Андрей Воронин

Комбат. Игра без правил

© Подготовка, оформление. ООО «Харвест», 2015

Глава 1

В уставший от холодов и слякоти серый город победоносно вступила весна. С запада вдруг надвинулись низкие, тяжелые от пропитавшей их влаги облака и на неделю зависли над городом. Затяжной дождь смыл с улиц и мостов последние языки грязного снега, черные наледи окончательно растаяли и стекли в ливневую канализацию темными непрозрачными ручьями. Земля насквозь пропиталась влагой, воздух становился теплее с каждым днем, и, когда дождь наконец прекратился, вдруг стало заметно, что город подернут полупрозрачной зеленоватой дымкой – ежегодная великая битва завершилась, и зеленый цвет был цветом победителя. Вскоре этой нежной дымке предстояло сделаться густой и пышной, потом зелень потемнеет и запылится, а немного позже в ней появятся предательские желтые пятна, но все это было впереди, и думать в это утро об осени мог только законченный пессимист и мизантроп.

Вячеслав Андреевич Колыванов не был ни тем, ни другим.

Несмотря на уже солидный возраст и полную трудов и забот жизнь, Вячеслав Андреевич сохранял бодрость духа и немного наивную уверенность в том, что все движется к лучшему. Цикличность времен года для него была пустым звуком: осень и зиму он считал просто кратковременной неприятностью, в то время как весна означала постепенное возвращение к нормальному порядку вещей. Все это вовсе не означало, что Вячеслав Андреевич Колыванов являлся клиническим дебилом. Механизм сезонных изменений климата не был для него секретом, и он ни секунды не сомневался в том, что Земля вертится, просто жить так, как он жил, ему было удобнее. Земле удобно вертеться, а Вячеславу Андреевичу Колыванову было удобно считать, что все люди от природы добры и отзывчивы, только немного испорчены квартирным вопросом.

О квартирном вопросе пенсионер Колыванов знал все, поскольку проживал в коммуналке, причем не в какой-нибудь псевдокоммуналке, состоящей из трех комнат, в которых отравляют друг другу существование две семьи, а в настоящей, полновесной коммунальной квартире, на закопченных потолках и липких стенах которой ядовитой пленкой осели оглушительные скандалы и подспудные свары нескольких поколений жильцов.

В этой чудовищной квартире, до революции принадлежавшей какому-то стряпчему, было двенадцать комнат, в которых теснилось в разные исторические периоды от восьми до десяти семей, так что о квартирном вопросе и его пагубном влиянии на моральный облик человека пенсионер Колыванов действительно знал все. Эти знания были в основном весьма печального свойства, но Вячеслава Андреевича это нисколько не смущало, поскольку его оптимизм не был результатом логических размышлений, а являлся природной основой его характера.

Все, что он наблюдал за долгие годы своей жизни в коммуналке, было для него, так же как и непогода, просто временным отступлением от нормального порядка вещей. Поэтому, когда наступала весна, Вячеслав Андреевич всегда испытывал небывалый прилив энергии, и даже скрипучие сентенции своей вечно чем-нибудь раздраженной супруги воспринимал с философской улыбкой, что приводило его благоверную в совершеннейшую ярость. Жена считала Колыванова просто блаженным, которого Господь навесил ей на шею в наказание за какие-то неведомые, но несомненно тяжкие прегрешения. Особенно бесила ее страсть мужа к рыбалке, которой тот посвящал львиную долю своего времени. И добро бы хоть рыбу приносил! Впрочем, какая рыба в Фонтанке… Налижутся с дружками, вот и вся рыба.

Выпить Вячеслав Андреевич действительно любил, хотя ни разу в жизни не напивался по-настоящему, до отключки, и никогда не имел по этому поводу проблем с милицией. Точнее говоря, проблем с милицией он не имел вообще, и его контакты с правоохранительными органами ограничивались тем, что он вежливо здоровался при встрече с участковым – со старым участковым, уже ушедшим на пенсию. Новый, бледный, как узник Петропавловской крепости, худосочный и вечно чем-то озабоченный лейтенант приветствий Вячеслава Андреевича попросту не замечал, занятый, надо думать, решением важных государственных проблем.

Колыванов проснулся в половине пятого и понял, что заснуть больше не удастся.

Сон в последнее время был редким гостем в постели Вячеслава Андреевича, хотя раньше Колыванов любил поспать. В этом усматривалась некая ирония судьбы. Раньше выспаться удавалось редко, каждый день в шесть утра его поднимал с постели старенький жестяной будильник, напоминая о том, что пора начинать новый день; теперь же, когда времени сделалось предостаточно и можно было спать хоть круглые сутки, сон упорно бежал от него. Вячеслав Андреевич хорошо понимал, что к нему исподволь подкрадывается старость, но это обстоятельство его не слишком огорчало: таков был порядок вещей, да и на вечную жизнь он не претендовал. Говоря по совести, Вячеслав Андреевич уже порядком устал от жизни, и его несокрушимый оптимизм начал понемногу давать трещины, чему немало способствовала любимая супруга Елена Тихоновна, готовая заунывно скрипеть все двадцать четыре часа в сутки. Раньше спасала работа, теперь же укрыться от этой самоходной пилорамы можно было только на рыбалке.

Вспомнив о рыбалке, Вячеслав Андреевич немного просветлел лицом и бесшумно покинул скрипучее супружеское ложе, опасаясь разбудить Елену Тихоновну, которая бесформенной горой громоздилась под одеялом. Он тихо оделся под ее заливистый храп, взял за шкафом удочку в линялом брезентовом чехле и тенью выскользнул в коридор.

Это было длинное, загроможденное всевозможным хламом, беспросветно темное помещение, изобиловавшее поворотами и выступами, а также какими-то несуразными порожками и ступеньками. Двигаясь в кромешной темноте с выработанной годами бесшумной грацией лунатика, Вячеслав Андреевич преодолел коридор, ничего не задев и не опрокинув. Можно было, конечно, зажечь свет, но до выключателя было еще дальше, чем до ванной, да и лампочка, насколько мог припомнить Вячеслав Андреевич, перегорела еще вчера, и навряд ли кто-нибудь удосужился ее заменить, так что он не стал рисковать и через минуту уже был в ванной.

За долгие годы Колыванов настолько хорошо изучил каждый сантиметр бесконечного коридора, что не спотыкался даже тогда, когда соседские дети бросали посреди дороги свои мячи и велосипеды – он находил дорогу в темноте, как летучая мышь.

Справив малую нужду, умывшись и тщательно почистив то, что осталось от зубов, Вячеслав Андреевич сходил на кухню, прихватил заготовленный с вечера полиэтиленовый пакетик с наживкой и пару бутербродов, привычно взял пластмассовое ведерко для рыбы, которое обычно возвращалось домой пустым, снова преодолел полосу препятствий в коридоре и вышел в провонявшийся кошками подъезд, так никого и не разбудив.

На лестничной площадке он на минуту приостановился. Ему вдруг представилось, что однажды он вот так же бесшумно покинет дом с удочкой в руке и больше уже не вернется: в последнее время у него стало пошаливать сердце, и такая перспектива казалась ему вполне вероятной и даже, пожалуй, привлекательной: как-никак это будет получше, чем медленно умирать в тесной, похожей на пенал комнате под недовольное ворчание жены и неискренние вздохи соседей. Вячеслав Андреевич даже удивился – это уже был совершенно несвойственный ему ход мыслей. «Да, – подумал он, – старость – не радость.»

Колыванов спустился по широкой лестнице с витыми чугунными перилами и, преодолев сопротивление массивной застекленной двери, выбрался на свежий воздух. Погода стояла чудесная, узкий газон, отделявший тротуар от проезжей части, за ночь сделался еще зеленее. Мимо, шурша водяными усами, неторопливо проехала оранжевая поливочная машина. Вячеслав Андреевич улыбнулся и бодро зашагал по тротуару.

Пройдя два квартала, он свернул за угол и вскоре оказался на набережной Фонтанки, где уже стояли, прислонившись животами к гранитному парапету, двое знакомых Вячеславу Андреевичу рыбаков – таких же, как и он, пенсионеров.

Сухонький и седенький старикан Гаврилыч радостно улыбнулся приятелю, блеснув желтыми от никотина вставными зубами, и, приподняв давно потерявшую форму и цвет соломенную шляпу, совершил ею некое сложное движение над покрытой редким белым пухом макушкой, приветствуя коллегу, а грузный, похожий на мрачного гиппопотама Иваныч, даже не оборачиваясь, неторопливо и солидно отсалютовал поднятой рукой, продолжая неотрывно следить за поплавком, совершенно бесполезно болтавшимся на поднятой легким утренним ветерком мелкой ряби. Клева, как обычно, не предвиделось. Вячеслав Андреевич занял свое обычное место и ритуальным жестом стянул чехол с удочки. Неторопливо размотав леску, он насадил на крючок наживку и забросил удочку, приготовившись к долгому ожиданию. Мимо пробежала стайка бегунов.

– Эй, деды, опять гондоны ловите? – на бегу спросил долговязый парень в белом спортивном костюме и разбитых кроссовках сорок пятого размера. Его длинные светлые волосы были стянуты в «конский хвост» на затылке и перехвачены коричневой кожаной тесемкой. – В аптеку идите, их там навалом!

Бежавшие рядом с ним длинноногие девицы захихикали.

– Засранец патлатый, – буркнул мрачный Иваныч. В его голосе не было раздражения: бегуны и их шуточки тоже были частью ритуала, повторявшегося каждый день вот уже много лет подряд.

– Девки хороши, – сказал Гаврилыч, снова приподнимая шляпу и скребя плешь корявым мизинцем. – Видал, задницы какие? Эх, мне б такую на часок!

Иваныч оторвал взгляд от поплавка и с некоторым удивлением уставился на Гаврилыча.

– И что бы ты с ней делал? – спросил он.

– Как что? – изумился Гаврилыч и вдруг задумался. – Ну… это… того, как его…

– В ладушки бы играл, – не удержавшись, вставил Вячеслав Андреевич.

– Разве что, – снова отворачиваясь к воде, согласился Иваныч. – Да только его пенсии и на ладушки не хватит. Девок ему подавай… Пердун старый.

– Сам ты пердун, – задиристо ответил Гаврилыч и в запальчивости резко выдернул удочку из воды. Крючок был голый. Некоторое время Гаврилыч озадаченно разглядывал его, словно силясь понять, куда подевалась наживка, а потом насадил новую и снова забросил удочку. – Вон, я недавно в газете читал про японца одного. Так он в девяносто восемь лет сына струганул, и хоть бы что.

– Так то японец, – не сдавался Иваныч. – У них, узкоглазых, перестройки не было. Пожил бы он на мою пенсию, я бы посмотрел, чего он там струганул бы.

Упоминание о пенсии перевело разговор в привычное русло: старики принялись без особенного энтузиазма ругать правительство, высокие цены, окопавшегося в Париже Собчака и водку, которую теперь стали гнать неизвестно из чего. Беседа понемногу становилась вполне конструктивной, и Вячеслав Андреевич невольно покосился на часы, интересуясь, сколько осталось до открытия гастронома. Увы, было только шесть утра – рановато вообще и для выпивки, в частности. Впрочем, все трое давно уже сошлись на том, что старая поговорка «с утра выпил – день свободен» целиком и полностью верна.

Востроглазый Гаврилыч засек движение Колыванова и сочувственно сказал:

– Что, Андреич, трубы горят?

– Трубы не трубы, а для бодрости не помешало бы, – ответил Вячеслав Андреевич.

– Алкаши, – сказал Иваныч, тяжело вздохнул и извлек из своей котомки полбутылки перцовки.

– Спаситель, – сказал Вячеслав Андреевич.

– Вылитый Иисус Христос, – авторитетно подтвердил Гаврилыч, энергично потирая сухие ладошки. – Ручки зябнуть, ножки зябнуть, не пора ли нам дерябнуть?

– Алкаши, – убежденно повторил Иваныч, ловко извлекая полиэтиленовую пробку с помощью карманного ножа. – Ну, по старшинству.

И он протянул бутылку Гаврилычу.

– Не ради пьянки окаянной, а токмо здоровья для, – скороговоркой пробормотал тот. – Ну, будем здоровы.

Он на глаз прикинул уровень жидкости в бутылке, для верности приложил к ее стенке желтый прокуренный ноготь и в три глотка отпил ровно треть.

– Снайпер, – похвалил его Иваныч.

Гаврилыч утер губы рукавом, привычно передернул плечами и передал бутылку Колыванову. Тот аккуратно обтер горлышко ладонью и не торопясь выпил. Перцовка на голодный желудок пошла хорошо, и мир моментально подернулся радужной дымкой. Захотелось говорить, рассказывая приятелям, какие они замечательные люди, но Вячеслав Андреевич сдержался: все, что он мог сказать, было сказано уже тысячу раз. Иваныч одним могучим глотком осушил бутылку и по-хозяйски упрятал ее в котомку. На лбу и на верхней губе у него выступили мелкие бисеринки пота.

– Хорошо, – сказал Вячеслав Андреевич.

– Еще как хорошо-то! – подхватил Гаврилыч. – Жалко, девки убежали. Я, само собой, не японец, но теперь они от меня ладушками не отделались бы.

– Ишь, распетушился, – сказал Иваныч. – Губу подбери, а то, чего доброго, наступишь… донжуан пескоструйный.

– Ядовитый ты, Иваныч, как кобра, – немного обиженно сказал Гаврилыч, возвращаясь к своей удочке. – И с чего это, не пойму никак. Везде пишут, что толстые вроде бы, наоборот, добрее бывают.

– Правильно, – сказал Иваныч, – как бутылку достал, так Иисус Христос, а как водка кончилась, так сразу кобра. Козел ты старый, и больше ничего.

Вячеслав Андреевич слегка поморщился: он не любил свар. Впрочем, Гаврилыч, вопреки обыкновению, никак не отреагировал на последний эпитет. С опасностью для жизни перегнувшись через парапет, он внимательно разглядывал что-то в воде, на всякий случай придерживая рукой свою ветхую шляпчонку.

– Ты чего там увидал? – поинтересовался Иваныч. – Неужто клюет?

– Мать честная, – невпопад ответил Гаврилыч и, выпрямившись, отступил от парапета. Выглядел он, мягко говоря, растерянным.

– Ну, что там? – повторил свой вопрос Иваныч и тоже перегнулся через парапет, смешно задрав необъятный, туго обтянутый серыми в полосочку брюками зад.

Вячеслав Андреевич подошел к нему и посмотрел вниз. Сердце пропустило один удар, мучительно трепыхнулось в груди и вдруг застучало, как цирковой барабан перед исполнением смертельного трюка. Мир косо поплыл перед глазами Вячеслава Андреевича, но странное дело: плававший лицом вниз в грязной воде у самой гранитной стенки раздетый догола и уже тронутый нехорошей синевой мужик по-прежнему оставался в центре поля зрения, хотя все вокруг уже тошнотворно поворачивалось, словно набирающая обороты карусель. Вячеслав Андреевич крепко прижал разом вспотевшей ладонью бешено колотящееся сердце, смутно опасаясь, что изношенный моторчик может в одночасье заглохнуть. Выпитая перцовка вдруг подкатила к горлу тугим едким комом, и Колыванова вырвало прямо в реку с протяжным утробным звуком.

– Твоя правда, – сказал ему Иваныч, выпрямился и торопливо закурил, сломав четыре спички.

Вячеслав Андреевич взял у него папиросу, хотя бросил это дело уже десять лет назад, и тоже закурил, чтобы отбить стоявший во рту отвратительный вкус рвоты. Поплавок на его удочке дрогнул, застыл на мгновение и косо, рывком, ушел под воду, сдернув с парапета забытую удочку, но этого никто не заметил.

* * *

Борис Иванович Рублев резко поднялся со скрипнувшего стула, в три огромных шага пересек комнату и со стуком распахнул форточку. В квартиру вместе с шумом проехавшего внизу автомобиля и пьяным чириканьем совершенно одуревших от тепла и солнца воробьев ворвалась струя пронзительно свежего весеннего воздуха. Казалось, что эта струя даже имеет цвет – прозрачно-голубой, спектрально чистый. Если существует на свете эликсир молодости, то это был именно он.

К сожалению, Комбат сейчас был не в состоянии по достоинству оценить всю прелесть весеннего дня. Мир внезапно сделался серым и скучным, заливистое воробьиное чириканье резало слух, как визг циркулярной пилы, вызывая противную дрожь нервных окончаний, очертания предметов выглядели зловеще-незнакомыми, таящими в себе угрозу, бороться с которой не было ни сил, ни желания. В груди клокотало глухое раздражение, хотелось крушить все подряд – всласть, с матерной руганью и слезливыми воплями. Хотелось жаловаться и требовать, хотелось схватить кого-нибудь за горло и стиснуть так, чтобы затрещала раздавленная гортань и хрустнули шейные позвонки… Хотелось убивать.

Хотелось дозу.

Рублев с треском, рассыпая по полу пуговицы, содрал с себя серую шерстяную рубашку и, оставшись в застиранных джинсах и десантном тельнике без рукавов, упал на пол и принялся отжиматься на кулаках с таким ожесточением, словно кого-то насиловал. На руках и плечах плавно играли выпуклые бугры мощной мускулатуры, на предплечьях проступила рельефная сетка вздувшихся от напряжения вен. Прямое, как доска, тело бывшего командира десантно-штурмового батальона раз за разом стремительно взлетало и снова падало вниз, почти касаясь грудью пола, взлетало и падало, взлетало и падало…

Казалось, этому не будет конца: Борис Рублев находился в отличной форме. В отличной физической форме, поправил себя он, продолжая отжиматься. Следы от уколов на локтевых сгибах обеих рук давно сошли, но шрамы, оставшиеся на психике, заживали куда медленнее. Из Комбата словно вынули половину души – ту самую, без которой невозможно было радоваться солнечному деньку или удачной шутке. Люди вокруг постоянно раздражали его тем, что не знали, не могли даже представить себе, каково это – обходиться без дозы, соскочить с иглы и продолжать жить, все время помня о минутах райского блаженства, презирая себя за это и все равно помня… Жизнь была тусклой и беспросветной, как генеральские погоны, и воспоминание о том, в какую хнычущую тварь всего за месяц превратили железного Комбата Грязнов и его подручные, отнюдь не добавляло ей радостных красок.

Желание уколоться было постоянным и неотвязным, как земное притяжение, но временами оно становилось просто нестерпимым, и тогда Рублев изнурял себя физическими упражнениями или ехал в тир к Подберезскому и расстреливал там обойму за обоймой, засыпая бетонный пол дымящимися гильзами и до хруста стискивая зубы.

Это было все равно что жевать резинку, пытаясь обмануть голод, – сосущая пустота во всем теле оставалась, но тренировки, по крайней мере, помогали держать себя в руках. Настоящей отдушиной был сын. Конечно, вслух Рублев никогда не называл Сергея Никитина сыном: парень отлично помнил своих погибших родителей и терпеть не мог фальши, но в мыслях Комбат давно усыновил подобранного им на вокзале подростка. Юридически это усыновление оформлено не было. Борис Иванович еще недостаточно пришел в себя для того, чтобы вступить в неравную схватку с отечественными крючкотворами. Он до сих пор внутренне содрогался, вспоминая, чего стоило ему просто устроить мальчишку в школу. У парня не было никаких документов, и сухопарая директриса, с холодным, лишенным возраста лицом, наотрез отказалась брать на себя ответственность за беспризорника. Под конец долгого и бесплодного разговора – пятого или шестого по счету – Комбат совершенно вышел из себя.

– Чтоб ты подавилась своей отчетностью, – сдерживаясь из последних сил, сказал он. – А если бы на его месте был твой сын?

– Мой сын погиб в Чечне, – сказала директриса. В лице ее что-то дрогнуло. Рублев извинился и пошел к дверям, стараясь ступать бесшумно, но она остановила его.

– Приводите его завтра, – сказала она. – Но учтите, он сильно отстал, а поблажек ему давать я не намерена…

Потом был бой с Сергеем, которому идея снова усесться за парту казалась смехотворной. Впрочем, куда этому мальчишке было до директрисы…

Вспомнив о Сергее, Комбат посмотрел на часы и спохватился: парень вот-вот придет из школы, а в доме хоть шаром покати. Аппетит у пацана был отменный, он словно наверстывал упущенное и ел за троих: его организм рос и требовал топлива.

Наскоро одевшись и прихватив хозяйственную сумку, Рублев выскочил за дверь. Игнорируя лифт, он бегом спустился с шестого этажа и, пройдя дворами, очутился на параллельной улице, где стоял гастроном. Набив сумку продуктами и обменявшись парой слов со знакомой кассиршей, он направился обратно, привычным усилием воли подавив желание притормозить у табачного киоска. «Черт возьми, – подумалось ему, – ну что за жизнь! Этого нельзя, того не моги, сего не смей… До чего же все-таки слаб человек! Сколько всего напридумал себе же на погибель… Однако рассуждаю я, как старушка на завалинке.»

Все так же, бегом, поднявшись к себе на шестой, он отпер дверь, разделся и принялся готовить нехитрый обед. Вскоре по кухне поползли дразнящие запахи, свидетельствовавшие о том, что можно садиться за стол. Словно по сигналу, в замке заворочался ключ, и в прихожую вошел Сергей, с шумом сбросив на пол ранец. Рублев не был опытным родителем и тем более педагогом, но зато кое-что понимал в кулачных драках. Окинув своего воспитанника оценивающим взглядом, он неопределенно хмыкнул и сказал:

– Красиво тебе кто-то в глаз засветил. Не синяк, а загляденье. Где достал такую роскошь?

Сергей покосился на него исподлобья и, поняв, что ругать его, похоже, не будут, проворчал:

– Да так… поменялся с одним. Он мне фингал, а я ему два.

– Это правильно, – сказал Рублев. – Если, конечно, за дело.

– За дело… Нечего было языком болтать.

– И что же он болтал?

Сергей набычился и отвернулся.

– Какая разница, – упрямо сказал он.

– Разница большая, – ответил Комбат, подталкивая его в сторону ванной. – Руки мой, обед на столе. Если он, к примеру, отвечал урок, а ты встал и начистил ему физиономию, то это, поверь, никуда не годится.

– Глупости какие, – сдерживая улыбку, сердито проворчал Сергей. – Что я, бандит какой-нибудь?

– Никто и не говорит, что ты бандит, – уверил его Комбат.

– Ну да, как же…

– Ага, – сказал Рублев, – вот в чем дело. А что еще он говорил?

– Что я вор, беспризорник и…

– И?.. – внимательно глядя на парня, переспросил Рублев.

– И голубой, – едва слышно закончил Сергей. – Он сказал, что вы неспроста меня у себя поселили.

– Ага, – не меняя тона, повторил Комбат. – Но ты объяснил ему, что он ошибается?

– Еще как, – немного оживился Сергей. – Правда, вас теперь в школу вызывают… Ольга Николаевна сказала, что любой спор можно решить без помощи кулаков.

– Так то спор, – серьезно сказал Рублев, усаживаясь вместе с подростком за стол. – Тут, брат, важно понимать разницу между спором и оскорблением. Оскорблять себя ты никому не позволяй, ясно?

– Мне-то ясно, – берясь за ложку, кивнул Сергей, – а вот ей…

– Это Ольге Николаевне твоей, что ли? Так ей простительно, она – женщина. А женщины умеют языком так отделать, что никакие кулаки в сравнение не идут…

Некоторое время Сергей молча, сосредоточенно хлебал суп, орудуя ложкой, как гребец веслом на чемпионате мира. Комбат наблюдал за ним, сидя напротив. Есть ему не хотелось – хотелось уколоться, вогнать в вену кончик иглы, надавить на поршень и почувствовать, как по всему телу разливается блаженный покой. Словно угадав его мысли, Сергей тревожно вскинул глаза и в упор взглянул на Рублева.

– Борис Иванович, – спросил он, – а вы много людей убили?

– Честно говоря, не считал, – прогоняя оцепенение, ответил Комбат. – А тебе это зачем?

– И руками? – гнул свое мальчишка.

– И руками, и ногами… Рано тебе, брат, такими вещами интересоваться. Ты вот рубай лучше, тебе расти надо.

– А почему вы мне приемы не показываете? – не отставал Сергей. – Не доверяете?

Комбат задумался.

– Дело не в приемах, – ответил он наконец. – Как бы тебе объяснить… Приемы всякие – это техника, вроде пистолета, и ее не каждому можно в руки давать. Главное – голова. Не голова даже, а… ну душа, что ли. Понимаешь, можно знать миллион приемов, но так никогда и не отважиться ударить человека, по-настоящему ударить, а не синяк ему под глазом посадить. А можно отработать один коронный удар и убивать людей направо и налево. И то и другое – плохо. Надо уметь бить насмерть, но важнее уметь определить тот момент, когда без такого удара уже не обойтись. А вот до этого ты пока не дорос. До этого не каждый взрослый дорастает, между прочим, так что не расстраивайся. Но в чем-то ты прав. Пора мне тобой заняться, чтобы на улице мог за себя постоять. Но если узнаю, что ты нос начал задирать, то спущу всю шкуру с задницы, и никакие приемы тебе не помогут.

– А что, – рассмеялся Сергей, – это же идея! Пойду в рэкетиры, заведу себе кожаную куртку, ковбойские сапоги и джип, крутым заделаюсь…

– Ешь, крутой, – усмехнулся Комбат. – Тоже мне, крестный отец. Самого соплей перешибить можно, а туда же. Хлеба бери побольше, в нем вся сила.

Наблюдая за тем, как быстро, но без прежней жадности ест паренек, Комбат незаметно для себя самого улыбался в усы. Все-таки, пока рядом был мальчишка, жизнь не казалась такой пустой и серой. Желание ввести себе дозу героина отступило, и Борис Рублев понемногу начинал верить, что когда-нибудь оно уйдет навсегда.

– Ешь, солдат, – повторил он.

Глава 2

Тренировка подходила к концу. В просторном зале повис густой, насыщенный запах мужского пота, воздух гудел от хлестких ударов о маты и азартных выкриков. Группа курсантов отрабатывала приемы защиты от нападения с ножом. Юрий Французов прохаживался по залу, внимательно наблюдая за тем, как курсанты работают в парах и время от времени внося незначительные коррективы. В общем и целом группа была неплохая и уверенно продвигалась вперед, хотя для бывшего ротного командира десантно-штурмового батальона все это выглядело карикатурой на настоящий рукопашный бой. «Пока, – поправил он себя. – Дайте время, и эти ребята сгодятся в дело… Хотя лучше было бы, чтобы дела для них не нашлось.»

– Стоп, – сказал он паре курсантов, неуклюже топтавшихся на матах. Похоже было на то, что они никак не могут решить, кто кого должен бросить через бедро. – Так не пойдет, ребята. Это должно получаться само собой, без напряга, а вы похожи на двух заморенных студентов, которые пришли подработать на разгрузке вагонов и не знают, как подступиться к мешку.

Пыхтящие курсанты с некоторым усилием расцепились и отступили на шаг друг от друга.

– Давайте по очереди, – сказал Французов. – Вы нападаете, я защищаюсь. Только не надо мне помогать, я справлюсь сам. Ну, вперед!

Один из курсантов шагнул к нему, наискосок взмахнув «ножом» – круглой деревянной палочкой – и с треском обрушился на мат, не успев даже сгруппироваться.

– Видел? – спросил Французов у второго курсанта. Тот кивнул, уронив на мат каплю трудового пота. – Тогда вперед, и постарайся избежать того, что ты видел. Достань меня, ясно?

Курсант снова кивнул и без предупреждения бросился в атаку. На полпути сменив направление удара, он сделал финт и в самом деле едва не достал капитана, так что тому пришлось реагировать несколько резче, чем он собирался. Изображавшая нож палочка, крутясь, отлетела к стене, а курсант с глухим звуком уткнулся головой в мат. Спустя несколько секунд он тяжело перевернулся и сел, тряся головой и баюкая ушибленную руку.

– Цел? – без особенного сочувствия спросил у него Французов. Тот снова кивнул. – Это хорошо. Вообще-то, у тебя должна быть сломана рука и, возможно, шея.

– Это я почувствовал, – признался курсант. – Разрешите вопрос, товарищ капитан?

– Валяй, – сказал Французов. Он знал, каким будет вопрос, и давно ждал его именно от этого курсанта.

– Зачем нам все это? – спросил курсант. – Ведь мы будем служить на кораблях, работать с электроникой, а не ходить в боевые десанты.

– Ну, братец, ты и спросил, – сказал капитан, умело разыгрывая удивление. – Ты собираешься быть офицером флота или макарониной по-флотски? Пойми, боеголовки решают многое, но далеко не все. Много ли пользы было от них в Чечне или, скажем, в Афганистане? Много ли пользы будет от них в подворотне, когда к твоей девушке пристанет отморозок с ножом?

– Ну, с отморозком в подворотне я как-нибудь справлюсь, – сказал курсант.

– Ой ли? Может, попробуешь? – спросил Французов, беря в руку «нож».

– Так то вы, – пошел на попятную будущий флотоводец, – а то пьянь из подворотни. Есть же разница.

– Нет разницы, – жестко сказал Французов. – Половина парней твоего возраста прошла Чечню, спецназ, ДШБ, ВДВ, погранвойска и черт знает что еще. Все они натренированы на то, чтобы убивать людей. Убивать, понимаешь? Это не так просто, как может показаться, когда смотришь боевик по телевизору. Они этому обучены, а ты нет… пока нет. В общем, имей в виду: либо я сделаю из тебя бойца, либо тебя комиссуют по состоянию здоровья.

На скулах курсанта заиграли желваки.

Французов внутренне усмехнулся: ему удалось-таки завести парня, заставить злиться. Теперь оставалось только направить злость в нужное русло.

– Ты что-то хочешь сказать? – спросил он, придвигаясь к курсанту вплотную. – Ты, сопляк, козья морда, салага…

– Товарищ капитан… – растерянно пробормотал курсант.

– Я тебе не товарищ капитан, – зловеще прошипел Французов. – Я давно в отставке, спился, сел на иглу, и мне нужны бабки на дозу. А еще я хочу тебя трахнуть. Я могу это сделать, веришь, ты, козел?

– Я вам не козел, – сказал курсант.

Он понимал, что это только игра, что Французов нарочно пытается его разозлить, чтобы потом принародно припечатать к матам в доказательство своих слов, но нарочитая грубость всегда холодновато-сдержанного инструктора помимо его воли выводила из себя, заставляла нервничать. Помимо всего прочего, он чувствовал, что Французов вряд ли ограничится словами и вот-вот начнет действовать руками, а возможно, и ногами тоже.

– Не козел, говоришь? – с насмешкой протянул капитан. Теперь трудно было понять, говорит он всерьез или притворяется: в конце концов каждому салаге было известно, что их инструктор по рукопашному бою ушел из ДШБ из-за ранения в голову. Кто знает, что может прийти в голову контуженному? У капитана страшно и неестественно расширялись и сужались зрачки, а голос стал замедленным, словно записанным на пленку и пущенным с малой скоростью. – Не козел? Может, ты меня к ответу призовешь? За «козла», а? Ну что, петушок, попробуешь?

Он сделал неуловимое движение правой рукой.

При всей своей неуловимости выпад был рассчитан на то, чтобы его заметили, и курсант успел среагировать, чисто автоматически поставив простенький нижний блок. Отбив первый удар, он немедленно получил безболезненный, но сильный и очень обидный толчок прямо в лоб открытой потной ладонью. Французов неприятно ухмылялся, надвигаясь на него и делая обманные движения руками.

– Я не понимаю… – начал было курсант, но увесистая оплеуха заставила его замолчать.

Это был не удар, а именно пощечина, и курсант взбеленился, напрочь забыв, с кем имеет дело. Он обрушился на инструктора, наугад молотя руками и ногами, вкладывая в бешеные удары все силы, все свое невеликое умение. Французов защищался с таким видом, словно его просто донимали мошки. Все присутствовавшие при этой сцене нерешительно стояли вокруг, не зная, что предпринять: наблюдать дальше или вязать капитана, пока не поздно. Они не успели принять никакого решения: Французов вдруг сделал короткий выпад, и атаковавший его курсант сел на маты, хватая воздух широко открытым ртом.

– Вот это работа, – совершенно нормальным голосом сказал капитан, протягивая ему руку и помогая подняться. – Техника ни к черту, но настроение правильное.

Только теперь все заметили, что из носа у капитана двумя тонкими струйками течет кровь, капая на застиранный десантный тельник.

– С таким настроением ты, пожалуй, и вправду сумеешь уделать отморозка в подворотне, – продолжал Французов, с некоторым удивлением трогая пальцем свой разбитый нос. – Если, конечно, он будет один и пьян до бесчувствия. Техника – дело наживное. Главное, постарайся научиться контролировать себя и бить поточнее – не куда бог пошлет, а туда, куда хочешь ты. А за «козла» извини. Надеюсь, ты понял, что это было не всерьез.

– Гм, – сказал курсант, поднимаясь. – А мне показалось… Вы меня тоже извините… за нос.

– А вот это лишнее, – сказал инструктор. – Нос – это я сам прохлопал. Быстро двигаешься, молодец.

Он обернулся и окинул спокойным взглядом стоявших вокруг курсантов.

– Я хочу еще раз напомнить всем, – сказал он, – что то, чем мы с вами здесь занимаемся, не игра. Однажды может наступить день, когда от навыков, полученных в этом зале, будет зависеть ваша жизнь, а может быть, и не только ваша. Конечно, ваша судьба в ваших руках, но мне очень не хотелось бы, чтобы будущие боевые офицеры стали сутулыми нажимателями кнопок.

Отпустив группу и дождавшись, когда освободится душевая, капитан Юрий Французов принял душ и переоделся, с невольной иронической усмешкой посмотрев на себя в зеркало.

Армейский китель с эмблемами воздушно-десантных войск сидел на нем как влитой, подчеркивая широкий разворот плеч и узкие бедра, но здесь, в военно-морском училище, он делал его некой разновидностью белой вороны. Среди черных кителей преподавателей и застиранных матросских роб курсантов затянутая в хаки громоздкая фигура капитана Французова всегда выделялась издалека. Менять свой десантный тельник на морской Юрий не собирался: в его армейском прошлом не было ничего постыдного, скорее, наоборот, о чем свидетельствовали орденские планки, в три ряда теснившиеся на груди.

Сняв с рукава приставшую нитку, Французов вышел в зал.

Здесь уже орудовали швабрами два курсанта. Убранные маты двумя штабелями громоздились у дальней стены. Еще полгода занятий с этой группой, и маты можно будет убрать совсем, а гладко оструганные палочки заменят тяжелые армейские штык-ножи.

Французов усмехнулся, вспомнив сегодняшний инцидент.

Салаги, первокурсники – что с них взять? К тому времени, как из зала уберут маты, они перестанут задавать подобные вопросы. Это же надо было додуматься спросить, зачем офицеру флота владеть приемами рукопашного боя! Дети, вылитые дети, ей-богу…

Он слегка приподнял брови, заметив в зале постороннего. Удивительнее всего было то, что это был штатский. Неужели кто-то из родителей ухитрился прорваться? Если так, то наша армия действительно остро нуждается в реформе… Штатский тоже заметил капитана и быстро зашагал навстречу ему через зал, на ходу протягивая руку. Французов сдержанно пожал ее и вопросительно уставился на визитера.

– Старший оперуполномоченный отдела по расследованию убийств капитан Ярцев, – представился тот и продемонстрировал красную книжечку. – Капитан Французов, если не ошибаюсь?

– Ошибиться трудно, – сдержанно улыбнулся Юрий. – Я здесь один такой… гм… зеленый. Чему обязан визитом? Насколько могу припомнить, я никого не убивал вот уже года два.

Ярцев слегка вздрогнул, но быстро спохватился и немного принужденно рассмеялся.

– Ах да, – сказал он. – Чечня?

– Да, – кивнув, подтвердил Французов. – Надеюсь, разговор у нас пойдет не об этом?

– Увы, – вздохнул милиционер, – совсем не об этом. Нужна ваша консультация.

Он порылся во внутреннем кармане своей потертой кожаной куртки и вынул оттуда фотографию.

– Этот человек вам знаком? – спросил он, показывая фотографию Французову.

Первое, что понял Юрий, взглянув на снимок, – это то, что на нем был изображен труп.

Фотография была увеличена, так что в кадре осталось только изуродованное страшными побоями, распухшее лицо. Капитан не сразу понял, кто это: оба глаза заплыли громадными синяками, со лба свисал большой лоскут оторванной кожи, нос был перебит и свернут на бок, – а узнав, вздрогнул.

– Да, – медленно ответил он, – я его знаю… точнее, знал. Снимок ведь посмертный? Впрочем, что я спрашиваю… Это курсант четвертого курса нашего училища Николай Панаев. Что с ним произошло? Выглядит он так, словно попал под поезд.

Ярцев в некоторой нерешительности почесал переносицу указательным пальцем и через плечо покосился на орудовавших швабрами курсантов. Юрий тоже посмотрел в ту сторону и понял, что смущает старшего оперуполномоченного: ребята слишком усердно натирали пол на одном месте и были похожи на два одетых в застиранные брезентовые робы вопросительных знака.

– Пройдемся? – предложил он, и милиционер согласился с видимым облегчением.

Они вышли на улицу, обогнули корпус и медленно пошли по беговой дорожке, проложенной вокруг спортгородка. Поодаль на малом плацу механически вышагивали по меловым квадратам первокурсники, издали похожие на сложно взаимодействующие детали какого-то странного механизма. Оттуда доносились каркающие выкрики команд. Командовал парадом мичман Головнюк, за общую шарообразность фигуры прозванный Колобком.

– Итак? – спросил Французов, сбоку посмотрев на капитана милиции.

Ярцев шел опустив голову, разглядывая гаревую дорожку у себя под ногами. Он казался глубоко погруженным в какие-то невеселые мысли и ответил не сразу.

– Панаева выловили в Фонтанке, – сказал он наконец. – Есть там три таких забавных старикана, всегда на одном и том же месте рыбу ловят…

– Рыбу? – поразился Юрий.

– Ну да. Важен ведь не результат, а сам процесс, – пожав плечами, ответил Ярцев. – Вот они его и обнаружили. Плавал голый лицом вниз. Вас не смущают такие подробности? Ах да, ну конечно. Так вот, лицо – это еще ерунда. У него в общей сложности восемь переломов, в том числе перелом шейных позвонков.

– Он что, выпал из окна?

– Эксперты утверждают, что нет, – качнув головой, ответил Ярцев. – Вот здесь мы и подходим к тому, ради чего я вас побеспокоил.

– Секундочку, – перебил его Французов. – Я не понимаю, каким образом вы вышли на училище, если он, по вашим словам, был голый?

– Вообще-то, – сказал Ярцев, – это секрет фирмы, но вам я скажу. У него была татуировка – маленький такой якорек на левой стороне груди.

– Черт возьми, – сказал Французов, – это же запрещено!

– Именно так мы и рассуждали, – подтвердил Ярцев. – Получается очень простая цепочка: якорь – значит, моряк. Торговый флот и рядовой состав военно-морского отпадают: там уж если делают наколку, то от души, во всю спину или, в крайнем случае, на плечо. А тут такой малюсенький якорек, что мы его не сразу и заметили. Офицером он оказаться не мог – молод. Оставались училища… Ну и еще, быть может, недавние выпускники. Не так уж много, правда? Конечно, все это очень шатко, но, как видите, сработало.

– Так, – сказал Французов. – Ну а при чем тут я?

– Ярцев снова немного помялся.

– Видите ли, – с некоторой неохотой сказал он, – тут такое дело… В общем, то, что я пришел к вам, – это в своем роде партизанская вылазка. Труп опознан, версия у следствия есть…

– Но? – спросил Французов. – Ведь это же не все, правда?

– Наши медики утверждают, что парня забили до смерти, – вздохнув, сказал Ярцев. – В желудке у него обнаружен алкоголь, костяшки пальцев сбиты – в общем, погиб в пьяной драке.

– Чушь собачья, – решительно сказал Французов.

– Мне почему-то тоже так кажется, – согласился Ярцев и с любопытством взглянул на Юрия. – А почему вы в этом так уверены?

– Вы знаете, что я работаю инструктором по рукопашному бою, – ответил Юрий, – и вы пришли ко мне неспроста. Так вот, Панаев не мог погибнуть в пьяной драке с хулиганами, во-первых, потому, что не пил, а во-вторых… У него ведь, как я понял, были разбиты кулаки? Значит, он дрался. Если бы Панаев дрался насмерть с хулиганами, вы нашли бы не один труп, а несколько. Это был талантливый парень, и, кроме того, в прошлом году он стал чемпионом области по боксу. Его тренер возлагал на него большие надежды, так что ваша версия о хулиганах выглядит не слишком убедительно. Кстати, вы сами признались, что согласны со мной. Интересно, почему?

– Вам бы в органах работать, – снова вздохнул Ярцев. – Вы просто обожаете задавать вопросы. Так вы говорите, он не пил?

– Он был спортсменом на взлете карьеры, – пожав плечами, ответил Французов. – Вы должны понимать, что это значит.

– Да, я понимаю, – медленно проговорил Ярцев. – То-то же я смотрю… Понимаете, – увлекаясь, заговорил он, – в желудке у него все просто плавало в алкоголе, а вот в крови обнаружить алкоголь не удалось. Странно, правда? Похоже на то, что пил он уже после смерти.

– Для меня было бы более странно, если бы он напился, ввязался в пьяную драку и дал себя убить, – сказал Французов.

– Для большинства людей это вполне естественно, – возразил Ярцев.

– А он не относился к большинству, – ответил Юрий. – Знаете, однажды он сломал мне руку.

– Ну и что? – не понял Ярцев.

Французов окинул его оценивающим взглядом.

– Мы с вами примерно одного возраста, – сказал он. – Весите вы побольше Панаева и наверняка умеете драться. Я прав?

– Ну конечно, – немного удивленно подтвердил Ярцев. – Я же все-таки оперативный работник.

– Тогда попробуйте сломать мне руку, – предложил Французов, – или хотя бы просто нанести удар.

Теперь настала очередь Ярцева оценивающе разглядывать собеседника. Завершив осмотр, он хмыкнул и сказал:

– Идите к черту, капитан. У меня пропасть работы, людей не хватает, так что отлеживаться в больнице мне некогда. Верю вам на слово… Хотя, конечно, было бы гораздо проще, если бы вашего курсанта убили в пьяной драке. А так несуразица какая-то получается…

– Может быть, ему сначала вкололи наркотик? – предположил Французов.

– Да не было у него в крови ничего постороннего, – с досадой отмахнулся милиционер. – И потом, почему в таком случае ему не вкатили смертельную дозу? Зачем вся эта возня с ломанием костей?

– Да, – согласился Французов, – действительно странно.

– Ну что ж, – вздохнув, сказал Ярцев, – не стану больше вас задерживать. Вы ответили на все мои вопросы. Легче мне от этого, правда, не стало, но вы в этом не виноваты. Вот вам моя визитка. Если вдруг узнаете что-то новое, обязательно позвоните.

– Само собой, – кивнул Французов, пряча визитку в карман кителя.

Распрощавшись с Ярцевым, он присел на стальную трубу ограждения и рассеянно закурил, глядя прямо перед собой ничего не видящими глазами. Он разговаривал с милиционером спокойно, но вовсе не потому, что смерть курсанта Панаева оставила его равнодушным. Он видел много убитых и давно понял, что горестные восклицания и заламывание рук не только не помогают, а, наоборот, в большинстве случаев усугубляют и без того тяжелое положение. Он всегда тяжело переживал смерть подчиненных, стараясь скрупулезно вычислить свою долю вины. Это было продиктовано не мелочным самокопанием, а вполне рациональным желанием найти свою ошибку, чтобы по незнанию не повторить ее впредь. Это был трезвый расчет умного, грамотного командира, не исключавший, впрочем, обыкновенной человеческой боли.

Раздавив окурок каблуком, Юрий безотчетно прикурил следующую сигарету и сжал в кармане свой талисман – зазубренный осколок ручной гранаты, который военные хирурги извлекли из его черепа.

Он-то думал, что счет его потерям закрылся там, в Чечне, в тот день, когда остатки батальона вывели из разрушенного города. Он тогда уже обживался на новом месте, упорно вдалбливая в стриженые головы вчерашних пацанов истины, казавшиеся ему самому азбучными: любой мужик, независимо от воинского звания, должен уметь защищаться и нападать, потому что все и всегда решают не ракеты, корабли, самолеты и танки, а люди, и, значит, надо не просто уметь драться – надо уметь драться с умом.

Поначалу новая работа не вызывала у него ничего, кроме тоски и глухого раздражения. Слетавшие с губ слова были сухими и холодными, курсанты казались толпой бракованных роботов, согнанных в кучу только для того, чтобы осложнить капитану Французову и без того нелегкую жизнь. Они ничего не умели и, в большинстве своем, ничему не хотели учиться у бывшего ротного десантно-штурмового батальона, взрывной волной чеченской гранаты выброшенного в эту тихую заводь, где разжиревшие от спокойной жизни лягушки вели подспудную борьбу за кусок побольше и посочнее. В тот день, когда выбитый до размеров взвода батальон грузился в транспортный вертолет, готовый взять курс на старую, давно покинутую базу, инструктор по рукопашному бою капитан Французов во время занятий так швырнул упорно повторявшего одну и ту же ошибку курсанта, что тот потерял сознание и пять минут пролежал на матах, бессильно откинув стриженую наголо голову на тонкой мальчишечьей шее. Глядя на эту шею, которую он мог легко сломать двумя пальцами, капитан Французов вдруг словно прозрел. До него внезапно дошло, что сделать из этих мальчишек настоящих солдат – задача поважнее той, которую он выполнял в Чечне. Поважнее… да и потруднее, пожалуй.

Через некоторое время ему стало казаться, что он довольно успешно справляется с этой задачей, а Николай Панаев был одним из тех, кем капитан мог по праву гордиться. И вот пожалуйста – убит. Точнее, забит до смерти. Не зарезан, не застрелен, не утонул и не попал под машину – забит голыми руками. На кого же он нарвался, во что встрял?

Позади под чьей-то ногой негромко хрустнул гравий. Ушедший в свои мысли капитан, забыв, где находится, обернулся так резко, что стоявший у него за спиной курсант непроизвольно дернулся, словно собираясь отскочить.

– Виноват, товарищ капитан, – сказал он. – Разрешите обратиться.

– Обращайтесь, – сказал Французов.

Налетевший порыв прохладного ветра поставил торчком гюйс курсанта, хлестнув того по затылку. Курсант нетерпеливо откинул непослушный воротник на место и, немного помявшись, спросил:

– Этот, который приходил… он из милиции?

– Вот это да, – удивился Французов. – А ты откуда знаешь?

Курсант уклончиво пожал плечами и отвел взгляд.

– Да так… – сказал он.

– Понятно, – кивнул капитан и выжидательно посмотрел на курсанта.

– Скажите, товарищ капитан, – снова заговорил тот, – это правда, что Кольку… что курсант Панаев погиб?

– К сожалению, да, – ответил Французов.

– А вы не могли бы сказать мне, как это произошло? – спросил курсант.

Теперь Французов вспомнил его фамилию – Гаврилов. Вспомнил он и то, что Гаврилов и Панаев были друзьями.

– Не знаю, право, – сказал он. – Существует ведь тайна следствия и все такое прочее… Ну, не бледней, моряк. Вы ведь дружили, кажется?

Гаврилов кивнул.

– Ну конечно, – сказал капитан. – Странная история, курсант. Панаева кто-то убил голыми руками. Точнее, избил до смерти.

– …твою мать, – сказал курсант Гаврилов. – Виноват, товарищ капитан, – спохватился он, – сорвалось. Я ведь его предупреждал!

– Так, – сказал Французов, неосознанно подражая своему бывшему батальонному командиру, и приглашающе похлопал по трубе рядом с собой. – А ну-ка, присядь. Гаврилов неловко опустился рядом, похлопал себя по карманам и нерешительно взглянул на Французова. Капитан протянул ему открытую пачку. Курсант благодарно кивнул, вытянул из пачки сигарету и неумело прикурил от поднесенной Французовым зажигалки. Сделав глубокую затяжку, он мучительно закашлялся, окутавшись облаком дыма, как персонаж какого-нибудь мультфильма. Курить он явно не умел, но Французов решил не обращать на это внимания. Терпеливо подождав, пока курсант кашлял, хрипел и отплевывался, он заговорил:

– Ты явно что-то знаешь, курсант. О чем ты предупреждал Панаева? Во что он влез?

Гаврилов еще немного помолчал, сосредоточенно думая о чем-то и время от времени делая мелкие осторожные затяжки, потом махнул рукой и повернулся к Французову.

