан к ней, что не может без нее жить. Он чувствует, что жизнь его кончена.

Есть соблазн увидеть в этом рассказе отголоски мыслей Зинаиды Николаевны о необыкновенной любви Дмитрия Сергеевича к матери, о ее раннем уходе из жизни. А в Марте, которая любит сидеть среди цветущих яблонь и носит странные платья, она, возможно, видит себя.

Впрочем, первые рассказы писательницы еще очень наивны. В них много страстей и отчаяния, но еще не хватает точности и уверенности. Ничего удивительного, если учесть, что писала Зинаида Николаевна много и быстро.

Путешествия

Первые годы после свадьбы стали особенно счастливым временем в жизни Мережковских не только благодаря бурной литературной жизни. Это время путешествий по самым красивым городам Европы, и не только Европы. В 1891 году они едут в Италию. В венецианском соборе Сан-Марко, его «цветном сумраке», они встречают Антона Павловича Чехова и знаменитого издателя Алексея Сергеевича Суворина и некоторое время путешествуют вместе. Суворин в глазах либеральной общественности был фигурой одиозной, так как издавал консервативное «Новое время». Тем не менее Гиппиус даже сдружилась с ним: она ценила его природный ум и умение находить таланты. Кроме Чехова, Суворин открыл для публики замечательного русского мыслителя Василия Розанова.

И все-таки каждый, издававшийся у Суворина, ронял тем самым свое реноме в глазах интеллигенции. Мережковский, однако, сотрудничал с суворинским издательством.

Для Зинаиды Николаевны это первая и незабываемая встреча с Европой. Тем большее недоумение вызывает у нее настроение Антона Павловича Чехова, который в Венеции скучает и сожалеет о том, что здесь негде «полежать на травке».

Чеховское дарование не было понятным и близким для супругов Мережковских. Антон Павлович кажется им слишком рациональным, трезвым, холодным, даже скучным. «Родился сорокалетним и умер сорокалетним» – так подытоживает Гиппиус свой рассказ о встрече с Чеховым.

Денег у молодых супругов мало, но это не мешает им наслаждаться Италией. Болонья, Флоренция… После Рима Мережковские отправляются в Неаполь и на Капри, оттуда хотят вернуться в Россию, однако их здесь застигает письмо от их доброго знакомого, пожилого поэта и издателя Алексея Плещеева, находившегося тогда в Париже. Плещеев получил наследство и намеревался издать новую книгу Дмитрия Сергеевича. Он направлял Мережковским аванс и звал их к себе в Париж.

Так состоялось первое знакомство Зинаиды Николаевны со столицей Франции. Она увидела «новенькую», недавно построенную Эйфелеву башню. Мережковские с Плещеевым днем гуляли по Булонскому лесу, а по вечерам сидели в парижских кафе.

Венеция. 1900-е гг.

В следующем году супруги отправляются в Ниццу, там снова встречаются с Плещеевым, состояние здоровья которого требовало пребывания в теплом климате. В этом путешествии произошла судьбоносная для Мережковских встреча с критиком Дмитрием Философовым, но они поначалу не обратили особого внимания на этого блестящего молодого человека. А случилось это на вилле Максима Ковалевского, того самого, который был последней любовью гениальной женщины-математика Софьи Ковалевской.

Оттуда они снова едут в Италию, а возвращаются морским путем. Посещают афинский Акрополь. Зинаида Николаевна мучается от жары, но Дмитрий Сергеевич так восхищен красотой древних храмов, что даже не замечает немилосердно палящего солнца. И наконец, они в древнем Константинополе. «Турция была тогда старая (мы видели потом и новую), Константинополь – еще с собаками, с пятницей (выезд султана и его жен), но Св. София была вечная», – пишет Гиппиус. Здесь у молодой пары заканчиваются средства к существованию, они кое-как добираются до Одессы, а дальше телеграфируют матери Зинаиды Николаевны, и она присылает дочке и зятю денег, чтобы они могли добраться домой.

Позже, зимой, едут к Илье Репину в Финляндию, в его поместье «Пенаты». Мережковский давно знаком со знаменитым художником. Молодой поэт даже позировал ему для изображения юноши-мученика в исторической картине.

Разумеется, для творческих людей такие путешествия не могут пройти бесследно. Вернувшись в Петербург, Дмитрий Сергеевич пишет очерки о современном Париже, о поездке в Грецию. А что оставляют все эти странствия в душе его молодой жены? Она, безусловно, меняется. Теперь она больше уверена в себе, она видела мир, она многое узнала – из бесед со своим супругом-эрудитом, из разговоров с его прославленными друзьями и знакомыми. Теперь она готова стать властительницей дум, создав в Петербурге литературный салон.

Зинаида Гиппиус на портрете Ильи Репина. 1890-е гг.

Салон

На следующий год после свадьбы Мережковские оставляют свою маленькую и уютную квартирку на Верейской улице. Они переселяются в «дом Мурузи» (названный так по имени домовладельца) на Литейном проспекте. Дом ближе к центру, и гостей сюда приходит много. Именно в квартире Мережковских возникает неформальный центр литературного Петербурга. И не только литературного!

Тут собирается весь кружок художника «Мир искусства»: Лев Бакст, Константин Сомов, Александр Бенуа. Сюда приходят и балетмейстер Сергей Дягилев, и философ Василий Розанов.

Безусловно, Зинаиде Николаевне, сумевшей привлечь таких разнообразных людей, нельзя отказать в остром уме. Язвительные, злые ее замечания многих отпугивали, но в то же время и привлекали. Она была необычная, не такая, как все: смелая в суждениях, раскованная, беспощадно-насмешливая, любительница шокировать и ужасать обывателей. Запомнилось современникам и ее пристрастие к причудливым нарядам – впрочем, в эту эпоху чудили многие.

Дом Мурузи со стороны Преображенской площади. 1890-е гг.

Андрей Белый, у которого, похоже, был зуб на Мережковских, писал особенно зло:

«Тут зажмурил глаза; из качалки – сверкало; З. Гиппиус точно оса в человеческий рост, коль не остов „пленительницы“ (перо – Обри Бердслея); ком вспученных красных волос (коль распустит – до пят) укрывал очень маленькое и кривое какое-то личико; пудра и блеск от лорнетки, в которую вставился зеленоватый глаз; перебирала граненые бусы, уставясь в меня, пятя пламень губы, осыпаяся пудрою; с лобика, точно сияющий глаз, свисал камень: на черной подвеске; с безгрудой груди тарахтел черный крест; и ударила блесками пряжка с ботиночки; нога на ногу; шлейф белого платья в обтяжку закинула; прелесть ее костяного, безбокого остова напоминала причастницу, ловко пленяющую сатану».

А. Белый. Начало века

«В 1898–1899 годах в нашем кругу появился и Розанов, о котором я уже упоминала (специально писала в моей книге). Это – с одной стороны, с другой же – мы близко стали к серьезному эстетическому движению того времени, не чисто литературному, но тому, где зарождался тогда журнал „Мир искусства“.

З. Гиппиус. Дмитрий Мережковский

Однако Зинаида Николаевна могла быть разной – в зависимости от собеседника: это была немаловажная грань ее таланта, и сам Белый был вынужден признать ее способность к умелому перевоплощению. Например, в гостях у строгой семьи интеллектуалов, религиозных философов Соловьевых она совершенно преображается.

Десятки лет спустя писатель Георгий Адамович, как и многие другие, замечал, что Зинаида Николаевна всегда хотела «казаться тем, чем в действительности не была». Между настоящей и «литературной» Гиппиус всегда была огромная разница. Вот только когда она становилась настоящей?

«Одевалась она очень странно. В молодости оригинальничала, носила мужской костюм, вечернее платье с белыми крыльями, голову обвязывала лентой с брошкой на лбу».

Н. Тэффи.

Зинаида Гиппиус

Многие, ох многие писали о том, какой неприятно-высокомерной, претенциозной и неестественной была – а может быть, казалась – Зинаида Николаевна. Тем не менее все стремились попасть в салон Мережковских и проводили там вечер за вечером. Весьма характерен отзыв Александра Бенуа.

«Числа эдак девятого я, забежав к Соловьевым в обычный свой час, стретил Гиппиус; и – поразился иной ее статью; она, точно чувствуя, что не понравилась, с женским инстинктом понравиться, переродилась; и думал:

„Простая, немного шутливая умница; где ж перепудренное великолепие с камнем на лбу?“

Посетительница, в черной юбке и в простенькой кофточке (белая с черною клеткой), с крестом, скромно спрятанным в черное ожерелье, с лорнеткой, уже не писавшей по воздуху дуг и не падавшей в обморок в юбку, сидела просто; и розовый цвет лица, – не напудр, – выступал на щеках; улыбалась живо, стараясь понравиться; и, вероятно в угоду хозяйке, была со мной ласкова; даже держалась ровней, как конфузливая гимназистка из дальней провинции, но много читавшая, думавшая где-то в дальнем углу; и теперь, „своих“ встретив, делилась умом и живой наблюдательностью; такой стиль был больше к лицу ей, чем стиль „сатанессы“. Поздней, разглядевши З. Н., постоянно наталкивался на этот другой ее облик: облик робевшей гимназистки».

А. Белый.

Начало века

«Не могу сказать, чтобы это тогдашнее первое посещение Мережковских оставило во мне приятное впечатление. Это была пора характерного fi n de siècle (конца века), прециозность и передовитость которого выражалась в культе (на словах) всего порочного с примесью всякой мистики, нередко роднившейся с мистификацией. В частности, Дмитрий Сергеевич как-то особенно любил сопоставлять слова „г’ех“ (он не совсем ясно произносил букву „р“) и „святость“, „порок“ и „добро“. Особенно же озадачила нас супруга Мережковского „Зиночка Гиппиус“, очень высокая, очень тощая, довольно миловидная блондинка с постоянной „улыбкой Джоконды“ на устах, но неустанно позировавшая и кривлявшаяся; была она всегда одета во все белое – „как принцесса Греза“. Не успели мы с Валечкой с ней познакомиться, как она бухнулась на коврик перед топящимся камином и пригласила нас „возлечь“ рядом; первый ее вопрос отдавал безвкусной прециозностью: „А вы, господа студенты, в чем декаденствуете?“».

А. Бенуа. Мои воспоминания

А. Бенуа на портрете Л. Бакста. 1898 г.

«Здесь же Мережковский в беседе с Половцевым сразу меня пленил всем своим энтузиазмом и своими многообразными знаниями, выливавшимися в пламенной и ярко красочной речи. Ничего подобного я до того не слышал. Беседа вертелась именно вокруг Юлиана, и потоком лившиеся слова Мережковского вызывали картины упадочной Греции, борьбы христианства с язычеством.

Меня поразил при этом какой-то оттенок прозелитизма, который звучал в его словах. Он чему-то как будто учил, к чему-то взывал, что-то тоном негодующего пророка громил! Слышать в кабинете чиновника министерства двора (от Половцева я узнал впоследствии, что Мережковский ожидал чего-то похожего на то, что и я от него ожидал) столь будоражившие речи было очень и очень странно. Половцев хоть и вторил им, хоть и пробовал отвечать в таком же тоне, однако, видимо, был несколько смущен и временами, при всей своей прециозности, чуточку шокирован, особенно когда Мережковский касался религиозных вопросов, о самом Христе отзываясь с совершенной свободой».

А. Бенуа. Мои воспоминания

Кстати говоря, все сказанное выше не помешало Бенуа установить «самые дружественные отношения» с Мережковскими.

Разумеется, не только ради Зинаиды Николаевны шли гости в дом Мурузи. Все отдавали должное глубоким знаниям Дмитрия Сергеевича. Разговор с ним всегда был интересен. В то же время многих смущало то, что Дмитрий Сергеевич мнил себя не просто литератором, но пророком, провозвестником какой-то новой веры…

Религиозность была чертой, присущей Мережковскому с детства. Но он никогда не мог удовлетвориться тем, что предлагала церковь, – искал какого-то иного взгляда на христианство, стремясь каким-то образом объединить его с язычеством. И Зинаида Николаевна, впитавшая от бабушки традиционную православную веру, отнеслась к его исканиям с пониманием и жгучим интересом.

И все же она, прежде всего, была молодой и красивой взбалмошной женщиной. И уже через несколько лет после свадьбы в ее жизни возникают новые увлечения, которые ее серьезный супруг замечает далеко не сразу. Но и заметив, он всегда прощает Зинаиду Николаевну. Что бы она ни делала, супруги остаются единомышленниками. Возможно, обоих вполне устраивает свобода, которую они предоставляют друг другу.

Говорили, что она не гнушалась романов с женатыми мужчинами, от которых требовала весьма серьезной жертвы – отдать ей обручальное кольцо. И через некоторое время она могла составить из таких колец уже целое ожерелье.

«Было ли в самом деле что-нибудь предосудительное, я не знаю, но Зиночка тогда позировала на женщину роковую и на какое-то „воплощение греха“ и была не прочь, чтоб ореол сугубой греховности горел вокруг ее чела. Да и Дмитрий Сергеевич не только терпел то, что в другом супружестве могло создать весьма натянутые отношения, но точно поощрял в жене те ее странности, которые могли оправдать прозвище „белой дьяволицы“, данное ей чуть ли не им же самим. Ходил даже анекдот, будто, войдя как-то без предупреждения в комнату жены и застав ее в особо оживленной беседе с Волынским, он отпрянул и воскликнул: „Зина! Хоть бы ты закрывала дверь!“»

А. Бенуа.

Мои воспоминания

В своих дневниках Гиппиус беспощадно-сурово судила себя и свои влюбленности. Но каковы на самом деле были отношения между нею и ее многочисленными поклонниками, сказать трудно.

Говорили, что она никогда не допускала никаких плотских отношений с ними, кроме поцелуев. Но стихотворные ее строки были иногда беспредельно чувственными.

Зинаида Гиппиус. 1910-е гг.

В гости к Леонардо

В 1896 году Дмитрий Сергеевич работает над романом о Леонардо да Винчи. Супруги отправляются в путешествие по Италии, компанию им составляет литературный критик Аким Волынский, тот самый, о котором упомянул Бенуа. Волынский был человеком талантливым, но излишне самоуверенным, порой даже грубоватым. Однако как редактор журнала «Северный вестник» он был Мережковским весьма полезен.

Вся беда была в том, что между Зинаидой Николаевной и Волынским именно в это время вспыхнуло страстное чувство. И это отравило всю поездку.

Мережковский, кажется, вовсе ничего не замечал – радовался путешествию, красоте Италии, обилию интересных и нужных для работы материалов. А прямо под носом у него разворачивалась любовная драма. Зинаида Николаевна ссорилась со своим возлюбленным, они третировали друг друга, а Дмитрий Сергеевич только пожимал плечами, видя, что спутник их в каком-то странном расположении духа, а потом решил, что работа – лучшее средство от хандры, и даже посоветовал Волынскому заняться какой-нибудь научной темой, «например, Макиавелли». Тот демонстративно начал ходить повсюду с толстым томом Макиавелли. В конце концов Волынский уехал. И супруги сразу вздохнули с облегчением и повеселели. Им казалось, что они путешествуют не только в пространстве, но и во времени.

По возвращении в Россию Волынский стал вести себя столь некрасиво по отношению к Дмитрию Сергеевичу, что отвратил от себя Зинаиду Николаевну. Волынский исключил Мережковского из числа сотрудников возглавляемого им журнала «Северный вестник», отказался печатать его роман и в конце концов присвоил себе некоторые материалы и наработки Дмитрия Сергеевича. После этого Гиппиус порвала отношения со своим возлюбленным.

«Остановились в маленьком городке около Флоренции, откуда путь уже не железнодорожный, в местечко около Монте-Альбано, где находится деревушка Винчи. Этот путь мы совершили дважды: второй раз с профессором Уциелли, тогдашним знатоком Леонардо. В этой деревушке сохранился домик, где жили (в то время) потомки семьи Леонардо, рыжебородые крестьяне, и даже чудом сохранился старинный камин, на который нам с торжеством указал Уциелли. Мы с ним пешком перешли через гору Альбано, в другую долину, где находится другой городок, откуда уж и вернулись во Флоренцию. Гора Альбано лесистая. Молодые дубки (это было в мае) еще не потеряли прошлогодних листьев, из-под них пробивались новые. На этой горе (Белой – Albano), названной так неспроста, мы видели то, чего, кажется, нигде больше видеть нельзя, – белую землянику. Рассказы о ней мы считали выдумкой, пока не собрали ее собственными руками (и во Флоренцию даже привезли). Спелые ягоды, не бледные, не зеленоватые, а снежно-белые, с розоватыми крапинками-семечками, как на землянике. Кроме цвета, от земляники самой обычной, лесной, она не отличается. Нас уверяли, что на Monte Albano водятся белые дрозды… но их мы не видали».

З. Гиппиус.

Дмитрий Мережковский

Религиозно-философские собрания

«Это были глухие годы. Перелом назревал, но переломы внутренние не совершаются по часам, происходят „неприметно“», – писала Зинаида Николаевна о рубеже XIX – ХХ веков. Даже в среде духовенства, не говоря о светских интеллектуальных кругах, в эту эпоху брожения назревали стремления к каким-то духовным переменам. По словам Бенуа, многим хотелось освобождения православия «от гнетущего верноподданичества и от притупляющей формалистики». Так начались Религиозно-философские собрания, душой которых были конечно же Мережковские. Как это началось, Зинаида Николаевна поведала с присущей ей обстоятельностью:

«В октябре тысяча восемьсот девяносто девятого года, в селе Орлине, когда я была занята писанием разговора о Евангелии, а именно о плоти и крови в этой книге, ко мне пришел неожиданно Дмитрий Сергеевич Мережковский и сказал: „Нет, нужна новая Церковь“.

Мы после того долго об этом говорили, и выяснилось для нас следующее: Церковь нужна, как лик религии евангельской, христианской, религии Плоти и Крови.

Существующая Церковь не может от строения своего удовлетворить ни нас, ни людей, нам близких по времени.

После того мы поехали в Петербург. Но медлили говорить с другими».

Д.С. Мережковский. 1900-е гг.

Смелость замысла восхищала и пугала. Нужно было начинать общественную дискуссию о церкви и религии – о необходимости произвести изменения в них. Но для этого необходимо было привлечь к дискуссии духовенство. Союз интеллигенции с церковью, прошедшей путь перерождения, – в этом Мережковскому виделось духовное спасение России. Мережковский, Философов, Розанов отправились к самому всесильному обер-прокурору Святейшего синода Константину Петровичу Победоносцеву. И – о чудо! – было дано разрешение проводить собрания и дискуссии в зале Географического общества.

В углу этой залы, по иронии судьбы, стояла огромная статуя Будды. Как с иронией вспоминала Гиппиус, ее во время собраний чем-то закутывали, чтобы не смущать пришедших.

Бенуа, присутствовавший на заседаниях, правда, запомнил не Будду. Он заметил, что из-за классной доски в углу залы торчит что-то, напоминающее рога. Заглянув за доску, он испугался: там было настоящее чудовище с клыками. Разумеется, это был языческий идол, привезенный одной из экспедиций Географического общества. Но чуткий Бенуа сразу почувствовал присутствие «силы мрака».

Собрания сразу же вызвали необычайный интерес. Помещение с трудом вмещало всех участников. Здесь были и архиереи, и студенты, и художники, и дамы.

Годы спустя Андрей Белый вспоминал о революционных намерениях Дмитрия Сергеевича с иронией.

«– Иль – мы, иль – никто!» – восклицал Мережковский, грозяся пожаром вселенной; ходил по Литейному, будто в кармане он держит флакон с эликсиром; глотни – и заплавятся души, тела. Мережковский тогда был в зените: для некоторых он предстал русским Лютером».

А. Белый.

Начало века

Несмотря на желание «изменить» церковь, интеллигенция не видела в ней врага, противника. Мережковские и Розанов в это время стали частыми гостями в Александро-Невской лавре. И среди высшей церковной иерархии Религиозно-философские собрания поначалу вызвали огромный интерес. Поднялся, по выражению Гиппиус, «железный занавес», разделявший духовенство и интеллигенцию.

Религиозно-философские собрания продолжались два года, с 1901-го по 1903-й. В них принимали участие выдающиеся философы и богословы этой богатой на умы и таланты эпохи. Среди них были Н. А. Бердяев, Б. П. Струве, В. В. Розанов, С. Л. Франк. От имени церкви выступал ректор Духовной академии Сергий Старгородский, на первом собрании присутствовал и митрополит Антоний (Вадковский).

На собраниях со стороны интеллигенции звучала критика в адрес не только церкви, но и исторически сложившегося представления о христианстве как о религии, игнорирующей и даже отвергающей жизнь плоти. Таким образом, интерпретированное христианство представлялось «религией смерти». Довольно быстро стало понятно, что интеллигенция и духовенство в этих вопросах найти общий язык не смогут.

Годы спустя многим показалось, что все эти духовные искания были лишь «болтовней», не имевшей ни малейшего влияния на реальную жизнь. Возможно, представлению о «несерьезности» собраний способствовало еще и поведение Зинаиды Николаевны. Она обожала демонстративный стиль поведения и любила эпатировать. Каждое ее появление на Религиозно-философских собраниях превращалось, говоря современным языком, в перфоманс. Даже ее секретарь Владимир Злобин отзывался о подобном поведении в тоне, весьма напоминающем упрек.

Интересен и многозначительно символичен эпизод, пересказанный Бенуа в его воспоминаниях. На одном из собраний Дмитрий Сергеевич произносил патетическую речь о возможностях чудес в современном мире, о том, что если произнести с полной верой «да будет свет», то он и воссияет. Как раз на этих словах во всем здании погас электрический свет. Присутствующие были довольно-таки сильно испуганы, и только Зинаида Николаевна отнеслась к происшествию с присущей ей насмешливостью.

«Для первого заседания этих собраний, 29 ноября 1901 г., происходивших в зале Географического общества на Фонтанке, Гиппиус заказывает себе черное, на вид скромное платье. Но оно сшито так, что при малейшем движении складки расходятся и просвечивает бледно-розовая подкладка. Впечатление, что она голая. Об этом платье она потом часто и с видимым удовольствием вспоминает, даже в годы, когда, казалось бы, пора о таких вещах забыть».

В. Злобин. Тяжелая душа

В 1903 году собрания были закрыты по решению Синода. Желаемого «единения интеллигенции с церковью» не случилось. Говорят, соответствующее распоряжение было дано самим государем, которому ортодоксальные, консервативные круги представили духовные искания интеллигенции в самом неприглядном свете.

Религиозные вопросы продолжали затрагиваться в журнале «Новый путь», который выходил в 1902–1905 годах. Супруги Мережковские были инициаторами издания этого журнала и редактировали его. Он, по словам Гиппиус, «естественно вышел» из Религиозно-философских собраний. Самым трудным этапом стало преодоление церковной цензуры. Здесь были напечатаны стенограммы собраний, но существовал и литературный раздел. Все печатались в этом журнале без гонорара, исключительно из любви к искусству. Постоянным сотрудником стал Василий Розанов. Молодой Александр Блок приносил сюда свои стихи и заметки, именно здесь он дебютировал со своими «Стихами о Прекрасной Даме». Гиппиус дружила с ним, только октябрь 1917 года прервал эту дружбу.

Впрочем, через некоторое время интерес к «Новому пути» со стороны читателей угас, и он перестал выходить. Разобщение шло стремительно. Интеллигенция считала священников, а заодно и Мережковских мракобесами. Церковным иерархам, со своей стороны, надоели интеллигентские бредни. Попытка объединения провалилась.

А. Блок. 1900-е гг.

Керженец

Все грани духовной жизни России в это время интересуют Мережковского и Гиппиус. Летом 1902 года они отправляются в заволжский Керженец – это было место, где издавна селились старообрядцы. Именно там, по преданию, находился легендарный град Китеж – символ Святой Руси. У большого озера ежегодно в ночь на 21 июня – самую светлую ночь года – происходило собрание народа, священников, разного рода раскольников и сектантов со спорами о вере. Эта удивительная ночь произвела огромное впечатление на Зинаиду Николаевну.

Поехать в русскую глубинку было предприятием непростым. Нужно было, чтобы там, в Керженце, их приняли как своих, не дичились. Да и вообще, вид интеллигентного человека в глуши был делом достаточно непривычным. Зинаида Николаевна вспоминала, что незадачливых горожан, отправлявшихся пешком или на велосипеде исследовать загадочную лесную Русь, нередко препровождали в полицию. Подозрительное ведь дело – что студент или профессор могут делать в глухомани? Не иначе как крамолу замышляют. А потому Мережковских снабдили множеством сопроводительных писем к волжскому духовенству.

«Вот эту ночь – всю – мы там, на Озере, и провели, на холмах местных, в которые когда-то превратились золотоглавые храмы „града Китежа“. Обычно предание искажается, говорят, что при приближении татар город с его храмами погрузился в озеро. Но предание не таково. Китеж и храмы его превратились в холмы на берегу Светлояра и скрылись от глаз татар. С тех пор лишь раз в год, в ночь на 21 июня, на заре, могут достойные – говорит предание – видеть в светлых водах озера не отражение холмов, но отражение подлинного города Китежа, и слышать скользящий по воде звон его колоколов».

З. Гиппиус.

Дмитрий Мережковский

Перед ними прошла целая галерея невиданных прежде лиц – провинциальные, сельские батюшки, раскольничьи и единоверческие монахи и монахини. Наконец их взорам открылось озеро, окруженное со всех сторон толпами народа. Все приходили сюда говорить о Боге. Молодые и старики, мужчины и женщины, грамотные и неграмотные.

К петербургским гостям мужики отнеслись с большим интересом. Они вовлекли Дмитрия Сергеевича и Зинаиду Николаевну в духовные споры, и те с удивлением поняли, что могут говорить с этими крестьянами на одном языке. Особенно поразила Мережковских высокая культура, которой обладали эти вроде бы простые люди.

«Странный лес, странные холмы, странные люди, странный вечер! Как будто иной мир какой-то, иная земля. Пришли тысячи народа, из дальних мест, пешком, только для того, чтобы говорить „о вере“. Это для них серьезное, важное, – может быть, самое важное. Как надо верить? Где правда? Как молиться?»

З. Гиппиус. Старый Керженец

«Вышел веселый старичок с розовым лицом и гладкими, желтоватыми волосами. Ряса бархатная, алая, чудесная; на груди, мешаясь с крестами, звезды орденов.

У всего народа в эту минуту, на эту минуту, стала не одна душа, я думаю, но одно устремление душ в общую точку; тянунье, вытягивание душ к этой точке.

Чрезвычайно непонятное, но бесспорное явленье».

З. Гиппиус. Старый Керженец

Но не так просто было покинуть это чудесное место. Остановились в соседней деревне, потом пару дней жили еще в городе Семенове, и все время к ним приходили новые и новые люди, желающие поговорить о вере.

Особенным, волшебным было и возвращение. Побывали на могиле чтимого староверами святого Софронтия, куда шли по глухой и сырой лесной тропе. Дальше путь шел через старинные русские города – Ярославль, Ростов Великий.

В Ярославле произошла еще одна памятная встреча – Мережковским довелось увидеть знаменитого отца Иоанна Кронштадтского. Они не стремились к этой встрече – возможно, отец Иоанн воплощал для них православный бездумный «официоз».

Невинная, детская вера отца Иоанна и пришедшего к нему народа – таково было последнее впечатление от этой поездки. Отца Иоанна пытались навести на разговор о Толстом, на современные духовные искания – он не стал касаться этих тем. Его вера была иной.

Иоанн Кронштадтский. 1900-е гг.

А Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна потом еще долго переписывались с керженскими староверами.

«Святая плоть»

Рассказ Гиппиус «Святая плоть» критике полюбился. Название было несколько декадентски вызывающим, но в самом рассказе ничего шокирующего не было, да и речь в нем шла не о жизни плоти, а о жизни души. Он рассказывал о тихой и забитой купеческой дочке Серафиме, которая преодолевает соблазн совершить страшный грех убийства.

Между нею и желанным замужеством стоит убогая, слабоумная сестра Лиза. Отец не дает дочери благословения на брак – хочет, чтобы она ухаживала за сестрой. Дать ей немножко больше сонных капелек – и можно выйти замуж за любимого человека. Но в час испытания героиня Серафима – имя-то говорящее – сумела опомниться. Плача, она обнимает свою бедную сестру, и в душе у нее воцаряется мир и счастье.

«В травинке, вон, нет души, а разве она плоть поганая? В ней моя радость. И в Лизе – радость. Это я мою радость убить хотела, чтоб замуж пойти».

Душа, получается, есть во всем, и всякая плоть – святая. Но все-таки главное в рассказе не эта идея «святости плоти», а христианское, смиренное приятие своей участи и тихая весенняя радость.

«А земля и небо вокруг них были чистые-чистые, и казалось, что ничего другого и нет на свете, кроме чистоты, тишины и счастья».

Самой же писательнице воспетое ею смирение не было присуще никогда.

Антон Крайний

В 1902 году родился критик Антон Крайний. Именно так подписывала Зинаида Николаевна свои публицистические работы. Вообще говоря, псевдонимов у нее было множество, и все мужские. Но Антон Крайний стал из них самым любимым и более всех запомнился литературному Петербургу. Как можно догадаться по самому звучанию имени, статьи он писал всегда в беспощадно резком тоне.

Доставалось от него и писателям, и театру. Очень часто не находилось у него добрых слов для современного литературного процесса.

Читал-читал целый месяц и журналы, и газеты – нечего даже на полях отметить. Газеты – серые, извне и изнутри. Новая газета «Заря» особенно сера.

Экзальтация и пафос, царящие на сценах императорских театров, вызывают насмешки Антона Крайнего:

Но вот вышел г. Юрьев – Ипполит, с красными руками и белыми ногами и таким истошным голосом завопил, дублируя согласные и шипя на «эсах»: «Раббы ко ммне притронутьсся не ссмеют!», что я тотчас же встал и пошел вон. Я понял, что при г. Юрьеве меня не спасут даже прекрасные и вечные слова Эврипида. Уходя, я еще видел мельком накладную, трясущуюся бороду Тезея и слышал плаксивый голос: «Гол-лубка моя!» На последующих представлениях, говорят, г. Юрьев употреблял еще большее число согласных и для усиления сценичности завивался чуть не вихрем, а Тезей окончательно надорвал себя, плача над телом Федры. Но, несмотря на это, пьеса в публике успеха не имела.

Можно предположить, что хотя бы Художественный театр, в котором тогда работали Станиславский и Немирович-Данченко, удостоится снисходительной похвалы Антона Крайнего. Ан нет.

Принцип Художественного театра – сделать искусство тождественным с жизнью, вбить его в жизнь, сравнять, сгладить с жизнью, даже с одним настоящим моментом жизни, так чтобы и знака на том месте не осталось. Художественному театру и удаются лишь пьесы, отвечающие этому принципу, преимущественно пьесы Чехова (последнее время Горького), и во время таких представлений бывают минуты полной гармонии – автора, актеров и толпы. Все слились в одном достигнутом желании – желании неподвижности, отупения, смерти.

Общественная жизнь также волновала Антона Крайнего. Он придерживался демократических взглядов, и Александр Герцен был для него идеалом.

Герцен видел черный темный коридор. Мы, в глубине его, видим белую точку. Что это такое? Выход? Как он далек! Не все ли равно? Лишь бы знать, что он есть. Не мы – выйдут другие.

Впрочем, смелый критик не мог даже предположить, что через десять с лишним лет для свободы слова в России настанут такие времена, по сравнению с которыми самые страшные годы николаевской реакции, на которую сетовал Герцен, покажутся золотым веком.