– Есть одно место, – заговорил он. – Называется «Атлет»…

Глава 3

Ирина Французова украдкой бросила взгляд на изящные золотые часики, подаренные мужем на годовщину свадьбы. До конца урока оставалось пять минут. С мимолетной улыбкой она подумала о том, что за пять лет работы в школе организм окончательно перестроился под сорокапятиминутный ритм. Каждый раз, посмотрев ближе к концу урока на часы, она обнаруживала, что до звонка остается ровно пять минут.

Пятый «Г» работал.

Разлохмаченные от неумелого обращения беличьи кисти неуверенно, толчками двигались по бумаге, оставляя на белой шероховатой поверхности подтекающие полосы. Ирина прошлась по рядам, заглядывая в работы учеников. В начале урока она дала классу задание изобразить какое-нибудь домашнее животное, зная, что чего-то большего от этой шумной, подобранной с бору по сосенке банды добиться будет трудно. Сейчас, бегло просматривая работы, она то улыбалась, то хмурилась: судя по изображениям, в квартирах большинства ее учеников жили довольно странные, а порой жутковатые, совершенно неизвестные науке твари.

Мила Королева, воровато косясь под парту, усердно срисовывала пушистого белого котенка со слащавой до отвращения открытки. Несмотря на то что копия имела весьма отдаленное сходство с оригиналом, именно эта приторная слащавость каким-то непостижимым образом перекочевала с открытки на детский рисунок. Зато сидевший позади Милы Саша Гусев изобразил совершенно уморительную ворону, оседлавшую похожее на утыканную спичками морковку дерево. Растекшееся желтое пятно в клюве у вороны должно было, по замыслу автора, изображать сыр. Не хватало только лисицы да еще, пожалуй, краткой пояснительной записки, в которой говорилось бы о том, какое отношение ворона имеет к домашним животным. Впрочем, пусть уж лучше так, чем…

Ирина нехотя посмотрела в сторону окна, где за последней партой сидели близнецы Гороховы. Она всегда смотрела в ту сторону с большой неохотой: Витя и Митя Гороховы были умственно отсталыми, и, пока они вели себя тихо, их старались не замечать. Посмотрев на близнецов, Ирина поняла, что тактика, вполне применимая на любом другом уроке, в данном случае оказалась ошибочной. Забыв о бессмысленно запачканных краской листах бумаги, Витя и Митя увлеченно раскрашивали друг друга. Краски они не жалели, и результаты были просто вопиющими. Счастье еще, что урок рисования был в пятом «Г» последним сегодня. Класс затаив дыхание исподтишка наблюдал за действиями близнецов. Тихо ужаснувшись, Ирина торопливо двинулась к близнецам, стараясь не привлекать их внимания: испугавшись, братья Гороховы могли закатить шумную истерику. За спиной у нее кто-то тихо хихикнул, кто-то фыркнул в кулак – пятый «Г» развлекался.

«„Г“ – оно и есть „г“, – в сердцах подумала Ирина, немедленно устыдившись этой мысли. – Дети всегда остаются детьми, у них свои отношения, своя шкала ценностей, свой особенный, суверенный и замкнутый мир, в котором взрослые чаще всего выглядят захватчиками и узурпаторами. И потом, – решила она, – все зависит от угла зрения. В конце концов, Витя и Митя выглядели сейчас и в самом деле уморительно – ни дать ни взять, два карликовых индейца перед выходом на тропу войны. Если забыть о том, что скальп за эту их выходку снимут с меня, получалось действительно весело.»

У нее за спиной оглушительно грянул звонок. Класс рисования был угловым, и выкрашенные алюминиевой краской чашки электрического звонка, каждый раз напоминавшие Ирине груди какой-нибудь индийской статуи, висели почти над дверью, так что звонок каждый раз заставлял ее вздрагивать. Класс немедленно взорвался хохотом и удалым гиканьем. Захлопали крышки парт, и веселый негритенок по имени Рома Казачонок, улюлюкая, как милицейская машина, промчался к выходу.

«Хорошо, что хоть звонка дождались», – подумала Ирина. Отвлекшись на секунду, она пропустила кульминационный момент художественного творчества близнецов: Витя вылил на Митю грязную воду из пластмассового ведерка, в котором братья полоскали кисточки. Митя громко засмеялся, раззявив большой слюнявый рот. Наплевав на дипломатию, Ирина сгребла братьев-авангардистов и потащила умываться.

Пока техничка убирала класс, Ирина терпеливо ждала, вежливо поддерживая беседу со словоохотливой женщиной. Когда та, гремя ведром и немелодично напевая, двинулась в соседнее помещение, Французова заперла дверь и торопливо направилась в сторону учительской, мысленно моля небо о том, чтобы не столкнуться там с завучем начальных классов Александрой Александровной. Александра Александровна была такой же нескладной, как и ее неудобопроизносимое имя. Хотя пятый «Г» уже год как перестал относиться к начальной школе, суровая Александра была единственным человеком, способным хотя бы временно обуздать братьев Гороховых. Могло, конечно, выйти так, что Александре еще не доложили о высоких достижениях близнецов на ниве изобразительного искусства, но Ирина почему-то в этом сильно сомневалась. За пять лет у нее сложилось стойкое убеждение, что в школе действует широкая агентурная сеть и обо всех происшествиях администрации становится известно едва ли не раньше, чем они случаются. Некоторые учителя полушутя поговаривали о системе прослушивания. Это, конечно, была чистой воды паранойя, но Ирине запомнился случай, когда посреди урока у нее в классе под потолком вдруг ожил один из динамиков давно не работавшей стереосистемы и голос директора приказал ей немедленно зайти к нему в кабинет. Хотя Ирина и не разбиралась в электронике, ей почему-то казалось, что наладить двустороннюю связь не намного сложнее, чем одностороннюю.

Ее опасения оправдались на все сто процентов – Александра не только была на месте, но и, более того, занималась прочисткой мозгов одному из близнецов. Второй – судя по залитой грязной водой рубашке, это был Митя – безучастно слонялся по коридору. Из кабинетика завуча, расположенного в глубине учительской, раздавались металлические вопли Александры.

Ирина невольно прислушалась и вздрогнула: выражений, которые доносились сквозь неплотно прикрытую дверь, наверняка не было ни в одном словаре. Как ни странно, Витя (или все-таки Митя?) что-то говорил в ответ – похоже, огрызался. Ирина про себя позавидовала такой храбрости. Впрочем, он ведь был умственно отсталым. Безумству храбрых поем мы песню… А также храбрости безумных.

Ирина бесшумно, на цыпочках подошла к стенному шкафу и сняла с вешалки свой плащ.

Учительская, к счастью, была безлюдна, что избавляло ее от необходимости поддерживать пустые разговоры, которых она не любила. Точнее, как и всякая женщина, она обожала поболтать, но разговоры в учительской почему-то всегда нагоняли на нее смертельную скуку. Ирина не любила школу – не детей, а именно школу, с ее косностью и возведенной в ранг добродетели нищетой, с невежеством и ханжеством, всегда оставляющими за собой последнее слово. Ей было жаль бросать детей, но она понимала, что долго так продолжаться не может – либо она уйдет, либо ржавая разболтанная мясорубка народного образования перемелет и ее, превратив в автомат, из урока в урок с умным видом изрекающий прописные истины, бывшие в ходу при царе Горохе. Ее молчаливый бунт был изначально обречен на поражение, и она это знала. Система работала на репродукцию не задающих вопросов исполнителей. Сильные уходили, умные спивались, самые сильные пытались изменить систему и тоже в конце концов либо спивались, либо уходили, большинство же учителей продолжали работать, не ведая, что творят, и не замечая собственного убожества.

Ее рассуждения были прерваны донесшимся из кабинета Александры звуком, похожим на пистолетный выстрел, и раздавшимся вслед за ним протяжным воплем.

– Сука-а-а! – на одной пронзительной ноте тянул голос, в котором Ирина с большим трудом узнала голос Вити (или Мити).

В кабинете быстро затопотали две пары ног, что-то с рассыпчатым шумом обрушилось на пол, и снова раздался похожий на выстрел из спортивного пистолета хлопок. Не удержавшись, Ирина подошла к двери, потянула ее на себя и заглянула в щель: в конце концов, звуки были такие, словно Александру убивали. Кто знает, что может прийти в голову этому Горохову!

Впрочем, заглянув в кабинет, она быстро убедилась в том, что если здесь кого-нибудь и убивали, то никак не завуча начальных классов. Александра была цела и невредима. Вооружившись классным журналом в клеенчатом переплете, грозная завуч гонялась за Гороховым, норовя треснуть его по макушке. Горохов, несмотря на свою умственную отсталость, ловко уворачивался.

– Александра Александровна… – совершенно растерявшись, пролепетала Ирина.

Александра на секунду остановилась, посмотрела на нее совершенно безумным взглядом, сдула упавшую на глаза прядь крашеных волос и вдруг рявкнула фельдфебельским голосом:

– Вон!!!

Ирина даже не заметила, как оказалась за дверью. Торопливо, не попадая в рукава, она натянула плащ и бросилась из учительской. Только на ступеньках крыльца она с трудом заставила себя остановиться и пойти более или менее спокойно. Ее внезапно разобрал совершенно неуместный смех. Она вспомнила выступления Александры на педсоветах: гладкие, раз и навсегда заученные фразы, фразы поновее, вычитанные в педагогических журналах, длинные, стилистически совершенные, округленные периоды: гуманизация обучения, проблемные уроки, развивающее обучение, дифференцированное обучение… Да, Александра Александровна – опытнейший педагог… О, ну что вы, это авторитет! Ей одной под силу справиться с этими двумя недоумками… Да, представьте себе, типичные УО, но знали бы вы, кто их отец!.. А она умеет найти к ним подход. Да, вот именно, индивидуальный подход…

Ирина шла к метро, задыхаясь от смеха. Смех этот существовал как бы отдельно от нее – он совершенно не мешал думать. Ирина прекрасно понимала, что другого выхода у Александры не было, точнее, не было сил искать этот выход. В самой идее обучать умственно отсталых детей в обычной общеобразовательной школе – ах нет, простите, в гимназии! – было что-то не вполне нормальное, наподобие утверждения, что Земля плоская. Для этого нужны особые условия, педагоги со специальной подготовкой, а тут вместо всего этого, изволите ли видеть, папа. Поневоле возьмешься за журнал. Это все от бессилия, поняла Ирина. Безумству храбрых поем мы песню… Нет, Французов все-таки прав: пора бросать это дело, становиться домашней хозяйкой, заводить собственного ребенка и опробовать свои педагогические идеи на нем. Кроме того, не мешало бы заняться живописью. Что из этого получится – еще вопрос, но не для того же она потратила четыре года на учебу в Герценовском, чтобы обучать близнецов Гороховых основам гримерного искусства! Юрка будет рад, он давно грозится вспомнить молодость и взорвать школу к чертовой матери… То-то ученики обрадовались бы!

Эта мысль вызвала у Ирины новый приступ хихиканья. Она вспомнила, как в течение первых двух лет своей педагогической деятельности каждое утро, идя на работу, мечтала найти на месте школы груду горелых кирпичей.

Таким страстным это желание не было даже в те времена, когда сама она носила школьную форму.

Приняв решение, Ирина испытала облегчение, какого не испытывала уже очень давно, – пожалуй, с тех самых пор, как Французов вернулся из Чечни, мрачный, но живой и очень решительно настроенный. «Хватит, – сказал он тогда, – погуляли, и будет. Завтра идем в загс.» Он всегда и все делал решительно – недаром служил в десантно-штурмовом батальоне. В этом словосочетании, и даже в его аббревиатуре – ДШБ, Ирине чудилась какая-то всесокрушающая мощь. Французов и сам был под стать этому словосочетанию…

Но каким нежным бывал он порой! За ним как за каменной стеной. За любимой и любящей стеной, между прочим. Это, кстати, было одной из причин, почему Ирина не терпела болтовню в учительской: расплывшиеся, скверно одетые и причесанные по моде семидесятых женщины наперебой хаяли своих мужей, и выглядело это просто тошнотворно.

Навстречу, коротко прошелестев широкими шинами по сухому асфальту и на мгновение ослепив ее сиянием хромированной дуги, прокатился огромный серебристый джип. За ветровым стеклом бледной луной маячило одутловатое лицо с бульдожьими щеками. Ирина проводила машину взглядом, в котором в равных пропорциях смешались страх и любопытство: это был джип Горохова-старшего. Один из его телохранителей, которых Французов без затей называл бандитами, ехал в школу – забирать гороховских отпрысков. При взгляде на этот джип и бледное, лишенное эмоций, словно грубо вылепленное из куска скверного мыла, лицо охранника, маячившее за ветровым стеклом, действия Александры, вбивавшей правила поведения школьников в пулеобразные головы близнецов Гороховых при помощи тяжелого классного журнала, представлялись настоящим подвигом.

Нет, из школы надо было уходить. С каждым годом она все больше напоминала зверинец, в котором братья Гороховы были далеко не самыми страшными из обитателей. Вот старшеклассники – это да. Иногда это и в самом деле было страшно – без дураков, по-настоящему. Ирина порой представляла себе, как девятиклассники валят ее в проход и насилуют прямо посреди урока, а накрашенные девицы равнодушно наблюдают за ними, флегматично жуя резинку. Эта фантазия была кошмарной, но в ней не было ничего нереального. Ирина вспомнила, как пару лет назад трое одиннадцатиклассников затолкали сделавшего им замечание по поводу курения в туалете физрука головой в унитаз и спустили воду. Фамилия физрука была Пушкин, голову его венчали благородные седые кудри, и он выполнял в школе обязанности профсоюзного босса. Самое интересное, что после купания в засоренном унитазе, о котором на следующий же день знала вся школа, он даже не подумал уволиться, а все так же гоголем расхаживал по коридорам, гордо неся свои благородные седины. Ирина до сих пор не могла заставить себя смотреть ему прямо в лицо, хотя, по идее, стыдиться должен был он. Французов, которому она рассказала об этом случае, только пожал плечами: подобные вещи были за пределами его понимания.

От метро она добиралась на автобусе, а от автобусной остановки еще двадцать минут шагала бесконечными дворами микрорайона. По случаю теплой погоды во дворах было полно детишек и старух. Время подростков наступит позднее, когда на город опустятся сумерки и старухи загонят детишек по домам смотреть мультики и ужинать. Тогда возле подъездов затлеют огоньки сигарет, зазвенит стеклотара, зазвучат глумливые гогочущие голоса. С годами город, да, пожалуй, и все остальные города в этой выпавшей из плавного хода истории стране, стал все больше напоминать какие-то нью-йоркские трущобы, соскочившие прямиком с телевизионного экрана и в считанные месяцы распространившиеся почти на весь континент. Это был всесоюзный Гарлем, вакханалия нищеты и насилия, и Медный Всадник казался на этом фоне совсем маленьким и сиротливым, как забытая рассеянным ребенком игрушка. Ирина поднялась на восьмой этаж пешком (в кабине лифта весь пол был сплошь залит мочой, а в углу для полноты картины расплылась большая лужа густой рвоты) и позвонила в дверь. У нее, конечно, был собственный ключ, но она любила, когда Французов открывал ей сам: приятно было прямо с порога попадать в его большие, сильные руки. В руках мужа Ирина сразу переставала чувствовать себя самостоятельной современной женщиной, честно говоря, не без удовольствия. За дверью было тихо, оттуда доносилось только неразборчивое бормотание радиорепродуктора. Французов, конечно же, все еще был на службе, и Ирина, вздохнув, полезла в сумочку за ключом.

* * *

Старший оперуполномоченный отдела по расследованию убийств капитан Ярцев спал плохо – вероятно, сказывалось нервное напряжение. Раньше ему никогда не приходилось жаловаться на бессонницу. Откровенно говоря, капитан был соней и просто не мог понять, как человек может не спать ночью, если у него нет на то какой-нибудь веской причины. Но то было раньше, теперь же капитан не видел ничего необычного в том, чтобы часами неподвижно лежать в постели с закрытыми глазами и слушать, как ровно дышит спящая жена.

Терять драгоценные ночные часы на то, чтобы ворочаться с боку на бок, сбивая в тугой жгут простыню, было непростительным мотовством. Капитан пробовал читать, но глаза сразу же начало жечь, словно под веки насыпали горячей соли, а жена принялась ворочаться – видимо, ее беспокоил свет. Ярцев раздраженно выключил ночник, закрыл глаза и стал думать. Мысли его лениво блуждали по закоулкам прошедшего дня. В памяти всплывали места и лица, отдельные слова и обрывки разговоров, всплывали, выпячивались, приобретая на несколько секунд почти нереальную яркость и значительность и снова превращаясь в однородную, серую массу.

Вспомнился инструктор по рукопашному бою Французов. Да, такой мог бы забить того курсанта насмерть одними кулаками, да и не одного, пожалуй. Этакий громила… Бывают, конечно, и побольше, но Французов казался каким-то очень уж функциональным, что ли. Это вам не бодибилдер какой-нибудь, у него мускулатура не для красоты, а для дела. Для какого дела? А вот для этого самого – чтобы дал по рогам, и с копыт долой. Бывший десантник вроде бы. Хотя десантники тоже разные бывают, особенно бывшие. Надо бы к нему повнимательнее присмотреться. Вдруг это все-таки он своего курсанта приложил? А мотив какой? Ну, гражданин начальник, это вы уже много хотите. Мотив ему подавай… Например, решил отомстить за сломанную руку. Чем не мотив? Смешно вам, говорите? Позавчера на Витебском вокзале нищего грохнули, выручку забрали и ушли. Это смешно или нет? Да девяносто процентов бытовух вообще не имеют мотива. Рожа соседа не понравилась – вот тебе и мотив. А некоторым вообще никакого мотива не надо, кроме стакана водки. Это им и мотив, и стимул, и награда, и все, что хотите. Курсант не пил, говорите? Так это Французов сказал, а он у нас в данный момент проходит кинопробу на роль подозреваемого. И потом, это он про курсанта говорил, а не про себя. Вот вам картина преступления: напился, вспомнил старую обиду и свернул обидчику шею, возможно, даже в честном бою один на один. Судя по его виду, ему человека убить все равно что мне помочиться. Видал, орденских планок сколько? Чтобы столько юбилейных медалей нахватать, лет двести прослужить надо, никак не меньше.

Ярцев усмехнулся, не открывая глаз. Такая версия сгодилась бы на то, чтобы временно замазать глаза начальству, когда оно, начальство, пребывая в плохом настроении, требует отчета. Изложи такую версию тому же Французову – обхохочется, а то и, чего доброго, засветит промеж глаз пудовым кулачищем. С него станется… Нет, это все, конечно, чепуха, леность ума и движение по пути наименьшего сопротивления. Надо браться за повседневную рутинную работу: отрабатывать связи курсанта Панаева, опрашивать жильцов прилегающих домов – в общем, рыть землю. С утра надо будет разослать ребят по всей набережной. И потом, не голый же он по улицам ходил. Где-то должна быть его одежда, документы…

Ярцеву не давало покоя еще одно обстоятельство: вечером, когда перед уходом домой он заскочил на работу, дежурный сообщил, что Французов трижды звонил ему по телефону. Перезвонив в училище, капитан, как и следовало ожидать, выяснил, что инструктор уже отправился домой. Домашним телефоном Французов обзавестись не успел, так что оставалось либо ждать утра, либо отправляться к нему домой. Жил капитан где-то у черта на куличках, в одном из микрорайонов, удаленных от центра на астрономическое расстояние, и Ярцев решил не пороть горячку и дождаться утра, тем более что был уже одиннадцатый час и до Французова он добрался бы не раньше половины двенадцатого. В конце концов, рассудил капитан, Панаев уже умер, и вряд ли его инструктор по рукопашному бою наверняка узнал, кто убийца, за те несколько часов, что прошли со времени их встречи. Если бы у него было что-то настолько спешное, он вполне мог изложить свое дело дежурному.

Эти рассуждения, в общем-то совершенно логичные, теперь, в три часа пополуночи, казались капитану Ярцеву пустыми отговорками. Вряд ли Французов трижды звонил ему на работу для того лишь, чтобы почесать языком, строя версии: не такой он был человек. Уж в чем, в чем, а в людях за десять лет работы в милиции Ярцев разбираться научился. Французов производил впечатление человека, который предпочитает быстрое действие долгим разговорам. Именно это и не давало Ярцеву покоя: чертов десантник мог каким-то образом узнать что-нибудь важное и, не найдя его, начать действовать самостоятельно. Ни к селу ни к городу Ярцев представил, как капитан Французов, вернувшись к себе в микрорайон, сидит за кухонным столом под голой двухсотваттной лампочкой, снаряжая автоматные рожки, рассовывая по карманам запасные пистолетные обоймы и ребристые яйца гранат, пряча в разных местах на теле ножи, пистолеты и ампулы с цианидом… У ног его стоит большая спортивная сумка, из которой, как зелень из корзинки дачника, буйно выпирает вороненое, тускло блестящее железо. Вот он застегивает «молнию» сумки, оставляя торчать снаружи длинную трубу ручного гранатомета, встает с шаткого табурета и направляется к дверям, держа тяжеленную сумку немного на отлете, чтобы не била по ногам, с таким видом, будто это папка с бумагами.

Это было уж слишком. Ярцев бесшумно откинул одеяло, встал и, шлепая босыми ногами по прохладному линолеуму, отправился на кухню. Не зажигая света, он налил стакан воды из-под крана, выпил половину, а остальное с отвращением выплеснул в раковину.

Он вспомнил о недопитой бутылке коньяка, стоявшей в холодильнике. Капитан взял из лежавшей на подоконнике пачки сигарету, закурил и, опустившись на табуретку, представил себе, как коричневая прозрачная жидкость течет в рюмку.

Но, подумав, каково ему будет наутро, он решил не экспериментировать. Не хватало только добавить к недосыпанию похмелье, не говоря уже о реакции супруги на такую экстравагантную выходку, как одинокая пьянка посреди ночи. Она наверняка решит, что у мужа опять начались неприятности на работе, и, чего доброго, примется звонить начальству и вправлять мозги подполковнику Суровцеву, у которого и без нее хватает проблем.

Капитан курил, глядя, как в такт затяжкам вспыхивает в черной глубине оконного стекла красный огонек, выхватывая на мгновение из темноты его лицо, похожее на вырезанную из дерева маску, и думал о том, что вот так, наверное, дает о себе знать подкрадывающаяся старость. В сорок лет о старости думать рано, но это как желтый лист, который вдруг замечаешь в кроне липы в середине июля: лето в разгаре, но грядущая зима уже подает знак издалека – привет, ребята!

Ярцев показал темному стеклу кукиш, раздавил сигарету в пепельнице и, стараясь не шуметь, сделал стойку на руках. «Вот вам старость, козлы!» – неизвестно кого имея в виду, подумал он.

– Миша! – донесся из спальни обеспокоенный голос жены. – Миша, ты где?

Капитан испуганно принял нормальное положение. Не хватало еще, чтобы жена застала его в половине четвертого ночи стоящим на руках в неосвещенной кухне. «Скорую» она, конечно, вызывать не станет, но некоторые тревожные мысли у нее, несомненно, возникнут. И кто знает – может быть, она будет в чем-то права?

– Я здесь, – немного смущенно ответил он. – Не спится чего-то.

В спальне скрипнула кровать, щелкнул выключатель.

– Ты с ума сошел, – сказала жена, – без пятнадцати четыре!

Звякнула дверная защелка, в прихожей вспыхнул свет, и в коридор, шаркая худыми ногами в кожаных шлепанцах и придерживая обеими руками широкие цветастые трусы, выплыл совершенно раскисший от сна отпрыск капитана Ярцева. Подслеповато сощурив заплывшие сонные глаза, он всмотрелся в темноту кухни, разглядел Ярцева и вяло помахал ему рукой.

– Эй, предки, – ломающимся заспанным голосом проворчал он, – что за коррида посреди ночи? Имейте совесть, спать же охота!

Не дожидаясь ответа, он включил свет в туалете и нырнул туда, даже не подумав закрыть за собой дверь. Слушая, как он там журчит и плещет, капитан испытал привычный приступ глухого раздражения. Сын рос шалопаем и к работе отца относился с вежливым безразличием, под которым, как казалось Ярцеву, скрывалась обида. Каково это: в компании сверстников признаваться в том, что твой предок – мент! Сын давно вступил в тот возраст, когда подросток начинает ощущать себя центром мироздания, а всех окружающих считает просто бандой недоумков, осложняющих ему жизнь. И уж конечно, самые тупые кретины – это его собственные родители. Финансовое и общественное положение родителей в этом процессе не играет никакой роли: оно всегда воспринимается как данность. Карманных денег всегда мало, нравоучения всегда скучны, а все сокровища мира можно не глядя променять на более чем сомнительные прелести девицы из соседнего подъезда. Обычно это проходит годам к двадцати – двадцати пяти, но бывают и неизлечимые случаи, которыми впоследствии, как правило, приходится заниматься капитану Ярцеву и его коллегам.

В туалете с шумом обрушилась вода из смывного бачка.

Громко щелкнув выключателем, Ярцев-младший выбрел в коридор.

– С облегченьицем, – не удержался капитан.

Его отпрыск очумело помотал лохматой головой с торчащими во все стороны сосульками спутанных волос.

– Сколько времени? – зевая во весь рот, невнятно спросил он.

– Без десяти четыре, – наугад ответил Ярцев.

– С ума сойти, – глубокомысленно заметил его сын и зашаркал к своей комнате.

– Сказал бы спасибо, – вслед ему сказал капитан. – Если бы я не встал, ты бы так в кровать и напустил.

– Спасибо, – ответил отпрыск, скрываясь за поворотом коридора.

Ярцев вздохнул и зажег в кухне свет. Похоже, ложиться в постель было уже бессмысленно: через пару часов на тумбочке начнет биться в истерике жестяной китайский будильник, не отличающийся безукоризненной точностью хода, но зато весьма и весьма голосистый. Стараясь производить как можно меньше шума, он залез в шкафчик над раковиной и вынул из него джезву и пакет с молотым кофе. Кофе был дрянной, пережаренный, но заваривался хорошо и оказывал на нервную систему действие, подобное погружению в ледяную воду – сердце начинало колотиться, и глаза вылезали из орбит. Это было именно то, что требовалось сейчас капитану Ярцеву. Он успел поставить джезву на плиту, когда в кухню вошла жена в накинутом поверх простенькой хлопковой ночнушки фланелевом халате. Волосы она собрала в аккуратный хвост на затылке – любимую прическу капитана и вообще выглядела так, будто и не думала спать. Глядя на нее, Ярцев испытал неожиданный укол щемящей нежности. Она была такой домашней и молодой в этом халатике, что капитану вдруг захотелось на недельку сбежать куда-нибудь с ней вдвоем.

– Привет, полуночник, – сказала она. – Что это ты тут затеял? Кофе? А почему без меня?

– Я думал, ты спишь, – сказал Ярцев. – А ты, оказывается, только притворяешься.

– Вот именно, – кивнула она, усаживаясь на табурет, – притворяюсь. Какие у нас планы?

– Планы у нас простые, – ответил капитан, – незатейливые планы. Сейчас мы попьем кофе…

– А потом?

– А потом, пока ночь не кончилась, я намерен сделать тебе неприличное предложение.

– Обожаю неприличные предложения, – голосом валютной проститутки сказала мадам Ярцева.

– Вы опять за свое? – донесся из-за тонкой перегородки полный страдания голос Ярцева-младшего.

Капитан переглянулся с женой, и неожиданно оба расхохотались во весь голос – так, как если бы им было по двадцать лет.

Глава 4

После разговора с курсантом Гавриловым капитан Французов не находил себе места. У него никак не шло из головы то, что рассказал ему курсант. Оставаясь внешне спокойным, он раз за разом прокручивал в голове все, что знал о Николае Панаеве, пытаясь найти слабое звено в казавшемся ему по-настоящему мужском характере парня и определить свою долю вины за случившееся. До разговора с Гавриловым с этим как будто все было ясно: он что-то упустил в процессе тренировок, и Панаев, столкнувшись с неожиданным нападением, не сумел защитить себя достаточно эффективно. В свете состоявшегося разговора все это представлялось капитану совсем по-иному: похоже, ошибка была не в физической, а в психологической подготовке парня. Кажется, он вообразил себя суперменом и решил на этом подзаработать, а это, по убеждению капитана, был один из кратчайших путей к могиле или, в лучшем случае, к тюрьме.

Как удалось ему уяснить из сбивчивого рассказа Гаврилова, ночной клуб «Атлет» был не просто дорогим кабаком. Он представлял собой гибрид ночного ресторана со спортивным залом. Днем в зале тренировались боксеры, а по ночам там проводились подпольные бои с тотализатором, приносившие владельцам клуба немалый доход. Судить о размерах этого дохода можно было по тому, что участие в одной схватке приносило боксеру триста долларов, – это проигравшему. Гонорар за победу зависел от суммы сделанных ставок и колебался, как понял Французов, в пределах от семисот до полутора тысяч долларов. Это были большие деньги и огромный соблазн, против которого, судя по всему, чемпион области устоять не смог, что и привело его к такому печальному концу. Погиб Панаев на ринге или был убит позже с целью ограбления, было не так уж важно. Французов полагал, что выяснение обстоятельств его смерти не составит труда для капитана Ярцева и его коллег.

До конца рабочего дня Французов трижды звонил Ярцеву, но так и не застал того на службе. Делиться информацией с незнакомым дежурным он не стал: Французов не испытывал особенно нежных чувств к милиции, хотя Ярцев ему чем-то понравился. В том, что старшего уполномоченного не оказалось на месте, Юрий усмотрел своего рода знак судьбы. Чем больше он думал об этом деле, тем сильнее чесались у него кулаки. Криминальная жизнь северной столицы до сих пор мало касалась бывшего десантника. В свое время он достаточно решительно отверг пару-тройку сомнительных предложений, и с тех пор его не беспокоили. Он редко читал газеты и еще реже смотрел телевизор: от сводок новостей у него начинала нестерпимо болеть голова. Идя по улице, он скользил по пролетающим мимо иномаркам равнодушным взглядом. Лихорадочная активность доморощенных миллионеров напоминала ему кишение паразитов на шкуре большого мертвого животного и вызывала точно такие же эмоции: ни перебить паразитов по одному, ни оживить животное он не мог и потому проходил мимо раскормленных молодчиков с сотовыми телефонами, брезгливо отворачивая лицо. Уличной шпаны капитан Французов не замечал вообще. Его рост и ширина плеч отбивали у хулиганов всякую охоту связываться с ним.

Теперь ситуация изменилась.

Капитан с удивлением понял, что смерть Николая Панаева задела его сильнее, чем он ожидал. Панаев был гордостью капитана Французова, пусть не другом, но любимым учеником. Паразиты закусали его насмерть, его кровь осела в их карманах тугими пачками хрустящих купюр, и то, что Панаев по неопытности сам шагнул навстречу собственной смерти, не освобождало их от ответственности.

Французов положил трубку на рычаги и некоторое время задумчиво смотрел на телефонный аппарат. Ярцев до сих пор не появился на службе. Капитан пожал плечами и вышел из преподавательской. В своем маленьком кабинетике, примыкавшем к спортзалу, он переоделся в штатское (комплект гражданской одежды хранился у него в шкафу на всякий случай). Линялые джинсы, разбитые кроссовки, застиранная футболка и небрежно наброшенная поверх нее матерчатая спортивная куртка изменили капитана почти до неузнаваемости – он словно помолодел, став больше похожим на отставного спортсмена, чем на боевого офицера. Не торопясь, но и не мешкая, Юрий переложил свое нехитрое имущество: документы, деньги, ключи от квартиры, пачку сигарет и зажигалку – из кителя в куртку, запер кабинет и вышел на улицу.

Ему повезло: на стоянке в двух кварталах от училища скучал одинокий таксомотор.

Таксист, позевывая, читал газету. Юрий уселся рядом с ним на переднее сиденье, ездить сзади он не любил, и коротко бросил:

– На Литейный.

Таксист неторопливо сложил газету, перегнувшись через Юрия, затолкал ее в бардачок, включил счетчик и отъехал от стоянки.

– Куда на Литейном? – поинтересовался он.

– Клуб «Атлет» знаешь? – спросил Французов.

Таксист с интересом посмотрел на него, наметанным глазом оценивая рост, ширину плеч, толщину бицепсов и тяжелый, волевой подбородок пассажира, что-то прикинул про себя и, приняв решение, спокойно ответил:

– Кто ж его не знает. Место известное.

Верно оценив испытующий взгляд таксиста, Юрий не стал признаваться в том, что он-то как раз до сегодняшнего дня находился в блаженном неведении относительно существования клуба и того, что происходило в нем поздними вечерами.

– Вот и отлично, – с глубокомысленным видом сказал он. – Туда и поедем.

– К парадному входу или к служебному? – уточнил таксист.

– Сам, что ли, не можешь сообразить? – грубо сказал Французов и для убедительности сделал несколько круговых движений нижней челюстью, словно поправляя боксерскую прокладку.

Водитель с уважением покосился на него и немного увеличил скорость, обгоняя запыленную «Вольво» с финскими номерами.

– Балдею от бокса, – осторожно сказал он, заводя разговор на интересующую его тему. – Настоящий мужской спорт, не шахматы какие-нибудь.

Французов молча кивнул и снова глубокомысленно подвигал челюстью. Пристрастия таксиста его волновали мало, но он понимал, что этот болтун более или менее осведомлен о клубе, и благодарил судьбу за такой подарок. Таксист мог хотя бы отчасти облегчить стоящую перед ним задачу.

– Тоже мне, спорт, – ободренный молчаливым согласием пассажира, принялся развивать свою мысль шофер. – В смысле, шахматы. По-моему, это занятие для очкастых педиков.

– А мне нравится, – равнодушно бросил Юрий. Мнение таксиста о шахматах в данный момент его интересовало меньше всего.

– Ну да, – хохотнул тот, – вы скажете! По вас и видно. Ну просто вылитый шахматист!

– Им платят больше, – осторожно пустил пробный шар Французов.

– Ну, вы ведь тоже не бесплатно морды бьете, – сказал водитель. – Хотя, конечно, это не мое дело.

– Вот именно, – веско подтвердил Французов. – И потом, староват я уже для ринга.

– Это вы зря, – подобострастно сказал таксист. – Настоящий мужик, вот вроде вас, староват не бывает.

– Старый конь борозды не портит, так, что ли? – спросил капитан.

– Во-во, – поддакнул шофер.

Они уже ехали по Литейному. Юрий заметил впереди броскую вывеску ночного клуба «Атлет», но тут водитель притормозил, свернул в боковую улочку, лихо развернулся и остановил машину перед неприметной дверью, выкрашенной облупившейся масляной краской.

– Приехали, – сказал он.

Не задавая вопросов, Юрий расплатился и вышел из машины. Таксист скрупулезно отсчитал сдачу и, пожелав ему удачи, уехал.

– Может, после смены загляну посмотреть, как вы деретесь! – бросил он на прощанье.

Французов усмехнулся. Он собирался хорошенько подраться, но вряд ли балдеющий от бокса таксист имел шанс посмотреть на то, как он будет разбираться с администрацией клуба, и вряд ли то, что должно здесь было произойти в ближайшее время, имело отношение к боксу. Капитан не был намерен обременять себя соблюдением каких бы то ни было правил, кроме одного: бей первым. Он понимал, что его затея опасна, но смертельный риск так долго был частью его жизни, что давно перестал восприниматься как нечто из ряда вон выходящее. Его просто нужно было иметь в виду и, действуя продуманно и решительно, свести до минимума.

Капитан подошел к облупившейся деревянной двери, поражаясь тому, как неказисто она выглядит. В ней даже не было глазка, его заменяло прикрытое фанерной заслонкой окошечко, затянутое ржавой металлической сеткой. На дверном косяке торчала кнопка электрического звонка, прикрытая от дождя мятым жестяным козырьком. Юрий надавил на нее и не отпускал, пока прикрывавшая окошко заслонка не откинулась и за частой металлической сеткой не возникло лицо охранника.

– Что надо? – недовольно спросил тот.

– Мне в зал, – сказал Французов с таким видом, словно он был здесь хозяином.

– Это с парадного входа, – ответил охранник и начал было закрывать окошечко, но Юрий остановил его.

– Погоди, мужик, – сказал он. – Я хочу поговорить с хозяином.

– Ты кто? – спросил охранник.

– Прохожий, – ответил Французов. – Шел мимо, дай, думаю, загляну.

– Проваливай, – недружелюбно посоветовал охранник. – Хозяин с прохожими не разговаривает.

– Что ж ты такой неласковый-то? – с умело разыгранной обидой сказал Юрий. – Мне сказали: покажешь записку, проблем не будет. Я должен хозяину кое-что передать.

– Что передать? – спросил охранник.

– А вот это, брат, не твое дело, – покачав головой, ответил капитан. – У меня к хозяину поручение, а не к тебе.

– Тогда какого хрена ты мне здесь мозги туманишь? – раздраженно воскликнул охранник. – Показывай записку. От кого хоть она?

– Может, ты все-таки откроешь дверь? – неохотно засовывая руку в карман куртки, спросил Французов. – Или я так и буду с тобой, как с попугаем, через эту сетку разговаривать?

– Так и будешь, – сказал охранник. – Записку показывай.

– Где же она, мать ее, – забормотал Французов, роясь в карманах. – Ага, вот. На, гляди.

Он протянул в сторону окошка листок бумаги. Это был список продуктов, которые он должен был купить по дороге домой. Наученная горьким опытом, Ирина каждый раз, отправляя мужа за покупками, снабжала его таким списком, зная, что в противном случае он может потратить всю наличность на роскошный букет цветов и какую-нибудь безделушку, – такие случаи бывали.

Охранник сунулся лицом к самой сетке, пытаясь разобрать то, что было написано на листке. Заранее поморщившись, Французов нанес короткий сокрушительный удар кулаком прямо сквозь металлическую сетку. Он бил в полную силу, поскольку шансов на повторный удар не было. Сетка с треском порвалась и соскочила с удерживавших ее ржавых гвоздей, а охранник, не успев даже охнуть, с грохотом отлетел в темную глубину коридора, что-то опрокинув по дороге. Не вынимая руки из окошка, Французов привстал на цыпочки, нашарил на внутренней стороне двери барабанчик замка и отпер дверь. Ночные фантазии капитана Ярцева были недалеки от истины. Капитан не учел только одного: для того чтобы перевернуть вверх тормашками ночной клуб «Атлет», Французов не нуждался в оружии. Он сам был оружием, но Ярцев этого не знал, и потому его ошибка была вполне простительной, особенно с учетом того, что теперь даже копеечные долги выбивались с помощью «магнумов», «кольтов» и «TT».

Распахнув дверь, Французов вошел в тускло освещенный коридор. Вырубленный им охранник лежал у противоположной стены, высоко задрав ноги, под которыми валялся перевернутый стул. Судя по всему, он вдобавок основательно приложился затылком к стене. Юрий с невольным уважением отметил, что у этого парня чрезвычайно крепкая голова: несмотря на приключившееся с ним несчастье, которое могло запросто загнать в гроб человека пожиже, он слабо шевелился, пытаясь встать. Французов неторопливо запер дверь, прикрыл окошко в ней фанерной заслонкой и только после этого, тщательно прицелившись, ударил охранника ногой в шею. Удар был точно рассчитанным. Капитан не собирался никого убивать, по крайней мере пока. Охранник дернулся и обмяк, но дышать не перестал. Юрий поставил стул на ножки и боком усадил на него потерявшего сознание охранника, прислонив его спиной к обшарпанной стене. Голова охранника тяжело свесилась на грудь, и со стороны могло показаться, что он спит. Ворочая эту тушу, капитан нащупал во внутреннем кармане его кожаной куртки что-то твердое и тяжелое. Запустив руку охраннику за пазуху, Французов извлек оттуда девятимиллиметровый «вальтер». После секундного раздумья он отрицательно покачал головой, привычным жестом извлек из пистолета обойму и по одному выщелкнул из нее патроны. Ссыпав их в карман, Юрий вставил обойму в рукоять, передернул затвор, выбрасывая оставшийся в канале ствола патрон, и небрежно затолкал пистолет на место. Он надеялся, что после дополнительного удара охранник пробудет в отключке хотя бы полчаса, но подстраховаться все же не мешало.

Капитан осмотрелся.

Экономно освещенный тусклыми плафонами коридор тянулся влево от дверей метров на десять, а дальше поворачивал под прямым углом. Справа он заканчивался тупиком, в торце которого была еще одна дверь. Распахнув ее, Французов увидел рыжий от ржавчины унитаз, в который из старомодного ржавого бачка, расположенного под самым потолком, непрерывной струйкой бежала вода. Капитан аккуратно, без стука прикрыл дверь и двинулся по коридору, настороженно вслушиваясь в тишину. Проходя мимо урны для мусора, он высыпал в нее патроны.

За поворотом коридор упирался в еще одну дверь, на этот раз вполне приличную, изготовленную, что называется, по евростандарту и, что было гораздо важнее, незапертую и неохраняемую. Капитан повернул ручку и толкнул дверь от себя, подумав мимоходом, что воротилы подпольного бизнеса на поверку оказываются наивными лопухами: доверить охрану клуба одному-единственному человеку было непростительной небрежностью. Это обстоятельство зародило в душе капитана смутные сомнения. Пока все получалось чересчур легко. Что это за подпольный клуб, о котором знает первый попавшийся таксист? Открывшийся перед ним коридор, в отличие от предыдущего, был отделан с неброской элегантностью, недвусмысленно намекавшей на большие деньги. Бесшумно ступая своими расшлепанными кроссовками по керамической плитке, Французов миновал лестницу и открыл следующую дверь, оказавшись в небольшом тамбуре, единственным украшением которого служили еще три двери. За одной из этих дверей с плеском текла вода – похоже, там располагалась душевая. Из-за другой доносились звуки ударов, тяжелый топот ног по дощатому настилу и резкие выкрики рефери. Судя по всему, за этой дверью располагался спортзал. Третья дверь, за которой было тихо, оказалась запертой. Следуя простейшей логике, капитан решил, что она ведет в раздевалку. Это подтверждал и едва уловимый запах пота, витавший в тамбуре.

Юрий распахнул ведущую в спортзал дверь и оказался на узком балкончике, который опоясывал небольшой, но прекрасно оборудованный зал, располагавшийся в полуподвале. Здесь было четыре ринга, и на всех работали боксеры. На балкончике тут и там по одному и группками стояли люди. Появление Французова оставило их вполне равнодушными, что немало удивило ожидавшего скандала и драки капитана. Кое-кто, окинув его мимолетным взглядом, тут же отвернулся, большинство же даже не повернуло головы. В целом это больше всего напоминало обыкновенную тренировку в каком-нибудь обществе «Урожай» или «Трудовые резервы» – никакой повышенной секретности, никаких угрюмых мордоворотов с израильскими автоматами под полой. «До чего же обнаглели, твари, – подумал капитан, – даже не прячутся.»

Аккуратно прикрыв за собой дверь, он покинул балкон и вернулся в коридор. Если таинственные хозяева клуба были где-то здесь, то искать их следовало на втором этаже. Снова мельком подумав о том, что занимается совершенно не своим делом, Французов стал подниматься по лестнице.

* * *

Алексей Иванович Ставров проснулся, как обычно, в половине шестого утра. Он давно перестал пользоваться будильником: выработавшаяся за долгие годы привычка и так поднимала его точно в назначенное заранее время. Еще будучи нищим студентом института физкультуры, Алеша Ставров изобрел собственную систему, позволявшую ему обходиться без будильника, на который у бывшего детдомовца в ту пору просто не было денег. Засыпая, он во всех подробностях представлял себе циферблат этого несуществующего будильника и старательно устанавливал стрелку звонка на выбранное время. В ту пору у него не было способа проверить, насколько точно работают его внутренние часы, но, во всяком случае, на занятия он не опоздал ни разу. Позднее, когда ему удалось скопить денег на скромную «Победу» в хромированном корпусе, которой он гордился так, как ни один из «новых русских» не гордится своим золотым «Пульсаром», он убедился в том, что его внутренний будильник отсчитывает часы и минуты не хуже кремлевских курантов. С тех пор прошло много лет, но Алексей Иванович так и не удосужился приобрести настоящий будильник. Более того, он перестал носить наручные часы, определяя время без их помощи с точностью до двух минут. Боксируя на ринге, он всегда точно знал, сколько осталось до конца раунда, ни разу не взглянув на табло. Это помогало лучше рассчитывать силы, и многими своими победами боксер-тяжеловес Алексей Ставров был обязан именно этой особенности своего организма.

Впрочем, объяснять это какой-то биологической аномалией Алексей Иванович был не склонен. Это была простая дисциплина, – дисциплина ума и тела, без поблажек и выходных дней. «Организм, – объяснял он своим ученикам в те дни, когда работал тренером, – тварь безмозглая. Ему наплевать на ваши спортивные достижения и вообще на все на свете. Он хочет жрать, спать и трахаться, а все остальное он в гробу видал. Можно, конечно, жить и так. Посмотрите вокруг: все эти сорокалетние брюханы, страдающие одышкой и варикозным расширением вен, жили в свое удовольствие. Этот путь прост, но он не имеет ничего общего со спортом.»

Алексей Иванович быстро шел в гору и к сорока пяти годам достиг вершины тренерской карьеры – был назначен тренером сборной. Здесь он с некоторым удивлением обнаружил, что жизнь тоже не стояла на месте и большой спорт стал неотделим от большой химии.

Наблюдая за тем, как молодые талантливые спортсмены калечат себя ради достижения сиюминутного результата, Алексей Иванович чувствовал, что начинает терять веру в человечество. В конце концов он ушел из сборной и, пользуясь старыми связями и помощью некоторых своих высокопоставленных поклонников, открыл собственное дело. Дело, вопреки ожиданиям, пошло хорошо и очень быстро стало приносить ощутимый доход в твердой валюте. Самозванная «крыша», конечно, сильно досаждала Ставрову, но, учитывая специфику его бизнеса, рэкетиры не особенно наглели и вели себя сравнительно пристойно. Алексей Иванович вынужден был терпеть «крышу»: все-таки лицензии на проведение боксерских боев с тотализатором он в мэрии не получал, хотя и надеялся со временем на окончательную легализацию наиболее доходной части своего бизнеса. В конце концов, ничего предосудительного в этом он не видел: почему бы, в самом деле, ребятам не подзаработать в свободное время? У себя на ринге Ставров старался не допускать грязных штучек, которыми с некоторых пор стал изобиловать большой спорт. Правда, менеджер клуба Погодин в последнее время стал вызывать у него определенное беспокойство. Слишком жаден был Федор Андреевич до денег, слишком неразборчив в средствах и как-то подозрительно легко находил общий язык с опостылевшей Алексею Ивановичу «крышей». Впрочем, менеджеры приходят и уходят, а бокс остается – таково было мнение экс-чемпиона Союза в тяжелом весе Алексея Ставрова, и мнения этого он ни от кого не скрывал.

Алексей Иванович встал, стараясь не разбудить жену, натянул на отяжелевшее тело адидасовский спортивный костюм, в прихожей надел родственные костюму кроссовки и, спустившись с седьмого этажа по лестнице, выбежал на улицу. Несмотря на свои почти шестьдесят лет, он совершал трехкилометровую пробежку каждое утро. С каждым годом эти три километра становились все длиннее, и Ставров подозревал, что в один прекрасный день его принесут с пробежки ногами вперед, но сдаваться он не собирался. Это тоже был вопрос самодисциплины и, если хотите, самоуважения.

Добежав до сквера, он проделал разминочный комплекс упражнений, нимало не заботясь о том, что может выглядеть смешным, и немного побоксировал с тенью. Двигался он довольно тяжело и неповоротливо, но каждый из его ударов, будучи направленным в цель, более осязаемую, чем воображаемый противник, мог бы свалить быка.

Как всегда, вернувшись с пробежки, он обнаружил, что Дарья Васильевна уже встала и успела приготовить ему плотный, по всем правилам науки, завтрак. Он сто раз предлагал жене завести домработницу, средства это позволяли, но супруга оставалась непреклонной. У нее были свои понятия о порядке и дисциплине, и содержание дома в чистоте, а мужа в сытости тоже было для нее вопросом самоуважения.

Приняв душ, владелец и управляющий ночного клуба «Атлет» Алексей Иванович Ставров направился на кухню, где уже дожидалась его скворчащая на сковороде яичница с колбасой и неизменная чашка круто заваренного чая с большим бутербродом. Голода Алексей Иванович не испытывал, но с завтраком расправился решительно и быстро. Он не собирался принимать во внимание возрастные изменения в организме, по крайней мере в собственном, и мысль о том, что хотя бы на закате жизни можно было бы немного расслабиться и дать телу покой, даже не приходила ему в голову. Покой для него означал распад и смерть, к которой он вовсе не стремился.

Поблагодарив жену и услышав в ответ неизменное «не за что», Алексей Иванович направился в спальню и сменил спортивный костюм на старомодную строгую тройку, ослепительно белую сорочку и неброский галстук. Выбирать галстуки Алексей Иванович не умел и потому никогда не гонялся в этом плане за модой, предпочитая носить скромные галстуки пастельных тонов, – по крайней мере, риск показаться смешным сводился до минимума. Ставров понимал, что это дают знать о себе комплексы, нажитые еще во времена голодного студенчества, но справедливо полагал, что переделывать себя уже поздновато, да и незачем. В конце концов, для жены он был хорош и так, а что касается девушек, то галстук ничего не мог изменить в том, что касалось его возраста. В этом деле галстук вообще не имел никакого значения. В свои без малого шестьдесят лет Ставров мог привлечь девицу моложе пятидесяти разве что деньгами, но экспериментировать в этой области он не собирался. Алексей Иванович по праву гордился тем, что ни разу не изменил жене, хотя в компании коллег никогда не распространялся на эту тему: друзья могли счесть его не вполне нормальным, скажи он им, что хранил верность своей Дарье Васильевне на протяжении тридцати пяти лет.

Затянув перед зеркалом жемчужно-серый галстук в мелкую черную крапинку, Алексей Иванович пригладил щеткой свои седые, но все еще красиво вьющиеся волосы, надел дорогие кожаные туфли, широкополую черную шляпу, не застегивая, набросил на плечи длинный плащ, проверил, на месте ли ключи от машины и кабинета, и, попрощавшись с женой, вышел из дома.

Говоря по совести, никакой необходимости ехать в клуб в такую рань у него не было. Никакие неотложные дела его там не ждали, а если бы и ждали, то менеджер был в состоянии решить любой неожиданно возникший вопрос, – именно за это он получал деньги, притом немалые. Но ежедневное присутствие в клубе с утра до позднего вечера наполняло жизнь Алексея Ивановича смыслом, даже если он просто сидел в кабинете или стоял на опоясывающем спортивный зал балкончике, наблюдая за тем, как тренируются боксеры. Кроме того, в последнее время он не очень-то доверял Погодину и предпочитал находиться поближе к центру событий – просто так, на всякий случай, чтобы в одно прекрасное утро, проснувшись, не обнаружить себя вежливо отодвинутым в сторону и оставленным на старости лет без штанов. Он знал, что может убить этого мозгляка одним ударом, но знал также, что кулаки решают в бизнесе далеко не все, и потому предпочитал присматривать за своим менеджером и никогда не подписывал бумаг, не читая.

Кроме того, он не понимал, чем можно заниматься, сидя весь день дома. Рыбалку он признавал только настоящую – с ночевкой, а лучше даже не с одной, и в таких местах, где рыба еще не выучила наизусть типы блесен и расписание выхода рыбаков на лов. Ужение же рыбы в пределах городской черты Алексей Иванович справедливо полагал занятием для тех, кто не знает, как убить время. Ну что, в самом деле, можно выудить, скажем, в канале Грибоедова? Что же касается телевизора, то его с таким же успехом можно смотреть и в клубе, и даже с гораздо большим комфортом: в кабинете у Алексея Ивановича было отличное вращающееся кресло, очень глубокое и мягкое, и прекрасный телевизор фирмы «Панасоник» с большим экраном. Как говорится, и дома, и замужем. То, что Дарья Васильевна на целый день остается одна, его не беспокоило. Жена тоже давным-давно нашла в жизни свою экологическую нишу и прекрасно себя в ней чувствовала. Она ходила в гости и принимала у себя дома подружек, с которыми бесконечно распивала чаи и вела бесконечные разговоры обо всем и ни о чем. Это было чисто женское искусство, совершенно недоступное пониманию Алексея Ивановича, так что его отсутствие было кстати для всех: он не смущал подружек жены и не мучился сам.

Выйдя во двор, Алексей Иванович вывел из гаража свой красный «Альфа-ромео», запер гараж и снова сел за руль.

Задумавшись, он по укоренившейся привычке полез в карман за сигаретами, но спохватился и с некоторым смущением оглянулся по сторонам: не видел ли кто, как «железный старец» Ставров, забывшись, ищет по карманам курево, которого там не водится вот уже почти двенадцать лет. Он начал курить, когда стал староват для ринга и перешел на тренерскую работу, но потом бросил это дело, ощутив, как резко ухудшилось самочувствие. Пил он тоже очень умеренно, полагая зависимость от алкоголя и никотина рабством, недостойным настоящего мужчины.

Ставров осторожно вывел автомобиль сквозь узкое жерло арки на широкий простор Лиговки, свернул налево, на Невский, потом повернул еще раз, теперь уже направо, и оказался на Литейном. Оставив машину перед парадным крыльцом «Атлета», он вышел, нажатием кнопки на брелоке запер дверцу и вошел в клуб, кивнув в ответ на приветствие охранника. Пересекая просторный, заново отделанный вестибюль и поднимаясь на второй этаж по широкой пологой лестнице, Алексей Иванович испытывал чувство, которое было сродни законной гордости: все-таки клуб был целиком его детищем, которому было отдано восемь лет жизни. Восемь трудных лет…

Повидавшись с Погодиным и испытав при этом привычный прилив необъяснимого раздражения, Ставров заглянул в спортзал, прошелся по ресторану, после чего наведался в помещение за бронированной дверью и немного понаблюдал за тем, как на ринге меняют канаты. Этот ринг был курочкой, которая имела обыкновение каждый вечер приносить Алексею Ивановичу золотое яичко, но не это было для него главным: наблюдая за схватками, он снова чувствовал себя молодым. Время от времени он сам надевал белый костюм и бабочку рефери и выходил на ринг, чтобы вблизи почувствовать тяжелый запах пота и ощутить плотные волны азарта и здоровой агрессии, исходившие от боксеров. Когда плотный ветер, поднятый рассекающей воздух кожаной перчаткой, касался его лица, он бывал счастлив как ребенок.

Здесь он немного поговорил с уборщиком Колюней, тоже бывшим боксером. Когда-то они не раз встречались на ринге, и шрам, так и не сошедший с верхней губы Алексея Ивановича, был напоминанием об одной из этих встреч.

Жизнь обошлась с Колюней покруче, чем со Ставровым. В тридцать два года он оказался выброшенным за борт и начал медленно, но очень верно спиваться. Три года назад Алексей Иванович случайно встретил его на вокзале, с трудом узнал, а узнав, ужаснулся и, не слушая невнятных возражений и рассказов о том, какая у него, Колюни, теперь замечательная жизнь, увез в клуб, где выделил комнатушку для жилья и швабру для добывания средств к существованию. В иной форме Колюня помощь бы не принял, да Ставров и не предлагал, считая, что милостыня унижает человеческое достоинство, особенно когда ее подает старинный приятель.

Колюня как раз убирал зал после ночных схваток, истово орудуя половой щеткой. Алексей Иванович остановил его, отправил одного из плотников в ресторан за пивом, и они хорошо посидели на жестких зрительских креслах с откидными сиденьями, потягивая прямо из банок ледяное пиво и вспоминая минувшие дни и людей, многие из которых теперь превратились в легенды, а иные просто бесследно канули в Лету, хотя были достойны большего.

Алексей Иванович очень любил эти посиделки с Колюней и пивком, хотя и подозревал, что Дарья Васильевна, узнав о них, сочла бы их столь же бессмысленными, сколь никчемными считал он сам ее долгие разговоры с соседками. Иногда Алексею Ивановичу начинало казаться, что мужчины и женщины все-таки принадлежат к разным биологическим видам, которые по какому-то капризу природы способны скрещиваться и давать потомство. Он обсудил этот вопрос с Колюней, и они пришли к выводу, что в таком предположении есть рациональное зерно, иначе откуда во все времена берутся гомосексуалисты и лесбиянки? После этого они не торопясь, вдумчиво обсудили проблему сексуальных меньшинств и пришли к выводу, что голубые – гадость, хотя посмотреть на лесбиянок бывает приятно. То обстоятельство, что оба они ни разу не видели ни тех, ни других, что называется, в действии, их нисколько не смущало. Короче говоря, пива, как всегда, не хватило, и Колюня, кряхтя, вернулся к прерванной уборке, а Алексей Иванович вернулся в свой кабинет, заглянув по дороге в туалет: мочевой пузырь стал уже не тот, и действие пива сказалось почти мгновенно.

Глава 5

– Ну как ты, Иваныч? – спросил Андрей Подберезский, когда они выпили по первой.

Борис Рублев со стуком поставил рюмку на стол, крякнул, залихватски провел согнутым указательным пальцем по усам и скосил глаза на Подберезского.

– Ты это о чем? – подозрительно спросил он. – Мы вроде только позавчера виделись.

– Да так, – смущенно засуетился Андрей, – ни о чем, в общем-то. Я в смысле самочувствия.

– В смысле самочувствия я тебя хоть сейчас заломаю, если темнить не перестанешь, – пообещал Комбат.

– Ну вот, – сказал Подберезский, – приплыли. Так и вижу некролог в газете: «Погиб от руки пьяного пенсионера».

– А вот я тебе сейчас покажу пенсионера, – сказал Рублев, поднимаясь из-за стола, – и пьяного покажу, и трезвого…

– Да тише ты, медведь, – отмахиваясь обеими руками, сказал Подберезский, – еще, чего доброго, пацана напугаешь.

– Ничего, он не из пугливых, – возразил Комбат, но, оглянувшись в сторону комнаты, где делал уроки Сергей, все-таки опустился на табурет и стал говорить тише.

– Ты, Андрюха, на меня такими глазами не смотри, – сказал он.

– Какими такими глазами? – переспросил Подберезский.

– А такими, – сказал Рублев. – Как у Танечки. Помнишь Танечку из полевого госпиталя?

– Ага, – сказал Андрей и, сложив руки перед грудью ладонь к ладони, запричитал тоненьким голоском: – Ой, мальчики, ой, как же это вам больно, наверное!

– Вот-вот, – кивнул Комбат, снова наполняя рюмки. – Очень похоже. Только ей простительно, поскольку баба, а тебе, солдат, на меня такими глазами смотреть воспрещается.

Он раздраженно поставил бутылку на стол, вскочил и принялся мерить кухню шагами. Остановившись у окна, он некоторое время смотрел вниз. Подберезский старательно отводил глаза.

– Черт, до чего же курить охота! – сказал наконец Рублев.

– Ну и не мучил бы себя, – пожав плечами, посоветовал Андрей.

Комбат резко обернулся.

– Ишь, какой добренький выискался! – зло сказал он. – Мне ведь, брат, не только курить хочется… И не курить вовсе. Знаю, ты как раз про это и спрашивал, так вот тебе ответ: хреново мне, солдат. Все бы отдал за одну дозу.

– Так уж и все? – переспросил Андрей.

– Все, – подтвердил Комбат.

– Зря ты, Борис Иванович, на себя наговариваешь, – сказал Подберезский. – Был бы ты готов все на свете променять на эту дрянь, так и променял бы давным-давно. Нет, командир, ты мне байки не трави, все равно не поверю.

– Извини, Андрюха, – сказал Рублев, снова подсаживаясь к столу. – Это, конечно, слабость во мне говорит. Поверишь: вот пью с тобой водку и вкуса не чувствую, вода водой. А ты говоришь – кури… Тут только дай слабину, оглянуться не успеешь, как от тебя рожки да ножки останутся. И не смей меня жалеть. Я, когда жалость в твоих глазах вижу, сам себя жалеть начинаю, а от этого до дозы – не шаг даже, а полшага.

– Понимаю, – сказал Подберезский. Он действительно понимал, и ему очень не понравилась интонация, с которой Комбат произнес слово «доза». Ему представлялось, что именно так североамериканские индейцы когда-то произносили имя Маниту. – Давай выпьем, Иваныч.

– За что выпьем? – без интереса спросил Рублев, вслед за Подберезским поднимая рюмку.

– Давай за тех чертей, что Грязнова в аду поджаривают, – с чувством предложил Андрей. – Дай им Бог здоровья и долгих лет активной трудовой деятельности.

– О! – воскликнул Комбат. – Вот за это дело я выпью с превеликим удовольствием. Хотя просить у Бога здоровья для чертей… как-то оно, знаешь…

– Да плевать на форму, – сказал Подберезский. – Главное, чтобы содержание было правильное.

– И то верно, – согласился Комбат. – В богословии мы с тобой оба не сильны.

Они чокнулись и выпили до дна.

– Ты у Бурлака давно был? – спросил Подберезский, с аппетитом хрустя квашеной капустой.

– У Гриши? Давненько, – ответил Комбат.

– Вот и съездил бы, развеялся, – предложил Андрей. – Опять же, Бурлаков – мужик с понятием, он бы тебя к знахарям свел, отварами бы попоил, настоями своими разными…

– Думай, что говоришь, – перебил его Рублев. – Учебный год когда еще кончится. На кого я Серегу брошу?

– Вот черт, и верно ведь, – спохватился Подберезский, но тут же нашелся. – Как на кого? А я на что? Мы с твоим парнем ладим отлично, не пропадем.

– Нет, – покачал головой Комбат, – так не годится. Летом съезжу обязательно, а сейчас пусть парень учебный год закончит. Вот в Питер я его, пожалуй, свожу. Он там не был ни разу, представляешь? Да и я по Андрюхе, по брату, соскучился. Самого-то его, банкира хренова, в Москву калачом не заманишь, он если не у себя в банке, так непременно либо за границей, либо это… – Комбат сделал замысловатое движение нижней челюстью, несколько раз приподнял и опустил брови и плотоядно облизнулся, – ну, сам понимаешь.

– Дело кобелиное, чего ж тут не понять, – согласился Подберезский.

– Точно, – все больше загораясь идеей, продолжал Рублев. – На Девятое мая поедем. У них в школе целых три выходных. В Эрмитаж свожу пацана, морской парад посмотрим, Исаакий, Дворцовую площадь, то да се…

– Вот брательник твой удивится, когда ты в Эрмитаж пойдешь, – сказал Андрей.

– Это точно, – согласился Комбат. – У него за неделю до моего приезда голова болеть начинает в предчувствии похмелья, а тут на тебе – Эрмитаж. Его жена мне памятник поставит… нерукотворный.

Подберезский протянул через стол длинную руку, взял бутылку и наполнил рюмку.

– За Питер, – провозгласил он.

– За Эрмитаж, – поддержал его Комбат.

Они выпили и одновременно поставили рюмки на стол. Рюмки негромко стукнули о крышку стола, и этот стук совпал по времени с другим стуком: в этот самый момент в Петербурге капитан Французов с грохотом распахнул дверь кабинета Алексея Ивановича Ставрова, сделав тот самый шаг, после которого бывает поздно поворачивать назад.

* * *

Близился вечер, и ресторанная кухня мало-помалу набирала обороты, как старинная паровая машина с тяжелыми поршнями и обладающим огромной инерцией маховиком. До того момента, когда эта сверкающая белым кафелем анфилада просторных, заставленных хромированными и эмалированными агрегатами помещений утонет в горячем пару и лязге сваливаемой в мойку посуды, оставалось еще несколько часов, но первые, еще прозрачные, аппетитно пахнущие облака уже повисли над котлами и кастрюлями, первые тарелки уже упали в мыльную воду, а в глазах сонных официанток уже начал появляться голодный блеск, который разгорится в полную силу немного позже, когда тускло освещенный торшерами уютный зал заполнится до отказа, а захмелевшие клиенты потеряют счет деньгам.

Игорь Тереничев посмотрел на часы и очень живо представил себе все это, так же как и то, на что можно использовать часть оставшегося до начала столпотворения относительно спокойного времени. Стоя на своем посту у внутренней двери служебного хода, он точно знал, что происходит в эти минуты в ресторане, потому что работал в клубе не первый год и досконально изучил распорядок дня. Не покидая своего места, он с девяностопроцентной точностью мог утверждать, что менеджер Погодин опять свалил и улаживает где-то свои таинственные дела, точнее, делишки, а Старик, как уважительно называли все до единого работники клуба Ставрова, скорее всего полудремлет в своем вертящемся кожаном кресле перед переливающимся яркими красками большим экраном телевизора. За последние год-полтора Старик здорово сдал, и это было известно всем, за исключением, пожалуй, его самого. Игорь со смутной тревогой подумал о том, что будет, когда Старик окончательно отойдет от дел – сам или с посторонней помощью – и его место займет этот скользкий Погодин.

Тереничеву нравилось место, в котором он работал. Платили здесь прилично, а главное, не было никакого напряга с ментами. Ну скажем, почти никакого. Ночные боксерские бои в клубе проводились все-таки не совсем легально, но все происходило чинно, благородно, без увечий и смертоубийств, и милиция делала вид, что ничего о них не знает. Более того, насколько было известно Игорю, многие милицейские чины, переодевшись в штатское, любили провести вечерок в клубном ресторане, а потом поставить доллар-другой на исход какого-нибудь поединка. Да и на ринг время от времени выходили не только профессиональные спортсмены, но и некоторые омоновцы – из числа тех, кто еще не забыл, что значит драться по правилам и без помощи резинового «демократизатора». Здесь было спокойно и надежно, но Игорь Тереничев был не настолько глуп, чтобы не понимать, что с уходом Старика все может резко измениться, притом далеко не в лучшую сторону.

Он поморщился, вспомнив о Погодине. И ведь казалось бы, имеет человек все, что душе угодно: и квартиру на Невском, и дачу на Финском, и шестисотый «мерс», и красавицу жену, и бабки на то, чтобы содержать все это хозяйство, – ну чего ему еще не хватает? Самолет ему личный нужен, что ли, а к самолету аэродром? Так это в президенты надо пробиваться, а не в директора ночного клуба. Все-то ему мало, все у него шило в заднице. Подавай ему карате, айки-до, кикбоксинг, бои без правил… Все верно, бандиты сюда не ходят, а если и забредет какой-нибудь случайно, так носом повертит, посидит вечерок да и отвалит куда-нибудь в другое место, где крови побольше и кости трещат так, что в задних рядах слышно.

Игорь потряс головой, отгоняя неприятные мысли, и покосился на закрытую дверь. Время тихое, часа два еще наверняка никто ломиться не будет. Тоска смертная, скучища… И у Светки наверняка работы еще немного, так что вполне можно успеть, если по-быстрому.

Он почувствовал пока неуверенное шевеление у себя в брюках и махнул на все рукой.

Приоткрыв дверь, Игорь выставил голову в коридор и окликнул кемарившего на стуле в двух шагах от наружной двери напарника.

– Эй, Квазимодыч! – позвал он. – Квазимодыч, подъем!

Виктор Козырев, получивший свое прозвище из-за того, что носил непривычное для слуха среднестатистического питерца отчество Казимирович, слегка вздрогнул и недовольно поднял голову. Нос у него был перебит точно посередке и слегка свернут на левую сторону. Квазимодыч не так давно тоже выступал в тяжелом весе и даже брал, насколько было известно Игорю, какие-то призы.

– Чего тебе? – немного гнусаво спросил он.

– Слушай, Витек, – просительно заговорил Игорь, – я отлучусь на полчасика? Ты как, не против?

– СПИД не спит? – ухмыльнувшись, спросил Квазимодыч.

– Ага, – подтвердил Тереничев. – Сам не спит, и, главное дело, мне не дает, зараза этакая.

– У тебя, Игореха, не головка, а стрелка компаса, – покачав коротко стриженной головой, сказал Квазимодыч. – Куда бабы, туда и ты, как намагниченный.

– Так жизнь же проходит! – увещевательно воскликнул Игорь. – Светку все равно кто-нибудь трахнет, так почему бы не я?

– Не жалеешь ты себя, братан, – сочувственно сказал Квазимодыч. – Горишь на работе. Того и гляди смылишься весь, даже обмылка не останется, чтобы в землю закопать.

– Тьфу на тебя, – отмахнулся Игорь. – Так присмотришь за дверью?

– Да что ей сделается-то? – пожал плечами Квазимодыч. – Как стояла, так и будет стоять, никто не унесет. Только ты недолго, а то мало ли что…

– Ага, – весело согласился Игорь. – Тебе из ресторана принести чего-нибудь?

– Пивка холодненького пару баночек прихвати, – сказал Квазимодыч, – а то рехнуться здесь можно от нечего делать.

– Заметано, – пообещал Игорь и, не став запирать дверь, чтобы Квазимодычу не пришлось вставать со стула, если кому-нибудь вдруг приспичит выйти через служебный ход, заторопился по коридору в сторону спортивного зала.

Выйдя на балкон, он обошел зал почти по всему периметру и через противоположную дверь выбрался в другой коридор, который вскоре привел его на кухню. Здесь он по-приятельски пожал руку шеф-повару, игриво ущипнул за необъятный каучуково-литой зад повариху Петровну, увернулся от черпака, которым она шутливо на него замахнулась, и, выглянув в обеденный зал, поманил к себе Светку, которая вместе с другими официантками скучала у окна, наблюдая, как редкие в этот час посетители поглощают не то поздний обед, не то очень ранний ужин.

Наблюдая за тем, как Светка с видом оказываемого ему великого одолжения, покачивая бедрами, неторопливо плывет к нему через зал, Игорь невольно залюбовался, хотя уж кто-кто, а он-то видал Светку во всех видах и даже сделал как-то пару десятков любительских черно-белых фотографий. Подумать было страшно отдавать такую пленку в кодаковский проявочный пункт. Светка была чертовски хороша и в одежде, и без, и, самое главное, красота ее не была обманной. Как следует заведясь, Светка давла мужику даже больше того, что щедро обещала ее внешность, а заводилась она с пол-оборота, потому что искренне и бескорыстно любила это дело. Впрочем, и небескорыстно тоже: редкий клиент мог остаться равнодушным при виде ее стройных ног и призывно вздернутой округлой груди, не говоря уже о лице и прочих прелестях, которые все до единой соответствовали самым высоким стандартам безо всякого шейпинга и тому подобной ерунды. Светка отказывала редко, только самым пьяным или чересчур безобразным. Разных маньяков, садистов и извращенцев она чуяла за версту и вежливо посылала на все четыре стороны, а если те не унимались, просто и без затей обращалась к охране, которая без труда и даже с удовольствием превращала полового гиганта в полуфабрикат для кухни. За Светку все были готовы в огонь и в воду, включая придурковатого Ванечку, который, по слухам, был пассивным педерастом, зато мог ударом кулака проломить лист фанеры десятимиллиметровой толщины.

Светка подошла к нему вплотную и встала, подбоченясь и выпятив грудь, обдавая его дурманящим запахом духов и выжидательно глядя прямо в лицо своими прозрачными серо-голубыми глазами.

– Привет, – сказал Игорь. – Что поделываешь?

– Не видишь разве, – своим глубоким грудным голосом, от которого у Игоря всегда начинали бегать по спине мурашки, ответила Светка, – картошку окучиваю. Ты чего сюда приперся?

– Фу, какая ты грубая, – с деланной обидой протянул Игорь и положил ладони на крутые Светкины бедра. Бедра были мягкие и одновременно упругие – обалдеть можно. – Пойдем куда-нибудь, потолковать надо.

– Очумел совсем, жеребец, – сказала Светка, стряхивая его ладони, которые немедленно вернулись на место. – Пусти, сумасшедший, я же на работе!

– Так и я же на работе, – резонно заметил Игорь, аккуратно задвигая Светку в угол, заводя ладони ей на ягодицы и крепко прижимая ее к низу своего живота, чтобы она в полной мере ощутила, что он уже полностью готов к труду и обороне.

Светка уперлась в его грудь ладонями и попыталась оттолкнуть его, не проявляя, впрочем, особенной прыти. Игорь прижал ее крепче и сделал плавное движение низом живота. Светкины глаза затуманились и полузакрылись, пухлые полудетские губы разомкнулись, обнажая жемчужную полоску зубов, а правая рука, скользнув вниз, слепо зашарила по продолговатой выпуклости на его джинсах – процесс пошел и обещал, как всегда, завершиться успешно.

– Вот дурак-то, – с хрипотцой проговорила, почти простонала она. – Что ж ты делаешь? Люди же кругом…

– Вот я и говорю – пошли, – тоже внезапно охрипнув, сказал Игорь, одной рукой еще крепче прижимая официантку к себе, а другой нащупывая под скользкой тканью блузки и кружевом бюстгальтера твердый, как вишневая косточка, сосок.

– Тогда отпусти, – вырываясь, сказала Светка. – Идем скорее. Да не копайся ты, я же тоже живой человек!

Светка была настоящим мастером своего дела, и не просто мастером, а истинным художником, и потому Игорь, выйдя через двадцать минут из кладовки, где хранились чистые скатерти, поварские халаты и прочие тряпки, испытывал во всем теле приятную опустошенность, словно был кувшином, из которого вылили всю воду. Его даже немного пошатывало, и шеф-повар дядя Саня, заметив его, хитро подмигнул из-под низко надвинутого колпака и сделал мастерское движение тазом, на мгновение сделавшись похожим на Майкла Джексона. Игорь в ответ только бессмысленно ухмыльнулся припухшими губами и вышел из кухни, не сразу отыскав нужную дверь.

Подумав секунду, дядя Саня отложил в сторону лопатку, которой переворачивал биточки, и юркнул в кладовку, пока Светка еще была там и не успела остыть.

Все еще блаженно улыбаясь, Игорь Тереничев проделал обратный путь до своего поста. Искусная Светка за короткие двадцать минут трижды выжала его досуха, и теперь у него слегка заплетались ноги, а мир перед глазами все еще продолжал ритмично раскачиваться взад-вперед, как на качелях.

Помимо воли вспомнив, что это были за качели, Игорь снова испытал возбуждение, отозвавшееся глухой ноющей болью в его опустошенном сосуде страсти.

«Не баба, а соковыжималка», – привычно подумал он про Светку, входя во вверенный его попечению коридор.

В коридоре было тихо и пусто, да иначе и быть не могло. В конце концов, это был даже не служебный, а запасной выход, расположенный на отшибе и не заложенный кирпичом просто на всякий случай. Через эту дверь порой входили только таинственные гости Погодина, да и то лишь в те дни, когда Старика почему-либо не было в клубе, да мордатые представители «крыши», появлявшиеся, как по расписанию, первого числа каждого месяца на своем черном «Грандчероки» с хромированными подножками и кожаным салоном.

Первое число было позавчера, Старик сидел у себя в кабинете, так что гостей ждать вроде бы не приходилось. Игорь приостановился и закурил, чувствуя, как ароматный дым вирджинского табака заполняет пустоты в легком, словно воздушный шарик в теле, проникая, казалось, до кончиков пальцев.

– Хорошо, – вслух сказал он и приоткрыл дверь.

– Эй, Квазимодыч, – позвал он, – я вернулся.

Квазимодыч не отвечал. Привыкнув к царившему в наружном коридорчике полумраку, Игорь прошел несколько метров до угла и выглянул в тамбур. Квазимодыч сидел на стуле и, похоже, кемарил, свесив голову на грудь.

– Птичка утром прилетела и давай в окно стучать, – бодро заговорил Игорь, подходя к напарнику. – Как тебе не надоело, как не стыдно столько спать?

Квазимодыч не реагировал. Как видно, толстяка совсем разморило после полной приключений ночи, и пребывающий в игривом настроении Игорь шутливо толкнул его в плечо. Квазимодыч качнулся и мягко повалился на бок, мешком плюхнувшись на пол.

– Оба-на, – сказал Игорь и присел над напарником, чувствуя неприятный холодок в районе диафрагмы. Ему показалось, что Квазимодыч мертв, как ножка стула.

Бывший тяжеловес, однако, дышал, хотя и выглядел так, будто побывал под товарным поездом. Все лицо и перед его белой рубашки были залиты кровью. Приглядевшись, Игорь сообразил, что вся эта кровища, похоже, вытекла из носа, который, хотя это и казалось невозможным, стал еще более кривым и расплющенным, превратившись во вспухшее кровавое месиво. На затылке у Квазимодыча красовалась громадная сочащаяся гуля, и, хорошенько поискав, Игорь обнаружил на штукатурке прямо напротив наружной двери преизрядную округлую вмятину. Фанерная заслонка на смотровом окошечке была аккуратно закрыта и заперта на крючок, но ржавая металлическая сетка, точно по центру выгнутая и перепачканная кровью, валялась на полу в стороне.

– Оба-на, – повторил Игорь.

Перед его внутренним взором во всех деталях предстало то, что произошло здесь в то время, как он трахал Светку в бельевой кладовке. Человек, сумевший одним ударом вырубить стодвадцатикилограммового Квазимодыча прямо через забранное металлической сеткой окошко, был, несомненно, опасен, и пришел он сюда явно не чаи распивать. Тереничев представил, как будет выглядеть его получасовая отлучка в свете приключившегося здесь безобразия, и замычал от досады: надо же было такому случиться! Будь он на месте, нос Квазимодыча, наверное, все равно был бы сломан по второму разу, но этим дело и кончилось бы. Пройти дальше запертой двери визитеру не удалось бы, а если бы и удалось, то набежавшая охрана быстро отбила бы у него охоту шляться по ночным клубам. Даже в том случае, если бы этот фрайер со смертоубойным ударом сумел бы как-то расшвырять набежавшую охрану и все-таки пройти, куда ему там было надо, непосредственной вины Игоря Тереничева в этом не было бы, хотя пройти сквозь десять человек охраны, сплошь состоявшей из бывших боксеров и подавшихся за длинным рублем ментов, мог бы разве что Терминатор. Теперь же получалось, что виноват во всем именно он, Игорь, хотя в чем именно он виноват, Тереничев еще толком не знал. Впрочем, для увольнения хватило бы и сломанного носа Квазимодыча вкупе с тем, что в помещение клуба проник злоумышленник. В том, что это был именно злоумышленник, сомневаться не приходилось: нормальные посетители себя так не ведут.

Игорь нерешительно задержал руку, уже протянувшуюся к замаскированной кнопке сигнализации. Если позвать на помощь, его судьба решена: с непыльным местечком придется расстаться. Возможно, стоило попытаться в одиночку отыскать и повязать этого умника. Он, конечно, был здоров, судя по тому, во что превратился Квазимодыч, но и у Игоря был припрятан в рукаве козырь. Тереничев знал, что Квазимодыч ни днем, ни ночью не расстается с тяжелым «вальтером» девятимиллиметрового калибра. Зачем он таскает с собой эту небезопасную игрушку, напарник Игоря так ни разу и не признался, но разлучался он с пистолетом только в самую лютую жару, когда спрятать его на теле было невозможно.

Запустив руку во внутренний карман куртки Квазимодыча, Игорь с облегчением убедился, что проникший в клуб крендель не был таким уж крутым, – пистолет оказался на месте. Тереничев, как начавший, так и закончивший службу в армии в звании рядового, не имел никакого опыта в обращении с таким оружием и потому держал «вальтер» немного на отлете, словно тот мог внезапно изогнуться и ужалить его. С опаской передернув затвор, Игорь немного успокоился: пистолет у него в руке не взорвался и не выстрелил сам собой. Наоборот, тяжелая железка лежала в ладони так, словно была изготовлена по индивидуальной мерке. Зловещий вид и солидный вес пистолета вселяли уверенность в собственных силах. Игорь почувствовал себя огромным и способным справиться с любыми проблемами. «Вальтер» в его руке криком кричал о своем назначении и явно стосковался по работе. Тереничеву даже показалось, что нагретая теплом его ладони рубчатая рукоять слегка вибрирует от сдерживаемого нетерпения.

– Ладно, козел, – вслух сказал он неизвестному взломщику. – Сейчас придет дядя Игорь и надерет тебе попу.

Словно услышав его голос, лежавший на боку Квазимодыч тяжело завозился и издал какой-то булькающий хрип. Игорь снова присел над ним. Квазимодыч явно приходил в себя. Глаза у него открылись и стали понемногу приобретать осмысленное выражение.

– Больно, с-с-с… – прошипел он.

Голос его звучал невнятно из-за сломанного носа и забившей носоглотку свернувшейся крови. Игорь подумал, что Квазимодыч запросто мог захлебнуться собственной кровью, и его чуть не стошнило.

– Витек, что? Как ты, Витек? – спросил Тереничев, встревоженно заглядывая в обезображенное лицо напарника.

– Нос сломал, гнида, – простонал Квазимодыч, пытаясь сесть и снова бессильно заваливаясь набок. – Голова кружится-тошнит, – почти капризно пожаловался он.

– Это ты башкой стукнулся, – сообщил ему Игорь. – Чуть стену не проломил, даже вмятина осталась. Сотрясение, наверное. Кто это был, Витек?

– Мужик, – сказал Квазимодыч, с трудом выталкивая слова. – Джинсы, кроссовки, куртка такая… светло-серая, матерчатая. Сказал, что к хозяину надо. Здоровый, падла, прямо как танк.

– Сейчас я «скорую» вызову, потерпи, – сказал Игорь. – Вот только танку этому башню откручу и сразу позвоню.

– Смотри, как бы он тебе… не открутил, – предупредил Квазимодыч.

– Не открутит, – пообещал Тереничев. – Я твою пушку прихватил, не возражаешь?

– Только не насмерть, – попросил Квазимодыч. – Попугай гада, и хорош. А то посадят… блин… обоих.

Выдав это напутствие, он закрыл глаза и обессиленно откинул голову – видно, ему и впрямь было худо.

Игорь встал, прикрыл пистолет полой кожаной куртки и решительно двинулся по коридору к лестнице, которая вела на второй этаж. Шел налетчик к Старику или это было сказано для отвода глаз, в первую очередь следовало позаботиться о безопасности хозяина.

Светка и связанные с ней приятные ощущения отошли на второй план, затертые новыми, куда более острыми переживаниями. Игорь поднимался по лестнице не чуя под собой ног, стараясь ступать бесшумно и будучи не в состоянии определить, насколько хорошо ему это удается: все звуки заглушало гулкое буханье бьющегося сразу во всем теле сердца. Голова была словно наполнена гелием и, казалось, свободно плавала над плечами. В крови было полно адреналина, и Игорь не шел, а словно парил над выложенными мраморной плиткой ступеньками, тиская вспотевшей ладонью прикладистую рукоятку «вальтера». Подъем по лестнице занял у него считанные секунды, но ему показалось, что он крался с первого этажа на второй не меньше года.

Когда до площадки второго этажа оставался какой-нибудь десяток ступенек, на ней кто-то появился. Игорь лихорадочно рванул зацепившийся за что-то пистолет, но это был всего лишь бухгалтер клуба Семен Филиппович Спицын, в своем неизменном джинсовом костюме и с папочкой под мышкой, неприятно смахивавший на переодетого мента.

– Ох, рано встает охрана! – приветствовал он Игоря традиционной шуткой и, приветственно сделав ручкой, намылился было с ходу проскочить мимо, торопясь по каким-то своим чрезвычайной важности делам, но Игорь притормозил его, свободной от пистолета рукой поймав за полу джинсовой куртки.

– Погоди, Филиппыч, дело есть, – сказал он.

Бухгалтер еще разок дернулся по инерции и повернул к Игорю худое лицо, недовольно блестя круглыми линзами очков.

– Ну, чего тебе? – спросил он.

– Филиппыч, ты наверху мужика в серой куртке не видал? – спросил Игорь.

– Это здоровенный такой? – переспросил бухгалтер. – Что, проворонили, стражи порядка?

– Прорвался, придурок, – признался Тереничев. – Куда он пошел-то?

– Спрашивал, где кабинет Старика, – сказал бухгалтер. – Ну я ему и показал.

Договаривал он уже в пространство. Не дослушав, Игорь бросился наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и оказался в коридоре второго этажа как раз в тот момент, когда дверь приемной Ставрова с треском распахнулась и из нее спиной вперед вылетел дежуривший в этот вечер при Старике Гена Бородин, почти двухметровый отставной омоновец с отлично развитой мускулатурой и прекрасной реакцией. Приземлившись посреди коридора на пятую точку, Гена проехался задом наперед, собирая под собой ковровую дорожку, ткнулся головой в противоположную стену и остался лежать с широко раскинутыми руками и открытым, словно от большого удивления, ртом, в котором тускло поблескивали золотые коронки на передних зубах. Комментариев к этой немой сцене не требовалось, и Игорь, выхватив пистолет, бросился вперед.

Глава 6

В застланном ковровой дорожкой коридоре второго этажа Юрию встретился озабоченный человек в джинсовом костюме, с деловым видом спешивший куда-то с кипой шелестящих бумаг в руках. Французов напрягся, готовый свалить его прямым в челюсть, но человек посторонился, бросив на него равнодушный, почти невидящий взгляд, и заторопился дальше.

– Одну минуту, – окликнул его капитан.

Человек затормозил так резко, словно со всего маху налетел на кирпичную стену, и быстро обернулся.

– Да?

– Вы не подскажете, где здесь у вас кабинет начальника? – спросил Юрий, улыбаясь с видом несколько смущенного простака, впервые попавшего в незнакомое место.

– Вам нужен хозяин или менеджер? – поинтересовался человек.

– Я даже не знаю, – немного виновато улыбнулся Юрий. – Менеджер, наверное.

– Менеджер будет позже, он уехал по делам, а кабинет хозяина – вон он, – человек указал рукой на одну из выходивших в коридор дверей, на которой, как и на всех остальных, не было таблички.

– Благодарю вас, – сказал Юрий, но его собеседник уже юркнул в какой-то кабинет.

Французов немного удивленно пожал плечами и подошел к двери, на которую указал ему джинсовый незнакомец. Все-таки для бандитского гнезда порядки здесь были странноватые: неизвестно как проникшего в святая святых незнакомца никто не хватал, не задерживал, не бил по голове кастетом и не спрашивал, кто он такой и что ему нужно. Больше всего это напоминало офис преуспевающей фирмы, занимающейся вполне легальным бизнесом. Сюда нормально вписывался даже вооруженный охранник у служебного входа: в конце концов, в заведении, объединившем под одной крышей ресторан, спортивный зал и ночной клуб со спортивным тотализатором, должны были водиться немалые деньги, и надо было быть полным идиотом, чтобы не предпринять охранных мер на случай ограбления. С этой точки зрения то, что видел Юрий, было явно недостаточным, и в его душу опять начали закрадываться смутные сомнения. Отступать, однако, было уже поздно, да и стоило ли городить весь этот огород только ради того, чтобы, дойдя до самого конца, застесняться и повернуть обратно? «В крайнем случае, извинюсь,» – подумал Юрий и аккуратно повернул ручку двери.

Помещение, в котором он оказался, мало напоминало кабинет начальника, точно так же как человек, находившийся здесь, совершенно не походил на крупного воротилу подпольного бизнеса. То есть, крупным-то он, несомненно, был, но только в смысле линейных размеров, которые невольно наводили на мысль о трехстворчатом шкафе. «Да что же они тут все такие огромные?» – с некоторой тоской подумал Юрий, чувствуя, как заныл расшибленный о проволочную сетку кулак.

Комната, в которую он вошел, была скорее всего приемной. Главная деталь интерьера – дверь в кабинет начальника, массивная, темного дерева, на которой благородно поблескивала полированная латунь ручки. В углу, у забранного горизонтальными жалюзи окна, помаргивал экраном компьютер, возле которого и сидел, развлекаясь охотой на виртуальных монстров, трехстворчатый амбал. Услышав тихий стук прикрытой Юрием двери, он поднял голову и вопросительно уставился на вошедшего.

– Привет, – сказал Юрий, прямиком направляясь к дверям кабинета. – Я на минутку.

Амбал молча, с неожиданной при таких внушительных размерах грацией, стремительно выметнулся из-за компьютера и бросился Французову наперерез. У Гены Бородина сегодня выдался неудачный день – увертливые монстры раз за разом мочили его виртуального стрелка, и не привыкший терпеть поражения бывший омоновец изрядно завелся за три часа непрерывного сражения с хитроумной машиной. Поэтому наглая выходка неизвестно откуда взявшегося мужика в потертой одежонке переполнила чашу его терпения, и Гена бросился к незнакомцу, собираясь если не дать ему по сопатке, то хотя бы взять за шиворот и хорошенько потрясти. А уж после этого, приведя его таким образом в надлежащий порядок, можно было бы поинтересоваться, что ему так срочно понадобилось в кабинете Старика, где, между прочим, стоял сейф со вчерашней выручкой.

Визитер, однако, тоже оказался парнем нервным. Легко увернувшись от прущего на него, как локомотив, Гены, он пропустил охранника мимо себя, развернул его, несильно придержав за локоть, и нанес короткий, но очень чувствительный удар в солнечное сплетение. Гена был достаточно крепким мужчиной, чтобы выдержать удар лошадиного копыта, но за первым ударом последовал второй, еще более сильный, и охранника согнуло-таки пополам. Он подумал, что надо бы как-то исхитриться и вдохнуть немного воздуха, но тут кулак незнакомца рванулся вперед, как поршень, и с нечеловеческой силой вошел в соприкосновение с подбородком Гены Бородина. Ноги огромного охранника потеряли контакт с паркетным полом, он неожиданно для себя поднялся в воздух, с треском врезался спиной в дверь приемной, тяжело плюхнулся на пол в коридоре и, воткнувшись головой в противоположную стену, потерял сознание. Его лицо недаром показалось Игорю Тереничеву удивленным: он и был несказанно удивлен приключившейся с ним неприятностью.

Французов, морщась, потер ушибленный кулак, аккуратно повернул ручку двери директорского кабинета и с грохотом ударил в дверь ногой. Дверь распахнулась настежь, сильно ударившись о стену.

Кабинет больше напоминал владения председателя какого-нибудь спортивного общества, чем логово мафиозного лидера. Взгляд повсюду натыкался на вымпелы, кубки и тяжелые связки медалей, висящих на разноцветных атласных лентах. На почетном месте, там, где в кабинетах больших партийных и государственных боссов обычно помещается портрет вождя, висели на простом гвозде старые боксерские перчатки из облупившейся коричневой кожи. Правда, была здесь и современная офисная мебель, и огромный телевизор, и музыкальный центр, сработанный по последнему слову техники, и сам мафиози, который сидел в глубоком кожаном кресле за обширным столом и, развернув кресло вполоборота, смотрел по телевизору какой-то боксерский матч. Изображение на огромном экране почему-то было черно-белым, и Юрий не сразу сообразил, что хозяин кабинета смотрит видеокопию записи тридцати-, а то и сорокалетней давности.

Седой благообразный старец резко обернулся на звук грохнувшей о стену двери, слегка привстал, но тут же снова опустился в кресло и молча вперил в вошедшего холодный пристальный взгляд. Лет ему было хорошо под шестьдесят, но глаза из-под кустистых бровей смотрели остро, по-молодому, а ширина уже обвисших под тяжестью прожитых лет плеч вызывала невольное уважение. Юрий представил, как выглядели эти плечи лет пятнадцать-двадцать назад, и едва удержался от того, чтобы закатить глаза: всех обитателей этого здания, похоже, отливали в одной форме, хоть и в разное время.

Публика, присутствовавшая на давно ставшем достоянием истории матче, разразилась приветственными воплями, которые едва не перекрыли возбужденную скороговорку комментатора. Сидевший за столом старик, не оборачиваясь, нажал кнопку на пульте дистанционного управления, и экран телевизора погас. Стало тихо. Еще пару секунд Ставров и Французов оценивающе разглядывали друг друга. Юрий отметил, что костюмчик на громоздкой фигуре хозяина старомодный, чтобы не сказать старенький, а галстук вообще не лезет ни в какие ворота. Старик первым прервал молчание, задав вполне резонный в сложившейся ситуации вопрос:

– В чем, черт побери, дело? – немного раздраженно поинтересовался он.

«Какие они тут все вспыльчивые, – подумал Юрий. – Большие и вспыльчивые. Прямо как фугасные авиабомбы.» Ответить хозяину кабинета он не успел: сзади его вдруг схватили за шиворот, с силой, ввинчивая, уперли в затылок что-то холодное и твердое, и запыхавшийся голос немного испуганно каркнул:

– Не двигайся, козел! Вышибу мозги!

У старика за столом сделались круглыми глаза. Похоже, он удивился гораздо сильнее Французова. «Вот это уже разговор, – подумал Юрий, – это уже по делу.»

– Аккуратнее, дурак, – сказал он тому, что был сзади, медленно поднимая руки. – Все обои забрызгаешь.

– Заботливый, – слегка дрожащим не то от возбуждения, не то от страха голосом сказал Тереничев и, не убирая пистолета, свободной рукой принялся неумело охлопывать карманы капитана.

Юрий очень надеялся, что приставленный к его затылку пистолет окажется тем самым «вальтером», который он разрядил несколько минут назад. Впрочем, это вполне мог оказаться и какой-нибудь другой пистолет, поскольку шансов на то, что вырубленный им охранник с первого этажа уже выспался и снова готов принять участие в танцах, было маловато. Поэтому капитан решил не рисковать и, резко развернувшись, перехватил руку с пистолетом и припечатал прикрепленного к этой руке субъекта затылком к дверному косяку. Субъект оказался сговорчивым и безропотно сполз по косяку на пол, приняв сидячее положение и оставив пистолет в руке у Французова. Глаза его медленно закатились под лоб и тихо закрылись.

– Отдыхай, дружок, – сказал Юрий Игорю Тереничеву, но тот его не услышал.

Французов посмотрел на пистолет. Это все-таки оказался тот самый «вальтер» или просто очень похожий. Немного оттянув затвор, он заглянул в патронник и убедился в том, что оружие разряжено. Впрочем, хозяину кабинета знать об этом было не обязательно.

– Вы что-то сказали? – поворачиваясь к нему и держа пистолет стволом вниз в опущенной руке, спросил Юрий.

– Я спросил, в чем дело, – не моргнув глазом ответил старик. – По какому праву вы врываетесь в мой кабинет и устраиваете здесь побоище? Что вы себе позволяете?

Капитан Французов глубоко вдохнул и выдохнул через плотно стиснутые зубы, чтобы успокоиться.

– Сейчас, – сказал он. – Сейчас я все объясню.

Он в два широченных шага пересек кабинет, склонился над столом и, крепко ухватившись за серый в крапинку галстук хозяина, намотал его на кулак.

– Ты, старая мразь, убил моего друга, – медленно цедя слова сквозь зубы, как во время допроса, заговорил он, приблизив свое лицо почти вплотную к лицу Ставрова и упирая ствол пистолета в дряблые складки отвисшей кожи у него под подбородком.

– Молодой человек, – спокойно ответил Алексей Иванович, словно даже и не заметив ни пистолета, ни кулака с намотанным на него галстуком, – еще никто и никогда не оскорблял меня безнаказанно.

– Вот как? – с мрачной веселостью изумился Французов. – Это ж надо! Ну и что ты сделаешь? Только попробуй позвать на помощь, и я на самом деле забрызгаю твои обои и вымпелы, вот только ты этого уже не увидишь. Ну, что ты сделаешь, говори!

Он так и не разобрал, ответил ему что-нибудь хозяин кабинета или промолчал. Чуть ниже левого уха у него вдруг словно разорвалась граната, и взрывная волна боком швырнула капитана Французова на застекленную книжную полку, битком набитую разнокалиберными кубками, грамотами и прочими спортивными трофеями. Зазвенело бьющееся стекло, и капитан потерял сознание, пребывая в полной уверенности, что ему снесли полголовы выстрелом из крупнокалиберного пистолета, а то и из гранатомета. Он пришел в себя, но не стал открывать глаза и тем более шевелиться. Как и во многих других случаях, его жизнь сейчас могла зависеть от того, как он поведет себя в первые же секунды, и, чтобы принять единственно правильное решение, следовало хорошенько сориентироваться и хотя бы приблизительно разобраться в обстановке.

Руки и ноги, казалось, были целы. Зверски болела голова, нижняя челюсть ощущалась как-то странно, словно вместо нее вставили неуклюжий протез, но с этим вполне можно было жить. Юрий вспомнил, что с его головой произошло что-то нехорошее – вроде бы в нее угодил артиллерийский снаряд или что-то столь же тяжелое и стремительное, но, поскольку голова, хоть и разламывалась от боли, была все-таки на месте, следовало предположить, что с ней приключилось что-то совсем другое. Поразмыслив, Французов пришел к выводу, что, как ни странно это звучит, его нокаутировал тот старикан, что сидел за столом. «Вот так дед! – уважительно подумал Юрий. – Кто бы мог предположить, что у него такой удар! Впрочем, не зря же у него прямо над головой висят эти перчатки. Я-то, дурак, думал, что это просто украшение, символ, так сказать, а это, оказывается, вполне утилитарная штука. Ну и дед! Прямо паровой молот.»

Он осторожно, на миллиметр приподнял веки и сквозь густую сетку ресниц увидел в метре от своего лица черное отверстие, обрамленное кольцом тускло блестящего сизого металла. Отверстие показалось ему размером с канализационную трубу.