В Ясной Поляне

В 1904 году Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна совершают поездку в Ясную Поляну. Это своего рода паломничество к Толстому, который почитался всей интеллигенцией начала ХХ века не только как гениальный писатель, но и как религиозный мыслитель, даже пророк.

Незадолго до этого Толстой был отлучен от церкви, что вызвало в литературных кругах бурю негодования. Общение с этим человеком, посмевшим не согласиться с церковным официозом, было в этот момент жизни особенно важно для супругов Мережковских, потерпевших неудачу в своей наивной попытке создать «новую церковь».

Зинаида Николаевна видит «худенького, маленького старичка» и никак не может соединить его со сложившимся у нее представлением о великом Толстом. Софья Андреевна показывает гостям яснополянский дом, все вместе обедают, а потом начинаются разговоры и споры со Львом Николаевичем. Хозяин дома превозносит «здравый смысл», гостья на него нападает, сама удивляясь своей смелости – спорить с Толстым! Они много говорят о религии, и во время этих разговоров выясняется, что Лев Николаевич многое о своих гостях знает и даже читал их журнал «Новый путь».

Эта встреча навсегда осталась для Мережковских одним из самых дорогих воспоминаний. Зинаида Николаевна потом рассказывала, что, перед тем как отправиться спать, Толстой долго, пристально вглядывался в лицо Дмитрия Сергеевича. Может быть, пытался понять этих странных людей новой эпохи.

Л.Н. Толстой. 1900-е гг.

Дмитрий Философов

Истинный сын Серебряного века, Дмитрий Философов был красив и энциклопедически образован. Он вырос в очень хорошей и состоятельной семье – его отец заседал в Государственном совете, а мать была одной из основательниц Бестужевских курсов для женщин и, говорят, сочувствовала революционерам. Дмитрий был дружен с Александром Бенуа, стоял у истоков объединения «Мир искусства», был редактором литературного отдела одноименного журнала.

Дмитрий с детства был умен и аристократичен, с «горделивыми манерами», по выражению Бенуа. О нем ходило много сплетен. Говорили, что во время учебы в гимназии он водил более чем нежную дружбу с товарищем по парте Константином Сомовым, будущим известным художником объединения «Мир искусства». Судачили, что особого рода отношения связывали его и с собственным кузеном, Сергеем Дягилевым.

Другом семьи Мережковских он стал в конце 1890-х, хотя знакомство произошло на шесть лет раньше. Вместе они организовывали Религиозно-философские собрания, вместе выпускали журнал «Новый путь» и писали в него статьи.

Вся интеллектуальная жизнь Дмитрия Владимировича совершенно неотделима от жизни четы Мережковских. Они опекали молодого человека и мечтали спасти его от тлетворного влияния Сергея Дягилева – спасти, разумеется, в духовном смысле. О том, что их собственное влияние может оказаться не менее вредным, они даже не догадывались.

«Очень высокий, стройный, замечательно красивый, он, казалось, весь, до кончика своих изящных пальцев, и рожден, чтобы быть и пребыть эстетом до конца дней. Его барские манеры не совсем походили на дягилевские: даже в них чувствовался его капризный, упрямый, малоактивный характер, а подчас какая-то презрительность. Но он был очень глубок, к несчастью, вечно в себе неуверенный и склонный приуменьшать свои силы в любой области. Очень культурный, широкообразованный, он и на писанье свое смотрел, не доверяя себе, хотя умел писать свои статьи смело и резко».

З. Гиппиус. Дмитрий Мережковский

Был, разумеется, и любовный роман между Философовым и Зинаидой Николаевной. Ее стихи 1901 года, обращенные к новому другу, – стихи влюбленной женщины.

Сердце исполнено счастьем желанья,

Счастьем возможности и ожиданья, –

Но и трепещет оно и боится,

Что ожидание – может свершиться…

Но прежние ее романы сходили на нет и заканчивались разочарованием. А тут, в случае с Философовым, все продолжилось – странно, даже неслыханно. Дмитрия Владимировича тяготила тайная близость, ему было стыдно перед Мережковским. Гиппиус, понимая его чувства, решила построить отношения на высших, бесплотных, платонических основаниях. Позже, правда, она многократно изменяла этому решению – и снова стремилась к близости телесной. Однако именно это и отталкивало Философова.

Разбил ли Философов единство и согласие, царившее между супругами? На этот вопрос можно ответить только отрицательно. Но, как ни удивительно, он стал на многие годы неотъемлемой частью этой семьи. Мало того, они попытались превратить свой тройственный союз в общину верующих, они преломляли хлеб и пили вино из одной чаши на общих трапезах. Они обменялись нательными крестами, как побратимы. В глазах современного и особенно воцерковленного человека это выглядит как фарс или кощунство. Но участники этой истории относились к своим обрядам очень и очень серьезно. Это тем более странно, что, как мы помним, Гиппиус и Мережковский в свое время с легкостью отвергли все свадебные обычаи.

Л. Бакст. Портрет Д. Философова. 1900-е гг.

Возможно, все эти дикие с точки зрения и здравого смысла, и религии обряды возникли под влиянием Философова. Александр Бенуа вспоминает, что однажды, собравшись в дружеской компании с Мережковскими, Розановым и еще несколькими единомышленниками, Философов стал настаивать на том, чтобы воспроизвести – прямо здесь и сейчас – обряд омовения ног, в память о том, как Христос в Евангелии омыл ноги своим ученикам.

Розанов пришел от этого предложения в восторг. Он был большим поклонником женской красоты. Бенуа предполагал, что ему очень хотелось увидеть и омыть «белые ножки» Зинаиды Николаевны. Однако трезвомыслящие участники этих посиделок предложение, к большой досаде Розанова, отвергли.

Вообще же странные идеи Философова порой отдавали, по словам Бенуа, «юродством» и «кликушеством».

Свой союз Мережковские и Философов называют «троебратством». Начало ему было положено в Великий четверг 1901 года, и длилось оно без малого двадцать лет.

Правда, был в существовании этого союза и довольно значительный перерыв. В 1902 году – буквально накануне намечавшегося переезда Философова в дом Мережковских – в ситуацию вмешивается Сергей Дягилев. Он увозит Дмитрия Владимировича к себе и вскоре отправляется вместе с ним в путешествие. Без сомнения, Дягилев также был уверен, что «спасает» Дмитрия Владимировича от странной жизни с супругами Мережковскими.

Однако Дмитрия Владимировича все же тянет к этой супружеской паре. И здесь, судя по всему, дело действительно не в интимных отношениях, а в духовной близости – может быть, скорее с Мережковским, нежели с Гиппиус. Он действительно относится к своим друзьям как к родным, он не может не откликаться на все радости и горести этой семьи.

В конце 1903 года у Зинаиды Николаевны умирает мать. «Важно здесь вот что: в эти незабвенные, до дна страшные минуты – часы – дни – недели – только он, Дмитрий С-ч, мог нам, всем четырем, помочь их выдержать достойно и светло. Только он сделал это, положив всю силу духа, и это была действительно громадная сила. Как он это сделал – не буду говорить, но я поняла, конечно, что с ним была как будто и собственная его мать (она, впрочем, и никогда его не покидала)».

И Философов приходит как верный друг, чтобы утешить в горе. Он возвращается, словно в родную семью. А в 1905 году Философов и вовсе переезжает к Мережковским в дом Мурузи.

Однако тройственный союз никогда не был идиллической семейной жизнью. Переписка Гиппиус и Философова – это бесконечные взаимные упреки. Владимир Злобин, секретарь Зинаиды Николаевны, считал, что на протяжении многих лет Гиппиус была безответно влюблена в Философова, для нее он никогда не был просто другом.

Сохранились строки письма Философова от 1905 года, письма, адресованного Гиппиус, которое смертельно оскорбило бы любую женщину, но только не Зинаиду Николаевну. Дмитрий Владимирович признавался в том, что ему неприятно вспоминать о телесных «сближеньях» с ней, неприятно физиологически. В ответ Зинаида Николаевна уверяла его в чистоте своей любви.

Но почему же он так и не смог сбросить путы этих странных отношений? Видимо, по-человечески они были ему очень дороги.

Вскоре Мережковские и Философов вместе покидают Петербург. Но решение о совместной поездке дается нелегко. Философов колеблется и несколько раз пытается отказаться от путешествия. Отношение Зинаиды Николаевны представляется ему деспотическим. Но до конца 1920 года все трое словно связаны одной нитью – или цепью.

Кстати говоря, в своих дневниках Зинаида Николаевна всегда называла Мережковского Дмитрием, а Философова Димой. Это не означало, что «Дима» ей ближе. Скорее то, что «Дмитрий» – крупнее, значительнее.

Первая революция

Поглощенные бурными событиями своей семейной жизни, Мережковские, тем не менее, никогда не стояли в стороне от жизни общественной. Они чувствовали, что являются свидетелями событий, определяющих судьбу России на долгие годы. И по наивности, которая бывает иногда свойственна очень умным людям, думали, что могут на эти события повлиять.

Тем временем политическая история шла своим чередом и готовила для жителей Российской империи множество неприятных сюрпризов. В 1904 году началась Русско-японская война.

А 9 января 1905 года произошло событие, потрясшее весь Петербург: расстрел мирной демонстрации перед Зимним дворцом. Этот день стал началом первой русской революции.

Мережковские, Философов, Андрей Белый считают своим долгом выразить свое отношение к происходящему. Вечером они приходят в императорский Александринский театр и требуют прекращения представления – в знак траура. Их поддерживают присутствующие в зале студенты. А вслед за ними и большинство публики. Занавес опускают, зрители с чувством выполненного долга расходятся. В горьком недоумении остаются лишь актеры Александринского театра, далекие от всякой политики. В этот день играли Островского. Говорили, что старый знаменитый комик Варламов даже плакал за кулисами от обиды.

«…Всякие наши приятели стали приходить в непривычном множестве, и даже полузнакомые, помнится, которые у нас раньше не бывали. Приносили самые волнующие рассказы, и разные, так что трудно было разобраться, что же такое случилось.

Выяснилось наконец, что поп Гапон повел из-за Нарвской заставы (рабочий квартал, где он и говорил свои речи) большую депутацию рабочих к царю с петицией (требования, говорили, очень скромные). Что к царю они, конечно, не дошли (да его и не было в Петербурге), но на Набережной, и еще раньше, кажется, группу стали расстреливать, как преступную демонстрацию, посланные навстречу войска, и что на улицах уже лежат убитые и раненые, даже дети и женщины, – депутация ведь была мирная, и множество семей рабочих ее сопровождали».

З. Гиппиус.

Дмитрий Мережковский

Расстрел рабочего шествия 9 января 1905 года. Кадр из фильма «Девятое января», 1925 г.

После этого Дмитрий Сергеевич, сам испуганный своей смелостью, ожидает ареста, однако власть настолько деморализована, что его никто не трогает.

«В Одессе нас ждала неожиданная встреча. Туда как раз пришел пароход с ранеными из Японии. Из разных мест, а в нашей гостинице, до отправки в госпитали на север, поместили нескольких офицеров порт-артурских. Были и тяжелые, и всякие недолеченные. С одним, уже безногим, я подружилась, и раз даже, когда его сестра милосердия куда-то ушла, а у него начались боли, я впрыскивала ему морфий. Его, по его словам, „резали, да недорезали“. Но чего мы в их комнатах не насмотрелись! И такое осталось впечатление, что все эти „вернувшиеся“ из огня войны – люди уже (или еще) ненормальные. Д. С. говорил, что это-то и нормально, что они ненормальные. Что иначе и быть не может. Он ненавидел всякую войну всем своим существом… Видел в войнах угрозу гибели человечества».

З. Гиппиус. Дмитрий Мережковский

В мае приходят вести о трагическом разгроме российского флота в Цусимском сражении. Революция и поражение в войне складываются в звенья одной цепи.

Летом Мережковские отправляются на юг России. Они надеются отдохнуть от волнений этого тревожного года.

Потрясенный Дмитрий Сергеевич пишет «мистико-революционные статьи», среди которых удивительно точным пророчеством оказывается статья о «грядущем Хаме».

Зинаида Николаевна также обнаруживает немалую прозорливость. В 1905 году она пишет письмо Дмитрию Философову, в котором довольно точно предсказывает «грядущее насильническое (сами говорят) правительство и народный террор и кровь».

Монархическая власть в России, многовековое самодержавие теперь представляется Мережковскому «царством Антихриста». Впрочем, Зинаида Николаевна пришла к этому выводу еще раньше своего супруга.

Но в ее стихах этого времени – не только мысли о судьбах страны. Гораздо больше в них смятения чувств, внутренней борьбы, невозможности примириться с собой…

Она шершавая, она колючая,

Она холодная, она змея.

Меня изранила противно-жгучая

Ее коленчатая чешуя.

(…)

Своими кольцами она, упорная,

Ко мне ласкается, меня душа.

И эта мертвая, и эта черная,

И эта страшная – моя душа!

«Я не помню теперь всех аргументов, которые мы тогда приводили против самого единоличия власти, ничем не ограниченной, одного над множеством, но в моем дневнике тогдашнем записано: „Сегодня, 29 июля, мы долго спорили с Д. С. в березовой аллее. Очень было интересно. В конце концов он с нами согласился и сказал: «Да, самодержавие – от антихриста!“

Я ж, чтоб он помнил, тотчас, вернувшись, записала это на крышке шоколадной коробки.

Но торопиться записывать не было нужды: Д. С. этого не забыл уж больше никогда. И, как обычно в подобных случаях, нашел такие основания, такие аргументы, каких в то время, да и после, мы бы с Философовым не нашли».

З. Гиппиус.

Дмитрий Мережковский

Одно из стихотворений она посвящает Философову. Как обычно пишет его от мужского лица – возможно, от лица своего адресата?

На лунном небе чернеют ветки,

Внизу чуть слышно журчит поток,

А я качаюсь в воздушной сетке,

Земле и небу равно далек.

Возможно, именно так ей видится его отстраненность, нелюбовь.

Именно к этому времени относится самый известный портрет Зинаиды Николаевны, написанный Львом Бакстом. На нем она предстала перед шокированными зрителями в мужском костюме, в облегающих панталонах. У нее ленивая, томная поза, аристократические тонкие лодыжки и холодный, презрительный взгляд. Портрет, безусловно, был составной частью столь усердно выстроенного Гиппиус образа «сатанессы». Но талант Бакста придал ей особый шарм.

Л. Бакст. Портрет Зинаиды Гиппиус. 1906 г.

Осенью революционные события набирают оборот. Зинаида Николаевна смотрит из окна на многочисленные манифестации, проходившие на Литейном проспекте. И вот наконец первые уступки со стороны власти: 17 октября 1905 года опубликован манифест о созыве первой российской Думы. Уходит в отставку знаменитый Победоносцев. Разумеется, все это полумеры, призванные успокоить общество, однако интеллигенция опьянена мечтой о свободе. Открываются новые газеты, приезжают из-за границы эмигранты, в том числе и Ленин. Супругам Мережковским на этот раз чутье не отказало, и социал-демократов они невзлюбили. Однако один из их близких друзей, участвовавший даже в Религиозно-философских собраниях, стал сотрудничать в ленинской газете «Новая жизнь».

Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна были тем временем заняты своим журналом «Новый путь». Философов, редактор издания, счел, что нужно уделять больше внимания общественно-политическим вопросам. Он привлек к сотрудничеству М. Чулкова, Н. Бердяева, С. Булгакова. Мережковские несколько отдалились от работы в журнале – впрочем, Зинаида Гиппиус писала для него статьи о литературе, к примеру о Горьком и Блоке. С Бердяевым она сдружилась и часто спорила с ним о религии.

Революция сходила на нет, реакция поднимала голову. Социал-демократы снова уезжали в эмиграцию. Декабрьский номер «Нового пути» стал последним.