– Ну, хватит спать, – сказал, обращаясь к нему незнакомый голос, и в лицо Юрию откуда-то из пустоты плеснули холодной водой. – Меня не проведешь. Я же вижу, что ты уже очухался.

Капитан окончательно открыл глаза и убедился в том, что привидевшаяся ему канализационная труба на самом деле представляет собой просто дульный срез пистолета – все того же уже успевшего надоесть Французову, девятимиллиметрового «вальтера». За пистолет держался какой-то незнакомый капитану субчик в одном из тех давно набивших оскомину малиновых пиджаков, которые давно перестали носить даже уважающие себя бандиты. Телосложение у него было вполне обыкновенное. Это, конечно, ничего не значило. Капитан знавал людей, выглядевших как заморенные подростки, но способных при этом скрутить в бараний рог кого угодно, но по тому, как нервно этот субъект тыкал в него своим пистолетом, было ясно, что рефлексы и навыки у него тоже вполне обычные, среднестатистические. Учитывая то, что пистолет, по всей видимости, все еще оставался незаряженным, тип в малиновом пиджаке опасности не представлял и совершенно напрасно с видом хозяина положения ухмылялся своим тонкогубым ртом, выглядевшим как бледный шрам, рассекший узкое лицо с колючими, глубоко посаженными глазами.

Перестав изучать эту неприятную личность, Французов с некоторым трудом повернул голову и отыскал взглядом старика. Тот по-прежнему сидел в своем кресле, старательно массируя левой рукой суставы пальцев правой. «Ушибся, – подумал Юрий. – Ну, еще бы. В его возрасте отвесить такой хук – на такое не каждый способен. Как ни поддерживай себя в форме, а против возрастных изменений в организме не попрешь. Суставы у него уже не те, тем более что он профессиональный боксер. Любитель бы так не сумел.»

Юрий уперся в пол ладонями и попытался сесть. Тип в малиновом пиджаке немедленно ткнул его в лоб стволом пистолета.

– Лежать! – властно приказал он, явно упиваясь властью над поверженным противником. – Дернешься – убью суку!

– Да пошел ты, – сказал ему Юрий, небрежно отводя в сторону пистолет и садясь. От этого движения зазвенело битое стекло, усыпавшее его куртку и каким-то чудом не порезавшее ему лицо, когда он обрушился на полку со спортивными трофеями.

– Замочу паскуду, – пообещал владелец малинового пиджака зловещим голосом.

– Федор Андреевич, – вмешался хозяин кабинета, – не увлекайся.

– Нет уж, Алексей Иванович, – сказал малиновый пиджак, не отводя сверлящего взгляда от лица Французова, – вы меня извините, но эту тварь лучше пристрелить. Вот только пусть он сначала скажет, кто его послал. Говори, придурок, – и снова ткнул капитана стволом пистолета.

Французов неторопливо вывернул пистолет из его руки, отчего малиновопиджачный Федор Андреевич заверещал, как угодивший в когти совы заяц, и оттолкнул его так, что тот с трудом удержал равновесие.

– А ну, вали отсюда, – сказал Юрий, беря пистолет за рукоятку и направляя его на Федора Андреевича.

Тот испуганно попятился к дверям, не сводя остановившегося взгляда с направленного ему точно в живот пистолета.

– Вали, вали, – повторил Французов. – Нам с Алексеем Ивановичем потолковать надо, а ты мешаешь. И этот хлам забери, – добавил он, бросая пистолет под ноги вздрогнувшему Погодину.

Тот быстро нагнулся, хищно схватил пистолет и немедленно направил его на Французова.

– Слушай, Погодин, ну не строй же ты из себя идиота! – не выдержав, сказал сидевший за столом старик. – Пистолет же не заряжен, неужели непонятно? Иди-ка ты, в самом деле, займись работой, а мы тут побеседуем с молодым человеком. Похоже, он меня с кем-то спутал, и я хочу в этом разобраться.

Погодин недоумевающе осмотрел пистолет, вынул из рукоятки обойму и убедился в том, что она пуста. Лицо его исказилось от ярости, когда он понял, что выставил себя полным идиотом, но он быстро взял себя в руки и нерешительно посмотрел на Ставрова.

– Но… – начал было он.

– Ты что, не слышал, что тебе сказали? – делая шаг в его сторону, спросил Французов.

Погодин резво отскочил назад и скрылся за дверью. Капитан проводил его взглядом и покосился на окно. Здесь тоже были жалюзи, но решетка, слава Богу, отсутствовала, так что в случае чего он мог выпрыгнуть со второго этажа. Погодин ему очень не понравился. Похоже было на то, что этот тип в малиновом пиджаке способен на любую подлость.

– Ну что, – спросил Ставров, – может быть, теперь мы поговорим спокойно?

Юрий испытующе посмотрел на сидевшего перед ним старика. Тот и впрямь был спокоен, хотя имел массу причин для беспокойства, особенно если рыльце у него было в пушку, как не без оснований предполагал капитан.

– Для спокойных разговоров у нас маловато времени, – сказал Юрий. – Боюсь, ваш сотрудник вот-вот вернется сюда с целой армией.

– Ну, так или иначе, вы сами все это затеяли, – сказал старик. – Никак не пойму, что вам здесь понадобилось. По-моему, вы говорили о каком-то убийстве, которое я якобы совершил, и собирались мне отомстить… тоже, наверное, убить.

– Делать мне нечего, – сказал Юрий, косясь на открытую дверь. В коридоре пока было тихо. – Стану я о всякую сволочь мараться.

– Вы опять за свое? – грозно спросил старик, приподнимаясь.

– Только не надо петушиться, – сказал Юрий, невольно дотрагиваясь до челюсти. – Удар у вас отличный, но больше я под него не попаду, а если вы начнете махать руками, мне придется вас утихомирить.

Старик продолжал неуклонно выдвигаться из-за стола. Похоже, ему действительно было наплевать на исход драки, которую он собирался затеять.

– Ладно, ладно, – сказал Французов. – Беру «сволочь» обратно и даже готов извиниться, если вдруг окажется, что я был не прав. Давайте, в самом деле, поговорим. Только не пытайтесь тянуть время: ваших мордоворотов я не боюсь, а милиция в этом деле на моей стороне.

– Вот как? – удивился старик и опустился в кресло. – Что ж, присядьте.

Он указал на стоявшее напротив него кресло для посетителей.

Юрий уселся, развернув кресло так, чтобы краем глаза наблюдать за дверью.

– Я Алексей Иванович Ставров, – представился хозяин, – владелец и управляющий этого заведения. Вы назовете себя или предпочтете сохранить инкогнито?

– Французов, – буркнул капитан. – Капитан воздушно-десантных войск. В данный момент работаю инструктором по рукопашному бою в военно-морском училище.

– Да, это видно, – кивнул Ставров, бросив взгляд на дверь, где все еще лежал не подающий признаков жизни Игорь Тереничев. – Что же привело вас ко мне? Сюда приходит множество людей, но вы один избрали такой экстравагантный способ знакомства.

– Один из моих курсантов был сегодня утром выловлен из Фонтанки, – сообщил Юрий. – Он был раздет догола и зверски избит. Фактически его забили насмерть, причем очень профессионально.

– А при чем тут мой клуб? – спросил Ставров.

– Парень был неплохим боксером, и перед смертью явно успел нанести несколько ударов – у него оказались оцарапаны костяшки пальцев. Один из его друзей сообщил мне, что он частенько выступал за деньги на вашем ринге. Или вы скажете, что не проводите подобных состязаний?

– Отчего же, – сказал Ставров. Он выглядел угрюмым и задумчивым. – К чему отрицать то, что известно половине города? Как, вы сказали, была фамилия этого курсанта?

– А у вас что, их много? – настораживаясь, спросил Французов.

– Не ваше дело, – без излишней любезности ответил Ставров. – Так как звали курсанта?

– Панаев, – сказал Юрий, внимательно наблюдая за лицом собеседника. – Николай Панаев, слыхали?

Он ожидал, что хозяин клуба примется убеждать его в том, что впервые слышит это имя, но Ставров только печально покивал головой и зачем-то похлопал себя по карманам, словно ища сигареты. Спохватившись, он положил руки на стол и переплел между собой крупные пальцы с короткими плоскими ногтями и деформированными суставами.

– Я так и думал, что с ним приключилось что-то нехорошее, – сказал он. – Он не появлялся в клубе уже больше месяца, а раньше приходил почти каждый день. Когда, вы говорите, его убили?

– Точно не знаю, – ответил Юрий. – Вчера, позавчера… но никак не месяц назад.

Несмотря на предубеждение, он чувствовал, что верит каждому слову Ставрова. Если верить интуиции, которая никогда его не подводила, получалось, что он пошел по ложному следу, да еще и наломал при этом дров. Но ведь именно интуиция погнала его сюда, именно она нашептывала, что нельзя терять время!

– Да, – задумчиво говорил между тем Ставров, – хулиганам с Колей было не справиться, парень был крепкий, тренированный. Иногда он показывал кое-что, не имеющее отношения к боксу… Теперь я понимаю, кто его этому обучил.

– Да, – невольно попадая ему в тон, согласился Французов, – это был хороший ученик.

– В общем, так, – сказал Алексей Иванович. – Я понимаю, что привело вас сюда и какие вы при этом испытывали чувства, но, поверьте, вас ввели в заблуждение. Мы занимаемся только боксом. На этот счет у нас очень строгие правила, и я лично слежу за тем, чтобы они выполнялись. Никаких грязных штучек, никаких купленных результатов… Вы можете мне не верить, но это так.

– Да нет, – сказал капитан, – отчего же. Я вам верю… почему-то. Но – простите, конечно, – может быть, вы сами не все знаете? Кто, например, этот тип в красном пиджаке?

– Погодин? – переспросил Ставров. – А у вас хороший глаз… Это мой менеджер. В смысле, не мой, конечно, а клуба. Он действительно немного… э-э-э… склонен к авантюрам, и порой у нас возникают трения. Ему все время хочется немного расширить рамки того, чем мы занимаемся. Ну, знаете, кикбоксинг и прочие новомодные штучки, не имеющие отношения к спорту. Но в этом плане я человек негибкий. Я создал клуб для того, чтобы поддержать спортсменов и через них – спорт, а не для того, чтобы устраивать гладиаторские бои.

– Но ведь из-за этого вы теряете в деньгах, – заметил Юрий. – Причем, насколько я понимаю, теряете не мало.

– То же самое говорит Погодин, – вздохнув, согласился Ставров. – Поймите, того, что я получаю, мне хватает с лихвой. У меня прекрасная квартира, хорошая машина, мне хватает денег на вполне достойную жизнь и на то, чтобы помогать детям. Сотрудники клуба тоже вполне довольны своей зарплатой. Недовольных же я не держу, они вольны уйти в любой момент и устроиться туда, где платят больше. Поверьте, такое случается редко. Я уже старый человек, мне поздно менять принципы.

Со стороны двери донесся шорох и сдавленный стон. Французов быстро обернулся, но это был всего лишь пришедший наконец в себя охранник. Собеседники молча понаблюдали за тем, как он тяжело, придерживаясь за косяк, встал на ноги и уставился на них ничего не соображающим взглядом.

– Ступай, Игорь, – мягко сказал ему Ставров. – Иди отдохни.

Тереничев, шатаясь, ушел.

– Деретесь вы насмерть, – заметил Ставров. – Любите это дело?

– Просто это моя работа, – ответил Французов, пожав плечами. – Работа, а не спорт. Любит ли дорожный рабочий укладывать асфальт?

– Да, – согласился Ставров, – это вопрос. Но вы-то для себя его решили?

– Представьте, нет, – ответил Юрий, вставая. Он испытывал сильнейшее разочарование: след, по которому он ринулся очертя голову, оказался ложным и завел его в тупик. – Что ж, как и обещал, извиняюсь. Похоже, я действительно обознался. Мне очень жаль. Я тут у вас намусорил…

– Пустое, – махнул рукой Ставров. – Скажите лучше, что это за катавасия с пистолетом?

– Это пистолет одного из ваших охранников, – объяснил Юрий. – Охранник ударился головой и потерял сознание, а я вынул из пистолета патроны и высыпал их в мусорную корзину. Те двое об этом не знали, а проверить, видимо, не догадались.

– Я примерно так и понял, – тоже поднимаясь из-за стола, сказал Алексей Иванович. – Давайте-ка я вас провожу. Хватит с меня на сегодня ударившихся головой охранников.

Глава 7

Федор Погодин получил в свое время пусть не регулярное, но вполне правильное воспитание. Отец его подолгу пропадал в командировках и однажды пропал совсем, да так основательно, что посланный ему вдогонку исполнительный лист так его и не нашел. Ни Федор, ни его мать так никогда и не узнали, жив Андрей Иванович Погодин или уже отдал Богу свою непутевую душу, да, честно говоря, и не стремились узнать.

Оставшись одна, Вера Погодина очень быстро поняла, что на учительскую зарплату ей сына не поднять, и после недолгих колебаний сменила строгое темно-синее платье на брезентовую робу обрубщицы литейного цеха на заводе имени Кирова. Работа обрубщицы заключалась в том, чтобы с помощью отбойного молотка отбивать с поступающих из литейки отливок наплывы чугуна. Огромный цех, вдоль и поперек исчерченный собранными из роликовых катков настилами, по которым двигались тяжелые чугунные детали, с утра до поздней ночи был наполнен сверлящим мозг оглушительным грохотом множества пневматических отбойных молотков. От этого грохота не спасали никакие беруши, а мельчайшие частицы черного железа, которыми был наполнен воздух, проникали сквозь любой респиратор. Пыли было так много, что поминутно приходилось протирать защитные очки. Это была адская работа, но за нее прилично платили.

С деньгами стало посвободнее, но вот сын оказался совершенно предоставленным самому себе, так же, впрочем, как и большинство его сверстников: после смены в обрубке матери не хватало сил даже на то, чтобы расписаться в его школьном дневнике. Федора такое положение вещей вполне устраивало. Так же как и все его одногодки, он полагал, что чем меньше родительского внимания будет обращено на его персону, тем лучше. Слабые попытки матери поддерживать видимость нормальной семьи при помощи походов в кино или просто в парк по выходным он сначала вежливо терпел, а позже, почти догнав мать ростом, стал попросту пресекать, не особенно при этом церемонясь.

Веры Погодиной хватило на два с половиной года. Когда Федору исполнилось четырнадцать, она вынуждена была уйти на пенсию по инвалидности: ее слабые от рождения легкие окончательно сдали, и тогда Федор впервые услышал слово «саркома», ассоциировавшееся у него со зловещей ядовитой сороконожкой величиной с руку. Тогда же он в полной мере ощутил, что такое нищета. Материной пенсии едва-едва хватало на скудную еду, а сын рос и мог в один присест умять все, что было наготовлено на три дня вперед. Вера Погодина устроилась уборщицей в школу, где когда-то учила детей правильно расставлять запятые, но это была капля в море.

Несмотря на это, воровать Федор Погодин не пошел. Был он для этого дела трусоват и неловок, так что шпана, в окружении которой прошли лучшие годы его жизни, не торопилась вовлекать его в свои рискованные мероприятия, направленные на стяжание имущества и денег честных граждан. По их мнению, которое было не столь уж далеко от истины, этот придурок мог засыпаться, даже стоя на стреме.

Через год он бросил школу и устроился учеником токаря все на тот же Кировский, где и промыкался, то возобновляя обучение в вечерней школе, то снова бросая его, до самого призыва в армию. Служба в железнодорожных войсках прошла как дурной сон, и после демобилизации, поддавшись на уговоры приятеля, Федор завербовался палубным матросом в траловый флот. Там хорошо платили, а деньги, как давным-давно понял Федор Погодин, решали все.

Армия с ее дедовщиной и ночными выходами на работу оказалась в сравнении с траловым флотом детской игрой. Попав на борт большого рыболовецкого траулера «Арзамас», только что пришедшего из капитального ремонта, Федор был поражен царившими там чистотой и порядком. Раньше он считал россказни о флотской дисциплине пустой болтовней. Старпом показал ему каюту, и утомленный дорогой Погодин, забравшись на верхнюю койку, немедленно уснул.

Разбудил его дикий, совершенно нечеловеческий рев, в котором только с огромным трудом можно было разобрать угрозы в адрес чьей-то матери и прочие столь же эмоциональные выражения. Испуганно открыв глаза, Федор увидел лицо, подобные которому ему довелось увидеть только много лет спустя, когда он смотрел по видео фильмы ужасов. Лицо это было сплошь залито кровью – и свежей, и полусвернувшейся, медленно сползавшей вдоль крыльев разбитого в лепешку носа черными слизистыми комками. Левый глаз вытек и висел на щеке, держась на каких-то нитках, половины зубов не хватало, и вместо них из щели разбитого рта торчали острые окровавленные осколки. В окровавленной правой руке человек держал огромный кухонный тесак, которым пытался дотянуться до забившегося в угол Погодина.

– Убью паскуду, – рычал незнакомец, – в капусту покрошу, хер на пятаки порежу!

Сначала Федор решил, что все еще спит и видит кошмар, но, когда холодное лезвие задело его ладонь, оставив на ней белую, быстро наполнившуюся кровью бороздку, он понял, что его жизни угрожает вполне реальная опасность. По-прежнему ничего не понимая, очумевший спросонья, он подтянул к себе обе ноги и, резко выпрямив их, лягнул это страшное лицо. Босые ступни с чавкающим звуком ударили в горячее, скользкое и липкое, и человек, не переставая реветь быком, отлетел к противоположной стене. Федор чувствовал, что его подошвы запачканы чужой кровью. Подумав о том, что по одной из них, помимо крови, наверняка размазан человеческий глаз, он с трудом подавил рвотный спазм. Отброшенное им чудовище начало подниматься, царапая стену ножом, но тут в коридоре затопало множество ног, раздались возбужденные крики и какой-то грохот.

– Где этот мудак?! – во всю глотку проорал кто-то, перекрывая стоявший в коридоре гвалт. – На куски разорву пидорюгу!

Решив, что речь идет о нем, Федор оцепенел, прощаясь с жизнью. Бежать было некуда, а о том, чтобы в одиночку отбиться от этой озверевшей толпы, не могло быть и речи. Ему представлялось, что судно каким-то образом захватили пираты. Что это за пираты и откуда они взялись в Архангельском порту, он в этот момент как-то не думал. Дверь каюты с треском распахнулась и, сорвавшись с петель, обрушилась на пол. В каюту ворвалась ревущая, остро воняющая потом, водкой и еще бог знает чем толпа. Человек, пытавшийся зарезать Федора, заревел совсем уже дико и рубанул переднего из вошедших своим чудовищным тесаком. Тот увернулся, нырнув под удар, и обрушил пудовый татуированный кулак на кровавую маску, сквозь которую на него глядел налитой кровью, бешеный, совершенно бессмысленный единственный глаз. Человека с ножом повалили и, не переставая избивать, поволокли прочь из каюты. Выглянув в забрызганный кровью коридор с разбитыми плафонами и разнесенными в щепки дверями кают, Федор успел увидеть, как одноглазого за ноги волокут вверх по трапу на палубу, продолжая размеренно молотить чем попало. Его голова колотилась о железные ступеньки, оставляя на белой, еще не успевшей стереться краске широкий кровавый след. Чуть позже Погодин понял, что никакого нападения на корабль не было – просто команда вернулась с берега.

Той же ночью капитан с помощью старпома и главного механика вывел судно на рейд. Через три дня нужно было выходить в море, и команде следовало слегка отойти и привести себя в относительный порядок. По истечении этого срока разгромленное, провонявшее мочой и блевотиной судно снялось с якоря и взяло курс в открытое море. Угрюмые, опухшие от пьянки и побоев матросы, свободные от вахты, вяло передвигая ноги, отмывали с переборок и палубы пятна засохшей крови и лужи рвоты. Больше всего Погодина тогда поразил тот совершенно не поддающийся объяснению факт, что его одноглазый знакомец, которого он мысленно похоронил, вышел на работу вместе со всеми. Правда, при этом он сильно хромал и немного неестественно двигал правой рукой, время от времени хватаясь за бока, но работал наравне с другими членами команды, чего нельзя было сказать о Федоре Погодине. Как только судно отошло от причала, выходя на рейд, он в полной мере познал все прелести морской болезни, которая с течением времени даже не думала прекращаться, а, наоборот, казалось, усиливалась. Удивительнее всего было то, что остальные члены команды относились к его слабости с полным пониманием – его никто не трогал, оставляя по целым дням валяться на койке и страдать от нестерпимой тошноты, выворачивавшей его буквально наизнанку. Правда, убирать за собой ему приходилось самому, но сосед по каюте воспринимал заблеванный пол своего жилища вполне спокойно, ни разу не попрекнув новичка.

Так продолжалось ровно две недели с момента выхода траулера в море. В начале же третьей, прямо с утра, в каюту, где, привычно страдая, маялся Погодин, вошли трое матросов, выволокли ничего не понимающего Федора на верхнюю палубу и, избив до полной неподвижности, оставили валяться на ворохе скользких рыбьих кишок. Капитан Мазуренко, наблюдавший эту сцену с мостика, отвернулся и стал смотреть в другую сторону.

Немного придя в себя, охающий, стонущий и поминутно сгибающийся пополам Федор Погодин, хромая, занял свое место у лебедки, тянувшей трал. Странно, но морская болезнь прошла, словно ее и вовсе не было.

Позднее, за ужином, сосед по каюте объяснил ему, в чем дело. Здесь действовала уравниловка – заработок делился на всех, независимо от реального вклада в него того или иного члена экипажа. Во всяком случае, матросы получали одинаковую зарплату, и никто не собирался терпеть «мертвые души», вкалывая «за себя и за того парня». Новичкам давали две недели на адаптацию, после чего к самым упорным страдальцам применялись крутые меры народной медицины, которые испытал на собственной шкуре Погодин.

Потом были месяцы каторжного труда и короткие стоянки в портах, когда командный состав, и в первую очередь работавшие на корабле женщины, покидал судно, не дожидаясь, когда с пирса подадут сходни. Подонки, которыми на девяносто пять процентов был укомплектован экипаж, по нескольку дней беспробудно пили и страшно, не по-людски буйствовали. Однажды на корабле насмерть замучили затащенную с берега проститутку. Ее с хриплым гоготаньем резали ножами и тушили на ее теле сигареты, на секс в обычном понимании эти люди были уже не способны. Труп бросили в трюм, а потом просто выкинули в море, как мусор, нимало не заботясь о том, утонет он или будет продолжать плавать на поверхности. Один вечер, неосторожно проведенный за игрой в карты, стоил Федору Погодину полутора лет этого рабства. Отдав наконец фантастический по тем временам долг, Погодин покинул судно, так и не заработав больших денег. Пока он плавал, не подавая о себе вестей, его мать тихо умерла, оставив ему скудно обставленную однокомнатную хрущевку, которую предприимчивые соседи недолго думая сдали каким-то приезжим.

Сошедший на берег матрос второго класса Погодин быстро решил жилищную проблему, выставив квартирантов пинком под зад. Хорошенько начистив физиономию соседу, он вытряс из него часть полученных от квартирантов денег, которых хватило ему на полмесяца.

На кладбище Погодин не пошел.

Следовало как-то обустраиваться на суше: морской романтики матрос второго класса нахлебался по самое некуда. Слегка протрезвев, Федор перешерстил старые связи и нашел среди друзей детства парочку таких, которые могли оказаться полезными. Поступив с помощью одного из них на заочное отделение строительного техникума, Погодин одновременно с этим получил место заведующего овощным магазином, оказавшееся настоящим Клондайком для того, кто умел искать золото. Погодин с удивлением обнаружил, что он это умеет: полтора года плавания не прошли даром. Корабль, который, по словам знающих людей, был кое в чем покруче зоны, не сделал Погодина тверже или умнее, но научил быть жестоким и хитрым. Это было все, что требовалось для успеха. Фуры, под завязку наполненные плодами солнечной Молдавии, одна за другой уходили налево, деньги немедленно пускались в оборот, принося новые деньги. Состояние Погодина росло в геометрической прогрессии, и он уже начал подумывать о том, чтобы заняться делом посерьезнее, чем воровство яблок и персиков, но тут грянула андроповщина, кто-то из друзей и покровителей прикрыл свой толстый зад Федей Погодиным, и преуспевающий бизнесмен получил на всю раскрутку – десять лет с конфискацией. У него хватило ума не называть никаких имен, оставив свои знания при себе, и, выйдя на свободу в веселом девяносто втором, сильно поумневший Федор Андреевич призвал кое-кого к ответу. Проделал он это весьма умело, обложив своих бывших друзей со всех сторон так, что тем некуда было податься. Десять лет отсидки принесли ему триста тысяч долларов чистого дохода и непыльное место менеджера в спортивном клубе «Атлет». Круги высокопоставленных знакомых мелкого жулика Погодина и честного до идиотизма ветерана советского спорта Ставрова, как оказалось, пересекались сразу в нескольких точках, так что проблем с трудоустройством не возникло. Старый дурак даже не знал, кого берет на работу.

Несколько лет Погодин прожил, просто отдыхая: его новые обязанности были высокооплачиваемым валянием дурака после того, чем ему приходилось заниматься десять лет подряд. «Атлет» тоже был Клондайком, но разрабатывать эту золотую жилу как следует мешал Ставров с его идиотскими заскорузлыми принципами, полнее всего выражавшимися лозунгом: «Выше знамя советского спорта!».

Как следует отдохнув после зоны и окончательно разобравшись в обстановке, Погодин принялся осторожно, умело маневрировать, пытаясь обойти то, через что невозможно было перешагнуть. Ставров, однако, с его дельно простым кредо, оказался старцем крепким, и обойти его, как выяснилось, было очень нелегко. Погодин давно наметил направление, в котором пойдет дальнейшая работа «Атлета» после того, как старый зануда так или иначе уступит ему бразды правления. Подпольный бойцовский бизнес процветал, за кулисами залитых кровью арен проворачивались суммы, от которых у Погодина захватывало дух, и он бесился, видя, как другие снимают сливки, в то время как он вынужден был плясать на задних лапках перед старым маразматиком. Можно было, конечно, открыть собственное дело, но на раскрутку в Питере нужны были чудовищные деньги, да и соваться в коридоры Смольного со своей подмоченной репутацией Погодин не рисковал: сидевшие там волки были не чета блаженному идиоту Ставрову, и сглотнуть Федю Погодина им было все равно что воздух испортить. Гораздо проще было исподволь вести подготовительную работу, чтобы, когда место управляющего наконец освободится, в одночасье вымести всех этих помешанных на давно устаревшем боксе недоумков поганой метлой прочь из клуба.

Погодин наводил мосты, устанавливал связи и не упускал случая подзаработать деньжат на стороне. Его место в этом отношении было весьма доходным: среди боксеров попадались крутые парни, которым было тесновато в рамках устаревших правил, придуманных при королеве Виктории облаченными в полосатые подштанники англичанами, а за каждого завербованного гладиатора ребята из «Олимпии» платили от штуки до пяти – в зависимости от боевых качеств рекрута и приносимой им прибыли. Погодин не мог не понимать, что это слезы по сравнению с тем, что имеют с его работы «олимпийцы», и молча бесился, глядя в непроницаемую физиономию старого мерзавца. Хуже всего было то, что Ставров имел совершенно железное здоровье и мог протянуть если не до ста, то, по крайней мере, до восьмидесяти пяти, оставаясь при этом в здравом уме и твердой памяти. Это было совершенно недопустимо и вместе с тем вполне вероятно, и Погодин готов был лезть на стену при мысли о денежной реке, которая стремительно неслась мимо, в то время как в его карманах оседали лишь мелкие брызги. И не было ничего удивительного в том, что Федор Андреевич в конце концов начал осторожно и очень тщательно планировать несчастный случай.

Принимая во внимание его прошлое, планирование должно было быть безупречным, а воплощение плана в жизнь следовало доверить только профессионалу высочайшей квалификации. Доморощенные киллеры, способные только на то, чтобы расстрелять жертву в упор из автомата, выпустив при этом половину обоймы в белый свет, как в копеечку, здесь не годились. Ставров должен был умереть в результате несчастного случая, а еще лучше – от сердечного приступа, так, чтобы, упаси боже, смерть его не бросила ни малейшей тени на сгорающего на работе менеджера клуба «Атлет» Федора Андреевича Погодина. И тогда все сразу станет по-другому. Придурков, лупцующих наполненные песком кожаные груши в большом зале, можно будет не трогать: в конце концов, они служат неплохим прикрытием для настоящего бизнеса, но вот в малом зале придется кое-что переоборудовать, сделать сиденья помягче, добавить освещения, выкроить местечко для барной стойки, наладить систему вентиляции: публика должна чувствовать себя комфортно, и запрет на курение в зале следует отменить.

Кроме того, необходимо будет обзавестись стационарным детектором металлов. Публика, на которую собирался ориентироваться Погодин, имеет обыкновение носить под мышкой или за поясом брюк кое-какие игрушки, которые при случае не стесняется пускать в ход, а стрельба в солидном заведении совершенно ни к чему.

Короче говоря, у Погодина все было распланировано на несколько лет вперед, и даже исполнитель «несчастного случая» вроде бы наметился. Во всяком случае, рекомендации у него были отличные, – и надо же было случиться такой непрухе!

Баюкая левой рукой вывихнутые пальцы правой, Погодин, пятясь, выбрался из кабинета Старика. Бесполезный пистолет тяжело оттягивал карман пиджака, вызывая раздражение. Хорошо еще, что никто, кроме Старика и этого сумасшедшего, который прошел сквозь охрану клуба, как танк проходит сквозь гнилой дощатый забор, не присутствовал при этом его унижении! «Не валяй дурака, Погодин!» Да как смел этот старый козел так с ним разговаривать! И потом, они что-то говорили об убийстве. Про одно недавнее убийство, косвенно связанное с клубом, Погодин знал. Последний рекрут оказался настолько хорош, что сумел добраться до финала и встретиться с этим их недоумком, который, накачавшись наркотой, ломает всем хребты, если его не успевают схватить за руку. Впрочем, Погодин подозревал, что, как правило, никто особенно и не стремится хватать его за руку. Ничто в мире не стоит так дорого, как смерть, а бизнес, господа, это бизнес. В конце концов, рекруты знают, чем рискуют, соглашаясь участвовать в боях без правил. Чем рискуют и за что рискуют… Где еще, не имея иного капитала, кроме собственных ног и рук, они смогли бы загребать такие бабки? Да нигде, черт побери, кроме разве что Голливуда, но там и своих придурков хватает. Но неужели же где-то случился прокол и этот не лезущий ни в какие ворота визит как-то связан со смертью последнего рекрута? Погодин подозревал, что это вполне может оказаться правдой, и боялся, что Старик и этот костолом с глазами убийцы-правдоискателя могут снюхаться и до чего-нибудь договориться. Старик давно смотрел на Погодина косо и, похоже, начинал что-то подозревать. Как бы он не додумался наконец сложить два и два…

Возвращаться в зону Погодину смертельно не хотелось, и потому он, перешагнув через валявшееся на пороге бесчувственное тело Тереничева, не стал далеко уходить от театра событий, а затаился прямо за дверью, напряженно вслушиваясь в разговор, который происходил в кабинете Ставрова. Как только было произнесено имя Николая Панаева, он тенью выскользнул из приемной и, едва не споткнувшись о перегородившую коридор тушу Бородина, на цыпочках бросился к себе в кабинет. Заперев за собой дверь, Погодин метнулся к столу и сорвал трубку с телефонного аппарата. Второпях не попадая пальцем по кнопкам, он лихорадочно настучал номер «Олимпии» и, с трудом дождавшись ответа, горячо зашептал в трубку, опасливо косясь на дверь:

– «Олимпия»? Хряк, ты?

– Сам ты хряк, – ответила трубка сытым голосом и неприятно хохотнула. – Ты чего хрипишь, как туберкулезный? Ты кто, мужик?

– А, это ты, Кутузов, – узнал собеседника Погодин. – Это Моряк тебя беспокоит…

– Ты что, простыл? – что-то жуя, лениво поинтересовался Кутузов.

Погодин представил, как эта жирная одноглазая тварь расхаживает по натертому паркету огромного кабинета в своих лакированных туфлях, держа в одной руке трубку радиотелефона, а в другой здоровенный кусок финской салями, и коротко скрипнул зубами от злости. «Сейчас я тебе испорчу аппетит, козел одноглазый, – мстительно подумал он. – Твари! Всего-то и дел было, что спрятать жмурика подальше, так и этого не смогли! Прямо как на корабле – перевалили через поручни, вытерли руки об штаны и пошли пьянствовать дальше. Только Фонтанка – не Тихий океан и даже не Балтика… козлы!»

– Сейчас и ты простынешь, – тем же хриплым голосом пообещал Погодин. – Вы куда последнего прищуренного дели?

– Дурак, что ли? – возмутился Кутузов. – Это же телефон! И потом, кого ты об этом спрашиваешь? Я уже лет пять как перестал дерьмо руками выгребать. У меня для этого люди имеются.

– Козлы они, а не люди, – мстительно сказал ему Погодин и выжидательно замолчал.

– Ну? – уже совершенно другим тоном спросил Кутузов, сразу перестав жевать.

– Хрен гну, – ответил Погодин. – Сам думай.

– Ты что, козлина, в угадайку решил играть? – начиная злиться, прорычал в трубку Кутузов.

– Телефон, – кротко напомнил ему Погодин.

– Так приезжай сюда и говори толком, – предложил Кутузов.

– Некогда, Саша, некогда, понимаешь. Тут хрен один пришел, интересуется нашим клиентом.

– Блин, – сказал Кутузов. – Мент?

– Да нет, вроде сам по себе. Тренер какой-то, что ли… Ума не приложу, как он на нас вышел. Боязно мне что-то, Сашок. Уж больно он здоров морды ломать…

– Дурацкое дело нехитрое, – задумчиво промычал Кутузов. – Насчет морды ломать нынче все специалисты. Но боишься ты правильно. Это он пока что без ментов, но либо он их потом приведет, либо они по его следу сами до нас доберутся. Делать его надо, как ты полагаешь?

– Вам решать, – осторожно сказал Погодин.

– Ясно, что не тебе, морда… Он где сейчас?

– У Старика. Думай быстрее, Кутузов, а то сядет он в такси, и пиши пропало.

– Ладно, я пошлю ребят. Ты его там на всякий случай придержи чуток, а то мало ли что.

– Придержи… Ты когда-нибудь бульдозер придержать пробовал?

– Руками – нет. Головой подумай, Моряк. Упустишь этого фрайера, вместо него под молотки пойдешь, понял?

– Понял, – сказал Погодин в короткие гудки отбоя и длинно, с отчаянием выматерился: ребята из «Олимпии», как всегда, действовали круто и никому не давали поблажек. Придержи…

Он вынул из кармана разряженный пистолет, некоторое время тупо смотрел на него, а потом раздраженно швырнул в ящик стола. Пугать им этого Французова – вот ведь дал бог фамилию! – было бесполезно, поскольку разрядил его скорее всего сам капитан. Недаром он тогда так небрежно отмахивался от наведенного на него ствола: знал, сволочь, что в обойме пусто! Оставалось только надеяться, что он просидит у Старика подольше, а если нет… Что ж, тогда придется перехватить его по дороге и попытаться заговорить зубы. А дальше – как там говорили в восемьсот двенадцатом? Едет Кутузов бить французов… вот именно.

Он вдруг испугался, что Французов уже ушел, метнулся к двери и некоторое время слепо тыкался в нее, вертя ручку, начисто позабыв о том, что сам запер замок пару минут назад. Сообразив наконец, в чем дело, он снова выматерился, повернул барашек замка и почти вывалился в коридор. Кутузов шутить не любил, авторитетов не признавал, и десять лет зоны, бывшие за плечами у Погодина, для него не значили ровным счетом ничего. Был он из того нового поколения российских бандитов, которое потесненные со своих позиций воры в законе с ненавистью называли беспредельщиками. Да и не Кутузов даже был самой страшной фигурой в «Олимпии», и тем более не Хряк, который не мог думать ни о чем, кроме баб-малолеток и кокаина. Вот если проведает обо всей этой истории Стручок… Погодин невольно содрогнулся, представив себе, что сделает Стручок с теми, кто так небрежно обошелся с телом Панаева. Когда-то он считал, что страшнее смерти ничего нет, но потом, на корабле, и еще позже в зоне убедился: есть, есть вещи пострашнее смерти, и вещей этих существует столько, что хоть на свете не живи…

В коридоре было пусто, только лежавший поперек дороги, как туша недавно забитого кабана, Гена Бородин вдруг начал тяжело ворочаться, пытаясь встать. Наконец ему удалось подняться на четвереньки, и он надолго застрял в этой позе, медленно и ритмично поматывая опущенной головой и пуская изо рта красные тягучие слюни, обильно пачкавшие светлый ворс ковровой дорожки. Теперь он перестал напоминать свиную тушу и сделался похож на сбитую автомобилем собаку. Смотреть на него было противно, но больше в коридоре никого не было, так что стоявшая в нелепой позе под дверью приемной фигура охранника невольно притягивала к себе взгляд.

Погодин напряг слух и немного успокоился: в кабинете Старика продолжалась беседа, птичка все еще сидела на ветке, поджидая охотников, которые – Погодин знал это наверняка – уже спешили сюда на уродливом внедорожном «Хаммере», стоившем целое состояние.

Из дверей приемной, сильно шатаясь и держась за расшибленный затылок, боком выплыл охранник Тереничев и медленно потащился в сторону лестницы, заметно кренясь на правый борт. Погодин вспомнил, что именно Тереничев дежурил сегодня около запасного выхода, и у него возникло сильнейшее желание схватить этого говноеда за шиворот и спросить у него, какого черта все это должно означать. Поглядев на охранника еще раз, он решил отложить разговор на более удачный день: сейчас от Тереничева вряд ли можно было чего-нибудь добиться. Погодин представил, как он бьет этого козла прямо в яйца квадратным носком своего ботинка и говорит при этом: «Ты уволен!». Так оно и будет со временем, а уж о том, чтобы этот недоумок больше никогда не смог устроиться в более или менее приличное место даже мойщиком унитазов, он, Федор Андреевич Погодин, позаботится лично. Персонально, так сказать.

Тереничев скрылся на лестнице. Доносившиеся из кабинета голоса вдруг стали громче, приблизились, и в коридор вышел Французов в сопровождении Старика. Он был заметно подавлен, а этот старый дурень, который, похоже, так и не сообразил, что к чему, утешал его и даже ободряюще похлопал по плечу. Сейчас, глядя на них с некоторого расстояния, Погодин поразился тому, какие они оба огромные – не толстые, как, к примеру, тот же Гена Бородин или Квазимодыч, а именно здоровенные. К размерам Старика он уже привык, но и Французов был не хуже. Широченные плечи, узкие бедра, шея, как комель корабельной сосны, – ах, какой мог бы быть рекрут! Вырубить подряд Квазимодыча и Гену Бородина, не говоря уже о мозгляке Тереничеве, мог один человек из тысячи, а то и из десяти тысяч. Погодин с некоторой тревогой подумал, что ему следовало бы предупредить Кутузова об этом обстоятельстве, но тут ему стало не до раздумий, потому что Французов пожал руку Старику, по-прежнему не замечая Погодина, ловко обогнул все еще стоявшего на карачках Гену и направился к лестнице. Ставров что-то сказал ему вслед, Французов, не оборачиваясь, махнул рукой, и Федор Андреевич, дождавшись, когда Старик вернется в кабинет и закроет за собой дверь, бросился за капитаном.

– Одну секунду, – негромко, чтобы не услышал Старик, окликнул он, – подождите!

Глава 8

Французов остановился и неторопливо обернулся. Увидев спешащего к нему по коридору Погодина, он удивленно и немного насмешливо приподнял густые брови, отчего кожа у него на лбу собралась смешной гармошкой, и демонстративно заложил руки в карманы своей матерчатой спортивной куртки. Он молчал, спокойно предоставив Погодину самому начать разговор.

– Хорошо, что я вас не упустил, – сказал Федор Андреевич, выдавая на-гора самую обаятельную из своих улыбок и стараясь не очень стучать при этом зубами.

Охватившее его вдруг нервное напряжение было совершенно ненормальным. Он побывал в тысяче опасных ситуаций, но всегда что-то заставляло его верить, что кривая вывезет, беда пройдет стороной и в конечном итоге ангел-хранитель, взяв за шиворот двумя пальцами, пронесет его над выгребной ямой. Сегодня он впервые в жизни почувствовал, что может и не пронести, хотя ситуация, казалось, была не из самых опасных.

Капитан Французов, глядя на улыбку менеджера, думал о том, что если серьезный Погодин напоминал голодного шакала, то теперь, с этим вымученным оскалом на физиономии, он стал здорово смахивать на крокодила, издохшего от несварения желудка.

– Вот как? – холодно переспросил он. – Не вижу в этом ничего хорошего, по крайней мере для вас.

Федор Андреевич мысленно скрипнул зубами, но продолжал старательно улыбаться: все-таки такой разговор был лучше, чем вообще никакого. Французов мог говорить что угодно, оскорблять его и поносить, обзывать последними словами и плевать на носки его туфель, лишь бы он при этом оставался на месте, давая людям Кутузова время на то, чтобы добраться сюда из «Олимпии». Погодин надеялся, что одноглазый обжора пришлет лучших людей, потому что худшим здесь было явно нечего делать, если, конечно, они не были мазохистами.

– Послушайте, – продолжая улыбаться, примирительно сказал Погодин, – мне жаль, что все так вышло, но, в конце концов, ведь это вы начали первым. Посмотрите, что вы сделали с нашими людьми.

Он кивнул в сторону Гены Бородина, который уже преодолел большую часть пути, на прохождение которого далеким предкам человека потребовались миллионы лет, и теперь стоял на полусогнутых, держась одной рукой за стену, а другой за живот. Рубиновая нитка слюны по-прежнему свисала с его нижней губы. Посмотрев туда, куда указывал Погодин, Французов коротко и равнодушно пожал плечами.

– Ловко вы провели меня с этим пистолетом, – неестественно посмеиваясь, продолжал Федор Андреевич. – Признаться, я давно не был в таком идиотском положении.

– Слушай, приятель, какого черта тебе от меня надо? – грубо перебил его Французов. – Ты совершенно не в моем вкусе, так что любви у нас с тобой не получится.

– Перестань ершиться, капитан, – тоже резко меняя тон и переставая скалиться, сказал Погодин. – Признаться, я тоже не испытываю к тебе нежных чувств, но доброе имя заведения для меня – не пустой звук, поскольку оно меня кормит. Честно говоря, я подслушал часть вашего разговора со Стариком и знаю, что тебя интересует. Так вот, у меня есть информация, которую утаил от тебя наш добрейший Алексей Иванович.

Он врал напропалую, дав волю фантазии, и видел, что Французова зацепило. Капитан навострил уши и даже немного подался вперед, словно для того, чтобы лучше слышать.

– Ну, – требовательно сказал он.

«Что же они, сволочи, все по очереди меня сегодня понукают? – постепенно начиная свирепеть, подумал Федор Андреевич. – Запрягли, что ли?» Впрочем, грозный вид бывшего десантника гасил ярость лучше любого огнетушителя, и Погодин задавил в зародыше готовую вырваться наружу матерную тираду.

– Надо бы ручку позолотить, – гнусно ухмыляясь, сказал он. – Информация – самый дорогой товар. Нынче дела только так и делаются.

– Не только, – живо откликнулся Французов, молниеносно выбрасывая вперед длинную, как мачта, руку и мертвой хваткой беря менеджера за горло. – Ты когда-нибудь слышал, как хрустит сломанная гортань?

– Представь себе, слышал, и не раз, – просипел полузадушенный Погодин, не делая попытки освободиться и спокойно глядя капитану прямо в лицо. – Дави, дави, козел, много ты тогда от меня узнаешь.

– Виноват, – сказал Французов, ослабляя хватку, – увлекся. Уж больно рожа мне твоя не нравится. Ну а если я, к примеру, начну отламывать от тебя по кусочку? Не отрезать, а именно отламывать. Поедем вдвоем куда-нибудь на залив, возьмем палатку, выберем местечко поспокойнее… Ты как? Давно небось на природе не был?

Погодин слегка вспотел и решил, что пора колоться. В конце концов, играя в пионера-героя с этим амбалом, можно было ненароком переиграть и лично познакомиться со своим ангелом-хранителем, чтобы разобраться наконец, что это поблескивает у него над головой: нимб или рога?

– Пошли ко мне в кабинет, – предложил он и пояснил: – Не надо бы, чтобы нас вместе видели.

– Дело хозяйское, – пожал плечами Французов. – Веди.

Федор Андреевич повел Французова к себе в кабинет, испытывая, несмотря на опасную близость этого костолома, дикую радость: все шло по плану, и вездеход с людьми Кутузова минут через пять должен был подъехать к запасному выходу из клуба, и тогда проблему капитана Французова можно будет считать снятой с повестки дня. Ох, скорей бы… Погодин отлично понимал, что Французов, сам того не зная, ищет в клубе именно его, и, если ненароком найдет, тогда… бр-р-р-р. Думать о том, что будет тогда, как-то не хотелось.

Погодин отпер кабинет и нацелился было по-хозяйски развалиться в своем кресле, но Французов легким движением своей ручищи отодвинул его в сторону, как пустое ведро, и сам завалился в кресло так, что внутри него что-то протяжно застонало и надломилось с металлическим щелчком. Кресло немного осело на правый бок, и Французов на всякий случай придержался рукой за край стола.

– Сломал на хрен, – без тени огорчения сообщил он Погодину, бросил в рот сигарету, щелкнул зажигалкой и невнятно предложил: – Давай, пой, чего застеснялся?

– Ладно, – покосившись на настенные часы, сказал Погодин, осторожно присаживаясь на самый краешек кресла для посетителей.

Кресло это было с секретом: конструкция его была позаимствована у широко распространившейся по медвытрезвителям бывшего Союза специальной скамьи для особо буйных, получившей не вполне понятное, но каким-то непостижимым образом попадавшее в самую точку прозвище «вертолет». Неосторожно опустившийся в обитые черной мягкой кожей глубины этого кресла посетитель внезапно обнаруживал, что колени его находятся на одном уровне с ушами и что выбраться на поверхность без посторонней помощи, мягко говоря, затруднительно. Трюк был дешевый, с тухлецой, но переживший в своей полной невзгод жизни множество унижений Федор Андреевич теперь отрывался всеми доступными ему способами, из которых кресло «с покупкой» было едва ли не самым безобидным. Французов, однако, судя по всему, в совершенстве овладел техникой ведения допроса в полевых условиях, и Погодин мимоходом подумал, что было бы любопытно узнать, где капитан освоил все эти премудрости.

– Ладно, – повторил он, чтобы еще немного потянуть время, – слушай, чего там. Только учти: я тебе ничего не говорил. Уж это ты мне пообещай, иначе можешь прямо сейчас сворачивать мне шею.

– Черт с тобой, – пуская дым в потолок, равнодушно сказал Французов. – Обещаю.

– Какие гарантии? – быстро спросил Погодин, внутренне покатываясь со смеху.

– Может, тебе еще и хер вареньем намазать? – презрительно спросил Французов и выдул густую струю дыма прямо в лицо менеджеру. – Гарантии ему… Я даю тебе слово офицера. Ты, шваль, его недостоин, но мне некогда с тобой возиться.

– Слово офицера, – задумчиво повторил Погодин, словно пробуя непривычное словосочетание на зуб. – Звучит, конечно, красиво… Впрочем, ладно. Так вот, в последние два месяца у нас возникли определенные сложности с наличкой. Ну ты знаешь: скачки курса, инфляция и прочее дерьмо. Короче говоря, мы задолжали этому твоему Панаеву, если мне не изменяет память, боев за десять. Это что-то от трех до пяти тысяч зеленью. Наш бухгалтер мог бы сказать точнее, но мне не хочется посвящать его в наши с тобой интимные дела.

Он вдохновенно врал, зная, что Французов все равно не успеет проверить его слова и поймать его на этом вранье. Враньем здесь было все, от первого до последнего слова, и Погодин городил чепуху, даже не слишком заботясь о достоверности: капитан был в их делах стопроцентным лохом и мог схавать все что угодно, будучи уверенным в том, что полностью подчинил противника своей воле. Федор Андреевич перестал коситься на часы: он знал, что дело в шляпе и ему осталось только плавно закруглиться и с почетом вывести гостя на улицу, прямо в руки поджидающим его людям Кутузова.

– Так вот, – продолжал он, – Панаев действительно не дрался уже больше месяца. Он сказал, что выйдет на ринг только после того, как ему отдадут все его бабки до последнего цента. Вчера ему эти деньги выплатили.

Он замолчал. В окно ему был хорошо виден уродливый тускло-черный «Хаммер», замерший на противоположной стороне переулка, в который открывался запасной выход. Возле машины, лениво покуривая, с безразличным видом прогуливался длиннорукий Смык – виртуоз ножа-бабочки и проволочной удавки. Сидевший спиной к окну Французов не видел ни Смыка, ни «Хаммера».

– Дальше, – мрачно потребовал капитан, окутываясь облаком вонючего дыма – сигареты у него были явно не от «Филип Морис».

– А что дальше? – сделал круглые глаза Погодин. – Так, что ли, не ясно?

– Ты мне ваньку не валяй, – сказал Французов. – То, что Панаева убили и что никаких денег при нем не было, я и без тебя знаю. Мне надо знать, кто это сделал.

Погодин умело изобразил нерешительность, поколебался с полминуты, потом махнул рукой, вынул из кармана «паркер» с золотым пером, нацарапал в блокноте несуществующий адрес, вырвал листок и протянул его Французову.

– Подавись, – сказал он. – Так и так пропадать, так пусть хотя бы и эта гнида попрыгает.

– Приятно иметь дело с разумным человеком, – сказал капитан, небрежно засовывая свернутый вчетверо листок в задний карман джинсов. – Учти, если что не так, я вернусь за тобой, и даже не пробуй спрятаться – из-под земли достану.

Погодин вымученно улыбнулся и несколько раз кивнул головой. Он встал, но Французов небрежно толкнул его в грудь широкой и твердой, как доска, ладонью, и Федор Андреевич, не удержав равновесия, до упора провалился в недра своего веселого кресла.

– Да у тебя, оказывается, вся мебель нуждается в починке, – сказал Французов. – А я-то думал, что ты у нас крутой. Не провожай меня, – бросил он уже с порога и исчез (как полагал Федор Андреевич, навсегда).

Дождавшись, когда шаги капитана стихнут в конце коридора, он с трудом выкарабкался из кресла и, подойдя к окну, несколько раз включил и выключил настольную лампу. В сгустившихся сумерках этот сигнал не мог остаться незамеченным, и стоявший под фонарем Смык поднял голову, вглядываясь в освещенное окно погодинского кабинета. Погодин энергично потыкал пальцем себе под ноги, а потом провел ребром ладони по горлу. Смык лениво кивнул, показывая, что все понял, и раздавил недокуренную сигарету каблуком своего ковбойского сапога. Погодин выключил настольную лампу и уселся в кресло – в свое, черт возьми, кресло! Теперь можно было и закурить, что он и проделал с превеликим удовольствием. Смотреть на то, как в переулке убивают капитана, у него не было никакой охоты. За полтора года своего морячества и десять лет отсидки он насмотрелся на такие вещи до тошноты и с огромной радостью отдал бы кому-нибудь на вечное хранение три четверти своей памяти, оговорив при этом, что если это его имущество в один прекрасный день исчезнет без следа, он не будет в претензии.

Чтобы не слышать того, что вот-вот должно было начаться прямо под его окном, Федор Андреевич вложил в приемный отсек новенького проигрывателя компакт-диск с новым альбомом группы «Лесоповал», включил воспроизведение и, прикрыв от удовольствия глаза, стал слушать, притопывая в такт обутой в дорогой ботинок ногой и время от времени поднося к губам «ронхилл», чтобы сделать медленную глубокую затяжку. Возникшая было проблема была решена, и можно было вернуться к нормальной жизни, в которой было множество приятных вещей, включая несчастный случай, что вот-вот должен был приключиться со Стариком. После сегодняшнего происшествия Погодин окончательно уверился в том, что это дело нужно срочно форсировать. Конечно, будет неприятный разговор со Стручком и остальными и, вероятно, придется заплатить немалую сумму в качестве отступного, но все это были мелочи по сравнению с открывавшимися перед ним перспективами. Ритмично подергивая в такт незатейливой музыке квадратным носком ботинка, Погодин представлял тугие пачки стодолларовых купюр, сложенные в аккуратные штабеля, растущие с каждым днем. Накопить миллионов пять, а потом бросить все и свалить за бугор. Никакой ликвидации дел, никакого выколачивания долгов – упаси боже! Догадаются – с живого не слезут, не отстанут, пока не снимут последние рваные подштанники… Никаких сентиментальных сцен и трогательных прощаний – был и нет, и поминай как звали.

Погодин, не открывая глаз, откинулся на спинку кресла, перекатывая в мозгу названия мест, в которых никогда не был, как ребенок языком перекатывает во рту с места на место истекающий сладким соком леденец: Байя, Калифорния, Оганквит, Гавайи, Фату-Хива, Корфу… С голой задницей там еще хуже, чем здесь, но, имея деньги, в любом из этих или тысяч других мест можно жить по-настоящему. Он будет иметь деньги, вот только бы поскорее разобраться со Стариком…

Он резко открыл глаза и сел прямо, почувствовав на себе чей-то тяжелый взгляд. Свет в кабинете не горел, и он не сразу узнал стоявшего в дверях человека, темным силуэтом вырисовывавшегося на фоне освещенного горевшими в коридоре светильниками дверного проема. Вглядевшись, он похолодел и поспешно щелкнул выключателем настольной лампы, чтобы развеять наваждение, но от этого сделалось только хуже. Человек в дверях шевельнулся и молча шагнул вперед.

И тогда Погодин принялся кричать.

* * *

Юрий Французов легко сбежал по лестнице, время от времени поглядывая по сторонам на тот случай, если имевшие с ним дело охранники вдруг решат взять реванш и вернутся с приятелями. Бояться он их не боялся, но время терять ему не хотелось, да и увечить ни в чем, в общем-то, не повинных людей желания не было. Они просто, как умели, выполняли свою работу, отрабатывая немалые, судя по всему, деньги, которые платил им Ставров. Другое дело, что как раз умения-то им и не хватало. На секунду ему даже сделалось жаль, что Ставров не встретился ему в то смутное время, когда он искал работу. Пришлось бы, конечно, расстаться с армией, но вряд ли армия стала бы по этому поводу переживать. Она в последнее время сокращалась такими темпами, что Юрий, когда начинал думать о причинах такого лихорадочного сокращения, разрывался между двумя противоположностями: не то на секретных складах министерства обороны уже лежали, дожидаясь своего часа, бесконечные штабеля непобедимых роботов-солдат, не то в самом министерстве засели сплошные шпионы, вредители и диверсанты, получающие зарплату прямо в Пентагоне.

Да, армия не стала бы плакать, расставаясь с подавшимся в погоню за длинным рублем капитаном, ей было бы абсолютно все равно, но вот капитан не мыслил себя вне армии. «А может, я просто дурак? – подумал Юрий, идя по коридору первого этажа. – Тогда был дурак и сейчас не поумнел? Ясно же, что государству на армию наплевать. Государству в целом, а также Думе, президенту и лично министру обороны. Всем наплевать, а вот капитану Французову не наплевать. Конечно, государство и Россия – это совсем не одно и то же, но это все красивые слова, а ведь живем-то всего один раз, что бы там ни говорили попы всех времен и народов… Все это понимают, только динозавры наподобие меня да еще вот этого Ставрова продолжают цепляться за древки, знамена с которых давно ободраны на портянки: он за свой бокс, а я – за армию. Но он-то при этом хоть деньги умудряется зарабатывать, а мне порой за квартиру нечем заплатить. Или взять, к примеру, вот этот случай. Какого черта я сюда приперся? Кто я – судья, следователь, ангел мщения, что лезу не в свое дело? Ну дал мне Погодин адресок, так Ярцев его за пять минут из него выжал бы безо всякого мордобоя… Черт, рука болит, отбил об этих горилл… И что мне теперь с этим адреском делать? Самому туда ехать или Ярцева отправить? К черту, пусть сам едет, ему за это деньги платят. Жаль, не догадался я этого Погодина хотя бы к стулу привязать: позвонит ведь, предупредит… Хотя, с другой стороны, что он им скажет? Простите, мол, ребята, заложил я вас ненароком. Никто меня не спрашивал, а я взял да и заложил. А кстати, с чего это он вдруг разговорился? Сам ведь привязался, я его и не спрашивал ни о чем, и не собирался даже. Не очень-то он похож на доброхота, горящего желанием помочь следствию. Неужели этот гад меня купил?»

Юрий понял, что свернул не туда, только когда забрел в тамбур, из которого можно было пройти в спортзал, душевую и раздевалку. За дверью спортзала все еще раздавались шлепающие удары кожаных перчаток. Как видно, тренировались здесь допоздна. «Интересно, а где же у них проходят бои?» – подумал Юрий. У него возникла мысль разыскать это место и посмотреть, как все происходит на самом деле, но вход туда явно стоил недешево, а денег у него оставалось в обрез – только на то, чтобы добраться до дома. Вспомнив о доме, он испытал краткий укол стыда: за весь вечер он ни разу не подумал об Ирине, которая, наверное, сейчас сходила с ума, пытаясь угадать, что с ним произошло. Это решило дело: отказавшись от поисков боевого ринга, Французов вышел из тамбура и решительно направился к запасному выходу. Разыскивать парадный подъезд клуба он тоже не стал: в конце концов запасной выход, так же как и главный, это прежде всего дверь, а вопросы престижа капитана не волновали, тем более что до запасного выхода было два шага, тогда как парадный надо было еще найти.

Минуя урну, в которую он ссыпал патроны от «вальтера», он заглянул в нее и обнаружил, что патроны все еще там. Внутрення дверь никем не охранялась, так же как и наружная. Видимо, оба охранника пострадали сильнее, чем того хотелось капитану, а их коллеги были нужнее в других местах: вечер начинался, и откуда-то доносились приглушенные расстоянием до полной неразборчивости завывания ресторанной примадонны и рассыпчатый грохот ударной установки. Взявшись за барашек замка наружной двери, Французов на секунду замер в раздумье: кто же запрет дверь, когда он выйдет? Впрочем, это была ерунда: он мог запереть дверь точно так же, как отпер. После этого останется лишь, подцепив ногтями, притянуть фанерную заслонку, чтобы смотровое окошечко тоже казалось запертым. В конце концов, решил он, если кому-то так уж хочется проявить порядочность после всего, что он здесь наворотил, можно будет завернуть за угол и предупредить охрану у парадного входа, чтобы оторвали свои задницы от стульев и заперли запасной. Решив так, Юрий снова взялся за барашек замка. Краем уха он уловил какой-то шорох за дверью, но, занятый своими мыслями, не обратил на него внимания: это могла быть бродячая кошка или просто мусор, который шевельнуло долетевшим с Невы ветерком. В конце концов, если бы его подстерегали, то внутри здания, а вовсе не снаружи.

Капитана уже больше двух лет никто не пытался убить, и он думал, что окончательно утратил шестое чувство, порой заставлявшее его пригнуться за долю секунды до того, как через то место, где только что находилась его голова, пролетала смерть. Но, как оказалось, тот, давнишний капитан Французов времен Афганистана, Карабаха и Чеченской кампании даже не думал умирать или хотя бы уйти в отпуск. Когда дверь внезапно сама собой распахнулась во всю ширь и возникший на пороге долговязый субъект стремительным кошачьим движением выбросил вперед длинную руку, оканчивавшуюся маслянисто блестевшим в свете уличного фонаря голубоватым лезвием, Юрий, думавший до этого лишь о сытном ужине, горячем душе и ласковой жене, перехватил эту руку, вывернул ее и резко рубанул ребром ладони по локтевому суставу. Сустав хрустнул, рука выгнулась в обратную сторону, и ее владелец дико завопил от боли и неожиданности, упав на колени и обхватив покалеченную руку здоровой.

Он загораживал проход, а впереди, на тротуаре, маячили еще двое, и двое торопились от низкой уродливой машины повышенной проходимости, на каких так любят ездить боевые генералы американской армии в голливудских боевиках, и потому Французов, не церемонясь, отшвырнул выбывшего из игры Смыка могучим пинком прямо под ноги первой паре набегавших на него бандитов. Один из них, словно решив подыграть капитану, исправно споткнулся о своего товарища и с матерным воплем проехался ладонями, предплечьями и даже мордой по шершавому асфальту, в клочья раздирая кожу – и собственную, и ту, из которой была пошита его куртка. Второй неуклюже перепрыгнул через продолжающего немо завывать Смыка и замахнулся на Французова тяжелой монтировкой – широко, по-русски, словно собирался рассечь капитана как минимум до пояса. Получив двойной удар – в солнечное сплетение и в челюсть, он вслед за Смыком выбыл из игры. Французов между делом подумал, что если он хоть в чем-нибудь разбирается, то пользоваться нижней челюстью этому парню не придется месяца два, если не больше.

На ногах теперь оставалось только трое нападающих. Это уже были семечки, но тут в руке у одного из них, неповоротливого молодчика, на жирном розовом загривке которого топорщились похожие на свиную щетину короткие светлые волосы, вдруг возник казавшийся игрушечным в огромном татуированном кулаке пистолет. Капитан знал много разных трюков, но, к сожалению, так и не научился ловить пули зубами, поэтому принялся финтить, стараясь, чтобы между ним и владельцем «Макарова» все время был кто-нибудь из его приятелей, постепенно подбираясь к потенциальному стрелку и не выпуская пистолет из виду. Стрелок, матерясь вполголоса, нервно метался из стороны в сторону, пытаясь поймать капитана на мушку. Никаких предложений он не делал, из чего следовал вполне логичный вывод, что эти ребята не нуждались ни в капитанском кошельке, ни в самом капитане. Им нужен был только его труп, а это наводило на некоторые размышления. Время для размышлений у Французова было. Парни явно больше привыкли опускать пьяных в подъездах, чем играть в подвижные игры с ветеранами ДШБ, так что особого ума на то, чтобы держать их на расстоянии, не требовалось.

«Откуда они здесь взялись?» – думал капитан, заламывая за спину одному из бандитов руку с кастетом. Бандит застонал, разжал пальцы, и кастет – увесистая, но вместе с тем какая-то изящная поделка из нержавеющей стали с четырьмя острыми треугольными шипами, предназначенными для того, чтобы рвать и кромсать живую плоть, звякнув, упал на тротуар. «Они явно поджидали меня, иначе это просто банда маньяков – вещь, конечно, не невозможная, но маловероятная, ведь ни от кого из них не пахнет спиртным. Наркотики? Да нет, что-то непохоже. Значит, все-таки ждали меня.»

Еще один нападающий со свистом взмахнул подобранной на асфальте монтировкой. Французов немедленно подставил под удар бандита, которого все еще держал за руку спиной к себе. Бородатый субъект с завязанными в «конский хвост» на затылке волосами попытался сдержать удар, но набравшая разгон тяжелая монтировка все равно рассекла его товарищу скулу.

– Пидор! – проревел пострадавший, пытаясь ударить Французова затылком в лицо.

Капитан поддернул его завернутую за спину руку повыше, и рев бандита потерял членораздельность. Стрелок вскинул пистолет, но заколебался, опасаясь, видимо, попасть в своего и не очень стремясь привлечь внимание милиции. Капитан избавил его от сомнений, подставив под возможный выстрел залитую струящейся из рассеченной щеки кровью физиономию своего заложника.

– Фак! – с чувством выкрикнул бандит, опуская оружие.

«Грамотный, – подумал Юрий. – Нынче все изучили английский в этих пределах: «фак», «шит», «уау» и «упс». Видеопрокат – великая вещь! Кто же навел на меня этих полиглотов? Это мог сделать любой из тех, с кем я общался в этом клубе, но… Вот именно – но! А ведь я знаю, кто это сделал, – решил он. – Кто битых полчаса вешал мне на уши лапшу, причем исключительно по собственной инициативе? Вот то-то и оно, товарищ капитан. Лопух ты развесистый, и больше ничего. Он же сам сказал, что подслушал наш со Ставровым разговор… причем не весь, а только часть его. Услышал, о чем речь, понял, что запахло жареным, куда-то позвонил и придержал меня до прибытия «скорой помощи»… А если так, то этому слизняку наверняка известно, кто убил Панаева и почему.»

Придя к такому выводу, он стал действовать быстро, пока Погодин не успел дать тягу. Он сильно ударил ногой снова сунувшегося к нему придурка с монтировкой, завернул руку своего живого щита так, что плечевой сустав протестующе хрустнул, а «щит» заорал благим матом, и толкнул его на стрелка, неуклюже топтавшегося вокруг, боясь подойти. Стрелок успел увернуться, но Французов уже покрыл разделявшее их расстояние одним огромным прыжком, врезал ребром ладони по запястью сжимавшей пистолет руки и грубо, наверняка ударил бандита кулаком в горло. Он знал, что такой удар может запросто отправить парня на тот свет, но знал также, что действует, ни на йоту не выходя за рамки того, что уголовный кодекс именует «пределами необходимой самообороны». Против него был использован полный набор уличного оружия: нож, монтировка, кастет и пистолет, не хватало разве что бритвы и велосипедной цепи. Обезоруженный стрелок, страшно хрипя и держась обеими руками за размозженную гортань, тяжело опустился на колени и ткнулся лицом в асфальт, даже не выставив перед собой рук для того, чтобы смягчить удар.

Юрий ногой отшвырнул пистолет в сторону, где до него не смог бы дотянуться никто из нападавших. Теперь их оставалось только двое: тип с монтировкой, у которого были страшно разодраны об асфальт руки и лицо, приближался справа, бережно придерживая рукой ушибленную мошонку, а бывший «живой щит», держа подобранный с земли кастет в левой руке, подкрадывался слева, целясь зайти за спину. Правая рука безжизненно свисала вдоль его тела. Она не была сломана или хотя бы вывихнута, но наверняка сильно болела. Капитан полагал, что болеть она будет еще долго.

Трое остальных были выведены из строя всерьез и надолго. Из них троих только Смык оставался в сознании. Он отполз в сторонку и, прислонившись к стене дома, баюкал сломанную руку, скрипя зубами от боли и бессильной ярости. Вдобавок ему было страшно: простенькое, незатейливое дело, порученное Кутузовым, обернулось вдруг бойней почище тех, что три раза в неделю происходили на арене «Олимпии». Смык попытался встать, надо было линять отсюда, пока не стало совсем поздно. Голова, в которой от удара Французова все содержимое, казалось, смешалось, превратившись в какой-то чудовищный гоголь-моголь, немедленно закружилась с пугающей, нарастающей скоростью, к горлу подкатила тошнота, и Смык с глухим стоном снова опустился на асфальт. Кроме всего прочего, он не понимал, почему всех их до сих пор не замели легавые. В двух шагах отсюда шумел Литейный, горели огни реклам, шурша покрышками по асфальту, проносились лаково сверкающие иномарки, звучали голоса и смех прохожих, а здесь, в этой провонявшей сырой штукатуркой каменной щели происходило форменное убийство. Собственно, именно за этим они сюда и приехали, но кто же знал, что убивать будут не они, а их! Такой расклад Смыка совершенно не устраивал. Не совсем понимая, что делает, Смык на заднице пополз вдоль стены, помогая себе здоровой рукой и стараясь не стонать от чудовищной боли, дравшей на куски правую руку. Когда он смотрел на эту руку, нелепо и страшно вывернутую в обратную сторону в локтевом суставе, ему хотелось разреветься в голос, как ребенку, от боли и обиды.

Запасной выход клуба все еще был приоткрыт, и Смык инстинктивно заполз в эту щель, забился в нее, как таракан, увернувшийся от просвистевшего в миллиметре несущего смерть веника. Когда закрывшаяся дверь отгородила его от побоища, к нему отчасти вернулась способность соображать. Этот бесноватый, который сломал ему руку, как сухую ветку, и сейчас доламывал Красного и Пирога, наверняка захочет вернуться и спросить у Моряка, откуда под дверью взялась засада. На Моряка плевать, но вот если этот козел, возвращаясь, обнаружит в коридоре его, Смыка… Ни о каком сопротивлении не могло быть и речи: после краткого знакомства с Французовым у Смыка осталось ощущение как от столкновения с трамваем. Это было быстро, твердо и сокрушительно – конечно же, вовсе не для трамвая, а для Смыка и его коллег. Вдобавок это было очень больно. Повторять этот опыт Смыку не хотелось. Оглянувшись, он увидел дверь в туалет и, с трудом поднявшись на колени и опираясь о пол здоровой рукой, на трех конечностях, как покалеченный пес, заковылял туда. Добравшись до туалета, он заперся там на задвижку и обессиленно опустился на грязный кафельный пол, с облегчением прислонившись пылающим лбом к холодному фаянсу унитаза.

Глава 9

Монтировка с глухим похоронным звоном отлетела в сторону, и последний из нападавших, неловко взмахнув руками, словно пьяная ворона, забывшая, что именно нужно делать для того, чтобы взлететь, с тупым звуком врезался головой в дверцу своего вездехода и съехал на асфальт, не подавая признаков жизни. Юрий немного удивился: удар был не настолько силен, чтобы выключить крепкого молодого мужчину, но тот, похоже, и впрямь потерял сознание. Французов пожал плечами. Он был далек от того, чтобы делать обобщения типа «ну и молодежь нынче пошла», полагая, что каждый волен сам выбирать себе образ жизни. Если ты слаб, не лезь драться, а если все-таки полез, потом не жалуйся.

Впрочем, никто и не жаловался. Все лежали тихо и мирно, до поры пребывая в блаженном неведении относительно заработанных в этом сражении увечий. Юрий невесело усмехнулся: тоже мне, сражение.

На все про все ушло не более пяти минут, хотя, как всегда, казалось, будто драка длилась бесконечно. Французов закурил, внимательно приглядываясь к своим рукам, – не дрожат ли. Руки не дрожали, огонек зажигалки ни разу не встрепенулся, пока капитан неторопливо прикуривал сигарету. Курить хотелось неимоверно – опять же, как всегда после драки.

Жадно затягиваясь, капитан зачем-то пересчитал валявшиеся вокруг тела. Их было четыре – кто-то все-таки уполз. Похоже, тот самый, что напал первым и чуть было не проделал в капитане Французове дополнительное вентиляционное отверстие.

Юрий опустил глаза вниз и с некоторым огорчением заметил, что этому типу удалось даже больше, чем он думал: его светло-серая спортивная куртка была аккуратно прорезана насквозь от левой стороны груди почти до правого нижнего кармана и свисала живописными клочьями, демонстрируя скользкую серебристую ткань подкладки. «Вот скотина, – подумал Юрий, – теперь придется новую куртку покупать. Надо из этого Погодина компенсацию выбить, что ли.» Куда подевался Смык, ему было неинтересно. Капитан точно знал, что теперь этот противник опасности не представляет и его можно сбросить со счетов.

Жадно, в три длинных затяжки докурив сигарету до самого фильтра, Французов отшвырнул окурок и огляделся. Пистолет отыскался быстро. Он лежал в сторонке, именно там, где Юрий и рассчитывал его увидеть, и тускло поблескивал в свете фонаря. Капитан подобрал оружие и сунул его в карман. На секунду у него возникло искушение просто повернуться и отправиться домой, по дороге выбросив пистолет в Неву. Ирка, наверное, уже совсем заждалась и выдаст ему по первое число. Она, конечно, отходчивая, но, пожалуй, не стоит этим злоупотреблять. Зайти куда-нибудь, где есть телефон, вызвать «скорую», милицию, потом взять такси и уехать отсюда к чертовой матери. А с Погодиным и прочей сволочью пускай разбирается Ярцев или кто-нибудь еще, кому это полагается по долгу службы.

Это было вполне логичное решение, и капитан Французов очень удивился, обнаружив себя идущим по коридору первого этажа в сторону лестницы. Коридор по-прежнему был пустынен, и в этом капитану чудилось что-то ирреальное. Он словно попал в виртуальный мир, где вовсе не было случайных прохожих и вообще обыкновенных людей, а в пустых, плохо освещенных коридорах можно было встретить только какую-нибудь зубастую нечисть, охотящуюся исключительно за тобой. В общем-то, решил он, это объясняется очень просто: на дворе почти ночь, персонал клуба разошелся по домам, а те, кто занят обслуживанием посетителей в ресторане и на ринге, давно находятся на своих рабочих местах.

Мягко ступая по фальшивому мрамору ступенек своими старыми кроссовками, капитан поднялся на второй этаж и двинулся по коридору, на всякий случай пробуя все двери подряд: он собирался заняться Погодиным вплотную, и свидетели ему были не нужны. «С чего это ты решил, что Погодин еще здесь? – спросил он себя. – Дерьмовый сукин сын мог давным-давно убраться восвояси, особенно если догадался выглянуть в окно и видел, что произошло с теми, кого он так опрометчиво вызвал.» Такой вариант развития событий был наиболее вероятным, но Французов не повернул назад: он привык, взявшись за дело, доводить его до конца. Даже если Погодин успел сбежать, он мог забыть в кабинете что-нибудь интересное. Вряд ли, конечно, но проверить стоило.

По мере того как капитан приближался к кабинету Погодина, доносившаяся откуда-то музыка становилась все громче. Пела какая-то группа, сделавшая себе имя на зековских песнях. В последнее время этот жанр приобретал все большую популярность, конкурируя с обычной попсой. Французов решил было, что кто-то просто забыл выключить в кабинете радио, но тут песня закончилась, и после коротенькой паузы зазвучала другая, почти неотличимая от первой ни по форме, ни по содержанию. Это был целый альбом, а значит, кто-то еще сидел здесь и крутил магнитофон, успокаивая растревоженные нервы.

«И кто бы это мог быть?» – с веселым бешенством подумал Юрий, останавливаясь перед дверью погодинского кабинета. Музыка доносилась оттуда, хотя из-под двери не пробивалось ни единого лучика света.

Французов улыбнулся улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего тому, кому она была адресована, и распахнул дверь.

В кабинете было темно, пахло дымом дорогих сигарет и на всю катушку грохотала музыка. Просочившийся из коридора свет позволял разглядеть сидевшего за столом Погодина. Глаза Федора Андреевича были блаженно закрыты, слева от него светился зеленым дисплей дорогой стереосистемы, а в губах периодически разгорался и потухал оранжевый огонек тлеющей сигареты. Погодин релаксировал по полной программе, не хватало только бутылки чего-нибудь покрепче да массажиста, а еще лучше – массажистки в наброшенном на голое тело мини-халатике из прозрачного нейлона.

Впрочем, Погодин не выглядел «новым русским», отдыхающим после напряженного дня. Юрий несколько секунд колебался, пытаясь сообразить, кого же напоминает ему слушающий музыку Погодин, и не понимая, зачем ему это надо, но тут сравнение наконец отыскалось: Погодин сейчас был вылитый зек, кайфующий на своей шконке в углу барака после долгого, проведенного на лесоповале дня. Немедленно в памяти всплыло название группы, песня которой доносилась из вибрирующих динамиков. Она так и называлась – «Лесоповал». И тут Погодин, похоже, что-то почувствовал, резко открыл глаза и щелкнул выключателем настольной лампы. Юрий оторвал плечо от дверного косяка, к которому привалился, отдыхая, и сделал неторопливый шаг вперед.

Глаза Погодина расширились так, что, казалось, готовы были вот-вот выскочить из орбит и двумя веселыми мячиками запрыгать по столу, рот округлился в удивленное «о», потом широко раскрылся в безмолвном испуганном «а», а потом из него вырвался хриплый и продолжительный агонизирующий вопль, в котором смешались ужас и ярость обманутого в своих ожиданиях человека, почти совершенно заглушенный продолжающей громыхать музыкой и нарочито мужественным, с хрипотцой, голосом солиста.

Юрий запер за собой дверь кабинета, подошел к столу и без предисловий врезал Погодину по носу. Федору Андреевичу показалось, что в носу у него с треском лопнула электрическая лампочка, на мгновение он ослеп и, перестав кричать, закашлялся, захлебываясь хлынувшей из носа пузырящейся кровью.

Протянув руку, Юрий немного убавил громкость звучания стереосистемы и снова повернулся к Погодину.

– Я же предупреждал, что вернусь, – почти мягко сказал он.

– Не жить тебе, волчина, – сказал Погодин, с хлюпаньем втягивая в себя кровавые сопли. Он вспомнил, как выглядел стоявший на карачках в коридоре Гена Бородин, и понял, что произошло там, в переулке. Понял он и то, что хитрить и притворяться теперь бесполезно. – Сдохнешь, гад. Сгною…

Голос, которым он произносил эти угрозы, Погодину совсем не нравился. В нем не хватало внушительности, силы: мешала затекающая в рот из расквашенного носа дрянь, да и страшно было почти до потери сознания.

Больше всего Погодин боялся, что его снова будут бить: терпеть побои он так и не научился, несмотря на богатый опыт. Как и для всякого труса, ожидание боли было для него страшнее самой боли. Это было написано у него на лице так ясно, что Французов невольно скривился от отвращения.

– Значит, сгноишь, – задумчиво повторил он и вдруг резко хлопнул Погодина по разбитому носу тыльной стороной ладони. Кровь брызнула на светлые обои.

Погодин взвыл, прикрывая лицо руками.

Юрий взял со стола какой-то документ, отпечатанный на лазерном принтере, и брезгливо вытер им испачканную ладонь. Скомкав перемазанный кровью лист, он небрежно уронил его на пол и, присев на край стола, взял Погодина за запястья и отвел его руки от залитого кровью лица.

– Надо поговорить, – доверительно сказал он, неторопливо закурил и некоторое время держал огонек зажигалки перед расширенными глазами менеджера. – Ты как, не против?

* * *

Привалившись лбом к пожелтевшему, вонявшему въевшейся мочой холодному фаянсовому краю унитаза, Смык на какое-то время потерял сознание – просто выключился из реальности, погрузившись в черноту, где не было ни боли, ни сновидений. Сколько он так провалялся, Смык не знал, но похоже, совсем недолго: когда боль в сломанной руке заставила его очнуться, с улицы еще доносились приглушенные звуки драки. Потом раздался глухой стук, словно кто-то сильно ударил кулаком по днищу жестяной бочки, и стало тихо, а через некоторое время хлопнула входная дверь, и по истертому линолеуму прошелестели неторопливые шаги обутых в мягкую обувь ног. Судя по тому, как разворачивались предыдущие события, это вряд ли мог быть кто-то из приятелей Смыка. Он сомневался, что хоть один из них до сих пор сохранил способность передвигаться самостоятельно. Значит, это был тот самый козел, которого велел без лишнего шума примочить Кутузов.

«Хер одноглазый, – подумал Смык, снова закрывая глаза от нового приступа терзающей боли. – Сам бы приехал и попробовал, если такой умный…»

Смык переменил позу, прислонившись спиной к выложенной пожелтевшим кафелем стене туалета. При этом он неловко зацепился за унитаз покалеченной рукой. Острые края перелома сместились в тугом, раздувшемся мешке из кожи и мышц, в который превратилась его рука. Боль была такой, что Смыка вырвало прямо на грудь его дорогой кожаной куртки, и он тихо, отчаянно заскулил, задыхаясь от рвотного запаха, смешанного со смертоубойной вонью застарелой мочи. Узкие фирменные джинсы Смыка промокли насквозь и тоже воняли. Некоторое время Смык пытался сообразить, сам ли он обмочился или просто собрал на свои штаны чужую мочу с кафельного пола, но в конце концов решил, что это несущественно по сравнению со сломанной рукой.

Он перегнулся влево, и его снова вырвало. Стало немного легче. «Сотрясение мозга, – подумал Смык обреченно. – Вот сука!»

Надо было убираться отсюда к чертовой матери и попытаться добраться до больницы своим ходом. Ему вовсе не улыбалось быть погруженным в «скорую помощь» вместе с остальными участниками вооруженного нападения. «Каждый за себя, один Бог за всех, – подумал Смык, с трудом вставая на колени и тяжело опираясь здоровой рукой о скользкий край унитаза. – Добраться бы до машины, а там – ищи ветра в поле…»

Тут до него дошло, что вести машину одной рукой он не сможет, и Смык едва не расплакался от бессилия. «Надо же, как он меня уделал, – подумал Смык. – Не завидую я Моряку.»

Теперь Смык испугался по-настоящему. Он отлично понимал, что Погодин, если на него чуть-чуть надавить, расскажет все, о чем его спрашивали и о чем не спрашивали, лишь бы спасти свою шкуру от лишнего синяка. А когда он расскажет об «Олимпии» и творящихся там делах, судьба Смыка будет решена. Прежде чем сесть за проволоку, Стручок успеет убрать многих, кто мог бы своими показаниями увеличить его срок, и Смык не сомневался, что он будет одним из первых – сразу после Хряка и Кутузова, если их раньше не накроет легавка. Надо было срочно сообщить в «Олимпию» о том, что произошло. Кутузов, конечно, начнет орать, брызгая во все стороны слюной, так что телефонную трубку потом придется мыть с мылом. Честно говоря, на это Смыку было наплевать. Если кто-то и был виноват в том, что их – всех пятерых, черт побери! – размазали по асфальту, как дождевых червей, так это Моряк, который, во-первых, не сумел самостоятельно выпутаться из ситуации, а во-вторых, не предупредил Кутузова о том, с кем им тут придется иметь дело. Они-то ехали просто завалить лоха – маленькая неприятная операция, наподобие выдавливания вскочившего на заднице прыща, – а нарвались на какого-то, блин, зеленого берета, который в два счета уделал их голыми руками. «Если эта сука останется в живых после сегодняшнего вечера, – с внезапной злобой подумал Смык о Погодине, – я еще с ним поговорю. На эту тварь мне и одной руки хватит с избытком.»

Он понял, что попросту тянет время, боясь пошевелиться, и заставил себя встать. Как ни странно, ему это удалось. Смык щелкнул задвижкой и, держась за стену, выбрался из туалета. Сломанная рука висела плетью, ее крутило и корежило так, что Смык непрерывно постанывал сквозь зубы, с трудом сдерживая крик, на который, как он чувствовал, наверняка уйдут его последние силы. Стоит дать себе волю, и он свалится прямо в этом засранном тамбуре и будет визжать как недорезанная свинья, пока не издохнет.

Наружная дверь была приоткрыта. Переступая порог, Смык зацепился за него высоким скошенным каблуком своего ковбойского сапога и растянулся во весь рост, коротко заорав от новой вспышки боли, похожей на термоядерный взрыв. Когда его голова с размаху соприкоснулась с пыльным асфальтом, ему почудилось, что он услышал, как хрустнул череп.

Минуту спустя он снова пришел в себя и некоторое время тупо смотрел на какую-то тонкую книжицу в кожаной обложке, лежавшую на земле прямо перед его носом. Он пытался сообразить, где он, что с ним и что это за книжка, но в голове все плыло, в глазах двоилось, и единственное, о чем он сейчас мечтал, было заснуть и больше не просыпаться.

Когда тошнота немного отступила, Смык все вспомнил и осторожно завозился, поднимая свое измученное болью тело для начала хотя бы на колени. Он оперся рукой о землю, и его пальцы коснулись гладкой поверхности кожаной обложки. «Это ж паспорт, – сообразил Смык. – Интересно, чей?» Разбираться в этом было некогда, и Смык, кривясь от боли, затолкал паспорт в задний карман джинсов, действуя скорее по привычке, чем в расчете на что-то конкретное. Он ничего сейчас не знал и ни на что не рассчитывал, даже на то, что доживет до утра, но бросить чей-то паспорт просто так валяться на дороге он не мог. Паспорт стоит хороших бабок, да и самому может пригодиться запасная ксива – вот хотя бы когда он заляжет на дно после этой истории. Все это пронеслось в его мозгу за сотые доли секунды, мелькнуло и исчезло, оставив его стоящим на коленях посреди переулка в окружении четырех неподвижных тел. «Неужели он их всех замочил? – с тоской подумал Смык. – Говно мое дело, вот что. Поймает – точно завалит.»

Он оглянулся на окошко погодинского кабинета, едва не потеряв равновесие. У Моряка горел свет – похоже, была включена настольная лампа – и по стенам и потолку метались горбатые тени. Судя по тому, как часто и стремительно менялись их очертания, из Моряка активно выбивали дерьмо. Смык заторопился, зная, что долго Погодин не продержится.

По счастью, телефон был недалеко – прямо в машине. Смык хорошо помнил, что положил сотовый аппарат на приборный щиток под лобовым стеклом со стороны пассажира. Передняя дверца «Хаммера» с этой стороны была украшена свеженькой вмятиной, прямо под которой на асфальте разбитой мордой вниз лежал Красный. Смык понял, что за звук он слышал, придя в себя в туалете: это был грохот, раздавшийся, когда Красный таранил своей тупой башкой дверцу дорогой американской тачки. Продолжая монотонно стонать и грязно ругаться сквозь зубы плачущим голосом, Смык кое-как открыл перекошенную дверцу и дотянулся до телефона. Забираться внутрь он не стал. Это наверняка вырубило бы его еще на какое-то время, а время сейчас решало все.

Положив аппарат на капот машины, он набрал номер «Олимпии» и поднес трубку к уху. К боли и усталости добавилось раздражение: действовать одной рукой, да к тому же левой, было чертовски неудобно. Трубку долго не поднимали, но в конце концов в наушнике щелкнуло, и голос Кутузова невнятно промычал:

– Слушаю.

Одноглазый опять что-то жрал. Смык представил себе, как из жующей пасти сыплются крошки, и его замутило. Он прислонился бедром к переднему крылу автомобиля, чтобы не упасть, и сдавленным от боли голосом сказал:

– Это Смык. У нас проблема, Кутузов.

– Забодали вы своими проблемами, – не переставая жевать, сообщил Кутузов. – Что, туалетная бумага кончилась или обидел кто?

– Обидел, – сказал Смык, стараясь не орать. – Пирог, Красный, Волынщик и Мясо – все в ауте. У меня сломана рука и, кажется, сотрясение мозга.

Кутузов не дослушал.

– Вы что, машину разбили, козлы? – заорал он в трубку так, что Смык поморщился и отвел телефон подальше от уха. – Вы мне, говноеды, за каждую царапину заплатите!

– Цела твоя машина, – сказал ему Смык. – Короче, тот крендель, за которым мы поехали, сейчас базарит с Моряком, а Моряк… ну ты сам понимаешь.

Кутузов надолго замолчал, и Смыку показалось, что он слышит, как на том конце телефонной линии скрипят заплывшие салом извилины.

– Может, Моряк не расколется? – с осторожной надеждой спросил наконец Кутузов.

Это было все, до чего он смог додуматься, и Смык даже плюнул от досады.

– Расколется, – сказал он. – У этого мужика точно расколется.

– А что за мужик-то? – спросил Кутузов.

– Да не знаю я, что это за мужик! – не выдержав, заорал Смык. – Я знаю, что он нас всех уделал, как детей, никто даже пикнуть не успел! И тебя, баран, уделает, дай только срок!

– Ты на кого пасть разеваешь, козел?! – немедленно взвился Кутузов. – Забыл, кто тебя е…т и кормит?!

Смык прикрыл глаза, пережидая приступ дурноты, и сказал в продолжающую орать и материться трубку:

– Забей пасть, фуфлыжник. Надо быстро что-то делать, или он сам вас всех натянет… и без вазелина.

– Ладно, – сказал Кутузов, внезапно успокаиваясь. – С тобой я потом разберусь. Сколько человек прислать?

– Сколько сможешь, – ответил Смык. Ноги его не держали, и он тяжело съехал по борту машины, усевшись прямо на асфальт.

– Стволы? – уже совсем серьезно спросил Кутузов.

– Да хоть ракеты, – устало сказал Смык. – Хрен редьки не слаще. Заметут ведь, – с тоской добавил он. – Не понимаю, как нас до сих пор не замели. Тут, блин, кругом туши, как на мясокомбинате… Подожди, – осененный внезапной идеей, воскликнул он. – Постой, Саня, не клади трубку, я сейчас…

Он положил продолжающий квакать телефон на асфальт и полез в задний карман джинсов, вытаскивая подобранный на тротуаре возле двери «Атлета» паспорт. До него вдруг дошло, чей это паспорт, и он почувствовал, что все еще может кончиться более или менее успешно. Пристроив книжицу на колене, он открыл ее и сразу же уперся взглядом в фотографию. Лицо на фото было знакомым, и он с трудом улыбнулся, несмотря на непрекращающуюся боль.

– Есть, Санек, – сказал он в трубку. – У меня паспорт этого козла.

Кутузов понял на удивление быстро.

– Диктуй, – сказал он деловым тоном, – записываю.

* * *

Юрий Французов закурил еще одну сигарету и задумчиво прошелся взад-вперед по кабинету, каждый раз аккуратно перешагивая через Погодина, который, скорчившись, лежал на ковре в позе зародыша и вздрагивал, когда капитан приближался к нему. Лицо менеджера цветом напоминало его малиновый пиджак, мокро поблескивало, дергалось и даже, казалось, пульсировало. Кровь, слизь из разбитого носа, обильный пот и непроизвольно сочившиеся из глаз слезы покрывали это лицо причудливым узором из красно-белых разводов. Время от времени Погодин принимался тихонечко скулить, как побитая собака, хотя до сих пор Французов ограничивался только увесистыми пощечинами да парой тычков в солнечное сплетение. Покурив и немного успокоившись, капитан раздавил окурок о край стола и небрежно отшвырнул его в угол.

– Ну и насвинячили мы с тобой здесь, – огорченно сказал он, оглядывая разгромленный и во многих местах перепачканный кровью интерьер. У свежего человека при взгляде на весь этот беспорядок могло сложиться впечатление, что здесь недавно очень неумело зарезали свинью. Трудно было поверить, что вся кровь, которой был щедро окроплен кабинет, была результатом обыкновенного носового кровотечения.

– Ты случайно не гемофилик? – участливо спросил капитан у Погодина.

Федор Андреевич отрицательно потряс головой, а потом, спохватившись, старательно закивал, надеясь, что его, как неизлечимо больного, оставят в покое.

– Не понял, – удивился Французов, – это да или нет? Впрочем, разница? Чем быстрее скажешь, что я у тебя спрашиваю, тем быстрее сможешь на свободе заняться своим носом. А если не скажешь, то кровь тебе больше не понадобится, да и нос тоже. Так кому ты на меня настучал?

Погодин снова тоненько заскулил и изо всех сил отрицательно замотал головой. Французов поморщился: он терпеть не мог подобные зрелища, испытывая от них большее унижение, чем те, на кого он смотрел. Это было торжество хнычущей протоплазмы, инстинкт самосохранения, доведенный до абсурда. Он взял менеджера за воротник малинового пиджака и, легко подняв, придал ему вертикальное положение. Погодин громко всхлипнул, втянув в себя кровавые сопли.

– Говори, дурак, – почти ласково посоветовал Юрий. – Все равно скажешь, я же вижу, так зачем мучиться?

– Н-не понимаю, о чем вы, – заикаясь, пробормотал Погодин и зажмурился в ожидании нового удара.

Он смертельно боялся Французова, и молчание стоило ему воистину нечеловеческих усилий. Но он молчал, потому что Стручка боялся больше. Французову могло надоесть это дознание, он мог поверить, что Погодин ничего не знает, мог в конце концов излупцевать Федора Андреевича до полной неподвижности, но Моряк сильно сомневался в том, что капитан отважится хладнокровно его убить. Конечно, такой вариант тоже не исключался, но, пока Федор Андреевич молчал, у него была надежда – на Бога, на черта, на милицию или даже на Старика. Кто-то мог войти и прекратить это затянувшееся издевательство над менеджером ночного клуба «Атлет». В то же время Погодин не сомневался, что, начав говорить, он собственноручно подпишет себе смертный приговор: у Стручка на этот счет были весьма жесткие правила и очень длинные руки. Менты, конечно, обещают защиту свидетелям и стукачам и сплошь и рядом даже пытаются выполнить это обещание, но Погодин слишком хорошо знал, чего стоит эта защита, когда тебя на самом деле хотят завалить. Стручок мог достать его из Крестов, из зоны, даже, черт побери, из могилы! Нет, колоться было нельзя ни в коем случае.

Он осторожно открыл глаза, чтобы взглянуть на своего мучителя, и тут Французов снова хлестко ударил его по разбитому носу. Погодин заверещал. Кулак Французова вдруг с чудовищной силой врезался ему прямо в рот, в лепешку расплющив губы и сломав у самого основания три имплантированных зубных протеза, каждый из которых обошелся менеджеру чуть ли не в тысячу долларов. Федор Андреевич тяжело рухнул спиной на стол, перевернув его, как картонную имитацию. У него захватило дух, так что он не мог даже закричать. Французов, не давая ему передышки, широко шагнул вперед, склонился над Федором Андреевичем, снова поставил его на ноги и нанес короткий режущий удар в живот. Погодин согнулся пополам и со всего маху налетел разбитым в лепешку лицом на подставленное колено капитана. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он из последних сил ухватился выпачканными в собственной крови руками за полы капитанской куртки, пытаясь удержаться на ногах. Ему почему-то казалось, что так легче будет вдохнуть хоть немного воздуха. Легкие ни в какую не хотели работать, и Погодин с внезапной холодной ясностью понял, что вот-вот умрет, и даже испытал при этой мысли нечто вроде облегчения. Впрочем, воздух почти сразу со свистом ворвался в его судорожно расширившееся горло, и Погодин хрипло закашлял, плюясь кровавой слюной.

Французов небрежным толчком опрокинул его на обломки дорогого офисного стола и отступил на шаг, вынимая из кармана пистолет.

– Слушай меня внимательно, урод, – сказал он, со щелчком передергивая затвор. – Тебе сейчас больно, но ведь я еще даже не взялся за тебя по-настоящему. У тебя еще нет ни одного перелома, ни одного сколько-нибудь серьезного повреждения. Может, ты думаешь, что я на это не способен? Имей в виду, я служил в десантно-штурмовом батальоне и прошел Афган, Карабах и Чечню, так что убивать мне не впервой. Но прежде, чем умереть, ты еще многое узнаешь о том, что такое настоящая боль.

Погодин наблюдал за ним глазами, зрачки которых то расширялись, то снова сужались. Нос превратился в замороженный ком боли, губы распухли, казалось, до размеров туго накачанной автомобильной шины, а язык все время натыкался на острые обломки имплантированных в десну верхней челюсти титановых штырей. Он чувствовал, что из носа все еще продолжает течь отвратительная слизистая жижа ярко-алого цвета, но не мог даже втянуть ее в себя. Нос окончательно перестал его слушаться, превратившись в свернутый водопроводный кран.

Французов между тем спокойно открыл встроенный шкаф, по-хозяйски там порылся и вынул кожаную куртку Федора Андреевича. Действуя со зловещей медлительностью, он туго обмотал куртку вокруг своей правой руки, сжимавшей пистолет.

– Это, конечно, говно, а не глушитель, – дружелюбно сообщил он Погодину, – но в нашем с тобой случае вполне сойдет, тем более что стрелять я буду в упор. Звук получится, как будто хлопнули дверцей автомобиля.

Он подошел вплотную, и Погодин попытался отползти, но уперся спиной в сломанный стол.

– Это очень дешевый трюк, – продолжал Французов, – и к тому же сильно опошленный кинематографом и разными писаками. На деле к нему прибегают очень редко: жаль патронов, да и клиент может запросто врезать дуба от болевого шока. Но у меня нет ни времени, ни специальных приспособлений, а марать о тебя руки мне, честно говоря, надоело. Ты посмотри на меня, я же весь в крови! Ты, вообще-то, понимаешь, о чем я говорю? Нет? Тогда я поясню. В обойме «Макарова» восемь патронов. По одному я всажу тебе в оба колена, еще два пойдет на локти, потом яйца – можно по одному, а можно оба сразу… Как видишь, после всего у меня останется еще как минимум два патрона на то, чтобы тебя добить. Впрочем, можно и не добивать. Думаю, до утра ты подохнешь сам. Будешь говорить?

– Я ничего не з… – вибрирующим хриплым шепотом начал было Погодин, но Французов не дослушал. Он вдруг резко нагнулся, приставил обмотанный курткой пистолет к левому колену Федора Андреевича и нажал на спуск. Пистолет приглушенно бахнул, и по ногам менеджера заструилась горячая жидкость. Он решил, что это кровь и что чертов ублюдок каким-то образом вместо колена прострелил ему мошонку, но боли не было. Поняв, что обмочился, Погодин заплакал от страха и унижения.

– Вот черт, – беззлобно сказал Французов, – промазал. Это ж надо… Кому рассказать – не поверят. Ну ничего, это мы сейчас поправим.

Он снова приставил пистолет к колену Погодина и подвигал им, нащупывая стволом коленную чашечку сквозь несколько слоев свиной кожи и подкладочной ткани.