В это время Мережковские решают на время покинуть Россию. Это была эмиграция, добровольное изгнание. Александр Бенуа, правда, считал, что решение было продиктовано страхом перед расплатой за революционную публицистику, в которой все «троебратство» принимало участие. Правда, на этот раз уехали они менее чем на три года. В квартире Мережковских остаются сестры Зинаиды Николаевны и историк церкви Александр Карташев – целомудренное общежитие аскетов.

«Мы с Д. С. выехали из Петербурга 14 марта. Мало кто знал, что мы уезжаем. Был серенький день с мягким снежком. Помню на платформе розовые, огорченные лица моих сестер, косящие голубые глаза Бори Бугаева (Андрея Белого) да шапку пышных черных волос Бердяева».

З. Гиппиус. Дмитрий Мережковский

В это время у них в головах рождаются самые невообразимые проекты борьбы с самодержавием. В их письмах, разговорах появляются мысли о необходимости лишить русскую монархию благословения религии, хотя не совсем понятно, как можно практически осуществить этот проект.

«Качели»

В некоторых рассказах Гиппиус звучит пророческая тревога. Короткий рассказ «Качели» – зарисовка из жизни двух молодых людей, юноши и девушки, которые опьянены своей юностью и любовью, хотят «быть как боги» и уверены, что весь мир у их ног. Их разговор происходит во время качания на качелях, а качели в эпоху символизма означают опасную игру. «Мы любим жизнь, ибо мы ее властители, ее творцы», – захлебывается юноша. Они убеждают друг друга не бояться жизни, раскачивая доску все сильнее, и качели убивают маленькую сестричку девушки, подошедшую слишком близко.

Они несут к дому бездыханное тельце. И встречаться друг с другом больше не хотят.

Не является ли сюжет этого рассказа универсальной метафорой всех игр, которые с таким увлечением и страстью вела русская интеллигенция в начале ХХ века? Тех игр, непревзойденным мастером которых была Зинаида Николаевна? Ведь она порой беспощадно судила и себя, и своих близких.

Попытка эмиграции

«Троебратство» обустраивается в Париже, а с наступлением весны отправляется на Ривьеру. В июле едут в Бретань. Все это время они напряженно работают – создают сборник статей «Царь и революция», сотрудничают с парижской печатью. Статьи направлены против русского самодержавия.

Ближе к зиме происходит знакомство с социалистами, анархистами, другими революционерами, живущими во Франции. Среди них – террорист, эсер Борис Савинков, ставший с этой поры довольно близким другом Мережковских. Савинков увлекался литературным творчеством и надеялся, что писательская чета наставит его на этом пути и даст какие-то важные советы касательно революционного дела. Квартира Мережковских в это время превращается, по словам Александра Бенуа, заставшего этот период в Париже, в «нечто вроде штаб-квартиры революции, куда захаживали всевозможные персонажи революционного вероисповедания». Рассудительному художнику все это представляется «легкомыслием и любительством», и весьма небезосновательно.

«Вечером Дмитрий опять к Савинкову ходил. Уговаривал царя не убивать. Не для царя – а для Савинкова».

З. Гиппиус.

Парижская ажанда.

В это время к ним приезжает Андрей Белый, переживавший в то время свой разрыв с Любовью Дмитриевной Менделеевой-Блок.

«Явился он в Париж после шатанья по Германии – с трубкой, в пелерине и в гетрах. Оказывается, насмерть поссорился с первым своим другом, поэтом Блоком, в жену которого был влюблен. Но поссорился не из-за жены, а из-за пасквиля, который сам же на Блока, ни с того ни с сего, написал. Удивительное это было существо, Боря Бугаев! Вечное „игранье мальчика“, скошенные глаза, танцующая походка, бурный водопад слов, на все „да-да-да“, но вечное вранье и постоянная измена. Очень при этом симпатичен и мил. Надо было только знать его природу, ничему в нем не удивляться и ничем не возмущаться».

З. Гиппиус.

Дмитрий Мережковский

Л. Бакст. Портрет Андрея Белого. 1900-е гг.

Белый, чувства которого были весьма непостоянны, в этот период своей жизни относится к чете Мережковских тепло и пишет весьма лестные отзывы на рассказы Зинаиды Николаевны.

Через два десятилетия, приняв сторону большевиков, он будет отзываться о Зинаиде Николаевне в совершенно ином тоне.

«Среди истинно культурных художников имя З. Н. Гиппиус занимает видное место. Из писательниц-женщин она одна вооружена всем, что составляет основу и мощь утонченной культуры. В этом ее незабываемое значение. З. Н. Гиппиус – самая талантливая из писательниц-женщин. Кроме того, она – умнейшая среди современных беллетристов».

А. Белый

Зинаида Николаевна трудится над новыми сборниками рассказов, в 1906 году выходит «Алый меч», в 1908-й – «Черное по белому». Пишет пьесы – «Нет и да», «Маков цвет». Впрочем, последняя из названных пьес была плодом трудов всего «троебратства». Ей не удалось полюбить Париж той нежной любовью, которую она питала к Петербургу и городам Италии. И она напряженно думала о революции, пытаясь провести аналогии между Францией и Россией, понять, где и в чем совершили ошибки французские революционеры.

Не бросает она и поэзию. Именно к этому периоду относится ее известное стихотворение «Боль»:

И я такая добрая,

Влюблюсь – так присосусь.

Как ласковая кобра, я,

Ласкаясь, обовьюсь.

В начале ХХ века, несмотря на всю свободу нравов, эти строки казались шокирующе неприличными – так, по крайней мере, свидетельствовали современники. И немногие при этом вспоминали о том, что написано оно о непреходящей, неотвязной, томительной боли – и от лица этой самой боли.

«Граждане Парижа взяли Бастилию. Душа народа, согнутого извне, свергла насилие во имя человеческого „лучшего“. Для своего лучшего, для своего роста, для жизни. Что же случилось? Когда остановился рост? Почему остался недовершенным обет этого „лучшего“, этой жизни, обет, который дал народ и святость которого помогла разрушить старое?»

З. Н. Гиппиус.

Бедный город

К 1907 году относится трагикомический эпизод – неудачное знакомство в Париже молодого Николая Гумилева с четой Мережковских и Философовым. Начинающий поэт произвел на маститых символистов самое дурное впечатление. В письме к Валерию Брюсову Зинаида Николаевна описывала Николая Степановича так:

«Да видели ли вы его? Мы прямо пали. Боря (Андрей Белый. – Авт.) имел силы издеваться над ним, а я была поражена параличом. Двадцать лет, вид бледно-гнойный, сентенции старые, как шляпка вдовицы, едущей на Дорогомиловское. Нюхает эфир (спохватился) и говорит, что он один может изменить мир».

Н. Гумилев в Париже. 1906 г.

Одним словом, с Гумилевым обошлись весьма высокомерно и невежливо, фактически указали ему на дверь. В распознавании чужих талантов Мережковские не всегда проявляли мудрость, а тем более чуткость. Андрей Белый, который был тогда во всем с ними согласен, также насмехался над Гумилевым. Впрочем, Николай Степанович, судя по всему, от растерянности действительно выглядел довольно глупо.

Таких рассказов немало – о том, как Мережковские обдали того или иного новичка холодом. Через некоторое время Есенин с живой обидой вспоминал, как Гиппиус, издеваясь, при встрече назвала его валенки «гетрами». Почему же все юные поэты считают своим долгом навестить Мережковских – в Петербурге ли, в Париже ли? Так уж сложилось, что салон Зинаиды Николаевны в начале ХХ века был именно той «прихожей», через которую можно было попасть в мир литературы.

В это время Мережковский пишет пьесу о Павле I, его мысли сосредоточены на эпохах заговоров и государственных переворотов. Работает он, как всегда, много. Вскоре из России приходит известие о смерти его отца, Сергея Ивановича. Летом 1908 году супруги возвращаются в Россию, на душе у них неспокойно.

«Поезд уносил нас на север, мы смотрели в окна, и Д. С. грустно сказал: „La douce France!..“ (милая Франция!)».

«Вымысел»

Один из рассказов Зинаиды Гиппиус, написанный в 1906 году, называется «Вымысел». Он страшный, мистический – о женщине, которая знала свое будущее. Все знала, до самого последнего дня. И была несчастна этим знанием.

«Для меня нет в жизни ни страха, ни надежды. Мне нечего ожидать, сомневаясь, не о чем просить».

Совсем молодая, она казалась глубокой старухой – жизнь ее была отравлена.

На самом деле мы не хотим знать будущего – вот о чем говорил рассказ. И хорошо, что Зинаиде Николаевне были в те дни неведомы дальнейшие страницы ее жизни. Войны, революции, голод, бедность, разлуки…

Между Россией и Францией

Вернувшись из своего короткого «изгнания», супруги Мережковские отправляются на дачу вместе с сестрами Зинаиды Николаевны и Карташевым. Позже возвращаются к себе в квартиру, две сестры и их верный друг снимают другую. Кажется, что жизнь возвращается в прежнюю колею.

Еще одно неприятное происшествие: новую пьесу Мережковского «Павел I» вскоре после опубликования запретили, а тираж конфисковали. За неуважение к верховной власти. Это, конечно, полный абсурд, ведь в романе шла речь о событиях столетней давности. Но реакция есть реакция…

В Петербурге в это время уже возникло устроенное Бердяевым Религиозно-философское общество. Одни мыслители, которые называли себя «богостроителями», спорили с другими, «богоискателями», но церковные иерархи уже держались от всего этого в стороне. Мережковские сначала было приняли участие в этих спорах, однако обстановка в обществе не пришлась им по душе – они почувствовали себя чужими. По-настоящему им нравились лишь те начинания, которые затевали они сами.

В эту зиму 1908/09 года в петербургских беседах впервые появляется новое имя – Распутин…

Поначалу никто не придает появлению этого странного мужика особого значения, говорят о нем как о курьезе.

«Не скажу, чтобы в эти месяцы настроение у нас было приятное. В Париже наши разговоры с Бердяевым кончились полуразрывом, а вскоре мы узнали и о полном: получили открытку из Троице-Сергиевской лавры, где Бердяев извещал нас, что „вошел“ с женой в православную церковь, обличал нас, укорял, что мы еще думаем о борьбе с нею, а не следуем его примеру. Как будто мы когда-нибудь „выходили“ из нее, как будто Д. С. боролся с церковью, а не за церковь!»

З.Гиппиус. Дмитрий Мережковский

День декабристского восстания, 14 декабря, всегда был для Мережковского и Гиппиус каким-то особенным праздником. У Зинаиды Николаевны есть стихотворения, посвященные годовщине знаменательного события. И вот 14 декабря 1908 года проходит фрондерский вечер в салоне баронессы Варвары Ивановны Икскуль – благотворительный, в пользу писателя Алексея Ремизова. Играют запрещенного «Павла I». Ремизов и Гиппиус читают свои произведения.

Баронесса Икскуль была известна в Петербурге своими либеральными взглядами и любовью к искусству. Она трижды вызволяла из тюрьмы Горького, всегда вступалась за опальных, занималась благотворительностью, покровительствовала науке. С Мережковскими она дружила на протяжении многих лет. И конечно же поддержала запрещенного «Павла».

Следующим летом, в 1909 году, Мережковские отправляются в Швейцарию, но там очень холодно, и супруги вновь едут в Париж, чтобы встретиться с эсером Савинковым. Эсеры возрождают боевую террористическую организацию. Интересно, что им при этом важно мнение Дмитрия Сергеевича, и Борис Савинков надеется на его одобрение террора! Разумеется, «благословения» мэтра не последовало.

Лето у Мережковских получается тяжелым, а в России, куда они возвращаются ближе к зиме, еще хуже того: «…морозы, и мороз реакции, неслыханное торжество виселиц». И Дмитрий Сергеевич, и Зинаида Николаевна беспрестанно болеют, а потому решают весной 1910 года отправиться на Ривьеру.

«Мы поселились в прелестной вилле, очень уединенной, между St-Raphäel и Канн, в Булурисе. Сад, полный цветов, совершенно райский, спускался прямо к морю, к пляжу, этой же вилле принадлежащему.

Д. С. стало сразу физически гораздо лучше, он мог гулять и работать, хотя настроение еще было подавленное. Он раздражался пустяками, что, в свою очередь, раздражало нашего компаньона, Д. Ф., но я была уже спокойнее, хотя не поправлялась. Я все думала, приедет ли сестра, но в письмах не настаивала, желая дать ей свободу.

И вдруг – телеграмма: „Приедем все трое“. Они и приехали, обе сестры с Карташевым, и мы очень хорошо, в цветах, в ласковой природе, встретили Пасху».

Мережковские решили пожить в маленьком парижском пансиончике перед возвращением в Россию. Здесь их нашел неугомонный Борис Савинков. Он жаловался на неудачи в их организации, на провокаторов… Следующую весну Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна снова проводят на Ривьере, и их соседями оказываются… снова эсеры, и тот же самый Савинков. Человек он, безусловно, талантливый – обменивается с Зинаидой Николаевной стихотворными посланиями.

«Глубок, может быть, но как дыра, проткнутая длинной палкой. Глубок – но узок, темен… Других людей он видит лишь тогда, когда они ему поют дифирамбы… Пожалуй, и тогда не „видит“, а только их замечает».

З. Гиппиус о Б. Савинкове. Дневники

В это время у Мережковских появляется мысль – обзавестись постоянной квартирой в Париже. Сколько раз впоследствии Мережковские благодарили за эту спасительную мысль небо! Квартиру тут же находят, не очень удобную, но довольно дешевую. Как она пригодилась позже, несколько лет спустя…

Возвращение в Россию опасно: некоторые люди в это время были арестованы только за дружбу с эсерами, в частности с Савинковым. Однако «троебратство» все-таки отправляется в Петербург. И все обходится благополучно – до поры до времени.

«Чертова кукла»

В 1910 году выходит в свет роман Зинаиды Гиппиус «Чертова кукла». Он привлекает к себе гораздо больше внимания, чем первые, незрелые, полудетские романы, которые Зина писала, чтобы обеспечить семью. Это повествование о духовном падении человека, который становится игрушкой темных, злых сил. «Чертова кукла» – марионетка дьявола.

Удивительно все-таки, насколько часто русский символизм обращается к фигуре Врага рода человеческого.

«Огненный ангел» Брюсова, «Мелкий бес» Сологуба, разнообразная нежить в рассказах Ремизова – откуда все они появились? Словно в атмосфере эпохи сгущалась какая-то инфернальная тьма, и чуткие души писателей не могли не почувствовать, не отразить ее в своих книгах.

Обложка книги «Чертова кукла», 1910 г.

В тени косматой ели

Над темною рекой

Качает черт качели

Мохнатою рукой…

Ф. Сологуб.

Чертовы качели

В новом романе Гиппиус зло представало в романе без всякого романтического ореола. Обыденность, банальность зла делала его вдвойне страшным. Не величием, а мелочностью губила душу нечистая сила, как Недотыкомка в романе Федора Сологуба «Мелкий бес». Да и в стихах Гиппиус уже появлялся отвратительный и неотвязный маленький дьяволенок.

Безрадостно-благополучно,

И нежно-сонно, и темно…

Мне с дьяволенком сладко-скучно…

Дитя, старик, – не все ль равно?

Такой смешной он, мягкий, хлипкий,

Как разлагающийся гриб.

Такой он цепкий, сладкий, липкий,

Все липнул, липнул – и прилип.

В самом романе «Чертова кукла» не было никакой мистики. Главный герой – молодой человек, красивый и уверенный в себе, которого все ласково называют Юруля. Он вхож повсюду – и в кружок молодых революционеров, и к поэтам-декадентам, и к кокоткам, и к простой горничной. Он очаровывает всех, оставаясь благожелательно-равнодушным. И каждого эта его милая теплота ведет к трагедии… Со всей своей разумностью он становится «чертовой куклой», игрушкой зла, скрывающегося за ширмой обыденной жизни.

Тема и композиция романа, безусловно, обнаруживают влияние Достоевского, в особенности же его «Бесов». А недавняя революция придала ему особые нотки тревожности. Он запомнился читателям, и не только как художественное произведение, а как примета времени.

Перед войной

В 1912 году против Мережковского начались репрессии. Когда он возвращается из Франции в Россию, в дороге конфисковывают его рукопись об Александре I. А в Петербурге на него и издателя заводят дело за написание и опубликование «Павла I», в котором видят «неуважение к власти». Давняя приятельница, добрая баронесса Икскуль, предлагает повидаться с царским любимцем Распутиным – в те времена именно такие встречи помогали решить самые запутанные проблемы. Но Мережковские гордо отказываются.

Разбирательство дела назначают на 18 сентября. К счастью, и Дмитрия Сергеевича, и издателя оправдывают за отсутствием состава преступления.

В этом же году происходит еще одно важное событие в жизни семьи. Мережковские покидают квартиру в доме Мурузи, где они прожили более двадцати лет: у хозяина появились другие планы. Они вместе с Философовым переезжают на улицу Сергиевскую, теперь они рядом с Таврическим дворцом, где заседает Государственная дума.

Распорядок дня у супругов был разный. Дмитрий Сергеевич работал поутру, до полдня. Ровно в двенадцать он шел гулять, после обеда читал и делал выписки из книг. Книги из библиотек носили ему на дом – по нескольку раз в день. Спать ложился по возможности рано (если не засиживался с друзьями). Зинаида Николаевна, напротив, ложилась и вставала поздно. Писала в основном по ночам. Утром посвящала много времени прическе и уходу за собой.

Петербург, Париж, Ментона, Сан-Ремо. Работа, встречи, общение с друзьями, работа, Савинков. Потрясшее всю Россию дело Бейлиса, когда чуть не совершилась очевидная несправедливость: евреев обвинили в том, что они «пьют кровь христианских младенцев». Быть «вне политики» Мережковские не хотели и не умели. Они все принимали близко к сердцу. С Розановым по политическим причинам разошлись совершенно – его иногда заносило на какие-то почти что черносотенные позиции. А в остальном жизнь шла обычной чередой, пока не началась Первая мировая война.

Летом 1914 года Мережковские и Философов жили на даче. Дни текли спокойно. Зинаида отдыхала, гуляла с кузиной Соней. Философов фотографировал и проявлял снимки, Дмитрий Сергеевич работал над пьесой о декабристах. И вот приехала одна из сестер Зинаиды Николаевны:

– Война. Надо быть всем вместе.

Первая мировая

В Петербург Мережковские ехать не захотели. Патриотические манифестации в первые дни войны не вызвали у них ни малейшего сочувствия. Однако и оставаться в деревне становилось все труднее. Через некоторое время пришлось все же возвращаться в столицу по железной дороге, забитой мобилизованными.

Петербург, казалось бы, остался прежним. Театры были заполнены публикой, а магазины – товарами. Но под окнами у Мережковских тренировались новобранцы, а молодые поэты начали писать о войне, «надрываясь в патриотизме», по выражению Зинаиды Николаевны. Она же, как всегда, непреклонна и независима в суждениях. Не встречает ее одобрения и спешное переименование города в Петроград, чтобы слово не звучало на немецкий манер.

Чему бездарное в вас сердце радо?

Славянщине убогой? Иль тому,

Что к «Петрограду» рифм гулящих стадо

Крикливо льнет, как будто к своему?

Но близок день – и возгремят перуны…

На помощь, Медный Вождь, скорей, скорей.

Восстанет он, всё тот же, бледный, юный,

Всё тот же – в ризе девственных ночей,

Во влажном визге ветреных раздолий

И в белоперистости вешних пург, –

Созданье революционной воли –

Прекрасно-страшный Петербург!

Мережковским очевидно, что война – «бессмысленная и страшная». Но их друзья и знакомые находятся словно в каком-то угаре, даже Федор Сологуб, Александр Куприн твердят о великих делах и о том, что немцев нужно «доконать».

Зинаида Николаевна делает доклад в Религиозно-философском обществе о том, что всякая война – это «сниженье общечеловеческого уровня». Но большого успеха она не имеет. Даже кроткий воспитанник Духовной академии, историк церкви Александр Карташев, близкий друг сестер Гиппиус, настаивает на том, что война – дело, оправданное с религиозной точки зрения. Да и Дмитрий Философов вовсе не такой уж противник войны, как Мережковские.

Политическая жизнь России кажется каким-то тягостным бредом; всемогущий Распутин назначает и снимает министров.

Очевидно одно: все это безумие долго длиться не может, оно должно чем-то кончиться. Только вот чем – вопрос открытый. Думу то собирают, то распускают. В это время Мережковские дружат с Керенским.

«Министры летели, как осенние листья с дерев, по манию Распутина. По его же манию назначались новые: „Этот будет ладен“. Но и „ладный“ летел, если Гришка начинал подозревать его в покушении на его персону. Так, свою же креатуру Хвостова он, очень скоро сменив, не иначе называл, как „убивцем“. Любил среди разливанного моря своих попоек пророчествовать о войне, что она, мол, кончится, когда наши корабли подойдут к Вене».

З. Гиппиус

Зима 1915/16 года выдается очень тяжелой, и весной следующего года супруги решают отдохнуть. Едут в Кисловодск, а потом на дачу в окрестностях Петербурга. Но и там было неприятно. Место было выбрано неудачное, с болотами и «ржавой речкой». Вокруг буйствовали деревенские хулиганы – их стало значительно больше во время войны. Возвращаются в Петербург, где все сильнее ощущается «атмосфера удушья».

В декабре супруги снова отправились в Кисловодск. Там, как и в Петербурге, стояли суровые морозы, но «дышалось легче вдали от бреда». Здесь узнали об убийстве Распутина, но не обрадовались. Как-то чувствовалось, что это уже ничего не изменит. Со свойственной ей проницательностью Зинаида Гиппиус предвидела, что революция во время войны может превратиться в «чудовище», в «хаос без имени». В январе 1917 года Мережковские вернулись в столицу.

Февральская свобода

И вот в феврале 1917 года свершилось то, чего так долго ждали и боялись. Революция восторжествовала. Почти все свидетели этих событий вспоминали всеобщую радость, чувство душевного подъема. Вот как описывает Гиппиус день 1 марта, когда победа революции была уже несомненной и весь Петербург ошалел от счастья.

Но Зинаида Николаевна была в первую очередь не публицистом, а поэтом. И свои чувства она лучше всего выражала в стихах.

Пойдем на весенние улицы,

Пойдем в золотую метель.

Там солнце со снегом целуется

И льет огнерадостный хмель.

По ветру, под белыми пчелами,

Взлетает пылающий стяг.

Цвети меж домами веселыми

Наш гордый, наш мартовский мак!

Еще не изжито проклятие,

Позор небывалой войны,

Дерзайте! Поможет нам снять его

Свобода великой страны.

В круговерти революционных дней промелькнуло множество лиц, Зинаиде Николаевне более всего запомнился Блок, недоуменно вопрошающий:

– Как же теперь… ему… русскому народу… лучше послужить?

И все же с каждым днем становилось все более ясно, что самое худшее не позади, а впереди, и тревога нарастала, а вера убывала. Дума, Временное правительство были бессильны перед Советами рабочих и солдатских депутатов. Зинаида Николаевна надеялась на лучшее, но у Мережковского оказался гораздо более сильный дар предвидения: еще в марте 1917 года он говорил о том, что судьбу России будет решать Ленин. Надо учесть, что самого большевистского вождя в это время даже не было в Москве. Гиппиус, смеясь, прозвала Ленина «Тришкой»: это в тургеневском «Бежином луге» все боялись прихода некоего таинственного инфернального Тришки. Ленин действительно вскоре прибыл – как известно, в запломбированном вагоне.

«У нас с утра – куча народу: студенты-солдаты, студенты-офицеры, высаженные „народом“ из автомобилей журналисты, старые знакомые, годами не виданные (Туган-Барановский, например, с маленьким сыном), вплоть до брата Сергея, седого, больного, приведенного своей сиделкой (мы тут видели его в последний раз). Да всех не перечтешь! Мы вместе вышли на улицу, к таврической решетке в толпу. И в толпе все почти знакомые, да и незнакомые улыбались нам как друзьям. Погода была удивительная: легкий мороз и нежная солнечная метель.

Такие бывают летние дожди под солнцем. Снежинки, падая, отливали радугой.

Не помню, сколько времени ходили мы под этой белоперистой пургой, пока вернулись домой завтракать – в еще большей компании».

З. Гиппиус.

Дмитрий Мережковский

Революции и смута не помешали Мережковским и Философову ближе к лету уехать в Кисловодск. Однако издали все казалось еще страшнее. В августе отправились домой, с большим трудом доехали до Петербурга.

«И первое впечатление – страшный, невиданный еще, Петербург. Черный, грязный, усыпанный шелухой подсолнухов, с шатающимися бандами расхлястанных солдат… Было чего испугаться».

З. Гиппиус

На протяжении осени страшного 1917 года супруги Мережковские находились в гуще событий. Они дружили с Александром Керенским, к ним часто заходил приехавший из Парижа эсер Борис Савинков. Их старый знакомый Александр Карташев стал обер-прокурором Синода, то есть, попросту говоря, министром религии.

Мережковские видят, насколько безвольно Временное правительство, понимают, что Россия катится в пропасть и что поделать с этим ничего невозможно.

Июльская демонстрация в Петрограде, 1917 г.

Катастрофа

Петербургские дневники Зинаиды Николаевны – одно из самых сильных и убедительных антибольшевистских высказываний в русской литературе. По силе эмоционального воздействия их можно сравнить только с «Окаянными днями» Ивана Бунина.

А в стихах получалось еще выразительнее и страшнее:

Лежим, заплеваны и связаны,

По всем углам.

Плевки матросские размазаны

У нас по лбам.

Нет, не только и не столько холод и голод революционных лет угнетают Мережковского и Гиппиус, сколько унижение, которое испытывали тогда все свободные и мыслящие люди. Унижение оттого, что к власти над ними пришли… уголовные преступники.

«Вот холодная, черная ночь 24–25 октября. Я и Д. С., закутанные, стоим на нашем балконе и смотрим на небо. Оно в огнях. Это обстрел Зимнего дворца, где сидят „министры“. Те, конечно, кто не успел улизнуть. Все эсеры, начиная с Керенского, скрылись. Иные заранее хорошо спрятался. Остальных, когда обстрел (и вся эта позорная битва) кончилась, повели пешком, по грязи, в крепость, где уже сидели арестованные Керенским, непригодные большевикам или им мешавшие люди.

На другой день, – черный, темный, – мы вышли с Д. С. на улицу. Как скользко, студено, черно… Подушка навалилась – на город? На Россию?

Хуже…»

З. Гиппиус. Дневники

Вот строки из дневников Гиппиус 1917-1918 годов:

«С каждым днем большевицкое „правительство“, состоявшее из просто уголовной рвани (исключая главарей-мерзавцев и оглашенных), все больше втягивает в себя и рвань охранническую. Погромщик Орлов-киевский – уж комиссар».

* * *

«Газеты сегодня опять все закрыли.

В Интимном театре, на благотворительном концерте, исполнялся романс Рахманинова на (старые) слова Мережковского „Христос Воскрес“. Матросу из публики не понравился смысл слов (Христос зарыдал бы, увидев землю в крови и ненависти наших дней). Ну, матрос и пальнул в певца, в упор. Задел волосы, чуть не убил.

Вот как у нас».

* * *

«Лестница Смольного вся залита красным вином и так заледенела».

* * *

«Газета „День“ превратилась в „Ночь“ – после первого закрытия; в „Темную Ночь“ – после второго; вышла „Полночь“ – после третьего. После четвертого – „В глухую ночь“, а потом совсем захлопнули. Сегодня вышла Однодневная газета – писателей, а днем был митинг. Протест против удушения печати. Говорили многие: Дейч, Пешехонов, Мережковский, Сологуб… Горький не приехал, сославшись на болезнь».

* * *

«Винные грабежи продолжаются. Улица отвратительна. На некоторых углах центральных улиц стоит, не двигаясь, кабацкая вонь. Опять было несколько „утонутий“ в погребах, когда выбили днища из бочек. Массу растащили, хватит на долгий перепой.

Из Таврического дворца трижды выгоняли членов Учредительного собрания – кого под ручки, кого прикладом, кого в шею. Теперь пусто».

* * *

«Вчера был неслыханный снежный буран. Петербург занесен снегом, как деревня. Ведь снега теперь не счищают, дворники – на ответственных постах, в министерствах, директорами, инспекторами и т. д. Прошу заметить, что я не преувеличиваю, это факт. Министерша Коллонтай назначила инспектором Екатерининского института именно дворника этого же самого женского учебного заведения».

* * *

«Надо утвердить, что сейчас никаких большевиков, кроме действующей кучки воротил, нет. Матросы уж не большевики ли? Как бы не так! Озверевшие, с кровавыми глазами и матерным ругательством – мужики, ндраву которых не ставят препятствий, а его поощряют. Где ндраву разгуляться – туда они и прут. Пока ими никто не владеет. Но ими непременно завладеет, и только ХИТРАЯ СИЛА.

Если этой хитрой силой окажутся большевики – тем хуже».

Не менее страшным, чем разгул уголовщины, было и духовное падение России.

Временное правительство учредило в России патриаршество, но теперь патриарх униженно обращается к Советской власти, умоляя «не расстреливать священников». Многие священники пытаются создать некую новую церковь. Это, разумеется, совершенно не то обновление, о котором некогда мечтал Мережковский. Новые службы кощунственны и ничего, кроме отторжения, у верующих не вызывают. Однако митрополит Сергий, некогда участвовавший в Религиозно-философских собраниях Мережковского, примыкает к этой «живой церкви».

А в это время полным ходом идут расправы большевистской власти со всеми неугодными.

Добрая приятельница Мережковских, баронесса Варвара Ивановна Икскуль, которая в свое время помогала преследуемым революционерам, теперь схвачена и отправлена в тюрьму как «заложница», мать белогвардейца. После выхода из тюрьмы большевики выселили баронессу из дому, а сын ее умер от воспаления легких и голода.

Материальные лишения для каждого человека тяжелы и сами по себе. А к этому добавились еще и обыски, и страх тюрьмы. Петербургские зимние дни коротки, а освещение не по карману. Для Дмитрия Сергеевича на полчаса зажигают керосиновую лампу, и он, лежа в шубе, читает книги о Египте – любимую работу он не бросает ни при каких обстоятельствах.

Самым обидным, даже непереносимым для Зинаиды Николаевны в это время становится предательство людей их круга, товарищей-литераторов. Андрей Белый печатает кощунственную поэму «Христос воскрес!». Но потеря дружбы с Белым – еще полбеды.

Гораздо более тяжелый, ужасный удар для нее – отношение к большевикам Александра Блока. Он честно признается ей по телефону:

– Да, я скорее с большевиками.

Блок, как известно, в эти революционные дни пишет знаменитую поэму «Двенадцать», где красноармейский патруль возглавляет… Иисус Христос. У Александра Александровича был особый, религиозный взгляд на революционные события. Он воспринял революцию как стихию, грозу, метель, а стихия является частью Божьего замысла.

Гиппиус отказалась с сочувствием и пониманием встретить эволюцию взглядов поэта. Она ощущала боль и негодование. С горькой иронией она вспоминала после, как большевики развешивали по городу плакаты с цитатами из «Двенадцати».

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем!

Но им не суждено было расстаться без прощания. Зинаида Николаевна увиделась с Блоком случайно, в трамвае. Он спросил:

– Подадите ли вы мне руку?

И она подала, хотя и сказала:

– Лично – да. Только лично. Не общественно.

Дальнейший диалог был еще более многозначительным.

«– Вы, говорят, уезжаете?

– Что ж… Тут или умирать, или уезжать. Если, конечно, не быть в вашем положении…

Он молчит долго, потом произносит особенно мрачно и отчетливо:

– Умереть во всяком положении можно».

З. Гиппиус. Живые лица

После она выражала уверенность, что перед смертью Блок все-таки «прозрел» и ничего более не желал иметь общего с большевиками.