– Не… пожалуйста, не надо, – продолжая тихо, но неудержимо плакать, шепеляво простонал Погодин. Слова, как попало проходя между обломками зубов и распухшими, лопнувшими в нескольких местах губами, превращались черт знает во что, и Федор Андреевич очень боялся, что Французов его не поймет и снова выстрелит. На то, что он опять промахнется, никакой надежды не было. Про Стручка Погодин больше не вспоминал, поняв, что стоящий перед ним человек гораздо опаснее трех Стручков, вместе взятых, и отнюдь не настроен шутить. – Не надо, – снова повторил он и с облегчением увидел, что его поняли: пистолет убрался от его колена, Французов поднял перевернутое кресло – конечно же, не то, в которое Погодин усаживал посетителей, – и удобно в нем расположился.

– Ну, ну, – сказал он, – я же пошутил, а у тебя уж и лужа готова.

Эти сказанные добродушным, ленивым тоном слова окончательно добили Погодина. Сотрясаясь от неудержимых рыданий, он начал рассказывать. Если бы даже он и хотел соврать, у него ничего бы не получилось: неопрятная кожаная культя, внутри которой, как смертоносная бабочка внутри уродливой куколки, скрывался заряженный пистолет, гипнотизировала его, заставляя мысли путаться и нестись вскачь, перепрыгивая с одного на другое. Это была своего рода сыворотка правды, и весьма эффективная. Слушая сбивчивый, местами неразборчивый рассказ менеджера, Французов все сильнее хмурился. Постепенно перед ним вставала картина преступления, в которой труп Николая Панаева был лишь частью отходов, производимых огромным денежным станком, в который курсант имел неосторожность угодить. Рассказ получился не слишком длинным, но все-таки занял не менее получаса оттого, что Погодину было трудно говорить.

Дослушав, Французов понял, что дошел до той черты, за которой одиночку ждет неминуемая смерть. Пора было наконец милиции вступить в эту игру.

Капитан отыскал в ворохе бумаг позади перевернутого стола телефонный аппарат, который дал о себе знать тонким придушенным писком. Трубка с него свалилась, и из наушника непрерывной чередой доносились короткие гудки. Юрий положил трубку на рычаги и на секунду задумался, держа аппарат в руках. Приняв окончательное решение, он приготовился снять трубку и набрать 02, но тут телефон вдруг взорвался в его руках требовательным звонком, заставив его вздрогнуть.

Капитан бросил быстрый взгляд на Погодина и, поняв, что толку с него все равно не будет, снял трубку и молча поднес ее к уху.

– Юра, это ты? – спросил дрожащий женский голос.

Капитан не сразу узнал его, а узнав, мгновенно покрылся холодным липким потом: звонила его жена.

Глава 10

Ирина Французова подошла к окну и с высоты восьмого этажа посмотрела на утонувший в кромешной тьме микрорайон. Светились только окна многоэтажных пластин, словно огромная флотилия, сплошь состоявшая из «Титаников» и «Куин Мэри», собралась на рейде, готовясь выйти в открытое море. Внизу плескались редкие лужи зеленоватого света, который скупо источали фанари, разбросанные в этом море мрака без всякого намека на систему. Небо было непроглядно темным. Поднявшийся к вечеру ветерок пригнал с залива облака, готовые в любую минуту разродиться затяжным дождем, так что ни о каких звездах и речи быть не могло.

Ирина поймала себя на том, что до рези в глазах вглядывается в темноту, пытаясь разглядеть торопящуюся домой знакомую фигуру мужа. Это было глупо, и она заставила себя отойти от окна, вернуться в комнату и включить телевизор. Некоторое время она сидела уставившись в экран невидящим взглядом, а потом снова вскочила и направилась на кухню. Темная пластина окна, простроченная рваными цепочками огней, притягивала ее, как огромный магнит.

На душе у нее было муторно. Неужели Французов завел себе любовницу? В это Ирина поверить не могла, хотя и понимала, что дело это вполне житейское и некоторые мужчины горды тем, что имеют длинный список любовных побед. Да, некоторые, и даже многие, но не Французов. Ирина не могла бы сказать, отчего так уверена в своем муже, да это и не поддавалось логическому объяснению: любят ведь не умом и верят, между прочим, тоже.

Но если Юрий не с женщиной, то где же? Может быть, к нему снова приехал этот его сослуживец – Борис Иванович, кажется? Но ведь когда он приезжал в прошлом году, они сразу же пришли домой и всю ночь просидели на кухне, выпив совершенно фантастическое количество водки и, как ни странно, чая. Конечно, раз на раз не приходится, да и телефона дома нет, но Юрий ни за что не отправился бы в путешествие по ресторанам, не предупредив ее, даже если бы к нему приехал весь этот его ДШБ.

Неприятности на работе? Какие неприятности могут задержать преподавателя до полуночи? Ей вдруг пришло в голову, что она могла пропустить какое-нибудь важное сообщение по радио. Какой-нибудь очередной военный конфликт, лесной пожар или шайка вооруженных дезертиров вполне могли бы послужить причиной внезапной задержки. Такое уже было в позапрошлом году, когда горели торфяники. Юрий тогда не успел даже заехать домой, и о его отъезде ей сообщил посыльный. Но сегодня никакой посыльный к ней не приходил, так что и это представлялось ей маловероятным.

А может быть, он опять ввязался в какую-нибудь драку? Он вечно встревал в уличные потасовки, когда видел, что кто-то нуждается в помощи. Он всегда выходил победителем из любой драки, даже в тот раз, когда полез разнимать две группы дерущихся между собой пьяных мужчин, и те вдруг не сговариваясь все вместе набросились на него. Тогда все кончилось минуты за полторы. Ирина даже не успела как следует испугаться, а Французов уже шел к ней, немного виновато улыбаясь и потирая оцарапанный кулак, а позади него слабо копошилась на асфальте перепутанная матерящаяся груда, впрочем, матерящаяся весьма осторожно, вполголоса и без перехода на личности.

Но все когда-нибудь кончается, и сам Юрий не раз говорил ей, что непобедимых бойцов не существует.

Может быть, настал его черед остаться на асфальте? Или, как не раз предрекала сама Ирина, его наконец попросту забрали в милицию? Она сто раз говорила ему, что добром его донкихотство не кончится. Вот и накаркала, кажется…

Она подошла к плите и безучастно пощупала эмалированный бок кастрюли. Ужин, он же обед, безнадежно остыл. Придется разогревать, подумала она и вдруг совершенно неожиданно для себя заплакала. Плакала она очень редко – было у нее такое совершенно неженское качество, которое очень ценил в ней бывший ротный командир десантно-штурмового батальона. Крупные слезы горохом катились по щекам и капали на эмалированную поверхность газовой плиты, как крупный редкий дождик. Она сердито утерла глаза тыльной стороной ладони, приказала себе немедленно прекратить безобразие, несколько раз шмыгнула носом и действительно прекратила.

Словно в награду за это, на лестничной площадке с грохотом разошлись и снова захлопнулись двери лифта. Ирина насторожилась, прислушиваясь, и через несколько секунд в прихожей раздалась мелодичная трель звонка. Она бросилась к двери, лихорадочно схватилась за барабанчик замка, но в последнюю секунду одумалась и спросила:

– Кто?

– Срочная телеграмма, – откликнулся из-за двери молодой женский голос.

Ирина заглянула в глазок и увидела на тускло освещенной площадке невысокую худощавую фигурку – несомненно, девичью. Цепочки на дверях не было, да если бы она и была, Ирине даже не пришло бы в голову набросить ее: появление девушки-почтальона со срочной телеграммой было не совсем то, чего она ждала, но достаточно близко. «Значит, училище все-таки подняли по тревоге», – подумала Ирина, отпирая замок.

Дверь внезапно распахнулась сама собой и так резко, что она едва успела отскочить назад, чтобы край дверного полотна не ударил ее по лицу. В прихожую один за другим ворвались трое плечистых парней в кожаных куртках. Не раздумывая ни секунды, Ирина попыталась ударить переднего ногой в пах (она недаром была женой бывшего десантника, а эти парни явно не имели ничего общего ни с почтой, ни с телеграфом), но тот небрежно отбил удар левой рукой, а правой отвесил Ирине такую пощечину, что она отлетела к стене, больно ударившись головой. Она открыла рот, чтобы закричать, но большая жесткая ладонь, пахнущая табаком и дорогой туалетной водой, немедленно запечатала ей рот, скомкав крик и превратив его в нечленораздельное мычание. Ладонь сжалась, словно собирая лицо в горсть. Указательный и безымянный пальцы надавили на глаза, средний лег на переносицу, а большой и мизинец впились в щеки. Ирина дернула головой, пытаясь освободиться, но рука надавила сильнее, прижимая ее затылком к стене.

Щелкнул замок закрывшейся двери. В прихожей стало тесно. Помимо Ирины, в ней было еще четыре человека, а на такой наплыв публики это помещение рассчитано не было. Ирину взяли за волосы, грубо оторвали от стены и, продолжая зажимать рот, втолкнули в гостиную.

– Веди себя тихо, сучка, – негромко сказал хриплый голос у нее над ухом, и Ирину обдало омерзительной волной чужого несвежего дыхания. – Вздумаешь орать, на куски изрежем. Все понятно?

Ирина кивнула головой, и зажимавшая рот ладонь убралась. Волосы тоже отпустили, и она инстинктивно подняла руки, чтобы поправить прическу.

– А она ничего, – сказал один из ворвавшихся в квартиру парней, которых она приняла за грабителей. – Давно я мужних жен не имел, да еще таких симпатичных.

– Уймись, – сказал ему другой, – некогда.

– Да ладно тебе, Бык, – вступил в разговор третий – тот самый, что держал до этого Ирину. – Баба и вправду первый сорт. Ты подержись за нее, сам почувствуешь. Мы быстренько, без затей – раз-два, и готово.

– Да? – с некоторым сомнением в голосе переспросил тот, кого называли Быком.

– Стручок вам башки поотрывает, кобели безмозглые, – вмешалась девица, изображавшая из себя почтальона. На ней был длинный, до пят, переливающийся плащ, скрывавший под собой мини-платье, больше похожее на обернутое вокруг груди и талии полотенце средних размеров, а лицо с мелкими чертами было погребено под толстым слоем безвкусно наложенного грима. Принять это явление за почтальона можно было только глядя через дверной глазок отечественного производства, да и то при плохом освещении. – Вам что было сказано? Велено же было торопиться, мать вашу.

– Да ты че, Люська, в натуре, приревновала? – хохотнув, поинтересовался долговязый парень с немного восточными чертами лица. – Не боись, тебя мы в любой момент и в любое отверстие, а это так, эпизод…

– Друг друга во все отверстия имейте, – посоветовала Люська, с интересом оглядываясь по сторонам, – а мне некогда тут с вами оргии закатывать, мне работать надо.

– Ну и вали себе, работай, – сказал долговязый.

– Чего?! – взвилась Люська. – Мне что, на метро отсюда ехать, из этой дыры? Да я вас, козлы…

– Закрой пасть, шалава, – буркнул Бык и повернулся к Ирине. – Одевайся.

– Ну вот, – разочарованно сказал долговязый, а его приятель только вздохнул, волком посмотрев на Люську.

– Кто вы такие? – стараясь сдержать дрожь в голосе, спросила Ирина. – Что вам надо?

– Ты нам надо, мой цветочек, – коверкая слова на кавказский манер и кривляясь, произнес долговязый, снова беря Ирину за щеки длинными жесткими пальцами. – Вах, персик! Ты меня любишь?

Он схватил Ирину за грудь и больно сдавил. Ирина вырвалась и ударила его по щеке, но он перехватил ее руку и сжал запястье с такой силой, что на глаза навернулись слезы, и Ирина невольно издала короткий стон.

– Кончай, Урюк, – равнодушно бросил Бык. – Дело надо делать. А ты, шалава, – обратился он к Ирине, – делай, что тебе говорят, и поменьше разевай хлебало, а то продует.

– Что вам нужно? – повторила Ирина, не двигаясь с места.

– Мне нужно, чтобы ты оделась и поехала с нами, – сказал Бык, – и не задавала вопросов. Твой муж влез в нехорошую историю, и его надо предупредить о том, что это небезопасно.

– Ага, – сказала Ирина, – понятно. Он наступил вам на хвост, да? С чего вы взяли, что я буду вам помогать?

– Вот дурная, – сказала Люська, между делом осматривавшая квартиру в поисках ценностей. – Блин, здесь и взять-то нечего. Шалава ты дурная, – повторила она, напрямую адресуясь к Ирине. – Нахрена тебе такой мужик, у которого бабок нету? Да если бы и были – нету таких мужиков, за которых стоило бы шкурой рисковать.

Коллега Быка и Урюка вдруг схватил Ирину сзади за локти, а Урюк одним движением разорвал на ней платье сверху донизу. Бык наблюдал за их действиями, развалившись в кресле, и курил, стряхивая пепел прямо на пол.

– Ты, по-моему, не совсем поняла, – сказал он лениво, и Ирина невольно сжалась под его холодным взглядом, бесцеремонно ощупывавшим ее фигуру под разорванным платьем. – Если станешь упрямиться, мы с тобой позабавимся, и не надейся, что это будет приятно, ножи у нас не только кожаные. То, что от тебя останется, бросим в залив, а твоего мужа тоже замочим. Он, конечно, мужик крепкий, но пуле это все равно.

– А что будет, если я соглашусь? – спросила Ирина, слыша собственный голос как бы со стороны и поражаясь тому, как тонко и испуганно он прозвучал.

– Ничего не будет, – ответил Бык. – Поедешь с нами, посидишь пару дней взаперти, пока твой муж поможет нам заработать немного денег… Ему тоже перепадет, не волнуйся.

– Он не станет на вас работать, – уверенно сказала Ирина. – А если вы меня хоть пальцем тронете, вам не жить.

– Что ж ты меня так пугаешь-то? – по-прежнему лениво сказал Бык. – Я же могу описаться прямо в твоем кресле. Ты, главное, не волнуйся. Муженек твой станет шелковым, как только узнает, что ты у нас. И не думай, что я тебя просто пугаю. Ты ведь все равно сделаешь то, о чем мы тебя просим. Не веришь?

Ирина отвернулась, упрямо сжав губы. Она чувствовала, что Бык прав, и боялась, что он прочтет это в ее взгляде.

Люська вдруг протяжно вздохнула и пошла к выходу.

– Ты куда? – не поворачивая головы, спросил у нее Бык.

– Пойду, – сказала Люська. – Мне работать надо. Лучше уж я на метро поеду, чем на это смотреть.

– Стоять! – скомандовал Бык. – Сердобольная нашлась… Иди на кухню, чайку попей, а то как бы и с тобой чего не вышло.

– Козел, – сказала вполголоса Люська и послушно ушла на кухню. Стало слышно, как она там гремит чайником и чиркает спичками, разжигая плиту.

Бык проводил ее тяжелым пристальным взглядом, вынул из внутреннего кармана куртки мобильник и положил его на колено.

– В общем, так, – сказал он. – Сейчас я позвоню в одно место, где сейчас находится твой муж, а потом одно из двух: либо ты скажешь в трубку наш текст, либо его скажу я, а ты будешь просто орать на заднем плане. Надеюсь, он узнает тебя и так, а если даже не узнает, то все равно станет сомневаться и сделает, как ему велят. Что ты выбираешь?

– Пошел ты, – сказала Ирина.

Она все еще не могла до конца поверить в реальность происходящего и надеялась, что вот-вот проснется и обнаружит, что весь этот кошмар приснился ей только потому, что она уснула где-нибудь за столом в неудобной позе.

– Так, – почти удовлетворенно сказал Бык. – Ладно. Давай, Урюк, ты же хотел развлечься.

Державший Ирину бандит быстро зажал ей рот, а Урюк, двумя быстрыми движениями разорвав на ней белье, торопливо схватился за пояс джинсов – ему явно не терпелось приступить к делу.

– Вали ее, Сипатый, – сказал он, – не люблю я стоя, половина кайфа пропадает.

Ирина боролась отчаянно, но двое мужчин без труда справились с ней, повалив на пол. Сипатый коленями придавил к полу ее руки, ничуть не обеспокоенный тем, что причиняет ей сильную боль. Бык сорвал с журнального столика салфетку, бросил ее Сипатому, и тот грубо затолкал ее в рот Ирине почти до самого горла. Ирина мычала, пытаясь вытолкнуть салфетку, и яростно извивалась всем телом, расширенными от ужаса глазами глядя в маячивший перед лицом туго обтянутый выношенными джинсами широкий зад Сипатого. Холодные, твердые пальцы больно схватили ее за бедра чуть повыше коленей и с непреодолимой силой развели ноги в стороны.

– Стоп, – раздался голос Быка, – пока достаточно.

– Ну, Бык, – разочарованно взмолился Урюк.

– Я сказал, придержи своего жеребчика, – непреклонно сказал Бык. – Слезь-ка с нее, Сипатый.

Сипатый убрался куда-то в сторону, напоследок испортив воздух. Теперь Ирина могла видеть происходящее, но от этого было мало толку: в глазах все дрожало и расплывалось от слез. Она сморгнула, слезы двумя теплыми дорожками стекли по щекам, и она увидела маячившее где-то далеко, в недосягаемой высоте заинтересованно склоненное тяжелое лицо Быка. Потом в поле ее зрения появился сотовый телефон.

– Ну как, – миролюбиво спросил Бык, – договоримся или будем продолжать?

Руки Урюка немедленно передвинулись выше на ее бедрах, сжимаясь и разжимаясь, словно месили тесто. Лицо Ирины жалко сморщилось в беззвучном плаче, и она торопливо кивнула головой, сдаваясь.

Бык, наклонившись, брезгливо, двумя пальцами вытащил шершавую льняную салфетку у нее изо рта. Ирина приподнялась на локтях, повернула голову влево, и ее стошнило. До сих пор она сдерживалась, боясь захлебнуться собственной рвотой, и теперь, когда эта опасность миновала, ее вывернуло наизнанку с устрашающей силой.

– Фу, животное, – брезгливо сказал Урюк, отпуская ее и поднимаясь. – Всю малину обгадила.

Он застегнулся и отошел в сторонку, сам с некоторым усилием подавляя рвотные позывы.

Ирина села, прикрывая наготу обрывками платья и продолжая беззвучно рыдать от пережитого ужаса и презрения к себе за то, что согласилась предать мужа. Удовлетворенно ухмыляясь, Бык набрал номер и протянул аппарат Ирине.

– Что говорить? – обреченно спросила она, все еще вздрагивая от душивших ее рыданий.

– Да что хочешь, – ответил Бык. – Скажи, что ты с друзьями слушаешь рок-н-ролл. Главное, чтобы он тебя узнал, остальное я ему сам объясню.

* * *

Кутузов, как обычно, без стука распахнул дверь и вошел в кабинет. Правда, Стручку эта его привычка всегда не нравилась, но Кутузов старался по мере возможности игнорировать это обстоятельство: дай Стручку волю, и он заставит тебя маршировать строевым шагом, отдавать ему честь и чистить его сраные ботинки три раза в день. В конце концов, он партнер, а не прислуга, и Стручку придется это проглотить, несмотря на то что в последние пару лет он начал как-то уж очень сильно задирать нос. Мужик он, конечно, крутой, и Кутузов не собирался оспаривать его главенство, но жизнь складывается из множества мелочей, и стоит уступить в чем-то одном, как оказывается, что ты по уши в дерьме и на тебе ездят все, кому не лень.

Поэтому Кутузов распахнул дверь без стука и с самым деловым видом вошел в кабинет, дымя залихватски торчащей в углу рта сигаретой, словно небольшой локомотив на полном ходу. Сидевший спиной к двери Стручок – он смотрел телевизор – круто развернулся вместе с креслом и вскинул два больших автоматических пистолета, целясь Кутузову в голову. «Ну вот, доигрался, – метнулась в голове Кутузова паническая мысль. – Надо было все-таки постучаться.» Он инстинктивно подался назад, но дверь, открывавшаяся вовнутрь кабинета, уже захлопнулась, и он замер, ударившись плечами о светлое фанерованное полотно. Глаза его неотрывно следили за указательными пальцами Стручка, лежавшими на спусковых крючках. Пальцы дрогнули и синхронно нажали на спуск, но вместо грохота и дыма, которых ожидал уже распрощавшийся с жизнью Кутузов, раздался сдвоенный громкий хлопок, и он ощутил два мгновенных укола жгучей, но не смертельной боли, словно его одновременно укусили две осы: одна в лоб, а другая – в щеку, как раз под прикрывавшей правую глазницу аккуратной черной повязкой. Он еще не успел сообразить, что произошло, а Стручок уже разразился громким идиотским смехом, так бесившим Кутузова даже в более спокойные моменты его напряженной и полной нервотрепки жизни.

– Пересрал? – давясь хохотом, спросил Стручок. – Пересрал, хрен одноглазый! Ну, китайцы, ну, крутые ребята! Это ж не игрушки, а действующие модели в натуральную величину, с ними можно кого угодно на гоп-стоп брать!

Кутузов, до которого стало постепенно доходить истинное положение вещей, осторожно дотронулся кончиками пальцев сначала до щеки, а потом до лба. Лоб был влажный.

– Ну, ты мудак, – переводя дыхание, сообщил он Стручку. – Ну, ты, блин, и мудак. Дуркуешь, да? Других дел у тебя нету?

– Пиф-паф, – сказал Стручок, делая пистолетами движение, удачно имитирующее сильную отдачу, и Кутузов снова, в который уже раз, подумал, что у Стручка водится-таки под черепом пара-тройка тараканов. – Поговори у меня, я тебе быстро вторую фару разобью.

– Да ты и так ее почти разбил, – буркнул Кутузов, снова трогая щеку. – Что за шутки, в самом деле? А если бы правда в глаз?

– Ну и что? – сваливая оба игрушечных пистолета в ящик стола, спросил Стручок, все еще время от времени хихикая. – Привыкать тебе, что ли?

– В том-то и дело, – понемногу начиная успокаиваться, сказал Кутузов, – что не привыкать. Третьего-то глаза у меня нету. Что это тебя на игры потянуло?

– Тренируюсь, – лучезарно улыбаясь, сообщил Стручок. – Давно думаю тебя замочить, когда ты без стука ко мне вломишься, да все боялся промазать. Надо было проверить, попаду или нет. Шутка, – рассмеялся он, заметив, что лицо Кутузова начинает понемногу наливаться нехорошим румянцем. – Это я своим спиногрызам купил. Пусть, значит, привыкают. В профессора им все равно не выбиться.

Кутузов осторожно кивнул. Сыновьям Стручка профессорство действительно не светило, но Стручок не любил это обсуждать. Иногда Кутузову казалось, что это происходит оттого, что сам Стручок был с небольшим, но порой вылезавшим наружу прибабахом.

– Привезли этого кренделя, который Смыка с его пацанами урыл, – сообщил Кутузов.

– Ну и как он? – оживляясь, спросил Стручок.

– Здоровый бычара, – сказал Кутузов, – накачанный.

– Культурист? – скривившись, как будто отведал неимоверной кислятины, уточнил Стручок.

– Какой культурист! – отмахнулся Кутузов. – Смог бы, по-твоему, культурист пятерых наших бойцов уделать? И притом голыми руками. Все пятеро в больнице, рассказывают мусорам, как на них хулиганы напали, а у этого медведя ни царапины, только кулаки ободраны. Видел бы ты, во что он Моряка превратил!

– Моряк ему что-нибудь сказал? – резко подавшись вперед, поинтересовался Стручок.

– Хрен его знает, – пожал плечами Кутузов. – Моряк божится, что молчал как рыба.

– Врет, – убежденно сказал Стручок. – Знаю я эту рыбу: покажи ему кулак, расскажет все, что знает, да еще и присочинит для убедительности, чтоб наверняка пролезло.

– Факт, – согласился Кутузов, повалился в свободное кресло и закурил толстую кубинскую сигару. – Привет от Фиделя, – сказал он, выпуская к потолку облако синего дыма. – Хочешь?

– Терпеть не могу это дерьмо, – отказался Стручок, выковыривая из лежавшей на столе белой с золотом пачки сигарету и со щелчком откидывая крышечку зажигалки. – Моряка надо убирать, – сказал он невнятно, втягивая в себя дым. – Слишком гнилой. В нашем деле таких держать нельзя, я сто раз говорил.

– Это я тебе говорил, – возразил Кутузов, задумчиво жуя кончик сигары. – А ты кричал, что Моряк нам нужен.

– Правильно кричал, – не стал спорить Стручок. – Через него мы смогли бы контролировать этот его «Атлет». Надо было только дождаться, когда он сядет в кресло управляющего. Этот Ставров мне давно поперек глотки. Ни хрена не боится, сволочь старая, и денег не берет, козел.

– Ну вот, – сказал Кутузов. – А теперь ты говоришь – убрать.

– Теперь другое дело, – жестко сказал Стручок. – От того, что он все рассказал этому мужику, нам никакого вреда, но люди должны знать, что мы таких вещей не прощаем. И плевать я хотел на этот сраный «Атлет»! – вдруг вызверился он. – Найдем, кем Моряка заменить, а не найдем – спалим это гнездо к чертовой матери, чтоб клиентуру не переманивали. Моряка надо убрать, – повторил он, – и как можно быстрее, пока его кто-нибудь не спросил, почему у него морда разбита. Он где?

– Да здесь, – пожав плечами, ответил Кутузов, – где же ему быть?

– Где, где, – передразнил Кутузова Стручок. – В земле, вот где. В могилке. И если твои козлы опять жмурика в Фонтанку вывалят, я тебе покажу, что не только из игрушечных пугачей стрелять умею.

– А с этим бугаем что делать? – спросил Кутузов, благоразумно переводя разговор на другую тему.

– С этим, как его… Французовым, что ли? – переспросил Стручок. – Да тоже шлепнуть, конечно. Ну, может быть, не сразу. Ты говоришь, он махаться может?

– Зверь, – подтвердил Кутузов. – Мы тут с Хряком прикинули хрен к носу… На нем можно неплохо подняться, если с умом.

– Вы хотите его использовать? – заинтересовался Стручок. – А как ты его заставишь?

– Так же, как заставил приехать туда, где его наши ребята подобрали. Баба его у нас, а он за ней кипятком писает.

– Вот баран, – удивился Стручок. – Баб, что ли, ему мало?

– Лох, – подтвердил Кутузов, – но дерется классно.

– Ладно, – сказал Стручок, – надо на него посмотреть. Кто у нас покрепче?

– Бык здесь, – ответил Кутузов, посасывая потухшую сигару. – Это как раз он его бабу привез.

– А кто с ним ездил? – спросил Стручок.

– Сипатый и Урюк.

– Отлично, – сказал Стручок. – Вот их и давай.

Он снова выдвинул ящик стола и вынул оттуда пистолет – на этот раз настоящий, ничего общего не имеющий с китайскими поделками, стреляющими разноцветными пластмассовыми шариками. Поднявшись с кресла, он затолкал «TT» в карман брюк.

– Пошли, – сказал он и первым двинулся к выходу.

Вдвоем они прошли по коридору, миновав неприметную дверь, за которой сдержанно шумел амфитеатр. Внезапно негромкий шум голосов поднялся до торжествующего рева. Видимо, на арене кому-то крепко досталось. Кутузов подумал, что не худо было бы поставить на дверь дополнительную звукоизоляцию, а то и вовсе заложить ее кирпичом от греха подальше. Если Стручку приспичит самолично понаблюдать за ходом поединка, пусть ходит, как все нормальные люди, через подвал. А с этим «окном в Европу» недолго и погореть. Что бы там ни воображал о себе Стручок, сколько бы ни отстегивал направо и налево, менты – твари непредсказуемые, как бешеные собаки, и рисковать хорошо налаженным делом из-за того, что кое-кому лень каждый раз давать крюка через подвал, было просто глупо.

Лестница, которая вела в подвал, выглядела просто шикарно: денег на нее не жалели, как и на все остальное. В подвале располагалось несколько тренажерных залов, сауна, душевые, бар – все то, что в официальных документах именовалось спортивно-оздоровительным комплексом «Олимпия». Сюда можно было попасть с улицы, спустившись по обыкновенной, хотя и приведенной в относительный порядок: лестнице, бравшей начало в подъезде жилого дома по Московскому проспекту. Место было отличное, совсем недалеко от гостиницы «Пулковская», и с клиентурой проблем не возникало. Скромная фанерная вывеска, приколоченная к кирпичной стене рядом с дверями подъезда, могла ввести в заблуждение разве что ментов да членов комиссий, периодически совершавших набеги на «Олимпию». И те и другие неизменно оседали в баре, откуда их приходилось выносить и развозить по домам. Что-что, а пускать пыль в глаза Стручок умел, и никто из проверяющих ни разу даже не заглянул в неприметный проход, начинавшийся сразу за душевыми. Такое расположение прохода было не слишком удобным для публики, но вполне устраивало хозяев: повернув вентиль в душевой, можно было в течение полутора минут выпустить всю воду из бассейна при сауне прямо в этот подземный проход, затопив его почти до потолка. Раз в год вентиль поворачивали для проверки работы системы, и каждый раз потом приходилось несколько часов подряд гонять насос, откачивая воду, так что амфитеатр и примыкающие к нему помещения были надежно укрыты от посторонних взглядов, не считая, конечно, этой дурацкой двери наверху, прорубленной по прихоти Стручка.

– Французов, Французов, – бормотал Стручок, идя подземным переходом. Вид у него был озабоченный. – Запоминающаяся фамилия. Где я мог ее слышать?

Кутузов в ответ только пожал плечами, уверенный, что у Стручка в голове просто зашевелился один из его тараканов, щекоча извилины и вызывая короткие замыкания. С натугой отвалив тяжеленную стальную дверь бывшего бомбоубежища, украшенную настолько, насколько вообще можно украсить подобную деталь интерьера и от этого ставшую похожей именно на то, чем она и была на самом деле, а именно – на размалеванную во все цвета радуги стальную гермодверь, он пропустил Стручка вперед и вошел следом, заперев дверь за собой и приветственно кивнув охраннику с бульдожьей физиономией и короткоствольным автоматом поперек похожего на надутый желудочными газами дирижабль брюха. Охранник кивнул в ответ, сохраняя каменное выражение лица.

Они прошли мимо забранного частой решеткой поверх пуленепробиваемого стекла окошка кассы, где озабоченные кассиры подсчитывали выручку, обменялись приветствиями с еще одним охранником и вошли в следующую дверь. Здесь опять стал слышен шум амфитеатра, похожий на прибой, и Кутузов подумал, как много звуков могут издавать каких-нибудь сто человек, если их как следует завести. Кутузов поманил охранника за собой и жестом указал ему на одну из нескольких дверей, выходивших в рекреацию. Гремя связкой ключей, охранник отпер замок и взялся за засов, но Стручок остановил его.

– Погоди, – сказал он. – Найди Быка, Урюка и Сипатого и пошли их сюда.

Охранник кивнул и исчез. Стручок закурил и привалился плечом к стене возле двери.

– Подождем, – сказал он.

Глава 11

Юрий Французов прошелся из угла в угол камеры, нервно похрустывая суставами пальцев. Помещение, в котором его заперли, не было тюрьмой в прямом смысле этого слова, но иначе, как камерой, назвать его было трудно. Это была узкая комнатушка без окон, сплошь из серого бетона, в которой не было никакой мебели, а только железная глухая дверь и голая электрическая лампочка, свисавшая с потолка на грязном витом шнуре. Лампочка сильно обросла пылью, и свет ее, и без того слабенький, казался от этого совсем сумеречным.

Капитан понимал, что его заманили в примитивную ловушку, выйти из которой можно было только ногами вперед. Он понял это уже тогда, когда услышал в телефонной трубке срывающийся голос Ирины и, схватившись за распоротый ножом Смыка нагрудный карман, обнаружил, что лежавший там паспорт пропал. «Недаром разведчики, уходя за линию фронта, всегда сдают документы и личные вещи старшине, – подумал он. – А ты, капитан, не разведчик, а самонадеянный лопух, которого только ленивый не проучит. Ты сам говорил, что непобедимых бойцов не бывает. Вот и настал твой черед упасть мордой в собачье дерьмо».

Что бы он ни думал теперь, ничего нельзя было поделать с тем простым фактом, что, взявшись действовать на свой страх и риск, он невольно подставил под удар Ирину, дороже которой у него не было никого на всем свете. Он не имел понятия о планах захвативших его бандитов, но не сомневался, что в живых его не оставят: теперь он знал слишком много. Это его не очень волновало: капитан давно перешагнул через страх смерти, привыкнув к мысли о том, что он не вечен, но сознание того, что вместе с ним наверняка погибнет Ирина, заставляло его метаться по узкой камере, не находя себе места.

Усилием воли он заставил себя остановиться и начать думать. Информации для размышлений у него было предостаточно, вот только выводами поделиться было не с кем.

Он сел на холодный бетонный пол, привалившись спиной к такой же холодной и шершавой стене (бояться геморроя или радикулита в сложившейся ситуации следовало в последнюю очередь), и закурил. В пачке оставалось еще три сигареты, и Юрий решил не экономить. Глупо трястись над куревом, когда не знаешь, сколько дней, часов или минут отделяют тебя от выстрела в затылок. То, что у него не отобрали сигареты и даже ключи от квартиры, не вселяло оптимизма: бандиты явно не считали его опасным, пока в их руках была Ирина, и наверняка не собирались надолго оставлять его в живых. Снаружи вдруг донеслись шаги и голоса. Слов было не разобрать. В замке с громким шорохом провернулся ключ, но дверь осталась закрытой. Юрий бесшумно вскочил и, подойдя к двери, осторожно толкнул ее, но железная пластина не подалась ни на миллиметр. Видимо, с наружной стороны на ней имелся засов. Однако то, что кто-то отпер замок, могло означать только одно: его судьба должна была решиться в ближайшие минуты.

Он не стал возвращаться на свое место у стены, а остался стоять возле двери, настороженно прислушиваясь к доносившимся снаружи звукам. Связку ключей он зажал в кулаке, выставив из нее длинный винтовой ключ от нижнего замка, врезанного в дверь квартиры полгода назад, после того как кто-то пробовал взломать ее, не то действуя наугад, не то введенный кем-то в заблуждение. Он приготовился убивать, как только дверь откроется: терять было нечего.

Ждать пришлось не больше пяти минут. Лязгнул отодвигаемый засов, завизжали ржавые петли, и дверь медленно открылась. Капитан рванулся вперед, но остановился как вкопанный, увидев Ирину. Наброшенный на плечи чужой плащ не скрывал разорванного надвое платья и видневшейся из-под него наготы, волосы в беспорядке рассыпались по плечам, на левой щеке темнел похожий на тень птичьего крыла синяк, а глаза припухли и покраснели от слез. Увидев Юрия, она инстинктивно рванулась вперед, но стоявший рядом бандит с восточными чертами узкого лица грубо рванул ее за волосы и ткнул в висок стволом пистолета.

Всего, не считая Ирины и Французова, в помещении было три человека: долговязый тип с восточными чертами лица, удерживавший Ирину, длиннорукий и вислоплечий бандит, который, глумливо поглядывая то на Ирину, то на Юрия, поигрывал милицейской дубинкой, и перекачанный амбал с тяжелыми, бычьими чертами лица, кожаная куртка которого едва не трещала по швам под напором выпирающих чудовищными буграми мышц. Судя по всему, распоряжался здесь именно качок.

– Спокойно, козел, – сказал он. – Будешь дергаться, мы ее разложим прямо тут, при тебе. Ты как, порнушку смотреть любишь? А может, ты и сам поучаствуешь?

Юрий незаметно спрятал торчавший из кулака ключ в ладони. До бандита с пистолетом было не допрыгнуть, он все равно успел бы нажать на курок. В принципе, это не имело значения. Так или иначе, им с Ириной обоим суждено было погибнуть, но Французов давно привык действовать так, как научил его когда-то командир его батальона майор Рублев. «Никогда не сдавайся, – говорил он, сидя на раскаленном камне так свободно, будто под ним было мягкое кресло, и экономными затяжками куря сигарету без фильтра. – Оцени обстановку, и, если со всех сторон глухие стены, выбери ту, в которой есть трещинка… Или это только тебе кажется, что она там есть… Короче, любую из четырех, и иди напролом, как будто перед тобой открытая дверь. Свернешь шею – значит, так тому и быть, хуже все равно не станет. Ну а вдруг да прорвешься?» Сейчас, когда выхода, похоже, и вправду не было, Юрий так явственно услышал голос комбата, что ему захотелось оглянуться по сторонам. Тогда у них тоже не было выхода, духи загнали их в ущелье, которое кончалось тупиком, и методично обстреливали из минометов, кроша каменные стены над их головами и постепенно выбивая людей одного за другим. Прорваться через устье ущелья не было никакой возможности: на голых камнях их перещелкали бы, как куропаток, и Рублев, дождавшись ночи, в кромешной темноте вывел группу из ущелья по непроходимым козьим тропам. Этим он не ограничился. Утром, зайдя духам в тыл, они положили всех до единого. Юрий помнил, с каким мстительным удовольствием собственноручно опустил гранату с выдернутой чекой в еще горячий после утреннего обстрела ствол миномета.

– Что ты от меня хочешь, урод? – словно со стороны услышал он собственный голос.

– Я хочу, чтобы ты извинился, – сказал качок. – Наши ребята из-за тебя попали в больницу. Нехорошо быть таким драчуном.

– Да, действительно, – сказал капитан, – нехорошо. Мне очень жаль. Надеюсь, когда ты окажешься с ними в одной палате, ты передашь им, что я сожалею.

Не дожидаясь ответа, он резко швырнул увесистую связку ключей прямо в лицо державшему Ирину бандиту. Растерявшийся от неожиданности Урюк инстинктивно прикрыл лицо рукой с зажатым в ней пистолетом, другой рукой продолжая держать Ирину за волосы, и тогда капитан прыгнул, вложив в этот прыжок все годы тренировок, больше похожих на самоистязание, и весь свой боевой опыт. Пистолет, звякнув о бетон, отлетел в сторону, и Урюк, не успев даже схватиться за сломанную руку здоровой, получил страшный удар в шею чуть ниже уха. Он еще падал, когда подбежавший с занесенной дубинкой Сипатый нарвался на прямой, без затей удар в челюсть и плашмя рухнул на бетон, с треском ударившись затылком.

– Ах ты, сучий потрох! – взревел Бык, со щелчком открывая пружинный нож.

Юрий оттолкнул Ирину в сторону и улыбнулся Быку.

– Ты напрасно грубишь, приятель, – сказал он. – Не годится умирать с такими словами.

Ирина, не проронив ни звука, наблюдала за этой сценой. Она предполагала, что Сипатый, а может быть, и Урюк мертвы или умрут в ближайшее время: у Урюка была под неестественным углом вывернута шея, а под головой у Сипатого медленно расплывалось огромное кровавое пятно. Она никогда не думала, что сцена убийства может доставить ей хоть какое-то подобие радости, но то, что она испытывала сейчас, было именно радостью – мрачной, окрашенной в черно-багровые тона радостью возмездия.

– Убей его, – хрипло сказала она мужу, – убей его, Юра.

Французов, услышав это, снова улыбнулся Быку. Сжимавшая нож рука бандита дрогнула, когда он увидел эту улыбку.

– По-моему, вы, ребята, обидели мою жену, – сказал капитан. – Надо бы извиниться.

– Убью суку! – прорычал Бык, неуклюже бросаясь вперед с удивительной для его неповоротливой туши скоростью. Юрий легко увернулся от этого живого тарана и, не мудрствуя лукаво, в последний момент выставил вперед ногу. Бык, споткнувшись, воспарил над бетонным полом и плашмя обрушился на жесткую земную твердь. Капитан кошкой прыгнул ему на плечи и свернул шею прежде, чем бандит пришел в себя и смог оказать сопротивление.

Когда раздался отвратительный мокрый хруст шейных позвонков, Ирина коротко вскрикнула, прижав к губам сжатые в кулаки ладони.

Французов выпустил бессильно упавшую на бетонный пол голову Быка и, метнувшись в сторону, подхватил лежавший у стены пистолет. В этот момент дверь напротив той, из которой его вывели, со скрипом отворилась, и в помещение шагнули двое, одетые как преуспевающие бизнесмены. У одного из них, огромного, когда-то, видимо, посвятившего много времени накачиванию мускулатуры, но теперь совершенно заплывшего жиром субъекта, правый глаз был закрыт аккуратной черной повязкой. Другой был худощав, зачесанные назад волосы неопределенного цвета открывали бледный с залысинами лоб, из-под которого остро поблескивали маленькие настороженные глаза. Ирине это лицо показалось знакомым, более того, она была уверена, что где-то уже встречала этого человека, только никак не могла вспомнить где. В его опущенной правой руке тускло поблескивал вороненой сталью пистолет.

Увидев пистолет, Юрий вскинул свое оружие и нажал на спуск. Сухо щелкнул боек, опустившись на пустой патронник. Французов выругался так, что изумленная Ирина на миг забыла о смертельной опасности (раньше она не слышала таких слов не только от мужа, но и вообще не подозревала, что они существуют). Молниеносно передернув затвор, Юрий снова нажал на курок. Стоявший в дверях человек с пистолетом искренне рассмеялся, и Французов, поняв, что попался на старый фокус, которым самолично воспользовался не далее как сегодня вечером, с отвращением отшвырнул свой разряженный пистолет. Он лихорадочно думал, что предпринять, и вооруженный человек, видимо, прочтя что-то на его лице, отрицательно покачал головой и указал глазами на что-то, находившееся за спиной Юрия. Капитан стремительно обернулся и увидел охранника в спортивном костюме, который, прижавшись щекой к гладкому коричневому прикладу, не мигая смотрел на него через прорезь автоматного прицела. Лицо его было серьезным и сосредоточенным, а палец замер на спусковом крючке.

Французов медленно выпрямился и отряхнул колени. Он молчал, предоставляя хозяевам этого подземелья первыми начать разговор.

– Браво, капитан, – лениво сказал человек с пистолетом, ставя «TT» на предохранитель и убирая его в карман. – Уведите бабу, – бросил он в пространство, – нам с капитаном надо поговорить.

Стоявший у него за спиной одноглазый обернулся и отдал какое-то короткое распоряжение. Мимо него протиснулись двое охранников. Один из них грубо схватил Ирину за локоть и толкнул к выходу. Французов подался вперед, но второй охранник вскинул ему навстречу короткоствольный автомат, и Юрий отступил, понимая, что шансов нет. Стручок, а за ним и Кутузов посторонились, пропуская Ирину и охранников.

– Куда ее? – спросил Кутузов у Стручка.

– К тебе на дачу, – ответил тот. – Головой за нее отвечаешь.

– Вот спасибо, – в сердцах сказал Кутузов.

– Не за что, – ответил Стручок.

В дверях Ирина почему-то замешкалась, и охранник снова грубо толкнул ее. Ирина вскрикнула, но не потому, что ей сделали больно, и не от испуга.

Она узнала человека с пистолетом, и была уверена, что тот рано или поздно узнает ее, если уже не узнал. Шансов остаться в живых не было.

Когда Ирину увели, Стручок немного расслабился и опять закурил, задумчиво разглядывая кончик сигареты. Кутузов прошелся между лежащими на полу телами, с кряхтеньем нагибаясь и щупая пульс. Закончив эту процедуру, он разогнулся и с ненавистью посмотрел на Юрия.

– Готовы, – сообщил он Стручку. – Все трое.

– Браво, капитан, – повторил Стручок. – Ты выполнил нашу работу. Эти трое слишком много знали. Кроме того, кто-нибудь мог заметить их возле твоей квартиры. Однако на этом, мне кажется, пора остановиться. Ты ведь не хочешь, чтобы с твоей женушкой что-нибудь приключилось? Кстати, никак не пойму, почему она кажется мне такой знакомой. Где я мог ее видеть, а? Впрочем, ладно. Возможно, это оттого, что мне все красивые женщины кажутся с детства знакомыми и родными.

– Замолчи, тварь, – процедил Юрий.

– А чем ты недоволен? – изумился Стручок. – По-моему, у меня совершенно правильная сексуальная ориентация. Однако оставим в покое вопросы полового воспитания. Все равно, если кто-нибудь в нашем с тобой возрасте страдает отклонениями, то перевоспитывать его поздновато.

– Зачем вы нас сюда привезли? – спросил Юрий.

– А ты не догадываешься? Во-первых, мне хотелось вблизи посмотреть на ту сволочь, которая влезла не в свое дело, перекалечила моих людей и заставила меня отказаться от услуг человека, на которого я возлагал большие надежды.

– Это Погодин, что ли? – пренебрежительно спросил Юрий.

– Может, да, а может, нет, – уклончиво ответил Стручок. – Кстати, он много тебе рассказал?

– Вполне достаточно, – ответил капитан. Он не видел никаких причин, по которым ему следовало бы выгораживать менеджера «Атлета».

– Так я и думал, – кивнув, сказал Стручок. – Что ж, тогда тебе известно, чем мы занимаемся. В нашем бизнесе крутятся большие деньги, а ты своим вмешательством поставил все под угрозу. Устранение Погодина – это, помимо всего прочего, сокращение притока новых кадров, а значит – прямые убытки.

– Мне очень жаль, – насмешливо сказал Юрий. – Прямо слеза прошибает.

– На твоем месте мне действительно было бы жаль, – с угрозой произнес Стручок. – Ты вполне заслуживаешь того, чтобы тебя шлепнули, но это не возместит моих убытков, правда? У тебя отличная подготовка, и ты мог бы чуточку нам помочь…

– Даже и не мечтай, – сказал капитан.

– А почему? – спросил Стручок с казавшимся вполне натуральным изумлением.

– Ты что, за дурака меня держишь? – усмехнувшись, вопросом на вопрос ответил Юрий. – Конец-то все равно один.

– Не скажи. Ты, конечно, крепко нас обидел, но, если дело пойдет, я мог бы об этом забыть. Ты бы подзаработал… хорошо подзаработал, да и жена была бы цела и невредима. Она ведь во всей этой истории ни сном ни духом – не понимает даже, бедняжка, что произошло и почему. Неужели тебе ее не жалко? Ты-то мужик железный, я вижу, тебя мордовать бесполезно, но она-то чем виновата? Как тебе понравится, если ее у тебя на глазах начнут на ленты резать? Ты подумай, капитан: с одной стороны, деньги, каких ты в глаза не видел, а с другой – сам знаешь что. Пойми, это только менты трубят: бандиты, мол, ни стыда, мол, ни чести и ни совести, подонки, дескать, зверье… утюги на живот ставят, мать родную за доллар живьем в землю закопают… Нет, бывают, конечно, отморозки, не спорю, сам таких держу для грязной работы, но я, поверь, дружить умею.

Кутузов при этих словах отвернулся, чтобы никто не видел выражения его лица: оно могло стоить ему жизни. Стручок терпеть не мог, когда над ним смеялись. Он приходил от этого в ярость и полностью терял контроль над собой. Начав смеяться где-нибудь за накрытым для банкета столом, закончить можно было уже на том свете, поэтому, прежде чем снова обернуться, Кутузов изо всех сил постарался придать лицу самое что ни на есть похоронное выражение.

– Так что ты выбираешь? – продолжал между тем Стручок. – Деньги или…

– Деньги, – решительно сказал Французов.

– Вот и молодец, – обрадовался Стручок. – Все правильно, времена великомучеников кончились, туда им и дорога… Да и за что тебе умирать-то? Чтобы отомстить? Вроде у нас тут какого-то твоего знакомого заломали? Точно не скажу, но, возможно, было дело. Ну и что? Кто его сюда направил? Правильно, Погодин. Где Погодин? Думаешь, дома? Врешь, не угадал. Нет больше никакого Погодина, лопнул, исчез. А кто твоего кореша замочил?

– Вы, – не удержавшись, сказал Юрий.

– Да ничего подобного! Загордился твой дружок, решил, что сильнее его никого на свете нету, вот и свернули шею… Все было честно-благородно, а то, что он помер… ну, сам понимаешь, бои у нас без правил. Да что тебе объяснять, вон они, ребята, на полу валяются, не остыли еще, наверное… Что, я тебе не нравлюсь? А чем? Неужели только тем, что налоги с боев не плачу? Или тем, что здесь у меня время от времени кто-нибудь умирает? А сколько таких, как ты и этот твой курсант, в говенной Чечне подохло? Кто-то на этом деле большие бабки сделал, мне такие и не снились, и тоже, между прочим, без налогов. А ты им, этим козлам, между прочим, служил верой и правдой, да и сейчас, как я понимаю, служишь…

– Извини, приятель, – перебил его Французов, – тебя как зовут?

– Зови меня Стручком.

– Ну и имечко… Так вот, Стручок, не знаю, как ты, а я сегодня как-то не успел поужинать. В этой твоей тюряге зеков кормят, или тут, как в лесу: что убил, то и съел?

Кутузов даже зажмурился от такой наглости, но Стручок, как ни странно, воспринял все вполне спокойно и даже с юмором.

– Обижаешь, капитан, – сказал он. – Накормим по высшему разряду. Только давай сначала закончим разговор. Так ты будешь драться?

– А что мне остается? – пожав плечами, ответил Французов. – Лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным… точнее, мертвым.

– Люблю людей с конструктивным мышлением, – похвалил его Стручок. – Значит, так. Система у нас простая: каждый вечер ты на арене. Одна схватка в день, полный, так сказать, пансион, плюс оплата: пятьсот за проигранную схватку и полторы штуки за победу.

– Ого, – сказал капитан. Он действительно был удивлен.

– А ты думал, – самодовольно ответил Стручок. – Система олимпийская: проигравший выбывает, победитель проходит в следующий тур.

– Нормально, – сказал Французов. – А если я лягу в первом же поединке?

– Тогда мы тебя грохнем, – переставая улыбаться, ответил Стручок. – В затылок, наверняка. Тебе, капитан, важно не участие, а победа.

– Ну и что будет, если я дойду до конца?

– В самом конце победитель очередного турнира проводит показательный поединок с одним нашим, так сказать, сотрудником. За участие он получает три тысячи…

– А за победу?

Стручок рассмеялся.

– А ты молодец, капитан, – сказал он, – зришь в корень, как советовал бессмертный Козьма Прутков. Премия за победу составляет десять тысяч долларов, но нам до сих пор как-то не доводилось ее выплачивать. Так или иначе, независимо от результата этого поединка, ты будешь свободен… Вместе с женой, конечно. Не думаю, что ты побежишь в ментовку: к тому времени ты уже достаточно… э-э-э…

– Замараюсь, – подсказал Юрий, и Стручок спокойно кивнул. – Согласен, – сказал капитан, – подписываюсь на это гиблое дело. Очень мне хочется посмотреть на этого вашего непобедимого «сотрудника», прямо руки чешутся. Ведь это он, как я понимаю, Панаева убил?

– Курсанта? – переспросил Стручок. – Ну не я же. Значит, договорились. Первая схватка завтра. Сейчас тебя накормят, принесут постель и все необходимое. Твоя жена пока что поживет на даче вот у него, – он показал на Кутузова. – Там она будет в целости и сохранности ждать, когда ты прискачешь за ней на белом коне.

– А как я смогу в этом убедиться? – спросил Юрий.

– Будешь каждый вечер перед схваткой для поднятия духа разговаривать с ней по телефону, – пообещал Стручок. – Устраивает?

– Это, конечно, не Рио-де-Жанейро, – со вздохом сказал Юрий, – но на первое время сойдет.

– С тобой приятно работать, – сказал Стручок и, приблизившись, дружески похлопал капитана по плечу.

От Юрия не ускользнуло, что сделал он это с некоторой опаской, и капитан внутренне усмехнулся. Конечно, ему ничего не стоило убить этого мерзавца прямо сейчас, не сходя с места, и, если бы не Ирина, он именно так и поступил бы. Его ни на минуту не обманули разглагольствования Стручка, он знал, что живым его отсюда не выпустят, и согласился на сотрудничество только затем, чтобы выиграть время. Он хорошо запомнил где-то вычитанную фразу о том, что из каждого следующего мгновения нашей жизни вырастает павлиний хвост возможностей, и был с ней целиком и полностью согласен. Каждый день, каждая минута могли предоставить ему шанс спастись самому и спасти Ирину, следовало только быть начеку и не позволить убить себя раньше времени. Он действительно собирался попробовать выиграть в этой жестокой игре без правил и полагал, что шанс на это у него есть, пусть ничтожный, но вполне реальной.

* * *

У дверей кабинета Кутузов остановился.

– Поеду посмотрю, как там ее устроили, – сказал он Стручку.

– Поезжай, – согласился тот. – И смотри, чтобы твои придурки не вздумали с ней поразвлечься. Я скажу, когда будет можно. Да я и сам не прочь за нее немного подержаться.

– Да, – согласился Кутузов, – аппетитная бабенка. Как ты думаешь, – озабоченно спросил он, – этот клоун в кроссовках тебе поверил?

– Да мне насрать, поверил он или нет, – равнодушно ответил Стручок, – главное, чтобы работал. По-моему, у него есть шансы выйти в финал. Выглядит он вполне обычно, тут бывают ребята поздоровее, а бьет сразу наповал. При умелой антирекламе на нем можно сделать большие бабки. Главное, чтобы никто не догадывался о его возможностях. Темная лошадка, понял? Пусть лохи ставят против него, а мы будем спокойно огребать капусту. Как тебе идея?

– Высший сорт, – согласился Кутузов.

В том, что предлагал Стручок, было рациональное зерно. Все-таки, с тараканами или без, он был человеком деловым и чуял доллары за версту лучше любой собаки, а деньги, в свою очередь, так и липли к его рукам.

– Ну а потом, – продолжал Стручок таким тоном, словно речь шла о закупке трех ящиков коньяка для банкета, – одно из двух: либо Сеня, либо пуля.

– Как бы он с Сеней чего-нибудь не сотворил, – забеспокоился Кутузов.

– С Сеней? Не смеши, – отмахнулся Стручок. – Сеня – это, брат, бессмертный воин, киборг, Терминатор, боевая машина… Главное, не переборщить с дозой, а то еще окачурится прямо на площадке.

– Когда-нибудь все равно окачурится, – сказал Кутузов. – Он же конченый. Каждый раз, блин, приходится дозу увеличивать.

– Сдохнет – найдем замену, – спокойно ответил Стручок. – В конце концов можно будет попробовать этого капитана, если будет достаточно хорош.

– Внешность у него… не того, не очень, – посетовал Кутузов.

– Да, против Сени жидковат, – согласился Стручок. – Да ладно, поживем – увидим. Что мы раньше времени Сеню-то хороним?

– Забодал твой Сеня, – в сердцах пожаловался Кутузов. – Скоро начнет кокаин ложками жрать, как кашу. Знаешь, чего этот отморозок вчера учудил? Охранник ему пайку принес, а он его схватил, заломал и того…

– Неужто трахнул? – весело округлил глаза Стручок.

– Не успел, отобрали… Вцепился мертвой хваткой, как бульдог. Наши идиоты его электрошокером ткнули, так охранник, которого он… это… в общем, охранник с копыт долой, а ему хоть бы что. Насилу утихомирили. Сказали, что дозу не дадут, сразу шелковый сделался.

– Что, и шокер его не берет? – восхитился Стручок.

– Я же говорю, полный отморозок, – махнул рукой Кутузов. – Ребята к нему теперь заходить отказываются, жратву на лопате в щель просовывают, как тигру.

– Да, – озабоченно сказал Стручок, – похоже, Сеню и в самом деле скоро придется менять.

На улицу они вышли вместе. Небо на востоке уже приобрело сероватый оттенок – ночь близилась к концу, и одетый в одни трусы капитан Рябцев как раз в это время курил, глядя в окно и размышляя о том, что за спешное дело было к нему у Юрия Французова. Проститутка Люська, обманувшая Ирину Французову, назвавшись почтальоном, добиралась на такси домой, на проспект Просвещения, пребывая в блаженном неведении относительно того, что жива до сих пор только благодаря тому обстоятельству, что ни Хряк, ни Кутузов, ни тем более Стручок ничего не знали о ее участии в налете на квартиру Французовых. Широко и сладко зевая на заднем сиденье яично-желтой «Волги» с шашечками на борту, она в уме подсчитывала выручку и прикидывала, как бы ей утаить хотя бы часть денег от своего сожителя и сутенера Мишани Яркова. Мишаня по совместительству подрабатывал стукачом в районном околотке, нюхал кокаин, когда поднимался на бабках, и не признавал никакого иного секса, кроме анального. При воспоминании о Мишаниных пристрастиях Люська поморщилась. Кокаин был дорог, а к анальному сексу она никак не могла привыкнуть и в стотысячный раз подумала, что надо бы уйти от этого мудака, да только куда пойдешь, не имея ни прописки, ни денег?

Примерно в это же время Ирина Французова, устав наконец от слез и тревожных мыслей, забылась чутким беспокойным сном на узкой неудобной раскладушке в чужом нетопленом доме, убаюканная монотонным шумом сосен и плеском волн на заливе, а заместитель управляющего одного из питерских банков Андрей Иванович Рублев, наоборот, проснулся, сам не зная отчего, и долго лежал, прислушиваясь к сонному дыханию жены и заново проигрывая в уме вчерашний телефонный разговор с братом. Борис собирался приехать на предстоящие выходные, и это было хорошо: за те несколько месяцев, что они не виделись, Андрей успел соскучиться. И Наталья будет рада. Он подумал, как это здорово, когда близкие тебе люди имеют общее прошлое и рады друг друга видеть, особенно когда это твой брат и твоя жена, и с этой мыслью заснул опять, повернувшись на бок и обняв жену за плечи. Наташа сонно завозилась под его рукой, устраиваясь поудобнее, что-то пробормотала и затихла, плотнее прижавшись к мужу.

Стручок сел за руль своего серебристого «Лендровера-дискавери» и укатил. Кутузов еще некоторое время постоял, сокрушенно вздыхая над безобразной вмятиной, красовавшейся на дверце его «Хаммера» и посасывая окурок гаванской сигары, потом спрятал бычок в алюминиевый футляр и тоже уехал на дачу, где охрана заперла Ирину Французову. Ему было о чем подумать. Вопросы безопасности были его вотчиной, а в связи с последними событиями с таким трудом отлаженная система превратилась в сущее решето. С ожесточением терзая педаль газа, он промчался по пустым в этот ранний час улицам и вскоре оказался за городской чертой.

Глава 12

Борис Рублев пристроил дорожную сумку между запаской и взятой на всякий случай пустой канистрой и захлопнул багажник.

– Серега, – позвал он, – кончай издеваться над Андреем, имей совесть! Ехать пора.

– Сейчас, – откликнулся подросток, – сейчас, дядя Боря! Вот добью этого подлого ирокеза, и поедем.

– Это кто ирокез? – возмутился Андрей Подберезский так громко, что шаркавшая неподалеку своей метлой дворничиха вздрогнула и неодобрительно посмотрела на него. – Это я, что ли, ирокез? А ты, надо понимать, Чингачгук, да?

Вместо ответа, Сергей неумело ткнул его кулаком в живот, целясь, как учил его Борис Иванович, в солнечное сплетение. Подберезский издал предсмертный вопль и зашатался, высматривая на асфальте местечко посуше, чтобы рухнуть на колени и скончаться у ног победителя. Комбат, наблюдая за ними, хмурился, скрывая улыбку. Подберезский наконец упал на колени и медленно закрыл глаза, обеими руками держась за живот. Дворничиха совсем перестала подметать и, поджав губы, смотрела, как двое здоровенных мужиков и пацан лет тринадцати валяют дурака на глазах у всего дома. Сергей с боевыми воплями прыгал вокруг поверженного Подберезского.

– Эй, Чингачгук, – позвал Рублев, – тебе ножик дать?

– Это еще зачем? – быстро спросил умирающий ирокез, открывая глаза и переставая биться в агонии.

– Как зачем? – очень натурально удивился Комбат. – Скальп снимать. Мы не варвары, конечно, но так положено.

– Класс! – сказал Сергей. – В школе все просто умрут от зависти. Давайте ножик, Борис Иванович.

– Но-но, – сказал Подберезский, поспешно поднимаясь и деловито отряхивая колени. – Вам ехать пора, могикане.

– Что, испугался? – спросил Комбат. – Знай наших.

– Трусливый гурон! – крикнул Сергей и снова издал боевой клич индейцев.

– Откуда у него такие познания? – немного удивленно спросил Подберезский у Рублева. – Вот не думал, что пацаны в наше время читают Купера.

– Это я заставил, – признался Комбат. – Замучил он меня этим видиком. И смотрит все какое-то дерьмо: кровавый спорт смертельные битвы… Я как-то раз посмотрел, так, поверишь, чуть телевизор не облевал.

– А, – сказал Подберезский, – боевые единоборства… Да, веселые фильмы. Меня когда тоска возьмет, так я поставлю какой-нибудь и хохочу до упаду.

– Ничего смешного, – буркнул Комбат. – Забивают людям головы всяким дерьмом, а потом удивляются, откуда у них рост детской преступности.

– Брось, командир, – примирительно сказал Андрей. – Ну что ты разворчался, как старуха? Посмотри, вечер какой…

– А ты не строй из себя Кашпировского, – сказал Комбат. – Еще предложи мне птичек послушать, психотерапевт.

– Да какие тут птички, – махнул рукой Подберезский, – одни воробьи.

– Ладно, – сказал Комбат, – надо ехать.

– Счастливо, – улыбнулся Андрей. – Брату привет передавайте.

– Непременно, – улыбнулся в ответ Рублев. – И ему, и Французову.

– О, – протянул Подберезский, – ну, тогда держись, Питер. Вы, главное, машину без присмотра не бросайте.

– Что это ты такой заботливый? – уже из-за руля спросил Комбат.

– Да так, пришло почему-то в голову. Мне тут вчера историю одну рассказали с автомобильным уклоном, никак не забуду, прямо распирает. Хотите, расскажу?

– Ну расскажи, если распирает, – усмехнулся Комбат. – Не длинная хоть она у тебя?

– Короткая, – успокоил его Подберезский. – Питбультерьера знаете?

– Знаю, – сказал Комбат. – Страшенная зверюга.

– Вот-вот, – кивнул Андрей. – Короче, поехал один знакомый знакомого к любовнице. А тачка, надо сказать, у него новенькая, года еще нет – «мерс» класса «Е», мечта, а не машина. Очень он боялся, что ее угонят. Сигнализация, сами понимаете, хорошо, но все-таки страшновато. Так он повсюду возил с собой питбуля и запирал его в салоне, когда уходил. Ну вот, приехал он к любовнице, собака, само собой, в салоне – в общем, все путем. Выходит это он через час от своей цыпочки…

– «Мерса» как не бывало, – предположил Комбат.

– Черта с два! – сказал Подберезский. – Машина на месте, а вот колес, действительно, как не бывало – всех четырех. А пес в салоне так бесновался, что все сиденья в клочья пораздирал.

– Да, – сказал Рублев после короткого молчания, – история. И не поймешь, смеяться тут надо или плакать.

Он еще немного помолчал и вдруг гулко расхохотался, хлопая себя по коленям.

– Ну, история! – приговаривал он, смеясь до слез. – Признавайся: сам придумал?

– Обижаете, Борис Иванович! – сказал Подберезский. – Чистая правда. Я бы не удержался: обязательно сказал бы, что машину кобель угнал.

– И то правда, – согласился Комбат. – Ладно, намек понял. Когда решу в Питере пройтись по бабам, Серегу в салоне запирать не буду. Так и быть, возьму с собой.

– Вот еще, – сердито буркнул Сергей с соседнего сиденья, заливаясь густой краской и от этого еще больше сердясь. – Нужны они мне больно.

– И то верно, – согласился Комбат, делая вид, что не замечает, как смутился подросток.

Он запустил двигатель, хлопнул дверцей и, помахав на прощание Подберезскому, выехал со двора. Сергей, высунувшись из окна, махал Подберезскому, пока тот не скрылся из вида.

– Нравится тебе Андрей? – спросил Рублев, направляя машину в сторону Ленинградского шоссе.

– Нормально, – ответил Сергей, дисциплинированно защелкивая ремень безопасности: он не хотел, чтобы у Рублева были из-за него неприятности. – Он вроде вас, веселый и не задается.

Они проезжали мимо Белорусского вокзала. Комбат хотел спросить у Сергея, не тянет ли того обратно на вокзал, на волю, к старым приятелям, но прикусил язык. Получилось бы, что он напрашивается на комплимент: спасибо, мол, дядя Боря, вы меня от сумы да от тюрьмы спасли, в люди вывели, учиться послали… короче, сплошной «Золотой ключик» с Б. И. Рублевым в роли папы Карло. Вместо этого он сказал:

– Завидую я тебе, Серега. Впервые едешь в Питер. Это ж сколько ты всего интересного увидишь! Три дня, конечно, для Питера не срок, но на то, чтобы влюбиться, хватит.

– В кого влюбиться? – настороженно спросил Сергей.

– Да в город, в город влюбиться, – усмехнулся Комбат. – Женить я тебя пока что не собираюсь. А что это ты так разволновался? Есть кто-нибудь на примете?

– Да ну вас, – отворачиваясь к окну, буркнул подросток. – Никого у меня нету.

– А вот и врешь, солдат, – покосившись на него, сказал Комбат. – Ведь врешь же?

– С чего это вы взяли, что я вру? – спросил Сергей, разглядывая проносившиеся мимо машины так внимательно, словно приехал из оленеводческого поселка, в котором сроду не видели легковых автомобилей.

– А у тебя уши красные, – сказал Рублев, – так что зря ты отворачиваешься. И краснеешь, между прочим, тоже зря. Влюбляться не стыдно, особенно в твоем возрасте.

– А в каком стыдно? – заинтересованно спросил Сергей, поворачиваясь к нему.

Комбат задумался.

– А черт его знает, – честно ответил он. – Ни в каком, наверное. Если, к примеру, такой дед, как я, вдруг начнет вздыхать и писать любовные записки, это, наверное, будет смешно, а стыдно… Да нет, наверное, не стыдно. Вором быть стыдно, бандитом, трусом или там предателем – это да, это стыд и срам, а если нравится тебе девчонка, чего же тут стесняться? Если бы все этого стеснялись, люди давно вымерли бы.

– Как это? – удивился Сергей.

– Перестали бы жениться, рожать детей, состарились и умерли, – ответил Рублев. – Очень просто.

Некоторое время они ехали молча. Комбат осторожно переводил дыхание, думая о том, что воспитывать подростка все-таки очень нелегко. Вот вам, пожалуйста: не думал, не гадал, и вдруг пришлось читать лекцию по половому воспитанию. Наверное, это была не самая удачная лекция, но Борис Иванович был доволен и этим: все-таки это была область, в которой он сам чувствовал себя не вполне уверенно. Если бы разговор зашел о типах парашютов, применяющихся в армии, транспортных самолетах или тактике ведения боя малыми подразделениями, о видах вооружения и о том, как без лишнего шума снять часового, не имея при себе никакого оружия, кроме шнурков от ботинок да перочинного ножа, он, несомненно, был бы на высоте положения, но это…

Вечернее солнце зависло впереди и слева, сверкая яростными медно-красными вспышками в просветах между тяжелыми тушами зданий, словно кто-то быстро мчался параллельно их машине, ведя по ней непрерывный автоматный огонь. Поймав себя на этом сравнении, Рублев невесело усмехнулся: сколько лет прошло, а в голове все то же – стрельба, взрывы, пыльные горы, бьющий в лицо ветер и подернутая полупрозрачной дымкой земля далеко внизу. Все, что было потом, спрессовалось в один пласт невыразительного серого цвета: какие-то истории, в которые он постоянно влипал на гражданке, и короткие промежутки между этими историями. Ни то, ни другое не вызывало ни теплых чувств, ни интереса. «Получается, что я, как выброшенный на свалку диван, живу воспоминаниями, – подумал Комбат. – Ничего хорошего в этом нет, но и менять что-либо, похоже, уже поздно. Может, благодаря Сереге все пойдет по-другому. И больше никаких историй – все, к черту, надоело. Что я, не могу жить, как все нормальные люди?»

Миновав пост ГАИ, они вырвались на трассу, и Комбат дал машине волю. Смеркалось, и вскоре Борис Иванович заметил, что Сергей клюет носом.

– Эй, Чингачгук, – окликнул он. – Полезай-ка ты, брат, на заднее сиденье да ложись спать.

– А можно, я еще немного с вами посижу? – спросил Сергей. – Я люблю на дорогу смотреть, особенно ночью. Кажется, что не едешь, а летишь. Вот только есть хочется.

– Есть? – переспросил Комбат и глубокомысленно подвигал бровями, прислушиваясь к своим ощущениям. – Да, – наконец согласился он, – перекусить не мешает. Ты как к хот-догам относишься?

– Отрава, – скривился Сергей. – Не понимаю, как вы их едите.

– Чего? – растерялся Рублев. – Однако быстро же ты разбаловался, солдат. Пора тебя на перловку сажать. С комбижиром.

Сергей вдруг рассмеялся – так, как умеют только подростки. Комбат, услышав этот смех, почувствовал себя круглым идиотом.

– Да вы что, Борис Иванович, – все еще хихикая, сказал Сергей, – вы что, правда поверили?

– Вот обормот, – покачал головой Комбат. – Подловил все-таки. Ну, погоди, я тебя тоже поймаю, дай срок.

Они притормозили возле придорожного кафе. По случаю наступления весенне-летнего сезона его владелец уже выставил на улицу три легких пластиковых столика под полосатыми красно-белыми зонтами с рекламой «Лаки Страйк». За столиками никого не было, и в наступившей темноте на них играли отсветы разноцветных мигающих лампочек, которыми был обрамлен фронтон неказистого павильончика, явно установленного здесь еще до того, как даже общественные туалеты начали отделывать по евростандарту. Окна павильона были почти сплошь залеплены рекламными плакатами, каждый из которых обещал больше за меньшие деньги или, как минимум, термоядерный взрыв ментолового вкуса в полости вашего рта. Укрепленная на кривоватом шесте пятисотваттная лампочка освещала незаасфальтированную пыльную площадку перед закусочной, на которой стояла сверкающая, похожая на елочную игрушку «Тойота» со стремительными каплевидными обводами. Двигатель «Тойоты» еще потрескивал, остывая, но в салоне никого не было.

Комбат с легким неудовольствием посмотрел на «Тойоту» – уж очень она не вязалась с неказистым видом придорожной закусочной. Впрочем, решил он, голод – не тетка, независимо от того, на какой тачке ты ездишь.

– Посиди-ка в машине, – сказал он Сергею, который уже опустил на землю одну ногу, собираясь выйти.

– Ну, дядя Боря, – проныл тот, – я же себе уже все отсидел. Сколько можно?

– Ладно, можешь размяться, только от машины ни на шаг, – сказал Комбат.

Он не взялся бы ответить, почему ему вдруг пришло в голову решение не брать Сергея с собой в кафе. Попытка логически обосновать это решение выглядела бы, по меньшей мере, смешно – просто это вдруг показалось единственно правильным.

– Оставайся возле машины, – повторил Комбат, для убедительности наставив на мальчишку указательный палец.

– Ладно, – вздохнул тот.

Толкнув застекленную дверь, Рублев вошел в кафе. Укрепленный на двери колокольчик отозвался надтреснутым дребезжанием, но ни стоявший за стойкой хозяин забегаловки, ни двое беседовавших с ним посетителей даже не обернулись.

– Добрый вечер, – громко поздоровался Комбат.

Он с первого взгляда оценил обстановку и нашел ее весьма нездоровой, порадовавшись, что не взял с собой Сергея. Здесь имел место вполне недвусмысленный «наезд» – это было видно по бледному испуганному лицу человека за стойкой и по расслабленно-угрожающим позам посетителей. Один из них, плечистый парень почти двухметрового роста со стриженым затылком, обернулся и через плечо окинул Рублева равнодушным взглядом сонных бесцветных глаз, полуприкрытых припухшими веками с белесыми ресницами. Решив, что вновь прибывший никакого интереса не представляет, парень так же молча повернулся к нему спиной. Второй вообще никак не прореагировал на появление Комбата, продолжая что-то негромко, с монотонной угрожающей интонацией втолковывать бармену.

Комбат усмехнулся уголком рта. Эти ребята давно сменили китайские спортивные костюмы и кожаные куртки на более цивилизованный прикид, но суть осталась прежней – это были шакалы, возомнившие себя царями природы. Путь Бориса Ивановича Рублева довольно редко пересекался с их кривыми дорожками, и, пока эти ребята держались от него в стороне, Комбат, как правило, даже не вспоминал об их существовании. Сейчас, однако, ему нужна была еда, тем более что при виде этих загородивших весь прилавок широких спин его голод мгновенно обострился. Он решительно шагнул к прилавку и попытался вежливо отодвинуть одного из рэкетиров в сторонку.

– Командир, – обратился он к бармену через головы «братвы», – мне нужно пять хот-догов, пять гамбургеров и две большие бутылки «пепси». Сделаешь? И побыстрее, если можно, у меня там пацан голодный.

– Слышь, ты, – слегка повернув голову, процедил плечистый, – друган, свали, а? Не видишь, мы с человеком разговариваем.

– Ребята, да вы что? – прикинулся простачком Рублев. – Я же говорю, мальчишка у меня там, есть просит…

– А ты ему титю дай, – посоветовал второй, поворачивая к Рублеву костистое лицо. Это был жгучий брюнет, и его гладко выбритые щеки казались синеватыми от проступавшей сквозь кожу густой щетины.

– Я свою титю кому попало не даю, – миролюбиво сказал Комбат, – она у меня одна, хотя и немаленькая. Я ее берегу для ребят покруче, вот вроде вас.

Бармен вздрогнул, а оба бандита, не веря своим ушам, синхронно развернулись на сто восемьдесят градусов и удивленно уставились на Рублева.

– Ты че, братан, – сказал высокий, – с Канатчиковой дачи подорвался? Или у тебя запасная челюсть в кармане?

– Ребята, – по-прежнему миролюбиво отозвался Рублев, – может, не надо? Я ведь только поесть куплю и сразу уеду. Ну зачем вам неприятности?

– Блин, – сказал синелицый. – Я думал, клоуны только в цирке бывают. Ты что, козел, смерти ищешь? Ну, что ты смотришь? Что смотришь, я спрашиваю?!

– Так, это… как его… – забормотал Комбат, – как это – чего смотришь? В зоопарке деньги берут, а тут целых две макаки и, главное, задаром! Как же не смотреть-то?

– Так, – сказал синелицый. – Губа, бери его.

Губа, который на полголовы возвышался над Комбатом, почти упираясь макушкой в потолок, сгреб его за грудки обеими руками и стал выталкивать на улицу. Синелицый двинулся следом за ними, все еще изумленно вертя головой, в которой никак не укладывалась такая наглая выходка проезжего лоха. На пороге он остановился и, обернувшись, бросил бармену:

– А ты готовь бабки, мы сейчас вернемся.

Губа вытолкал Рублева за дверь, пыхтя от ярости и возмущения.

– Ребят, ребята, да вы что? – слабо сопротивляясь, бормотал Комбат. – Да бросьте, я же пошутил, шутка, понимаете? Ха-ха.

– Мочи этого пидора, Губа, – сказал синелицый, прикрывая за собой дверь кафе. – Достал, мудак.

Губа отстранил от себя Рублева на расстояние вытянутой руки, и, продолжая придерживать его левой, занес правую для своего коронного удара, против которого до сих пор не мог устоять никто. Губа долго набивал кулак, лишая нервные окончания чувствительности, и теперь мог без особого вреда для себя выбивать им кирпичи из стен. Кирпичи кирпичами, а челюсти он ломал с первого удара. Однако на этот раз блеснуть ему не пришлось. Его левая рука вдруг оказалась завернутой за спину и вздернутой высоко вверх, как стрела подъемного крана, отчего колени его сами собой подкосились и он врезался носом в острый серый гравий дорожки. Комбат четко, как на занятиях по рукопашному бою, нанес два коротких удара ногой: по локтевому суставу и по шее. Рука с хрустом переломилась, как сырая ветка, и потерявший сознание Губа безвольно и мягко повалился на землю.

Синелицый, опомнившись от потрясения, выхватил из кармана газовый пистолет, но было поздно: он внезапно вознесся в воздух и, пролетев несколько метров, с грохотом обрушился на покатое лобовое стекло своей «Тойоты». Лобовик затрещал, прогнулся и хлынул в салон водопадом мелких стеклянных кубиков, увлекая за собой безвольно обмякшее тело бандита.

– Ух ты, – выдохнул наблюдавший за этой сценой Сергей Никитин, с восторгом и легким испугом глядя на торчащие из разбитого ветрового стекла ноги в дорогих кожаных туфлях. – Прямо как в кино.

Он ни разу не видел Бориса Рублева в деле, хотя и знал, что драться тот умеет. Но знать – это одно, а увидеть своими глазами – совсем другое, особенно в тринадцать-четырнадцать лет, когда человек еще не умеет по-настоящему видеть и ценить внутреннюю красоту окружающих, предпочитая ей чисто внешние эффекты. Комбат еще немного постоял, успокаиваясь и безотчетно шаря по карманам в поисках сигарет – адреналин гулял по всему телу вместе с кровью, а лучшего средства, чем сигарета, для того чтобы успокоиться, Рублев не знал.

– Сопляки, – проворчал он наконец и вернулся в кафе.

Бармен, обреченно дожидавшийся возвращения бандитов, выкатил на него округлившиеся глаза.

– Пять хот-догов, пять гамбургеров и две бутылки «пепси», – как ни в чем не бывало, повторил свой заказ Рублев. Он даже не запыхался, и бармен никак не мог взять в толк, что же, собственно, произошло.

– Ну, – спросил Комбат, – что теперь не так? У меня рога или кисточки на ушах?

– А… Простите, я сейчас.

Бармен принялся с лихорадочной скоростью выполнять заказ, а Рублев, свинтив с бутылки «пепси» пластиковый колпачок, присел за столик в углу, потягивая холодный напиток и заставляя себя не смотреть на витрину, где пестрели разноцветные сигаретные пачки.

Бармен по собственной инициативе упаковал заказанную Рублевым снедь сначала в вощеную бумагу, а затем в пластиковый пакет с изображением небритой личности в стетсоновской шляпе, курившей сигареты «Кэмел» на фоне стоявшего посреди какой-то дикой местности джипа. Мимоходом позавидовав личности, которая, судя по всему, не изнуряла себя борьбой с пагубными привычками, Рублев взял пакет и выложил на стойку несколько купюр.

– Что вы, что вы, – отодвигая деньги, сказал бармен. – Это за счет заведения.

– Возьми деньги, – нахмурившись, приказал Рублев, – и вот тебе мой бесплатный совет: там, возле «Тойоты», на земле лежит газовый пистолет. Пока эти клоуны не очухались, подбери его и держи под стойкой. А главное, не бойся его использовать.

– Да, – с кривой улыбкой глядя в сторону, ответил бармен, – использовать… Знаете, что потом будет?

– Н-да, – с немного брезгливой жалостью глядя на него, сказал Рублев, – понятно. Ну как знаешь. Я ведь только посоветовал, а жить тебе.

Когда он уселся за руль и снова запустил двигатель, сидевший рядом с пластиковым пакетом на коленях Сергей восхищенно сказал:

– Здорово вы их. Прямо как по телевизору.

– Что здорово? – спросил Рублев, которому было неприятно, что парнишка наблюдал за тем, как он расправился с двумя отморозками.

– Деретесь вы красиво, – ответил тот. – Вот бы мне так научиться.

Комбат молча вывел машину на трассу, взял из пакета хот-дог и некоторое время молчал, задумчиво жуя.

– Ничего красивого в этом нет, – сказал он наконец, с досадой ощущая, что ему опять не хватает слов для того, чтобы выразить простейшую мысль: человек рождается и живет вовсе не для того, чтобы бить морды и получать сдачи, и, уж конечно, не для того, чтобы в конце концов сдохнуть в какой-нибудь грязной подворотне от случайной пули. – Понимаешь, солдат, – продолжал он, видя, что в ответ на его слова Сергей лишь с сомнением покачал головой, – я где-то читал, что человек в своей жизни должен сделать три вещи: построить дом, посадить дерево и вырастить сына. Это правильно, понимаешь? А драться нужно уметь только для того, чтобы суметь при необходимости все это защитить. Сначала надо стать человеком, а потом уж решать, хочешь ты учиться ломать людям кости или не хочешь.

Сергей с сомнением пожал плечами.

– Вы-то умеете, – сказал он.

– Вот черт, – ругнулся Комбат. – Не умею я языком… Ну как бы тебе это объяснить? К примеру, врача или учителя, если он еще не очень старый, можно довольно быстро превратить в неплохого солдата, а вот если человек смолоду научился только драться, то ничего путного из него уже не выйдет.

– Ну и что хорошего в том, чтобы быть врачом или учителем? – пожал плечами Сергей. – Разве на такую зарплату проживешь? Видели, какая у них тачка? – кивнул он в сторону оставшегося позади кафе. – А все наши учителя в школу на автобусе приезжают.

– А это потому, что слишком многие думают, как ты, – сказал Комбат, не найдя лучшего ответа.

– Вот видите, – с видом превосходства произнес Сергей.

– Вижу, что ты пока что ничего не понимаешь, – сказал Рублев, в последний момент прикусив язык, чтобы не сказать «дурак». – Ты что же, думаешь, что быть как все – это правильно? И потом, заметь, что большинство людей все-таки работает, а не грабит.

– Тогда почему бандиты так хорошо живут?

– А это потому, что каждый за себя, как бараны в стаде. Если бы, к примеру, торговцы на базаре собрались все вместе и сказали – просто сказали! – рэкетирам: идите-ка, мол, к чертовой матери отсюда, как ты думаешь, нужны бы им были всякие восточные единоборства и всякая другая ерунда?

– Ну, это сказки, – протянул Сергей. – Каждый за свой товар дрожит – что я, не видел?

– То-то и оно, что сказки, – вздохнул Комбат. – Жизнь, брат, сложная штука. Дай-ка мне гамбургер, что ли. Объемся с горя, и пропади все пропадом.

Сергей засмеялся и, пошелестев пакетом, протянул Рублеву еще горячий гамбургер.

Некоторое время оба сосредоточенно жевали, глядя прямо перед собой на дорогу, время от времени прикладываясь каждый к своей бутылке. В салоне машины было тепло и уютно, монотонный шум двигателя убаюкивал, и Сергей не заметил, как заснул, уронив на колени руку с недоеденным хот-догом. Покосившись на него, Комбат улыбнулся и, протянув руку, включил негромкую музыку, чтобы отогнать подкрадывающийся сон. Время от времени он бросал короткие взгляды в зеркало заднего вида, проверяя, не гонится ли за ним «Тойота» без лобового стекла, но потом решил, что это маловероятно: вряд ли после знакомства с ним у бандитов возникло желание продолжить прерванный разговор. К тому же оба наверняка нуждались в квалифицированной медицинской помощи, и им было не до разборок.

«Вот ведь чертовщина, – думал он, глядя на стремительно несущееся навстречу дорожное полотно, – опять я встрял в историю. Стоило пообещать себе, что буду тише воды, ниже травы, как – здрасьте-пожалуйста – опять драка. Хорошо хоть, что с милицией разбираться не придется. Вряд ли эти ребята станут жаловаться. Я бы на их месте точно не стал.»

Примерно на полпути он свернул на заправку и залил полный бак: мелочиться Рублев не любил. Большая, ярко освещенная заправочная станция была по-ночному пустоватой и какой-то не вполне настоящей, напоминая талантливо выполненную декорацию к фантастическому фильму, съемки которого должны были вот-вот начаться. Наблюдая за тем, как мелькают, сменяя друг друга, цифры на счетчике бензоколонки, Комбат улыбался в усы: неприятное происшествие мало-помалу стало забываться, зато впереди ждали встречи с друзьями и близкими. Он представлял, как обрадуется Юрка Французов. К сожалению, позвонив в училище, Рублев не застал его на работе, а дома у капитана телефона не было. «Что ж, – подумал Борис Иванович, завинчивая крышку бака, – значит, это будет сюрприз. Так, наверное, даже лучше.» Они въехали в Петербург на рассвете. Двигаясь по начинающему просыпаться Московскому проспекту, машина Рублева, не притормаживая, миновала гостиницу «Пулковская» и неприметный дом напротив, на углу которого была укреплена табличка с указателем. Стрелка указателя загибалась вправо и вверх, приглашая желающих посетить ФОК «Олимпия» с десяти до двадцати двух часов ежедневно, кроме понедельника.

Глава 13

Напившись крепкого чая, Комбат посмотрел на часы и с хрустом потянулся, не вставая с табурета. В окно кухни заглядывало утреннее солнце.

– Может, все-таки покемаришь часок-другой? – спросил Андрей Рублев у брата, зная, впрочем, каким будет ответ.

– Я что, спать сюда приехал? – возмутился Борис Иванович, крепко растирая ладонью сначала одну, потом другую щеку. Щеки были шероховатыми от проступившей за ночь щетины, и Комбат поморщился. – Вот побреюсь и поеду к Французову, пока он в свое училище не умотал.

– Так день же нерабочий, – сказала Наташа.

– Это у вас, штатских, он нерабочий, а вся армия сейчас на плацах подметки топчет, к параду готовится.

– Ой, правда, – спохватилась Наталья Рублева, – а я и не подумала.

– Не расстраивайся, – обнимая жену за плечи, рассмеялся Андрей Иванович. – Твое дело женское – поддерживать уют в доме, хранить, так сказать, семейный очаг, а думать должен мужчина. С тобой съездить? – повернулся он к брату.

– Да ладно, – отмахнулся тот своей похожей на лопату ладонью, и Наташа в очередной раз поразилась тому, какой все-таки у ее мужа огромный брат. – Сиди уж, мужчина… думай. Если Серега проснется, вы его тут не обижайте.

– Не беспокойся, – заверил его Андрей. – Хороший у тебя парнишка. Я, честно говоря, сомневался. Связался, думаю, Борис с шантрапой…

– Да тише ты, – цыкнул на него Комбат, пугливо оглядываясь на дверь спальни. – Услышит же. Какая он тебе шантрапа? Несчастный парень. Семья погибла, да и сам чуть было…

– Да, я помню, ты рассказывал, – кивнул Андрей. – Я же говорю: хороший парень. Мы его тут чем-нибудь займем.

– А давайте я ему город покажу, – предложила Наташа. – А то у вас, мыслителей, только планы всегда глобальные, а как соберетесь, так, кроме бутылки да разговоров на полночи, от вас ничего не дождешься.

– Обижаешь, – развел руками Андрей. – Почему бутылка? Ящик – это да, а то – бутылка…

– Дельная мысль, Наталья, – похвалил Комбат. – Может, так оно и лучше будет. Он, конечно, парень уже не маленький, но без женской руки ему тоже нельзя. Все со мной да со мной, как в казарме. Ладно, я поехал, а то так и засну тут у вас на табуретке.

– Ты же побриться хотел, – напомнил Андрей. – И вот что, возьми-ка ты с собой мой мобильник.

– Это еще зачем? – остановившись в дверях ванной, спросил Борис.

– На всякий случай, – пожал плечами тот. – Вдруг заблудишься или еще что…

– Я не заблужусь, – сказал Комбат, – и насчет «еще что» постараюсь поаккуратнее, но телефон, пожалуй, возьму. Зачем отказываться, когда дают?

– Эй, эй, – заволновался Андрей, – не насовсем!

– Вот жлоб, – доверительно пожаловался Борис Иванович Наташе. – И как ты только за него замуж вышла?

– Это у меня профессиональное, – важно надувая щеки, изрек Андрей. – Что я, не буржуй, что ли? Наталья, где мой цилиндр?

– В штанах у тебя твой цилиндр, – ответил за Наташу Борис Иванович, и та прыснула в кулак.

Через десять минут, гладко выбритый и посвежевший, Борис Рублев спустился во двор, сел в машину и направился к дальнему микрорайону, в котором жил Юрий Французов. Он торопился, рассчитывая застать бывшего сослуживца дома. Поскольку еще не было семи утра, он надеялся, что это ему удастся.

Улицы уже наполнились людьми, по проезжей части катился сплошной поток транспорта. Постепенно Рублев начал понимать, что ошибся, рассчитывая время, и вряд ли успеет добраться до дома Французовых раньше половины восьмого – он не принял во внимание обилия личных автомобилей, плодившихся прямо на глазах, как тараканы. «Вот ведь бестолочь, – мысленно обругал он себя. – Как будто Питер в этом отношении хоть чем-то отличается от Москвы. Там в час пик по дорогам не проехать, и тут то же самое. Прямо ралли Париж – Дакар, да и только…» В том, что он опаздывал, не было ничего страшного, в конце концов, Французов его не ждал – просто не хотелось терять время, добираясь до училища и прорываясь на его территорию. «Могут ведь и не пустить, – подумал Рублев, – и очень даже запросто. Придется либо ждать у КПП, пока Французова разыщут, либо снимать часового к чертовой бабушке и брать училище штурмом, под крики «ура». Заодно и посмотрим, чему их там Юрка научил. Вот только если учил он их хорошо, то похвалить его уже не удастся: затопчут.» Комбат скептически усмехнулся: как-то все-таки не верилось, что вчерашние школьники смогут с ним сладить, будь их хоть сто человек.

«Ну, – подумал он, – сто не сто, а десяток-другой мне еще вполне по плечу. Черт знает что в голову лезет. Называется, приехал человек отдохнуть: сидит за рулем и прикидывает, сможет он силой прорваться на территорию военного училища или не сможет. Детский сад.»

Оставив машину на площадке перед домом Французова, Комбат вошел в подъезд, порадовавшись тому, что дверь до сих пор не оборудовали кодовым замком. То есть, по большому счету, радоваться тут было особенно нечему: подъезд находился в ужасном состоянии, а лифт явно регулярно использовали в качестве туалета, но в данном случае для Комбата, не знавшего кода, это было вполне удобно.

Заглянув в кабину лифта, Рублев брезгливо сморщил нос и отправился на восьмой этаж пешком, по дороге изучая настенные росписи, которыми были богато изукрашены лестничные марши. Помимо обычной, писанной от скуки похабщины, сопровождавшейся неумелыми натуралистическими изображениями отдельных органов и целых композиций из двух и более фигур, здесь порой встречались и довольно интересные высказывания, и целые стихотворные отрывки, посвященные предметам воздыхания авторов. Еще здесь помещалась целая антология музыкальных стилей и направлений, в которых Рублев ничего не понимал и даже был не вполне уверен, что, к примеру, две взаимоисключающие надписи – «Рэйв – это вышка и полный кайф» и «Рэйв – дерьмо, я от него блюю», сделанные одна под другой, относятся к музыке, а не к стилю одежды или какому-нибудь экзотическому напитку. Ближе к шестому этажу вдохновение наскальных живописцев понемногу стало иссякать, а на восьмом ему удалось обнаружить только нарисованный из пульверизатора круг с точкой в центре и надпись под ним, сообщавшую, что какой-то неизвестный майору Рублеву Сека, оказывается, имеет неправильную сексуальную ориентацию.

Перед дверью квартиры Французовых Комбат не стал переводить дыхание. Он совершенно не запыхался, поднявшись по восьми лестничным маршам. Он позвонил, подождал ответа, снова вдавил белую пуговку звонка и долго слушал мелодичный перезвон, доносившийся из квартиры.

«Вот черт, все-таки не повезло, – подумал он, опуская руку. – Он уже уехал. Однако, а куда же подевалась Ирина? В школе-то сегодня точно выходной. Или им тут, в Питере, Москва не указ?»

Он спустился вниз и с полчаса бродил у подъезда. Ирина Французова могла с утра пораньше отправиться в магазин за покупками. Когда часы у него на руке показали девять, Комбат понял, что дальнейшее ожидание становится бессмысленным. «Может, Юрка взял какие-нибудь отгулы, и они с Ириной завеялись в Приморск, к его тетке? Вот это будет сюрприз. Не ехать же туда за ними, в самом-то деле. Места там, конечно, исключительные, но приехал я сюда ради Сережки, чтобы он город посмотрел. А в Приморске, кроме сосен и моря, смотреть особенно не на что. Правда, кирха у них там красивая, в которой теперь клуб, да финские развалины попадаются интересные, но это, конечно, не замена Эрмитажу. Зато рыбалка!»

Рублев мечтательно закатил глаза, вспоминая, как они с Французовым браконьерствовали на ручье, впадавшем в Финский залив в полукилометре от дома, в котором коротала старость тетка капитана. В ручье водилась красная рыба, и Комбат с Юрием, облачившись в резиновые водолазные костюмы, по полдня простаивали по грудь в ледяной воде с острогами в руках. Теткин дом стоял на склоне схваченной сосновым лесом песчаной дюны, противоположный склон которой полого спускался прямо в залив. В воде лежали огромные плоские валуны, зеленые от водорослей, с которых было удобно забрасывать удочки.

Рублев пошевелил усами от приятных воспоминаний и снова посмотрел на часы. Было пять минут десятого, весеннее солнышко все ощутимее пригревало шею и плечи, и от этого Комбата клонило в сон.

«Старею, – думал он, идя к машине. – Всего-то ночь не поспал, а уже клюю носом, как девяностолетний дед. Еще немного, и засну на солнцепеке, как бродячий кот после ночного концерта.»

Он вставил ключ в замок зажигания, и тут взгляд его упал на лежавший на соседнем сиденье сотовый телефон. Некоторое время он с сомнением разглядывал аппарат. «Позвонить, что ли, в училище? – думал он. – Так пока они там Французова найдут, Андрей без штанов останется. Цены-то у связистов ого-го какие. Ехать? А вдруг его там действительно нет? Так весь день и потеряю, а их у меня всего три, между прочим. Нет, надо звонить. Как-нибудь наш банкир не разорится, в случае чего взломает там у себя сейф, и вся недолга…»

Он по памяти набрал номер училища. Трубку сняли сразу же.

– Дежурный по училищу майор Костырев, – сказал официальный голос, от которого на Комбата так и повеяло знакомым духом казармы и муштры.

– Добрый день, – поздоровался Рублев. – Послушайте, майор, как бы мне поговорить с капитаном Французовым?

– Кто его спрашивает? – сухо осведомился майор.

Рублев чуть было не спросил, какое ему до этого дело, но сдержался: в конце концов, Костырев был на службе, что бы он под этим словом ни понимал, и выполнял свои прямые обязанности.

– Это его бывший сослуживец, – сказал он, – майор Рублев.

– Сослуживец по училищу? – уточнил майор.

– Нет, по десантно-штурмовому батальону, – начиная понемногу терять терпение, ответил Комбат. – Слушай, майор, что за допрос?

– Дело в том, – проигнорировав последний вопрос Рублева, сказал майор, но голос его едва заметно потеплел, – что капитан Французов в данный момент находится на больничном.

– Где, где? – не поверил Рублев. – Французов – на больничном? Он что, объелся или перепил?

На всякий случай он не стал ставить майора Костырева в известность о том, что Французова нет дома. «Вот симулянт, – подумал он, – сделал себе липовый бюллетень и смотался на рыбалку. Оно и понятно, парадов и строевой подготовки он всю жизнь не любил.»

– Вообще-то, я не имею права давать такую информацию, – с сомнением протянул Костырев.

– Слушай, майор, будь человеком, – сказал Рублев. – Я приехал в Питер на пару дней, а ты тут разводишь секретность, как будто мы в тылу врага. Он что, в больнице?

– В больнице, – неохотно подтвердил майор. – Только не в Питере, а в Приморске. Поехал на прошлые выходные к какой-то своей родственнице и ухитрился сломать ногу. В понедельник позвонил и сказал, чтобы не ждали.

– У тетки, значит, – задумчиво сказал Рублев.

– Наверное, – согласился майор. – Двойной перелом голени, так что полежит месячишко.

– К нему кто-нибудь ездил? – спросил Комбат.

– Да ты что, майор, там же погранзона! – сказал Костырев. – Въезд только по пропускам, по вызову.

– Валенок ты, Костырев, – проворчал Комбат. – С Финляндского вокзала туда дизель ходит. Два с половиной часа, и ты на месте безо всяких проверок. Другое дело, что никому из вас это на хер не надо, господа офицеры. Но за информацию все равно спасибо.

Не дожидаясь ответа, он отключился и запустил двигатель машины. Теперь все было ясно: Французов лежал в больнице в Приморске, а Ирина, конечно же, уехала на выходные к нему. Он с силой почесал затылок. Если расписание не изменилось, дизель на Приморск должен был отправиться где-то в половине первого. Только вот вернуться сегодня вряд ли удастся…

Он побарабанил пальцами по рулю. Получалось неловко: притащил парня в чужой город и бросил с незнакомыми людьми, но решение следовало принимать поскорее. Двойной перелом – не сахар, Французову там, наверное, тоскливо, а Питер, в конце концов, простоял почти триста лет, и ничего ему не сделается, если постоит еще немного. Серега парень хороший, должен понять, а если тоже захочет прокатиться, тем лучше. Приняв решение, он вывел машину из двора и поехал к брату.

Добравшись до квартиры Андрея, он обнаружил, что Сергей с Натальей уже отправились в Петродворец. Андрей сказал, что они не собирались возвращаться до вечера.

– Ты знаешь, – с некоторым удивлением сообщил он, – по-моему, они отлично поладили.

– А ты что, ревнуешь? – хитровато усмехнулся Комбат.