Еще более отвратительным, непростительным представлялось Зинаиде Николаевне сотрудничество с большевиками Максима Горького. Хотя она честно признавалась, что приходилось ей в эти страшные годы ходить к Горькому на поклон и принимать советские деньги за переводы «никому не нужных романов». То же самое, разумеется, делает и Дмитрий Сергеевич. Иначе не выжить.

Книги они распродают. Понимают, что уезжать все равно придется и библиотеку с собой не забрать.

Д. Философов, Д. Мережковский, З. Гиппиус, И. Злобин. Конец 1919 – начало 1920 г.

До революции у Мережковского были кое-какие деньги – отцовское наследство. Когда начались февральские события 1916 года, умные люди советовали Дмитрию Сергеевичу перевести деньги за границу. Дмитрий Философов отсоветовал – сказал, что это не патриотично. Так и пропали деньги. С этих пор и до самой смерти Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна будут очень сильно нуждаться в средствах, и это при том, что книги Мережковского переводились на разные языки и издавались во всем мире!

Как будто мало прочих унижений и мучений, Дмитрия Сергеевича привлекают к физически для него непосильным «общественным работам».

Но главное, что терзало супругов Мережковских в это время, невозможность смириться с происходящим, необходимость противодействовать. А борьба возможна только извне.

Бегство

В один прекрасный день к Мережковским приходит посланец из Смольного. Он, как видно, относится к Дмитрию Сергеевичу с симпатией и сочувствием, знает его творчество. Этот молодой человек настоятельно посоветовал Мережковским уехать из России.

Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна прекрасно знали, что их не выпустят из страны. Многие их друзья безрезультатно пытались уехать – начиналась бесконечная бюрократическая волокита, не приводившая ни к каким результатам. Попытаться все равно стоило, и Мережковские подают просьбу о выезде на лечение. Безрезультатно. Советская власть не хочет отпускать своих врагов, лучше пусть будут под присмотром. Время милосердного «философского парохода» еще не пришло.

Рассказать миру о происходящем в России – так видели свою миссию Мережковские. Да и просто жизни в голодном Петрограде не было.

Они решили перейти Финский залив пешком, что конечно же было непросто для двух уже не очень молодых людей, да к тому же еще и ослабленных голодом. Этот вариант по здравом размышлении пришлось отбросить.

Тут, к счастью, подвернулась возможность – сами большевики предложили Мережковскому прочесть для красноармейцев несколько лекций о декабристах. Под предлогом чтения этих лекций для красноармейцев он отпрашивается на юг – там надеется нелегально перейти польскую границу. С помощью Горького разрешение на поездку дают не только Дмитрию Сергеевичу, но и всему «троебратству». Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна с Философовым пустились в путь. На папке с рукописями о Египте было написано крупными буквами «Материалы для лекций». С ними ехал еще один человек, сын знакомых, студент В. Злобин, который в будущем станет их секретарем. Поезд направлялся в Гомель, но не доехал до места назначения – пришлось выходить в Жлобине. Ночевали в корчме, вели переговоры с контрабандистами, переправлявшими людей через границу. И вот, к счастью, удалось. Две ночи, два дня в санях, по снежной пустыне, с проводником-нелегалом, пока впереди не увидели польских солдат.

Польша в ту пору находилась в состоянии войны с большевистской Россией. Глава республики Юзеф Пилсудский надеялся создать государство-федерацию на основе Польши, Украины, Белоруссии и прибалтийских стран.

Польша

После жизни в Петербурге при большевиках Польша показалась беглецам оазисом свободы и благополучия. Первым перевалочным пунктом стал маленький городок Бобруйск. Здесь они пробыли дней десять. На витрины магазинов смотрели с изумлением и восторгом, уже успев привыкнуть в революционной нищете. И это они-то, проводившие месяцы и годы в Париже!

Впрочем, Зинаида Николаевна подчеркивала, что привлекали ее в заграничной жизни не белые булки и шоколад, а возможность борьбы.

Далее путь наших путешественников лежал в Минск (тогда еще польский город). Там поселились в гостинице. Денег почти не было. Нужно было искать друзей и единомышленников.

Лихорадочная жажда деятельности не покидала Мережковских, хотя они еще не успели прийти в себя от петроградского голода и мрака. И конечно же на горизонте появился их старинный приятель, эсер, террорист Борис Савинков. Революционные годы он провел бурно. С красными не поладил, принял сторону белых, создал антибольшевистский «Союз защиты Родины и свободы», участвовал в отрядах Каппеля, вел переговоры со странами Антанты о помощи белым.

В Польшу Савинков приехал по приглашению главы государства Юзефа Пилсудского. Он создал Эвакуационный комитет, который позже получил название «Русский политический комитет». Его задачей было организовать вооруженное противодействие большевикам. И он сразу нашел область, где его друзья могли бы применить свои силы.

«Через бобруйскую улицу мы боялись переходить, точно это была Avenue de l’Opra: лошади ездят! Дм. Философов (Дима) едва решился отправиться к открытому им парикмахеру и расстаться со своей окладистой бородой, совершенно его менявшей. В офицерском клубе, куда нас пригласили на большой обед, мы с недоверием и почти с ужасом глядели на белый хлеб и на яблоки, точно это были плоды нового, иного мира. Вообще Бобруйск после Петербурга казался нам верхом благоустройства и культурной жизни».

З. Гиппиус. Дмитрий Мережковский

Дмитрий Философов немедленно стал помощником Савинкова, чуть ли не министром иностранных дел при нем, занимался организацией русских военных отрядов, которые должны были выступить против большевиков. Гиппиус писала антисоветские агитационные стихи. У нее был даже целый отдел пропаганды, и сама она ежедневно публиковала статьи в недавно основанной газете «Свобода».

С каждым днем Савинков становился все более деспотичным. Как-то раз его угораздило в присутствии Мережковских сказать: «Мне не нужны помощники, мне нужны исполнители». Гиппиус выразилась еще более резко: «Ему нужны собаки». Разумеется, Зинаида Николаевна не могла стерпеть этого. А вот Философов стерпел. Ради успеха общего дела он готов был стать «подручным» Савинкова, забыв о гордости. Пропасть между ним и Мережковскими росла, он становился ближе к Савинкову, чем к ним. Он был «отрезанный ломоть», Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна были из-за этой «измены» глубоко обижены и на него, и на Савинкова.

Тем временем правительство Пилсудского было вынуждено заключить с советской Россией мир и налаживать с нею дипломатические связи. У Польши не было сил продолжать вооруженное противостояние с Россией. А большевики требовали высылки Савинкова.

Б.В. Савинков. 1920 г.

«Варшава накануне большевиков. Мы уехали оттуда в пятницу, 31 июля, в тот холодный, несчастный вечер, когда несчастные поляки отправили свою несчастную делегацию к Барановичам – молить издевающихся большевиков о перемирии. Не вымолили. Что-то происходит очень странное».

З. Гиппиус. Дневники

Мережковские поняли, что их деятельность в Польше не приносит результатов. Сразу же после заключения польско-советского перемирия в Минске, которое они сочли позорным, супруги уехали в Париж. Это случилось 25 октября 1920 года. Философов ненадолго покинул Варшаву, но потом вернулся и издавал здесь газету «За свободу».

Дальнейшая его судьба была связана с Польшей. Так распалось «троебратство».

Дальнейшая судьба Савинкова была страшна. В октябре 1921 года его выслали из Польши. Он побывал в Англии, потом встречался с Муссолини и, наконец, в 1924 году имел неосторожность приехать в советскую Россию. Его арестовали, приговорили к расстрелу, но заменили смертную казнь тюремным заключением. Из тюрьмы он пишет эмигрантам открытые письма с призывами прекратить борьбу против Советского Союза. Сообщает, что признает только советскую власть.

Мережковские восприняли эти воззвания Савинкова как невообразимое предательство. Они еще, наверное, не вполне представляли, что в Советском Союзе к заключенным применялись такие меры воздействия, после которых они подписывали любые бумаги.

В 1925 году Борис Савинков, согласно официальной версии, покончил с собой, выбросившись из окна здания ВЧК на Лубянке.

Снова в Париже

Разумеется, Мережковские были подавлены и расстроены тем, что произошло в Польше. Им всегда казалось, что они могут изменить мир, и если не спасти его, то, по крайней мере, сделать в нем что-то очень важное. Когда надежды не оправдывались, их постигало глубокое разочарование. Особенно пала духом Зинаида Николаевна. Дмитрий Сергеевич все же питал надежды на единомышленников в Париже, на возвращение Философова, но у Гиппиус уже не осталось никаких иллюзий.

Зинаида Николаевна после расставания относилась к Философову как к блудному сыну – каждая весть о его деятельности, его словах, его удачах и бедах вызывала у нее душевную боль.

В Париже Мережковские поселились в своей старой квартире – она сохранилась, несмотря на то что с начала революции денег за квартиру они не платили.

Очень многие эмигранты завидовали им – какое счастье войти в свою прежнюю квартиру, открыть двери своим ключом, увидеть привычную, знакомую обстановку. Свои книги, бумаги, старые письма – радости, недоступные большинству беженцев.

Некоторое время супруги еще жили вестями из Польши – неутешительными. Польское правительство боялось большевиков и не было готово к продолжению вооруженного конфликта с ними. А Европа… У Европы хватало собственных проблем. О Варшаве и Философове пришлось забыть.

В Париже у Мережковских начал складываться новый круг общения – Борис Зайцев, Александр Куприн, Иван Бунин, Иван Шмелев, Павел Милюков, Марк Алданов. В Петербурге они принадлежали к разным кругам и течениям, здесь же составляли «общество уцелевших при кораблекрушении». Появлялись и прежние друзья и знакомые. Кто-то бежал через Константинополь, иные, спасаясь от большевиков, перешли пешком Финский залив, как баронесса Варвара Ивановна Икскуль. А вскоре подоспели и пассажиры «философских пароходов». Конечно же Мережковский попытался найти себе место в литературной и научной жизни Парижа. Он читает лекцию о Европе и России в Зале научных обществ. Позже она войдет в его книгу «Царство антихриста».

Гранд-опера, Париж, 1920-е гг.

В эти годы в Париже существовали русские издательства, русская пресса. Французы также интересовались эмигрантами и их книгами, роман Зинаиды Николаевны «Чертова кукла» вышел на французском языке.

В 1924 году Мережковский обратился с просьбой о пенсии к чешскому президенту Томашу Масарику, у которого была программа поддержки русских эмигрантов. Его просьба была удовлетворена. Это решило многие материальные проблемы семьи.

Тем не менее жить так, как они привыкли, было все равно трудно. В эмигрантских газетах платили очень мало. А для французов они «своими» так и не стали. Хотя в двадцатые годы Мережковские часто встречались с Анатолем Франсом, Анри де Ренье и другими французскими писателями.

Действительно, непримиримый антисоветизм Мережковских вредил им в глазах левой французской интеллигенции. К тому же оба супруга постарели, хотя Зинаида Николаевна этого, казалось, не хотела замечать.

Близкими друзьями Мережковских в эмиграции становятся супруги Иван Алексеевич и Вера Николаевна Бунины. Летом 1921 года Мережковские отправились отдыхать в Висбаден. Зинаида Николаевна, уже успевшая сдружиться с Буниным, переписывалась с ним почти ежедневно. В это время она еще надеется на скорое падение советской власти и с досадой пишет: «Ох, а большевики все сидят!»

«– Потом мы им всем надоели, – говорил Дмитрий Сергеевич, – и они нас перестали приглашать.

– Потому что ты так бестактно ругал большевиков, – говорила она своим капризным скрипучим голосом, – а им всегда так хотелось их любить.

– Да, я лез к ним со своими жалобами и пхохочествами (он картавил), а им хотелось совсем другого: они находили, что русская революция ужасно интересный опыт в экзотической стране и их не касается. И что, как сказал Ллойд Джордж, торговать можно и с каннибалами».

Н. Берберова.

Соль земли

Зинаида Николаевна нередко кокетничала с Буниным, обращаясь к нему в письмах: «Здравствуйте, неразделенная моя любовь!» Иван Алексеевич, который вообще терпеть не мог символистов и декадентов, к супругам Мережковским всегда относился доброжелательно. Сблизились они, вероятно, на почве самого яростного антибольшевизма. Одно только яблоко раздора чуть не испортило их отношения – Нобелевская премия. Это случилось в 1932 году. Двумя главными претендентами на премию по литературе были Дмитрий Мережковский и Иван Бунин. Мережковский предложил Бунину, кто бы ни победил, разделить премию пополам. Тот отказался. Премия, как известно, досталась Бунину, и для Мережковского это было серьезным ударом. Может быть, именно поэтому Дмитрий Сергеевич стал столь падок на ордена и награды от правителей разных держав. Возможно, все это сглаживало горечь досады от того, что он не стал нобелевским лауреатом.

И. Бунин

Так, в 1934 году Мережковский и Гиппиус совершают поездку к сербскому королю Александру Карагеогиевичу, который жалует Дмитрию Сергеевичу орден Святого Саввы 1-й степени, а Зинаиде Николаевне – 2-й степени. Гиппиус, говорят, несколько обиделась, однако ордену все равно была рада и очень любила его надевать – к месту и не к месту.

Бабушка русского декадентства

Супруги жили своей прежней жизнью. Дмитрий Николаевич по-прежнему занимался религиозно-философскими штудиями, неизменно гулял с Зинаидой Николаевной после завтрака. Они совершали променад, пожилой тщедушный господин и его рыжая спутница в странном, неуместно ярком наряде. Чудаков в Париже всегда хватает, и привыкают к ним быстро. После прогулки садились отдохнуть в кафе, всегда одном и том же. Официанты и завсегдатаи любили их – знали, что это «знаменитые русские писатели», и даже гордились ими как местной достопримечательностью.

Зинаида Николаевна по-прежнему кокетлива, продумывает свои костюмы до мелочей, хотя теперь многие над ней посмеиваются. По утрам, как и раньше, много времени уделяет своему туалету и к завтраку выходит всегда с готовой прической, подкрашенная, нарядная. И носила она – даже в пожилом возрасте – всегда тонкие, высокие каблуки. Почти все воспоминания о ней полны ироничных описаний ее причуд в одежде и макияже.

Да, она уже не была молода и хороша собой, но по-прежнему обладала даром собирать вокруг себя интересных людей. В гости к Мережковским шли не только их ровесники, но и талантливая молодежь. Каждому молодому человеку, новому в их кружке, Зинаида Николаевна устраивала «допрос»: что он такое? чем интересуется? И, как прежде, вызывала панический страх. Себя она теперь благодушно именовала «бабушкой русского декадентства».

«И во время прогулки, и в кафе они говорили не умолкая. Они всегда находили интересную для них тему и горячо обсуждали события двадцатилетней давности и происшествия сегодняшнего дня. Они как будто не чувствовали ни груза времени, ни даже границ между жизнью и смертью. О живых и мертвых они говорили совершенно одинаково».

И. Одоевцева.

На берегах Сены

Как и прежде, Зинаиду Гиппиус боялись, над ней издевались, ее недолюбливали и все равно тянулись к ней. Каждое воскресенье квартира Мережковских становилась центром притяжения для самых разных людей. Здесь бывали и Владислав Ходасевич, и его супруга Нина Берберова, и Иван Бунин, и бывший председатель Временного правительства Александр Керенский, и юмористка Надежда Тэффи, и религиозные философы Лев Шестов, Николай Бердяев…

«Положив ногу на ногу и закинув голову, слегка прикрывая веками свои близорукие глаза (ставшие к старости косыми), она играла лорнеткой, слушая Маклакова, который цветисто и уверенно продолжал свой рассказ. Она всегда любила розовый цвет, который не шел к ее темно-рыжим волосам, но у нее были свои критерии, и то, что в другой женщине могло бы показаться странным, у нее делалось частью ее самой. Шелковый, полупрозрачный шарф струился вокруг ее шеи, тяжелые волосы были уложены в сложную прическу. Худые маленькие руки с ненакрашенными ногтями были сухи и безличны, ноги, которые она показывала, потому что всегда одевалась коротко, были стройны, как ноги молодой женщины прошлых времен. Бунин, смеясь, говорил, что у нее в комоде лежит сорок пар розовых шелковых штанов и сорок розовых юбок висит в платяном шкафу. У нее были старые драгоценности, цепочки и подвески, и иногда (но не в тот первый вечер) она появлялась с длинной изумрудной слезой, висевшей на лбу на узкой цепочке между бровями».

Н. Берберова. Соль земли

Секретарь Мережковских Владимир Злобин заведовал угощением. Денег не было, и потому кофе полагался лишь Зинаиде Николаевне. Остальные должны были довольствоваться чаем. Но никто не роптал – в конце концов, сюда шли не за этим.

Они прижились в Париже, стали здесь своими. И все-таки Зинаида Николаевна еще надеялась на возвращение…

Господи, дай увидеть!

Молюсь я в часы ночные.

Дай мне еще увидеть

Родную мою Россию.

Как Симеону увидеть

Дал Ты, Господь, Мессию,

Дай мне, дай увидеть

Родную мою Россию.

Но этого ей дано не было.

Иногда между супругами происходили такие диалоги:

«– Зина, что тебе дороже: Россия без свободы или свобода без России?

Она думала минуту.

– Свобода без России, – отвечала она, – и потому я здесь, а не там».

Н. Берберова. Соль земли

В пожилом возрасте Зинаида Николаевна стала глуховата. Гости, знавшие об этом, старались садиться со стороны слышащего уха. Остальным она любила отвечать, и часто невпопад: «Я не согласна». Эту фразу Гиппиус употребляла чаще остальных.

Каким идиллическим ни был их брак с Дмитрием Сергеевичем, Зинаида Николаевна никогда не превращалась в чеховскую «душечку». На многие вещи они с супругом смотрели совершенно по-разному и яростно спорили.

Но с годами все больше боялись друг за друга. Если кто-то из супругов заболевал, другой места себе не находил от тревоги.

«Зеленая лампа»

На «воскресенья» у Мережковских собираются друзья. Но им этого мало. Домашний, привычный круг друзей, разговоры в гостиной – слишком обыденно и мелко.

Они начинают заниматься созданием нового крупного идейного центра, который должен объединить эмиграцию. Он получает название «Зеленая лампа» – так в свое время именовался кружок петербургских литераторов, в котором принимал участие молодой А. С. Пушкин.

Начинание оказалось на удивление удачным. Первое собрание прошло в помещении Русского торгово-промышленного союза в феврале 1927 года. Владислав Ходасевич сделал на нем доклад о первой, пушкинской «Зеленой лампе».

Вообще же вечера проходили так: у каждого собрания была своя тема. В соответствии с нею готовили свои выступления докладчики, а после каждого сообщения проходило обсуждение, иногда довольно бурное. Все это стенографировали и публиковали в журнале «Новый корабль».

Одно из первых сообщений – о русской литературе в изгнании – сделала сама Зинаида Николаевна. Впрочем, она и ее супруг были лишь неформальными организаторами и вдохновителями «Зеленой лампы», президентом же назначили Георгия Иванова. Его супруга, поэтесса Ирина Одоевцева, оставила интересные и остроумные воспоминания о «Зеленой лампе». Она, в частности, вспоминала о том, как писательница Надежда Тэффи приготовила для одного из собраний серьезный доклад об аскетизме, публика же привыкла воспринимать ее как юмористку и потому на протяжении всего доклада хохотала.

Мережковские не стремились собрать людей, во всем с ними согласных. Во время споров они нередко оставались в меньшинстве.

Кто только не бывал на этих вечерах! Приходили иногда сотни людей, и это при том, что с каждого из присутствующих взималась небольшая сумма – на аренду зала. Некоторые, особенно волнующие темы рассматривали на протяжении двух или трех собраний.

Однако в 1930-е годы «Зеленая лампа» постепенно теряет свою популярность. Все меньше и меньше людей собирается в зале. Остается лишь узкий круг друзей.

После смерти супругов Мережковских «Зеленая лампа» прекратила свое существование. В послевоенную пору русская эмиграция в Париже становилась все более разобщенной. Зинаида Николаевна и Дмитрий Сергеевич были, как ни удивительно, тем центром, который скреплял самые разнородные литературные – и не только литературные – круги. Без них все распалось.

«В 30-х годах „Зеленая лампа“ уже не горела ослепительно и не проливала яркого света на эмиграцию, освещая ее совесть, душу, ум. Все, не исключая Мережковского и Гиппиус, чувствовали, что „заговор“ не удался, хотя и не сознавались в этом не только публично, но даже самим себе».

И. Одоевцева.

На берегах Сены

Неуютная Франция

В 1932 году случилось то, чего не мог ожидать никто: русский эмигрант, монархист Павел Горгулов убил президента Французской Республики, семидесятипятилетноего Поля Думера. Седобородого старика президента, потерявшего четырех сыновей на Первой мировой войне, во Франции очень любили. Горгулов, судя по всему, был просто сумасшедшим, особых причин для ненависти к президенту у него не было. Трагическое происшествие произвело в Париже эффект разорвавшейся бомбы. Отношение французов к приезжим из России довольно резко изменилось и стало весьма неприязненным. Парижане с ужасом оборачивались, заслышав русскую речь.

Эмигранты, которые уже прижились в Париже, были растеряны: казалось, что вторая родина отвергает их. Во Франции становилось страшно, неуютно, не по себе.

Настигали и материальные трудности. Чешский президент Томаш Масарик выплачивал русским эмигрантам, в том числе Дмитрию Сергеевичу и Зинаиде Николаевне, пособие, но это не могло длиться вечно. Программу помощи русским эмигрантам начали сворачивать.

Кроме того, Европа, а особенно Франция, 1930-х годов стремительно левела. Мережковским это казалось угрожающим признаком – они боялись пришествия здешних, европейских «большевиков». И Дмитрий Сергеевич начал с интересом и надеждой обращать взоры к тем странам, где к власти приходили диктаторы фашистского толка. Это было, наверное, главной и роковой ошибкой его старости. За эту ошибку пришлось расплачиваться и ему, и Зинаиде Николаевне.

А Гиппиус, кстати говоря, всегда оставалась собой. Говорят, в тот день, когда произошло убийство президента и все эмигранты метались по Парижу в страхе и тревоге, Зинаида Николаевна отправилась… к портнихе. И неудачно сшитое платье огорчало ее гораздо больше, чем судьбы Европы. Все-таки иногда она была прежде всего женщиной. И любила повторять: «В тот день, когда погибла Помпея, я завивала папильотки».

«Роман» с Муссолини

В 1932 году Мережковского приглашают итальянские интеллектуалы для чтения лекций о Леонардо да Винчи. Дмитрий Сергеевич обрадован и польщен. Он уже отвык от внимания и любви публики.

Через два года Дмитрий Сергеевич с Зинаидой Николаевной совершили новую поездку в Италию – уже по приглашению Муссолини. Дуче был восхищен познаниями Мережковского о Данте и в 1936 году пригласил супругов снова. Тщеславному Дмитрию Сергеевичу было очень приятно, что даже во время войны итальянский диктатор вспомнил о нем. Он сочинил вопросы для дуче: о Данте, о «всемирной церкви», – даже не догадываясь о том, что для диктатора все эти темы слишком сложны.

Так или иначе, Муссолини был доволен. Он дал Мережковскому крупную сумму денег – на будущую книгу о Данте.

«Затем он ездил к Муссолини на поклон и получил аванс под биографию Данте. Рассказывал о своей встрече с дуче так:

– Как только я увидел его в огромном кабинете у письменного стола, я громко обратился к нему словами Фауста из Гёте: „Кто ты такой? Wer bist du derm?..“ А он в ответ: „Пиано, пиано, пиано“.

Можно себе представить, как завопил Мережковский, вывернутый наизнанку от раболепного восторга, что дуче тут же должен был его осадить: „Тише, тише, тише“.

Мережковский под этот заказ несколько раз получал деньги. Переводил этого Данте известный итальянский писатель, поэт русского происхождения Ринальдо Петрович Кюфферле, переводивший и мои две итальянские книги: „Альтро аморэ“ и „Эсперианцо американо“. От него я кое-что слышал о трансакциях Мережковского.

Сам Дмитрий Сергеевич, отнюдь не стесняясь, рассказывал о своих отношениях с Муссолини:

– Пишешь – не отвечают! Объясняешь – не понимают! Просишь – не дают!

И это стало веселой поговоркой на Монпарнасе применительно к нашим делам.

Мережковский сравнивал Данте с Муссолини, и даже в пользу последнего: забавно было бы прочесть теперь сей тайноведческий труд по-итальянски».

В. С. Яновский.

Поля Елисейские: Книга памяти

Яновский писал о Мережковском слишком зло и пристрастно. Дмитрий Сергеевич действительно получал деньги от Муссолини, однако книга о Данте была серьезным трудом, и никаких сравнений великого поэта с дуче в ней не проводилось.

Судя по всему, Мережковские даже надеются на то, что дуче даст им пристанище в Италии и обеспечит их старость. Они, как некогда в молодости, наслаждаются Италией.

Дмитрий Сергеевич в это время отрицательно относился к Гитлеру, но думал, что немецкий фюрер «инстинктом насекомого или животного» сопротивляется мраку коммунизма. Муссолини же ему нравился. Мережковский считал, что дуче «человек огромного ума и, главное, простой». Единственное, что он ставит итальянскому лидеру в вину, – что тот не христианин, а язычник. И тут же прибавляет: «Как Гёте».

Рим в эти дни ликует – упоен дуче, собственным величием, победами. Однако Гиппиус проницательно замечает, что в этой заразительной радости кроется некий «соблазн». Атмосфера всеобщего восторга напоминает ей февральскую революцию в Петербурге. Итальянская толпа «не страшная», замечает Гиппиус, и все-таки это «чужой Февраль».

Б. Муссолини

Супруги Мережковские жили в Италии более полугода. Но дуче перестал общаться с ними. Мережковский глубоко разочарован, а Зинаида Николаевна невозмутимо констатирует: «Обещания М<уссоли>ни повисли в воздухе. (…) Никаких здесь перспектив больше нет. И мы, по всей вероятности, дней через 15 возвратимся в Париж».

После Рождества супруги едут в Париж, а в июне 1937 года снова отправляются в Рим. Дмитрий Сергеевич с трепетом ждет встречи с дуче, но тщетно. Италия, по выражению, Гиппиус, «целуется с Германией», ей не до русских писателей.

Зинаида Николаевна, как всегда, более трезво, чем ее муж, смотрит на вещи и понимает, что «роман с Муссолини» оказался неудачным. И она, разумеется, оказывается права. Интерес дуче к русскому исследователю итальянской культуры не так уж глубок и силен, он забывает о Мережковских и более ими не интересуется.

Она даже насмешничает.

«У него „несчастная любовь“ к М<уссолини>. Как всякий страдающий такой любовью, он все бранит теперь вокруг, вплоть до виллы Боргезе, и всех итальянцев скопом».

З. Гиппиус. Дневники

Дмитрий Сергеевич часто пытался видеть в своих современниках великих мужей древности – это не только приносило разочарования, но и оказалось губительным для его репутации.

Но Италия все равно прекрасна. Они живут в месте, которое называют «почти-рай»: это Рокка-ди-Папа, Папская скала.

Гигантские каштаны уже начинаются в саду, сзади дома, сад переходит в парк, парк в каштановые леса по всем горам. Темно-зеленые, почти черные своды над лесными тропами, – они никогда не могли дойти до их конца.

Посещают поэта Вячеслава Иванова, одного из младших символистов, который некогда в Петербурге собирал у себя в гостях весь цвет Серебряного века. Иванов принял католичество и давно обосновался в Риме. Он живет на самом склоне Капитолия, на Тарпейской скале.

Журчливый садик, и за ним

Твои нагие мощи, Рим!

В нем лавр, смоковницы и розы

И в гроздиях тяжелых лозы.

В. Иванов

Они спорят и беседуют, как в былые времена. В те времена, когда Мережковские жили в доме Мурузи, а Вячеслав Иванов – в своей знаменитой «башне».

Тихая, идиллическая жизнь Иванова, его музыка, книги, ученые занятия вызывают у Зинаиды Николаевны восхищение и даже… что-то вроде зависти.

Как бы то ни было, результатом этих поездок стало появление в 1937 году книги Мережковского «Данте» на итальянском языке. И посвящен был этот труд конечно же дуче: «Бенито Муссолини. Исполнителю пророчества эта книга о Данте-пророке». Так Мережковский навсегда запятнал свое имя сотрудничеством с диктатором. А в уме и величии самого диктатора он довольно быстро разуверился и стал называть его «пошляком».

«Данте» оказался последней прижизненной книгой Дмитрия Сергеевича. В 1939 году труд был переиздан в Брюсселе. На этот раз без всяких упоминаний о Муссолини.

Д. Мережковский, З. Гиппиус, Г. Иванов в Рокка-ди-Папа

Как пережила Зинаида Николаевна этот столь постыдно выглядевший в глазах окружающих «неудачный роман» своего мужа с диктатором? Очевидно одно: она никогда не упрекала за это Дмитрия Сергеевича – по крайней мере, при посторонних.

Однако все же в разговоре с Надеждой Тэффи она констатировала, что Дмитрию Сергеевичу свойственно «низкопоклонство». Объясняла это тем, что он – «сын дворцового служащего», то есть чиновника. Ей всегда была присуща беспощадность в формулировках.

Последние годы вместе

Когда-то, еще в другой жизни, в России она написала:

Не разлучайся, пока ты жив,

Ни ради горя, ни для игры.

Любовь не стерпит, не отомстив.

Любовь отнимет свои дары.

И они действительно не разлучались. Они гордились тем, что не разлучались ни на одну ночь со дня свадьбы.

В начале 1939 года Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна отпраздновали золотую свадьбу. Пятьдесят лет вместе – «в горе и радости». Однако радости в это страшное время становится все меньше.

На лето приходится остаться в Париже – нет денег для того, чтобы куда-нибудь поехать. Обстановка такова, что всем не до литературы.

А уже 1 сентября 1939 года начинается Вторая мировая война. Мережковские, боясь предполагаемых бомбардировок, отправляются в Биарриц, откуда им приходится вернуться через три месяца. Зиму 1939/40 года они проводят в Париже.

Все это время Зинаида Николаевна находится в очень подавленном настроении. Особенный ужас вызывают у нее известия, приходящие из Польши, которую в 1939 году терзают одновременно немцы и советские войска. Ведь там остался Философов, от которого уже долгое время не было ни слуху ни духу. Слышала только от друзей, что он был болен…

Вот отрывки из дневников Зинаиды Николаевны 1939 – 1940-х годов:

«Бесноватый взял Данциг в эту ночь, атаковал Краков и Варшаву, где уже убитые.

В Польше разрушен Ченстохов. (Бомбы и в Отвоцке, где смертельно больной Дима. Он этого не выдержит!) Боже мой!

Большевики тоже напали на Польшу.

Димы, наверно, нет в живых.

Варшава полуразрушена. Трупы погребают где попало.

Друзья-убийцы сошлись в Брест-Литовске, делят полузадушенную Польшу.

Вообще бешенство Рейха несомненно и проявляется скверно.

Самый страшный ужас, это – что в конце концов большевикам все простят…»

«Бесноватый» – это, понятное дело, Гитлер, а «друзья-убийцы» – Германия и Советский Союз.

Но самое горькое и оскорбительное в это время – предательство.

«Сын Бориса Савинкова, достойный (или недостойный) отпрыск этого изменника, ездивший в Испанию воевать в рядах большевиков (и там женившийся на испанке), уехал в Советскую Россию и там получил видное место. Камнем ему земля!

Боже мой, вот уж когда, повторяю, „все умерли, остальные сошли с ума“. И действительно, что еще писать, о чем? Зачем?»

Вокруг на каждом шагу – черные мундиры немцев:

«…Черных роботов все больше, и все они омерзительнее… Нет выхода».

Муссолини она уже без тени сомнения именует «тупицей». Былой кумир Дмитрия Сергеевича повержен.

И вот в начале июня 1940 года бомбардировки французской столицы все же начинаются. Пятого июня Мережковские вновь бежали в Биарриц. Однако уже через десять дней немцы захватили Париж, а спустя еще две недели пала вся Франция. В Биаррице Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна сначала жили вместе с другими беженцами в отеле «Мезон Бэск», потом оттуда всех выселили. Мережковские ночевали у знакомых, потом обосновались в приюте для беженцев. Общались и дружили с Надеждой Тэффи, оказавшейся их соседкой в эвакуации. Впрочем, дружила скорее Зинаида Николаевна. А Дмитрий Сергеевич в это время стал очень угрюмым и нелюдимым.

В 1940 году Мережковскому исполнилось семьдесят пять лет. Русские эмигранты, сами находясь в весьма стесненном положении, устроили юбиляру торжество и собрали для него деньги. Чествование прошло 14 августа.

Ни Дмитрий Сергеевич, ни Зинаида Николаевна не знают, что несколькими днями ранее в Польше скончался человек, который на протяжении многих лет был членом их семьи, – Дмитрий Философов. Им об этом станет известно только 22 августа. По свидетельству Надежды Тэффи, они встречают эту новость довольно равнодушно.

Но это лишь внешняя реакция. На самом же деле они были глубоко потрясены.

«С того дня (22 августа), как мы, встретив на улице зловещего Меньшикова, узнали, что умер Дима, я так в этом и живу. Я знала, что он умрет, что он глубоко страдает и жаждет смерти. Я даже думала, что он уже умер, – трудно было себе представить, что он мог все это, и себя, пережить…

А все-таки лучше не знать наверное. Вот снова подтверждение, что вера – всякая, даже не моя ничтожная, а большая, – всегда слабее любви. Чего бы проще, кажется, говорить, как Сольвейг:

„Где б ни был ты – Господь тебя храни, А если ты уж там – к тебе приду я…“

Да, приду. А если и не приду, ведь я этого не узнаю… Но мысль, что не приду и не узнаю…»

З. Гиппиус.

Дневники. Серое с красным

На деньги от чествования супруги сняли замечательную солнечную виллу – а в это время бедная Тэффи ютилась в скверной квартире без отопления. На этой вилле супруги Мережковские жили, пока деньги не закончились, и тогда их выселили за неуплату – летом 1941 года они переселились в меблированные комнаты. Дмитрий Сергеевич болел. Зинаида Николаевна ухаживала за мужем и находилась в постоянном страхе потерять его.

В сентябре 1941 года им удалось одолжить деньги у знакомых и вновь вселиться в свою старую парижскую квартиру.

Надежда Тэффи

Последние месяцы жизни Мережковского были омрачены изоляцией, в которой он очутился из-за того, что, как передавали современники, произнес по радио прогерманскую речь – восхищался тем, что Германия освобождает мир от большевистской заразы. Многие парижские знакомые отвернулись из-за этого от Дмитрия Сергеевича и Зинаиды Николаевны. Хотя она уж тут была точно не виновата – она именовала Гитлера не иначе как «бесноватым», «клинически помешанным» и никогда победы ему не желала.

Вся эта история с радиообращением выглядит очень странно, ибо друзья Мережковского неоднократно вспоминали о том, что писатель ненавидел и презирал немецкого фюрера. Одоевцева свидетельствовала, что Мережковский именовал Гитлера «маляром, воняющим ножным потом». Откуда же тогда эти проникновенные слова о великой миссии нацистской Германии? Неужели просто страх перед немцами? Неужели жизнь сломила даже этого принципиального, упрямого человека?

«Их денежные дела были очень плохи. Из Парижа шли вести, что их квартиру хотят описывать за неплатеж. Вот уж действительно, никто не посмеет сказать, что Мережковские „продались“ немцам. Как сидели без гроша в Биаррице, так и вернулись без гроша в Париж. Снисходительность Мережковского к немцам можно было бы объяснить только одним – „хоть с чертом, да против большевиков“. Прозрение в Гитлере Наполеона затуманило Мережковского еще до расправы с евреями. Юдофобом Мережковский никогда не был. Я помню, как-то сидел у него один старый приятель и очень снисходительно отзывался о гитлеровских зверствах. Мережковский возмутился:

– Вы дружите с Ф. Вы, значит, были бы довольны, если бы его как еврея арестовали и сослали в лагерь?

– Если это признают необходимым, то я протестовать не стану.

Мережковский молча встал и вышел из комнаты. Когда его пошли звать к чаю, он ответил:

– Пока этот мерзавец сидит в столовой, я туда не пойду.

После смерти Мережковского этот самый гитлерофил просил разрешения у З. Гиппиус прийти к ней выразить свое сочувствие. Она ответила:

– Это совершенно лишнее».

Н. Тэффи.

Зинаида Гиппиус

Возможно, поддержка немцам была высказана Мережковским в порыве антибольшевизма. Неприятие нацизма и фашизма многих в Европе заставило склониться в сторону коммунистов. Этого Мережковский не мог переносить спокойно. Но Тэффи ошибается, говоря, что приветственные речи в адрес Гитлера прозвучали еще «до расправы с евреями». Расправы к тому времени шли уже полным ходом.

Возможно, Дмитрий Сергеевич поддался влиянию своего секретаря Владимира Злобина, который старался сделать жизнь Мережковских во время оккупации более сносной. Как утверждали знакомые, свое обращение по радио в поддержку Гитлера он подготовил с помощью Злобина и в глубокой тайне от Зинаиды Николаевны. Из чего следует, что она прогерманские взгляды мужа никак не разделяла. Передавали, что она, услышав о прогитлеровском выступлении мужа, сказала: «Это конец».

Как утверждает близкий друг Зинаиды Николаевны, поэт Виктор Мамченко, незадолго до смерти Мережковский все же осуждал Гитлера.

Существует и другая версия – что никакой речи в поддержку Германии Мережковский не произносил, а был злостно оклеветан, причем клевета продолжалась и после смерти.

Возможно, и так. Ведь Гиппиус свидетельствовала, что даже с давним другом, Георгием Ивановым, Мережковский серьезно повздорил из-за симпатии Иванова к немцам.

В последние годы и месяцы Дмитрий Сергеевич по-прежнему много работал – над книгами о святой Терезе Авильской и еще одной святой, Маленькой Терезе.

А была Маленькая Тереза католической монахиней, француженкой, современницей Мережковских. Умерла она совсем юной девушкой, но написала удивительную книгу, благодаря которой впоследствии была признана «учителем церкви». Она говорила о том, что к спасению души могут привести не только подвиги, но и «малые дела». Дело спасения – повседневное, тихое, скромное. И эти простые мысли юной монахини почему-то удивительно запали в души супругов Мережковских.

Они чтили ее больше других святых, молились Терезе в католической церкви. Дневники Зинаиды Николаевны, написанные ею в последние годы, пестрят записями: «Ходили к Терезе», «Были у Терезы».

«Георг<ий> Иванов, со своей давнишней жаждой победы Германии, сразу поссорился с Дм<итрием>, который сказал, что он сам, Г. Ив<анов>, для него уже „полунемец“».

З. Гиппиус.

Дневники. Серое с красным

У Дмитрия Сергеевича с Зинаидой Николаевной стояла дома статуэтка Терезы, которой они приносили свежие цветы. Это не означало их перехода в католичество, но границы между конфессиями всегда являлись для супругов Мережковских пустой условностью. Они любили посещать костел, иногда ходили и в православную церковь. Их религиозность всегда была весьма своеобразной.

В последние месяцы своей жизни Дмитрий Сергеевич продолжал выступать с лекциями. Прочитал о Леонардо да Винчи, хотел прочесть и о Наполеоне, но оккупационные власти почему-то не разрешили. Да и силы его были уже на исходе.

Седьмого декабря 1941 года он скончался от инсульта. Все произошло внезапно. Утром Зинаиду Николаевну разбудила испуганная домработница: «Месье плохо». Помочь Дмитрию Сергеевичу было уже невозможно. Он был без сознания. Через несколько часов его не стало.

Это было воскресенье, и дом постепенно наполнялся гостями. Некоторые приходили, еще не зная, что случилось, – они просто шли на обычную воскресную беседу к Мережковским. Один из них, увидев сидевшую в молчании Зинаиду Николаевну и женщин возле нее, спросил: «А где же Дмитрий Сергеевич? Он сегодня не выйдет?»

Отпели его в православном храме Св. Александра Невского. Похоронили на русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Прежде чем уйти

После смерти Дмитрия Сергеевича жизнь Зинаиды Николаевны стала совсем иной. Она начала много болеть, словно что-то надломилось в ней.

К счастью, Гиппиус не остается в одиночестве – рядом с ней друзья. Большой круг друзей и знакомых по-прежнему собирается по воскресеньям, маленький тесный круг – по средам. С Тэффи они часто беседуют вдвоем, иногда к ним присоединяется пожилой дипломат Иосиф Лорис-Меликов, блестяще эрудированный человек. Еще один друг – поэт Виктор Мамченко, неуравновешенный и пылкий. Зинаида Николаевна обожает выводить его из себя. Что привлекает людей к этой пожилой язвительной даме? То же, что и всегда: с ней интересно. «К ней можно было прийти, без всяких светских предисловий сказать то, что сейчас интересует, и начать длинный, интересный разговор», – поясняет Тэффи.

Еще одна привязанность – животные. В своих воспоминаниях Гиппиус упоминала о черной бабушкиной кошке, путешествовавшей с ними некогда из Крыма на Кавказ. О собаке, которая была у них с Дмитрием Сергеевичем. И вот в доме снова появляется животное – кошка. Беспородная, некрасивая и даже злая кошка. Но Зинаида Николаевна ее любит.

Работала Зинаида Николаевна почти до последнего дня своей жизни. Она писала книгу воспоминаний о Дмитрии Сергеевиче. Считала это своим долгом перед ушедшим мужем – к его памяти она относилась трепетно.

«В. Мамченко подарил Зинаиде Николаевне кошку. Кошка была безобразная, с длинным голым хвостом, дикая и злая. Культурным увещеваниям не поддавалась. Мы называли ее просто Кошшшка, с тремя „ш“. Она всегда сидела на коленях у З. Н. и при виде гостей быстро шмыгала вон из комнаты. З. Н. привыкла к ней и, умирая, уже не открывая глаз, в полусознании, все искала рукой, тут ли ее Кошшшка».

Н. Тэффи.

Зинаида Гиппиус

Книга выходила, конечно, и о себе. Зинаида Николаевна, разумеется, кое о чем умалчивала, скрывала бурные романы своей молодости. Несмотря на это, воспоминания получились очень искренними. Этот труд придавал смысл ее жизни, и она работала, несмотря на возраст и болезни, даже по ночам. Хотела успеть.

Иногда она так уставала, что никого не хотела видеть.

Была глуховата, это мешало ее общению с людьми. Несмотря на это, она все равно время от времени делала попытки собирать поэтов у себя в доме. Но становилось все труднее. Тем не менее ее до последних дней не покидало чувство юмора.

«Какие-то немцы, большей частью выходцы из России, писали ей почтительные письма. Как-то она прочла мне: „Представляю себе, как вы склоняете над фолиантами свой седой череп“. Этот „седой череп“ долго нас веселил».

Н. Тэффи. Зинаида Гиппиус

Она хотела остаться красивой женщиной в памяти своих друзей. Так, на ее здоровье весьма дурно повлиял визит к парикмахеру, у которого она решилась сделать постоянную завивку, «электрическую». Это почему-то было вредно для сосудов ее головы. И Зинаиде Николаевне это было прекрасно известно, но «красота» была ей дороже.

Никто не описал Зинаиду Николаевну в последние годы ее жизни лучше, чем Надежда Тэффи, у которой насмешливость всегда сочеталась с удивительно искренней теплотой.

«Как-то, после долгого отсутствия, зашла я к ней и узнала, что она решилась пойти к парикмахеру сделать „индефризабль“, что очень плохо отразилось на ее здоровье. У нее отнялась правая рука.

– Это оттого, что Дмитрий Сергеевич, гуляя, всегда опирался на мою руку, – говорила она.

И мне казалось, что эта мысль ей приятна потому, что она давала желанный смысл и как бы освящала ее страдания.

Последние дни она лежала молча, лицом к стене, и никого не хотела видеть. Дикая кошка лежала рядом с ней.

В. А. Злобин говорил, что настроение у нее было очень тяжелое.

Вспоминалось ее чудесное стихотворение, написанное давно-давно. Она говорила о своей душе:

…И если боль ее земная мучит,

Она должна молчать.

Ее заря вечерняя научит,

Как надо умирать.

О, если бы так! Не научили нас вечерние зори никогда ничему…

В последний раз увидела я ее лежащей среди цветов.

Ей покорно сложили тихие руки, причесали обычной ее прической, чуть-чуть подкра сили щеки. Все как прежде. Но лоб ее, где когда-то красовалась декадентская повязка с брошкой, смиренно и мудро обвивал белый венчик с последней земной молитвой.

– Недолгий друг мой, – шептала я, – не были вы тепленькой. Вы хотели быть злой. Это ярче – не правда ли? А ту милую нежность, которую тайно любила ваша душа, вы стыдливо от чужих глаз прятали. Я помню ваше стихотворение об электрических проводах.

В них ДА и НЕТ.

Соединяясь, они сольются… И смерть их будет Свет.

Что мы знаем, недолгий друг мой? Может быть, за вашими холодными закрытыми глазами уже сияет этот тихий свет примирения с вечным…

Я нагнулась и поцеловала сухую мертвую ручку».

Н. Тэффи.

Зинаида Гиппиус

Могила Д. Мережковского и З. Гиппиус на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

В России произведения Гиппиус, как и Мережковского, стали издаваться вновь только в 1990-е годы. Снова увидели свет ее стихи, новеллы, романы и конечно же удивительные свидетельства эпохи – дневники революционных лет. Появились и воспоминания современников. Научных исследований, посвященных ей, пока немного.

Многие ли читают Гиппиус в наши дни? Нет, ее стихи и романы вспоминают гораздо реже, нежели творения Блока, Ахматовой, Цветаевой. Иногда перечитывают ее «Чертову куклу», цитируют стихи о «ласковой кобре», но чаще вспоминают ее саму. Не случайно ведь Георгий Адамович считал, что «Зинаида Николаевна как личность была больше, значительнее, человечнее и даже сложнее всего, что удалось ей написать».

Помнят и легенду, которую она так тщательно о себе создавала. Человек острого, основательного ума и уникального трудолюбия, преданная жена, она пожелала остаться рыжей бестией с портрета Бакста, демонической женщиной, «зеленоглазой наядой». Ее желание исполнилось.

Возможно, главное ее призвание заключалось в том, чтобы служить неким центром, объединяющим началом, притягивавшим талантливых и мыслящих людей – и в дореволюционном Петербурге, и в эмиграции. Этому призванию она оставалась верна до конца.

Content

Ольга Буткова
Зинаида Гиппиус

Предисловие

Родители

Детство

Отрочество

Жених

Странная свадьба

Начало семейной жизни

Поэтесса

«Яблони цветут»

Путешествия

Салон

В гости к Леонардо

Религиозно-философские собрания

Керженец

«Святая плоть»

Антон Крайний

В Ясной Поляне

Дмитрий Философов

Первая революция

«Качели»

Попытка эмиграции

«Вымысел»

Между Россией и Францией

«Чертова кукла»

Перед войной

Первая мировая

Февральская свобода

Катастрофа

Бегство

Польша

Снова в Париже

Бабушка русского декадентства

«Зеленая лампа»

Неуютная Франция

«Роман» с Муссолини

Последние годы вместе

Прежде чем уйти