– Тьфу на тебя! Ну что за солдафонские шуточки? Кстати, что у тебя на уме? Я же вижу, тебе что-то не дает покоя.

– Да ерунда, – отмахнулся Комбат. – Французов, понимаешь ли, уехал в Приморск и там сломал ногу. Лежит теперь в больнице.

– В Приморске?

– Угу. В нем самом.

– И ты, конечно, должен навестить умирающего.

– Нечего скалиться, – огрызнулся Борис Иванович. – Мы с ним через столько прошли, что не грех заехать, споить инвалиду бутылочку пива.

– Пива? – с сомнением переспросил Андрей.

– Не твое дело. Ну может, и не пива…

– Да ладно, – рассмеялся Рублев-младший и хлопнул брата по плечу. – Какие проблемы? Мы с Натальей свободны, так что туристские радости твоему Сереге обеспечим по полной программе.

– Вот спасибо, – сказал Борис. – А я все думаю, как тебя об этом попросить. Просто гора с плеч.

– Тоже мне, гора… На дизеле поедешь?

– На машине боюсь, как бы пограничники не завернули. Я ведь даже не знаю, стоят там сейчас блокпосты или их уже сняли.

– Да, рисковать не стоит, – согласился Андрей. – Давай-ка я тебя покормлю. Поспать бы тебе, конечно, не мешало…

– В поезде посплю, – отмахнулся Комбат.

* * *

Бордово-серый дизель-поезд, в последний раз вздохнув пневматическим приводом дверей, остановился у коротенького перрона. Немногочисленные пассажиры вышли из вагонов и через пару минут растворились в лесу, стеной окружавшем железную дорогу. «Не знал бы – нипочем не сообразил, что здесь город», – подумал Борис Рублев, вдыхая напоенный запахами моря и хвойного леса, кристально чистый воздух.

Здесь было по-настоящему тепло, и Рублев вспомнил слова Юрия Французова, утверждавшего, что в самом Приморске и вокруг него расположена зона микроклимата, который в сочетании с прекрасным воздухом в два счета вылечивает любую хворь. Комбат стащил с себя джинсовую куртку и, забросив ее за плечо, легко зашагал вслед за своими уже успевшими скрыться из виду попутчиками.

Оказалось, что лес слева от железнодорожной ветки довольно густо населен. Рублев был здесь не впервые, но его до сих поражала та легкость и непринужденность, с которой лес вдруг превращался здесь в городскую улицу, оставаясь при этом лесом – таким же густым и незахламленным. Обшитые досками одноэтажные дома с мансардами, во дворах которых, полностью затеняя их, росли столетние сосны и ели, чередовались с неказистыми двухэтажными постройками барачного типа. Вскоре незаасфальтированная дорога пошла под уклон, и впереди блеснуло море, похожее на расплавленное золото. Французов однажды рассказывал, как рыбаки с консервного завода зимой ловят рыбу на заливе. Они выходят на лед на снегоходах, за которыми на длинных тросах волочатся ярко-оранжевые буйки на тот случай, если снегоход вдруг провалится в полынью, – по буйку можно будет определить место, где он затонул…

Спустившись с косогора, Рублев оказался на улице, тянувшейся в общей сложности километров на пять вдоль берега залива. Здесь, в черте собственно Приморска, она называлась Набережной, плавно переходя затем в Береговую, бывшую когда-то просто дорогой, соединявшей город с поселком Манола, ставшим теперь одним из городских районов, но не сделавшимся от этого ни больше, ни цивилизованней. По существу, Манола представляла собой два ряда неплотно поставленных частных домов, тянувшихся вдоль дороги и половина выходивших задами на залив, а вторая половина – в лес, где, по слухам, трудолюбивые финны когда-то собирали камни и выкладывали ими берега ручьев. Именно там, на самой северной оконечности этой улицы, которая, казалось, так и будет тянуться без конца, пока не упрется в финскую границу, жила тетка Юрия Французова. Как обычно, попав сюда, Рублев подумал, что лучшего места для дачи не найти, вот только далековато и погранзона все-таки…

Решив не ждать городского автобуса, который мог вообще не появиться в ближайшем обозримом будущем, Комбат повернул направо и решительно зашагал вперед. Слева, на конце далеко выдающейся в море каменистой косы, возникло огромное, сложенное из неподъемных валунов, островерхое, заметно сужающееся от фундамента к кровле, построенное на века, как пирамиды, здание кирхи, изуродованное прибитой над дверью доской, извещавшей о том, что здесь находится городской Дом культуры. Посмотрев направо, Борис Иванович увидел на пригорке, с которого недавно спустился, казавшиеся отсюда белоснежными корпуса зданий небольшого микрорайона, который, вкупе с рыбоконсервным заводом и обслуживавшим несколько окрестных поселков автобусным парком, видимо, давал Приморску право именоваться городом. Если в Приморске была больница, то она наверняка пряталась где-то здесь.

Рублев отправился на поиски, решив задавать поменьше вопросов: времена теперь, конечно, уже не те, но все же оставался, пусть минимальный, риск, что какой-нибудь энтузиаст из старшего поколения или успевший подрасти пионер-герой без лишних разговоров сдаст чужака пограничникам, и тогда не миновать долгой и нудной волокиты – не уходить же ему, в самом деле, с боем! Микрорайон кончился очень быстро, стоило лишь в него углубиться. На дальнем, не видном с набережной краю его возвышалась проросшая черными сорняками коробка недостроенного жилого дома, а дальше начинался вполне обыкновенный, уже без налета романтики и без хвойных деревьев во дворах, частный сектор.

Ориентируясь по торчащей над почерневшими крышами высокой кирпичной трубе, из которой ленивыми клубами вываливался черный дым горящего мазута, Борис Иванович обнаружил городскую баню, а неподалеку словно бы само собой нашлось длинное дощатое строение, в котором, как явствовало из стеклянной, черной с золотом вывески, располагалась городская больница.

С некоторым трудом отыскав справочное бюро, Комбат облокотился о полированную стойку и, искательно заглядывая в окошечко, спросил у молоденькой медсестры, с неприступным видом изучавшей зачитанную книгу (насколько мог видеть Рублев, это был один из романов Дюма):

– Вы не подскажете, где тут у вас хирургическое отделение?

Сестричка подняла не него недовольный взгляд, сложила бантиком пухлые, накрашенные ярко-розовой помадой губы и, помедлив, ответила:

– Флигель во дворе направо. Только туда сейчас нельзя, потому что обед.

– Спасибо, солнышко, – сказал Рублев, – я подожду.

Пройдя длинным прохладным коридором, сплошь от пола до потолка обшитым выкрашенными масляной краской досками и оттого напоминавшим какую-то деревянную трубу, в конце которой размытым пятном сверкал ослепительный по сравнению с царившей здесь полутьмой дневной свет, Комбат вышел во двор, в дождливую погоду, судя по всему, превращавшийся в непроходимое море грязи. Здесь стояли две пыльные и на вид совершенно мертвые машины «скорой помощи», за которыми прятался горчичного цвета «Москвич» с надписью «медицинская служба» вдоль обоих бортов. Следуя указаниям юной почитательницы Александра Дюма, Борис Рублев свернул направо и, обойдя уже начавшие зеленеть кусты сирени, увидел в глубине двора облезлый дощатый флигелек хирургического отделения.

В дверях флигеля он натолкнулся на казавшееся непреодолимым препятствие в лице огромной, в два обхвата бабищи в мятом белом халате и с гренадерскими усами на красном широком лице. Она стояла, уперев в бока мощные руки, до половины прикрытые засученными рукавами халата, и скептически наблюдала за приближением посетителя. Взгляд у нее был такой, что Комбат невольно с неловкостью вспомнил о том, что в кармане висящей у него за правым плечом куртки лежит, оттягивая его книзу, бутылка водки.

– Куда? – грозно спросила она.

Комбат немного растерялся: иметь дело с мужчинами ему всегда было проще, чем с женщинами, даже такими. Мужчины, как правило, подсознательно понимали, что, беседуя с Рублевым, не стоит переступать границы приличий – это могло плохо кончиться. С женщинами было сложнее. Он не мог просто взять и отшвырнуть эту сварливую гору мяса с дороги, и она это прекрасно знала.

– Друг у меня здесь лежит, – улыбаясь со всей приветливостью, на которую был способен, ответил он. – Надо бы проведать.

– Нельзя, – категорично отрезала его собеседница. – Обед сейчас, никого не впускаем и не выпускаем.

– Гм, – с сомнением произнес Борис Рублев, бросая красноречивый взгляд на группу больных с перевязанными конечностями, расположившихся на скамейке и на траве вокруг нее неподалеку. У скамьи, как автоматы в пирамиде, были составлены три или четыре костыля. Как раз в этот момент один из больных далеко запрокинул голову и поднес ко рту руку, в которой предательски сверкнуло стекло.

– А это, надо понимать, скульптурная группа «Ленин и инвалиды Гражданской войны»? Тот, что с бутылкой, наверное, Ленин.

– Кого надо? – едва заметно смягчаясь перед лицом неприглядной действительности, открыто идущей вразрез с режимом дня, спросила бабища.

– Французов, – сказал Рублев. – Юрий Французов. В какой он палате?

Лицо женщины странно дрогнуло, и это очень не понравилось Комбату. Он не мог поручиться за то, что его впечатление верно, но в выражении лица грозной церберши ему почудился самый обыкновенный испуг. «Он что, умер тут у них? – подумал Рублев. – От перелома?»

– В общем-то, в четвертой, – неохотно сказала церберша.

– А в частности? – не отступал Борис Рублев. – Вы что, на запчасти его разобрали?

– А вы кто такой? – переходя в контратаку, спросила бабища. Рублев никак не мог понять, врач это, сестра или просто санитарка, но то, что она вдруг стала обращаться к нему на «вы», показалось ему довольно зловещим признаком. Что-то тут было не так. – Вы родственник?

– Родственник, родственник, – легко сказал Комбат, потихоньку надвигаясь на загородившую проход женщину.

– Паспорт покажите, – потребовала та.

Это уже становилось забавным, и Комбат даже позволил себе рассмеяться, хотя вовсе не испытывал веселья.

– Здесь что, режимный объект? – сухо спросил он, резко оборвав смех. – Вы начальник охраны?

– Здесь погранзона, – снова почувствовав под ногами твердую почву, заявила церберша. – Здесь все объекты режимные, так что или показывай паспорт, или иди отсюда, пока я в милицию не позвонила.

Что-то подсказывало Рублеву, что последнее место, в которое станет обращаться его собеседница, это милиция. Происходящее здесь нравилось ему все меньше, хотя настоящей тревоги еще не было. Борис Иванович демонстративно плюнул под ноги, круто развернулся и зашагал прочь от крыльца. В глазах необъятной медработницы засветилось торжество, но моментально потухло, когда она увидела, куда направился назойливый беспаспортный посетитель.

А Рублев уже подходил к группе «инвалидов Гражданской», которые сидели вокруг опустевшей бутылки яблочной бормотухи и горестно переглядывались друг с другом, передавая по кругу замусоленный чинарик свернутой из газетной бумаги самокрутки. Заметив приближающегося незнакомца, они как по команде подняли головы и с вялым интересом уставились на него.

– Не пустила, – утвердительно сказал небритый мужичонка лет пятидесяти, правая рука которого от кисти до плеча была залита гипсовой броней.

– Не пустила, зараза, – подтвердил Комбат.

– Это у ней завсегда такая манера – над людями измываться, – заявил плешивый гражданин в гипсовом воротнике. На плеши у него красовалась большая заживающая ссадина. – А ты к кому, земляк?

– К Французову, – ответил Рублев, – из четвертой.

– Это ты, браток, напутал чего-то, – сказал небритый. – Мы все из четвертой. Нету там никакого Французова и не было.

– А в какой он? – спросил Комбат.

– Да нету такого у нас в отделении, – с комичным возмущением взмахнул здоровой рукой небритый, – я всех знаю.

– Погоди, Леха, не кричи, – сказал плешивый. – Чего ты руками машешь, когда не знаешь ни хрена? В списке-то Французов есть, я сам видел. Как раз в нашей палате.

– Чегой-то я не пойму, – сказал небритый Леха. – Как это: в списке есть, а в натуре нету?

– Да, – поддержал его Рублев, ловко извлекая из-за спины принесенную для отсутствующего Французова бутылку водки. Он покосился на крыльцо флигеля. Церберша исчезла – как видно, убежала за подмогой. – Непонятно получается, – продолжал он, аккуратно свинчивая с бутылки алюминиевый колпачок. – Что же это он, сбежал, что ли, на сломанной-то ноге?

– Да какая нога! – досадливо отмахнулся плешивый, не сводя заслезившихся глаз с бутылки. – Не было ни Французова твоего, ни его ноги. Щас объясню, дай только горло промочить, а то пересохло чего-то.

– Давай скорей, – поторопил его Леха, – Клизма за главным побежала.

Остальные инвалиды одобрительно зашумели в том смысле, что да, не мешало бы поторопиться. Лысый, которому мешал гипсовый воротник, сильно отклонился назад всем корпусом и сделал прямо из горлышка несколько крупных глотков. Плешь его моментально покрылась крупной испариной, он по-молодецки крякнул, закусил рукавом застиранной пижамы и передал бутылку Лехе. Бутылка опустела очень быстро, пройдя по кругу и вернувшись к Рублеву с последним глотком на дне, правда, довольно большим. Не сводя с плешивого знатока больничных порядков внимательных глаз, Комбат выплеснул водку в рот и потребовал:

– Излагай.

– Дело простое, – сказал тот, с легкой печалью глядя на бутылку. – Ты этого своего Французова хорошо знаешь? Я в том смысле, чтобы тебе не в обиду было.

– Не в обиду, – успокоил его Рублев.

– Это же как два пальца обмочить, – продолжал плешивый. – Приходишь к главному, суешь ему на лапу, и всем хорошо: тебе больничный, а этому козлу лекарства халявные, жратва, опять же… Может, он этому твоему Французову морфий выписывает килограммами – для облегчения невыносимых болей. Опасно, конечно, но кто не рискует, тот не пьет шампанского.

При слове «шампанское» взоры присутствующих вновь с тоской обратились к опустевшей бутылке. Они выглядели как пациенты забытого посреди пустыни полевого госпиталя, мечтающие о глотке воды. Борис Рублев вынул из заднего кармана джинсов бумажник и протянул плешивому несколько купюр.

– Обижаешь, – сказал тот. – Что я, политическая проститутка? Я за правду, понял?

– Не обижаю, а угощаю, – поправил его Рублев, легко поднимаясь с корточек. – Вмажьте за меня и за моего приятеля.

– Даже не сомневайся, – заверил его плешивый, принимая деньги. – Счастливо тебе, мужик.

– И вам счастливо.

Рублев повернулся спиной к инвалидам, немедленно принявшимся выяснять, чья очередь бежать в магазин, и неторопливо шагнул навстречу поспешно приближавшемуся к нему со стороны главного корпуса мужчине лет пятидесяти. Незастегнутый белый халат развевался у него за спиной, а на носу гневно поблескивали очки в желтой металлической оправе. За ним, пыхтя, отдуваясь и тяжело переваливаясь с боку на бок, с трудом поспевала давешняя гром-баба.

– Атас, мужики, – негромко сказал кто-то позади Рублева, – Клизма главного ведет.

Комбат, нагнувшись, сорвал какую-то травинку и принялся жевать ее, с интересом наблюдая за приближением главврача и солидной дамы, которую непочтительные инвалиды с пьяных глаз именовали Клизмой. Боковым зрением он заметил, как плешивый Цицерон, по-прежнему крепко зажимая в кулаке деньги, тихо нырнул в сирень и подался куда-то от греха подальше – скорее всего в магазин.

Глава 14

– Вот, Савелий Степанович, – задыхаясь от быстрой ходьбы, с трудом проговорила Клизма, обвиняюще вытянув в сторону Бориса Рублева похожий на сардельку указательный палец, – полюбуйтесь. Это он. Лезет в отделение, когда приема посетителей нет, документы не показывает, спаивает больных…

– Вижу, лезет на забор диверсант, бандит и вор, – пропел позади Леха, которого, похоже, наконец-то разобрало выпитое спиртное. – Я возьму мою гранату и убью его в упор.

– А ты молчи, пьяница однорукая, – напустилась на него Клизма. – Вот сообщат тебе на работу, что ты тут вытворяешь…

Савелий Степанович остановил ее коротким движением руки, и она заткнулась так быстро, словно главврач просто выключил звук в телевизоре.

– Что здесь происходит? – металлическим голосом спросил он, обращаясь к Рублеву.

Тот пожал плечами с самым невинным видом.

– Так я же и пытаюсь понять, что, к черту, здесь происходит, – доверительно объяснил он. – Чепуха какая-то. Друг у меня потерялся, понимаете, доктор. Вот хоть у нее спросите, – указал он на Клизму. – То она говорит, что он в четвертой палате, то, наоборот, что его там нету… А вот народ считает, что вы под это дело просто медикаменты воруете и сбываете через сеть коммерческих аптек.

Доктор коротко содрогнулся весь целиком, от макушки своей накрахмаленной шапочки до подметок светлых скороходовских туфель. Не говоря ни слова, он ухватил Рублева за рукав и потащил его в сторону с упорством муравья, волокущего домой дохлую гусеницу. Клизма сунулась было следом, но доктор одним коротким яростным взглядом пришпилил ее к месту.

– Тише, тише, – зашипел он, оттащив Бориса Ивановича подальше от посторонних ушей. – Что вы несете, какие медикаменты? Где вы видели в нашей больнице медикаменты, которые стоило бы красть? Что вам надо? Как фамилия вашего друга?

– Французов, – коротко сказал Комбат. – Юрий Французов.

– Я так и знал, что эта история выйдет мне боком, – обреченно вздохнул Савелий Степанович. – Сбежал ваш Французов.

– Доктор, – проникновенно сказал Рублев, – не годится. В понедельник он позвонил на работу и сказал, что лежит в вашей больнице с двойным закрытым переломом голени, а в субботу вы мне заявляете, что он сбежал. Я был у него дома сегодня утром, и его там нет. Он что, до сих пор прыгает отсюда в Питер на одной ножке? Не годится, Савелий Степанович.

– Ну хорошо, – сказал главврач, – чего там, все мы живые люди. И потом, учтите, что шум вокруг этой истории повредит вашему другу не меньше, чем мне. Понимаете, он просто купил у меня больничный.

– Купил?

– Именно. Дело это скользкое, но он предложил хорошие деньги, то есть это для нас здесь они хорошие, сами понимаете. В общем, я не устоял. Вроде бы он решил отдохнуть или что-то в этом роде. Я выписал листок нетрудоспособности, вот и все.

– Не все, – покачал головой Рублев. – А больничная документация?

– Ну да, – раздраженно подтвердил доктор, – и это тоже. А что мне было делать? Это входило в условия сделки. Он сказал: а вдруг позвонят с работы, чтобы проверить, и нарвутся на кого-то, кто не в курсе?

– Логично, – согласился Рублев. – Хотя как-то странно. И что он собирался делать?

– Сказал, что решил порыбачить. У него тут какая-то родственница, что ли. Мне, честно говоря, пришло в голову, что он от кого-то скрывается, но это не мое… Постойте, а он случайно не от вас прячется?

– Да кто его знает, – легкомысленно сказал Рублев. – Он такой, знаете, с причудами. Вы разве не заметили, какой у него клоунский вид?

– М-м-да, – нерешительно протянул доктор, – вид у него, действительно… М-да.

– Вот-вот, – все более увлекаясь, говорил Рублев, просто сияя кретиническим удовольствием от того, что все так удачно выяснилось. – Один нос его чего стоит! Я такого рубильника в жизни не видал!

– Да, – нервно согласился Савелий Степанович, – нос и вправду… Э-э-э… исключительный.

– И это при его-то росте! – подхватил Рублев.

– Да, – снова вяло поддакнул доктор, – высокий молодой человек.

– Кто высокий? – изумился Комбат так искренне, что даже сам умилился. – Юрка Французов высокий? Да в нем же метр с шапкой на высоком каблуке! Маленький такой, пузатенький…

– Ах, ну да, – спохватился доктор, – конечно. Это я его с другим больным спутал, тот тоже носатый. Конечно, забавный такой коротышка вот с таким носом. Видно, что шутник.

– Да, – поддержал его Рублев, – мы с друзьями все шутники. Раньше, бывало, возьмем моторку, выйдем в залив, так, чтобы берегов не видно, привяжем кому-нибудь к ногам авоську с кирпичами, да и пустим его поплавать, а сами веселимся до упаду. Смешно, правда?

– Да, – едва заметно бледнея, согласился главврач, – смешно.

– Мы тут как раз с друзьями собрались на морскую прогулку, – продолжал Борис Иванович, – да вот Юрка куда-то запропастился. Может, вы вместо него? По-моему, вам очень даже не мешает немного проветрить мозги и освежить память.

– Извините, – пытаясь принять официальный вид, сказал Савелий Степанович, – мне пора. Меня ждут больные.

– Одну секунду, – деликатно придержав его за рукав халата, произнес Борис Рублев. – Не так быстро, доктор. Вы, наверное, не поняли. Вы никуда не пойдете, пока не скажете мне, где Юрий Французов и что вы с ним сделали. Поверьте, если ваш ответ мне не понравится, это будет весьма плохая шутка. Врать вы не умеете, так что не советую даже пытаться. Эта история про носатого коротышку, который решил устроить себе отпуск, говорит только о том, что Французова вы и в глаза не видели, ведь так?

– Я позову милицию, – безуспешно пытаясь вырвать свой рукав из железных пальцев Рублева, заявил доктор.

– Слушай, ты, Айболит, – с облегчением отбрасывая шутливый тон, серьезно сказал Борис Рублев. Он выпустил рукав белого халата и поудобнее ухватил доктора за предплечье, сжав так, что у того мгновенно округлились глаза. – Я не знаю, кто платит здешним ментам и что будет, когда они узнают про твои художества. Я знаю одно: или ты мне расскажешь все, как было, или подохнешь прямо здесь, во дворе своей больницы, и никакая реанимация тебе не поможет.

Со стороны они выглядели двумя мирно беседующими людьми. Казалось, Рублев благодарит главврача за счастливое исцеление какого-нибудь родственника. На лице у него блуждала широкая улыбка, а рука, казалось, дружески сжимала предплечье Савелия Степановича. Посторонний наблюдатель не мог разглядеть холодного, неприветливого выражения его глаз, так же как не мог ощутить настоящей силы якобы дружеского пожатия руки Комбата. Следившая за ними с лужайки перед флигелем Клизма, постояв еще немного, разочарованно ушла, качая огромным задом, и вскоре откуда-то из недр отделения раздался ее сварливый голос. Клизма срывала злость на тех больных, которые в силу полученных увечий не могли покинуть своих постелей и присоединиться к тем, кто, опасливо косясь на главврача, последовал за угол флигеля во главе с вернувшимся плешивым.

– Пустите руку, сумасшедший, – прошипел доктор, – я же хирург, у меня на завтра назначено две операции…

– Если я отпущу руку, то сразу возьму тебя за яйца, – пообещал Рублев. – Омлет в штанах не помешает тебе оперировать? Ну, говори, гестаповец крахмальный, пока я за тебя не взялся как следует!

– Перестаньте, – взмолился врач, – меня же с работы уволят, как вы не понимаете!

– Да тебя убить мало, – сказал Рублев, – а не то что уволить. А ну, пошли в твой кабинет. Там нам будет удобнее. Только имей в виду: вздумаешь по дороге фокусничать, сломаю шею одной рукой, мне это раз плюнуть. Не знаю, что ты тут наколбасил со своими дружками, но все это мне не нравится.

– Да какие они мне дружки! – плачущим голосом воскликнул главврач.

– Ага, – сказал Рублев, разворачивая его в сторону главного корпуса и заставляя сдвинуться с места, – значит, ты не один это все придумал. Мне почему-то так и показалось. Ладно, не ори, пойдем в кабинет, там расскажешь.

Продолжая сжимать предплечье главврача, Рублев вслед за ним вернулся в главный корпус, снова миновал деревянную трубу, обворожительно улыбнулся девице в справочном, в ответ на что та снова надула губки и отвернулась, и, пройдя еще одним полутемным прохладным коридором, оказался в бедно обставленном кабинетике, единственное окно которого выходило на ухабистую немощеную улицу, к планировке и строительству которой финны явно не имели ни малейшего отношения.

Добрый доктор Савелий Степанович намылился было нырнуть за свой стол, где он привык восседать с начальственным видом, но Рублев бесцеремонно толкнул его на стоявшую возле двери застеленную простыней клеенчатую кушетку, какие встречаются еще в процедурных кабинетах тех поликлиник, что победнее, и сразу же наводят на мысль об уколах, клизмах и прочих неприятных и болезненных процедурах, связанных с процессом исцеления больных. Кушетка протестующе скрипнула, а доктор зашипел от боли, гулко ударившись затылком дощатую перегородку, оклеенную выцветшими, уже начавшими кое-где отставать, дешевыми желто-коричневыми обоями. Комбат запер дверь кабинета на задвижку.

– Что вы себе позволяете? – возмущенно спросил Савелий Степанович.

Он пытался хорохориться, хотя и понимал, что дело плохо: этот медведь явно не собирался шутить и твердо намеревался узнать все, что ему нужно. Интуитивно главврач чувствовал, что Рублев не станет долго хитрить, расставлять ловушки и ловить его на противоречиях, как это принято у следователей в детективных романах. Похоже было на то, что он привык действовать другими, гораздо более простыми и эффективными методами. У доктора не возникало ни малейшего желания опробовать эти методы на собственной шкуре. Он не был ни профессиональным разведчиком в тылу врага, ни даже обыкновенным бандитом, и умирать под пытками за какую-то тысячу долларов не собирался. Рублев стоял над ним, читая по лицу доктора так легко, как если бы это была открытая книга с крупным шрифтом. Ситуация, в которую, похоже, угодил Французов, ему активно не нравилась, хотя до сих пор не было ясно, что это, черт побери, за ситуация. Комбат начал действовать, как всегда, не раздумывая и не взвешивая шансов на выигрыш. «Вот черт, – подумал он, – и это называется не влипать в истории!»

– Ну, – сказал Комбат, – я слушаю.

– Их было двое, – махнув на все рукой, заговорил главврач. – Один местный – Павел Кудинов, из автопарка, а второго я никогда раньше не видел. Здоровенный, стриженый. Видно, что качок, переставший следить за собой. Ну знаете, этот теперешний тип…

– Знаю, – кивнул Рублев, – мешки с салом.

– Ну, я не проверял, сами понимаете… У него еще не было правого глаза. Такая, знаете, черная повязка, как у пирата. Они пришли ко мне в воскресенье вечером прямо домой и предложили тысячу долларов. Этот одноглазый назвался Французовым и сказал, что ему нужно провести месячишко в обществе одной, как он выразился, цыпули, но так, чтобы об этом никто не знал у него на службе. Тут погранзона, так что никто не поехал бы его навещать, да и далеко, опять же… В общем, дело это, конечно, незаконное, но не убийство же, в конце концов, и не ограбление! И потом, тысяча долларов для меня – это большие деньги. Слишком большие, чтобы я мог отказаться. Он показал паспорт, я переписал все данные… Ну, вы понимаете, для карточки…

– Погоди, погоди, – перебил его Рублев, – какой паспорт? Чей?

– Да свой же, – ответил врач, – Французов Юрий, прописан в Питере…

– А фотография?

– Что – фотография? На фотографию я особенно не смотрел, я на них никогда не смотрю.

– Ну ясно, – сказал Комбат, – чего на нее смотреть? Ты на баксы смотрел, там портреты поинтереснее. Так вот, добрый доктор Айболит, просто чтоб ты знал: Французов не носатый коротышка и не разжиревший качок. Он выглядит, как… ну, примерно, как я. Смекаешь, чем твоя штука баксов пахнет?

– О черт! – бледнея сильнее прежнего, выдохнул доктор.

– Это точно, – согласился Рублев, – черт тебя попутал с ними связаться. Учти, если Французов выберется из этого говна живым, он непременно приедет навестить свою тетку, она у него здесь живет, неподалеку, и обязательно зайдет к тебе: надо же поблагодарить доктора, который так ловко починил ему ногу… Мне вот что интересно: а что ты собирался делать, если бы вдруг нагрянула проверка по вашей медицинской части?

– Позвонил бы Кудинову, – безучастно ответил врач, совершенно прибитый всей этой историей, в которую влип из-за собственной жадности, – надел бы на него разъемный гипс – есть у меня такой – и положил бы в отдельный бокс, чтобы соседи по палате не болтали. Проверка – ерунда. В конце концов, на то и медицина, чтобы спирт водился… Надо же было так вляпаться!

– Сочувствую, – без всякого сочувствия сказал ему Рублев. – На тот случай, если ты в этой переделке уцелеешь, запомни: никто никому не дает деньги просто так, их всегда приходится отрабатывать. Просто удивительно, как ты дожил до такого возраста и даже стал главврачом, не зная элементарных вещей.

Савелий Степанович только криво улыбнулся, а когда Рублев ушел, пожелав ему не болеть и напоследок крепко хлопнув дверью, поспешно заперся в кабинете и вынул из сейфа литровую бутылку с медицинским спиртом. Вода в графине была позавчерашней, желтой, на дне плавал мохнатый осадок ржавого цвета, но доктору было плевать на это.

Ему вообще было на все наплевать сейчас, кроме собственной жизни, за которую он впервые по-настоящему испугался.

После первого стакана его немного отпустило, и он длинно, витиевато выматерился, немедленно снова наполнив стакан. Через час он уже бродил по территории больницы, время от времени принимаясь хрипло орать комсомольские песни и лапая проходивших мимо медсестер. Проснулся он в половине пятого утра, ощущая невыносимое давление в мочевом пузыре, и едва не намочил постель от ужаса и неожиданности, обнаружив рядом с собой громоподобно храпящую Клизму. Уйдя облегчиться, доктор в постель не вернулся, но хватило и того, что уже случилось. Клизма забеременела и в свои полных пятьдесят четыре года на удивление всем родила здорового, крепкого телом, но скорбного главою дауна. Был страшный скандал, но в конце концов он сошел на нет, как сходит на нет все на свете. Зубодробительные подробности этого скандала настолько заслонили от Савелия Степановича все остальные проявления кипевшей вокруг жизни, что он начисто забыл и о Борисе Рублеве, и о «мертвой душе» – капитане Юрии Французове. Только иногда, вспоминая пережитый в этот день ужас, Савелий Степанович мрачнел и тихо радовался тому, что остался жив. Он благодарил за это судьбу, не зная, что благодарить следует бывшего командира десантно-штурмового батальона майора в отставке Бориса Ивановича Рублева.

* * *

Комбат без труда выпутался из лабиринта одинаково грязных и бестолково застроенных неказистыми домишками улиц, в котором пряталась больница, и снова очутился на набережной. Пройдя еще метров двести в сторону Манолы, он обнаружил по правую руку от себя огромные ворота из мятой, кое-где тронутой ржавчиной, небрежно выкрашенной в серый цвет жести. Ворота были распахнуты настежь, и в обширном дворе, расположенном за ними, виднелись заляпанные, видимо еще мартовской грязью, поношенные коробки нескольких «ЛиАЗов» и «ЛАЗов». Крыши у всех были изъедены коррозией, которую не брала никакая краска. Неподалеку располагались два целлюлозно-бумажных комбината, и, совершив пару рейсов в те края в дождливую погоду, автобус раз и навсегда приобретал такой вид.

Борис Иванович с самым деловым видом проследовал в ворота, игнорируя строгого вида табличку, извещавшую о том, что проход пешеходов через транспортные ворота строго воспрещен. Снедавшая Рублева смутная тревога к этому времени превратилась во вполне конкретное, острое беспокойство по поводу судьбы бывшего сослуживца и приятеля, явно попавшего в какую-то темную историю. Хуже всего было то, что вместе с ним, похоже, пропала и его жена, а значит, все это было не странноватой любовной интрижкой, а самой настоящей уголовщиной. Манипуляции с телефонным звонком и липовым переломом заставляли надеяться, что Французов еще жив, но Комбат понимал, что надо торопиться изо всех сил. Теперь бездетность четы Французовых, которые считали, что заводить ребенка им рановато, не раз вызывавшая беззлобное подтрунивание Рублева, оборачивалась великим благом. Всякий раз, слыша по радио или телевидению сообщения о погибших, похищенных и взятых в заложники детях, Рублев испытывал приступы удушающей бессильной ярости. Пытаясь спасти попавших в беду взрослых, можно действовать, подчиняясь голосу рассудка, но дети… Тех, кто воюет с детьми, Борис Рублев готов был в буквальном смысле рвать в клочья голыми руками.

Его так никто и не окликнул. На территории автобусного парка было пустовато. Ему встретилась только невзрачного вида женщина лет пятидесяти в синем хлопчатобумажном халате, с виду похожая на уборщицу, да лохматый, увешанный репьями пес неизвестной породы, который лениво поднял голову и бросил на Рублева безразличный взгляд из-под днища проржавевшего до дыр автобуса, стоявшего на колодках в углу двора. Борис Иванович в нерешительности остановился посреди двора, ища, к кому бы обратиться с расспросами. Начинать с конторы ему не хотелось, потому что, как он заметил, в этом городе все просто обожали спрашивать у незнакомых людей документы.

Вскоре он услышал доносившиеся откуда-то слева удары молотка по металлу. Звук раздавался из открытых настежь ворот одного из боксов. Там тоже стоял автобус, не то резервный, не то не ушедший в рейс из-за неисправности. Рублев оглянулся в поисках травинки, которую можно было бы пожевать (никотиновая зависимость давала себя знать, и теперь у него появилась привычка все время что-нибудь держать во рту), но не нашел и решительно направился к распахнутым воротам бокса.

В боксе было прохладно и сильно пахло солидолом, бензином, графитовой смазкой, железом и прочими вкусными вещами. Ориентируясь по металлическому тюканью и время от времени раздававшейся беззлобной ругани, без которой, как известно, русский человек не может справиться ни с какой работой, Комбат обошел автобус и заглянул в смотровую яму.

– Привет, – сказал он возившемуся у заднего моста человеку с испачканным отработанным маслом лицом и черными по локоть руками.

– Здорово, коли не шутишь, – не глядя на него, ответил человек и снова принялся тюкать молотком по зубилу, пытаясь сбить приржавевшую намертво гайку. Комбат его то ли не интересовал, то ли он принял его за кого-то из своих.

– Слышь, друг, – сказал Рублев, – ты не в курсе, где сейчас Кудинов?

– Да в рейсе, где ж ему быть, – по-прежнему продолжая тюкать, ответил замасленный. – Пятый маршрут, на Алексеевку и обратно. А тебе он зачем?

Он перестал стучать и повернул к Рублеву потное, прочерченное темно-серыми полосами грязи и масла лицо. – Что-то я тебя, мужик, не припомню. Ты откуда взялся?

– От мамы с папой, – дружелюбно улыбаясь, ответил Рублев. – Смена во сколько кончается?

– Иди-ка отсюда на хер, – посоветовал его собеседник. – От папы с мамой… Хрен, блин, мамин. Вот к маме своей и иди.

– Зря ты так, – огорчился Рублев. – Ну чем уж я тебе так не понравился? Ведь ты же мне все сказал – и номер маршрута, и сам маршрут, а конец смены у тебя вдруг военной тайной сделался. И грубишь вдобавок, как невоспитанный мальчишка. Не боишься, что я тебя из твоей стрелковой ячейки вытащу и уши надеру?

Мужик в яме вдруг поспешно отшатнулся, схватив огромный разводной ключ и взяв его наперевес, как винтовку.

– А ну, не подходи! – выкрикнул он.

– Ты что, больной? – участливо поинтересовался Комбат.

У него начала затекать шея. Разговаривать, все время сидя на корточках и заглядывая под днище автобуса, было неудобно, да и сама беседа мало-помалу начала превращаться в глупейший скандал. Неизвестно было, за кого принял Бориса Рублева работяга с разводным ключом, но настроения конструктивно пообщаться у него явно не было.

– Штаны просуши, воин хренов, – посоветовал Рублев и, выпрямившись, пошел прочь от автобуса и с территории парка вообще.

Ближайшая остановка обнаружилась буквально в паре десятков метров от ворот автопарка. На ржавом жестяном флажке, свисавшем с не менее ржавой перекладины, красной краской была выведена цифра 5 и даже что-то вроде расписания движения, так сильно пострадавшего от непогоды, что на нем невозможно было что-либо прочесть. Под флажком, лузгая подсолнухи, скучала крепкая старушенция лет семидесяти двух с дерматиновой хозяйственной сумкой на сгибе локтя, из которой торчали горлышки двух молочных бутылок и длинная, как конский орган размножения, французская булка. Рублеву всегда было интересно, каким образом хранят эти ненормально длинные батоны те люди, кто не способен умять такой в один присест. Неужели режут на куски и кладут в хлебницу?

Старушенция смерила его любопытным взглядом, и Рублев почувствовал, что надо поздороваться: то, что это место именовалось городом, похоже, мало что меняло. Так он и поступил, и, как оказалось, не напрасно: старуха оказалась полностью в курсе расписания движения автобусов и, как показалось Борису Ивановичу, не только этого, но и вообще всего. Более того, она охотно делилась информацией, вполне, очевидно, довольная тем, что представился случай взять в оборот свежего слушателя.

От нее Комбат узнал, что вторая смена в автопарке только что началась и будет продолжаться до одиннадцати вечера; что по пятому маршруту сегодня, как обычно, ходит только один автобус, так что спутать Кудинова с кем-то еще у него просто не получится; что автобус должен быть минут через десять; что конечная остановка у него в Маноле, а другой конец маршрута расположен в Алексеевке, где стоит вертолетная часть; что Пашка Кудинов шалопай, бабник и каторжная морда; что отсидел он свои два года по хулиганке сразу после армии, а теперь вот вроде бы взялся за ум, но все равно колобродит и девкам проходу не дает, хотя живет на квартире у Нюрки Борисовой, вдовы сорока двух лет, которая и из камня сок выдавит, не то что из мужика, а вот поди ж ты, хватает его еще и на девок…

Очень интересный, но явно бесконечный монолог словоохотливой собеседницы Комбата был прерван появлением дребезжащего желтого «ЛиАЗа», который, тяжело приседая на ухабах и хлопая отставшими листами обшивки, как неопрятными крыльями, показался из-за поворота и с натужным ревом подкатил к остановке. С лязгающим скрипом открылись дверцы, и тут, к облегчению Рублева, выяснилось, что болтливая старушенция вовсе не собирается никуда ехать, а просто встречала здесь внучку.

Распрощавшись с ней, Рублев поднялся в автобус, чувствуя, как неприятно подаются под ногой прикрытые резиновым ковриком проржавевшие ступени, и огляделся в поисках кондуктора. Кондуктора не было видно, но тут он заметил, что водитель, обернувшись, выжидательно смотрит на него через окошечко в стеклянной перегородке, отделявшей кабину, три четверти которой занимал прикрытый кожухом двигатель, от полупустого салона. Рублев сунул в окошко какую-то мелочь, водитель принял ее и бросил в укрепленное на приборном щитке пластмассовое блюдце. Нерешительно взявшись за конец рулончика, свернутого из билетов, и глядя мимо Рублева, он спросил:

– Билет нужен?

– Билет не нужен, – сказал Комбат, – и сдача тоже не нужна. Нужно потолковать.

– На конечной, – спокойно бросил Павел Кудинов, закрыл двери и отъехал от остановки.

Комбат уселся на сиденье рядом с водительской кабиной и принялся разглядывать водителя. Смотреть на мелькавшее в просветах между деревьями слева море было гораздо интереснее, но сейчас Борису Рублеву было, к сожалению, не до красот природы.

Павел Кудинов был, что называется, кровь с молоком, лет тридцати двух, высокий, румяный, круглолицый, с уже наметившимся брюшком, с копной красиво вьющихся длинных русых волос и с подковообразными усами, достававшими до подбородка. К этим усам не хватало только бакенбард и расклешенных снизу брюк, пояс которых, по моде семидесятых годов, располагался не на талии, а гораздо ниже. Глаза у Кудинова были серо-зеленые, слегка навыкате, совершенно кошачьи, наглые. Эти глаза то и дело встречались с глазами Рублева в продолговатом зеркале, с помощью которого водитель наблюдал за салоном автобуса. В очередной раз поймав взгляд Кудинова, Рублев залихватски ему подмигнул.

Через одну остановку пассажиров, кроме Комбата, в автобусе не осталось. Насколько было известно Рублеву, до Манолы было еще две или три остановки. Кудинов погнал громыхающий автобус, не притормаживая на выбоинах, торопясь, очевидно, для того, чтобы выиграть время на разговор. Похоже, он увидел в Рублеве потенциального работодателя и не собирался упускать шанс срубить по-легкому лишнюю пару долларов. Добравшись до конца маршрута, автобус лихо развернулся и замер возле остановочного столба, тяжело вздохнув и заскрипев изношенными тормозами. Поднятое автобусом облако пыли улетело куда-то в сторону Финляндии, рассеиваясь по дороге. Рублев проводил его задумчивым взглядом и осмотрелся.

Теперь слева не было моря, оно спряталось за длинной, поросшей соснами песчаной грядой, на обращенном в сторону суши склоне которой, вытянувшись в редкую цепь, стояли дома. Напротив остановки на склоне стоял полуразрушенный дом, оставшийся, похоже, еще от финнов: сложенная из валунов коробка, в которой только оконные и дверные проемы были отделаны узким красным кирпичом, потемневшим от времени и непогоды. Неказистые соседние домишки, построенные из двух слоев досок, промежуток между которыми был заполнен песком, словно сторонились этого осколка прежних времен – расстояние от финской развалины до ближайшего соседа было никак не меньше пятидесяти метров. Место здесь, похоже, вообще не экономили. Скудная каменистая почва не способствовала развитию огороднических инстинктов, да и то, что здесь была погранзона, тоже, видимо, сказывалось. Как бы то ни было, но справа, на противоположной стороне дороги, домов вообще не было, а простирался заросший сорняками пустырь метров на двести пятьдесят, за которым стеной стоял лес. Рублев удовлетворенно хмыкнул: более удобного места для предстоящего разговора было, пожалуй, не найти. Даже если бы разговор пошел наперекосяк и закончился печально, никакой свидетель не смог бы потом описать Рублева детально – слишком велико было расстояние до ближайшего окошка.

Он увидел, что Кудинов, сев вполоборота в своем водительском кресле, выжидательно смотрит на него. Он уже вставил в свои пухлые губы сигарету и держал наготове зажигалку. Глядя на то, как он прикуривает, делает первую затяжку и выпускает в потолок кабины густое сероватое облако дыма, Комбат поймал себя на невольной зависти. Ему вдруг стало безразлично, что случилось с Юрием Французовым и его женой, захотелось просто остаться сидеть на этом неудобном сиденье, дать Кудинову снова отвезти себя в город, сесть во вечерний дизель, добраться до Питера, разыскать прямо на вокзале толкача – его просто не может там не быть! – отдать ему все деньги, все, что у него есть, и купить дозу.

Совсем маленькую дозу, чтобы хотя бы на время обмануть себя иллюзией тепла и света в этом чужом, холодном мире…

– Ну что, так и будем в гляделки играть? – поинтересовался Кудинов, стряхивая пепел с сигареты в открытое окошко кабины. Он, казалось, плавал за своей стеклянной перегородкой, как диковинная рыбина в аквариуме, а его голос доносился до Комбата словно бы издали и тоже странно плыл, раздваивался, дробился. – Если ты голубой, то я не по этой части. Эй, мужик, да что с тобой?

Рублев вздрогнул и сфокусировал взгляд, пытаясь вспомнить, где он и чего от него хочет незнакомый водитель автобуса. Каждая клеточка тела заходилась голодным криком, и Комбат знал, что этот голод не обманешь никакими слабыми растворами и символическими инъекциями. Его целенаправленно подсаживали на иглу, вводя лошадиные дозы героина, и любая попытка обмануть себя, подсунув пустышку воющему от ломок организму, была бы просто первым шагом к могиле. И то, что ломки теперь были скорее психологическими и почти не напоминали тот кошмар, который он пережил в тире у Подберезского, когда три дня просидел в одиночестве, прикованный наручниками к радиатору парового отопления, не имело ровным счетом никакого значения. Оступиться теперь было так же легко, как и прежде, и даже легче. Победив физическую зависимость, можно было легко уговорить себя, что один раз, одна-единственная доза, вовсе ничего не решит, не изменит…

– Извини, – сказал Борис Рублев Павлу Кудинову, – задумался. Давай выйдем, посидим на травке пару минут. Есть разговор.

Глава 15

Они присели на солнцепеке, но не на травку – земля была все еще слишком сырой для этого, – а на лежавший у дороги большой плоский камень. Камней здесь было множество. Немного дальше, напротив дома тетки Французова, у дороги лежал валун величиной с дом. Как-то зимой, съезжая с горки на финских санях, Комбат едва не убился об это чудище. Уцелел он, просто спрыгнув в последний момент с санок, которые с лязгом врезались в камень и, отскочив, перевернулись. С тех пор он обходил финские сани стороной, хотя не раз наблюдал, гостя у Французова, как древние старушки, погрузив на прилаженное спереди к крутой дуге санок деревянное сиденьице авоську с пустыми бутылками, ухватившись за дугу руками и толкаясь одной ногой, лихо носились в магазин и обратно на этих штуковинах, напоминавших зимний вариант самоката.

Усмехнувшись воспоминанию, Рублев сорвал травинку и вставил ее в угол рта, сдавив зубами и ощутив на языке сладковатый сок.

– Ведь это ты – Паша Кудинов? – дружелюбно спросил он. Накрывшее его серое облако постепенно рассасывалось, и с каждой минутой ему все легче давалось это дружелюбие и все меньше хотелось отбить голову Кудинову, как горлышко бутылки, одним ударом кулака. – Я хочу, чтобы ты вместе со мной сходил в одно место.

– Сколько? – деловым тоном спросил Кудинов, даже не интересуясь тем, куда, собственно, его приглашают.

– Нисколько, – все с тем же натужным дружелюбием ответил Рублев. – Ты что, дурилка, думаешь, я тебя на дело взять хочу?

– А какого ж хрена тогда тебе от меня надо? – немного отодвигаясь, с опаской спросил Кудинов.

Он попытался встать, но рука Комбата, по-дружески опустившаяся ему на плечо, придавила его к поверхности камня, как тонна кирпича.

– В гости сходим, – сказал Борис Иванович. – Посидим, чайку попьем. Может, хозяйка сто грамм накапает, если вразумительно расскажешь, куда ты ее племянника сплавил.

– Да ты что, мужик, охренел? – пытаясь вырваться, воскликнул Кудинов. – Какой чай? Какой, на хер, племянник?! Я же говорю, я не по этой части! Пусти, козел, рога обломаю!

Он все продолжал дергаться и брыкаться, не в силах поверить, воспринять своим сознанием тот факт, что на свете есть люди, гораздо более сильные, чем он, Паша Кудинов, в минуты веселья любивший на потеху девкам подбрасывать и ловить двадцатичетырехкилограммовые гири и однажды севший в тюрьму на два года просто за то, что не стерпел по пьяному делу, когда на танцах в клубе ему оттоптали ногу, и один-единственный раз двинул обидчика кулаком, в результате чего тот очнулся в больнице. Комбат, которому наконец надоело это копошение, сжал пальцами плечо Кудинова. Тот охнул и перестал дергаться, болезненно перекосившись и замерев в ожидании слепящего удара прямо по носу, по зубам…

– Рога, говоришь… – задумчиво протянул Комбат, чуть сильнее сжимая плечо. Кудинов снова охнул, но промолчал, боясь усугубить свое и без того незавидное положение. – Про рога мы с тобой поговорим потом, если будет время и желание, а пока расскажи-ка мне, будь добр, что это за история с больницей?

– Какая… больница? – с трудом проскрипел Павел Кудинов, борясь с желанием заорать не столько от боли, которая была терпимой, сколько от страха перед этой железной силой, преодолевавшей его отчаянное сопротивление с такой легкостью, словно его и вовсе не было. Создавалось впечатление, что этот мужик может просто отщипнуть ему голову двумя пальцами, как головку одуванчика. Говорить, однако, было нельзя: Кутузов мог расправиться с ним не такими экзотическими, но вполне действенными методами. А то, что незнакомца интересует именно Кутузов, было ясно без дополнительных намеков. Говорить было нельзя, но и молчать, судя по всему, тоже не получалось – боль в плече усиливалась, и все шло к тому, что он вот-вот займет койку в хирургическом отделении под своим собственным именем, а не вместо Французова. – Да что ж ты делаешь, мудак? Пусти! – прошипел Павел и изо всех сил рванулся в сторону. Державшая его рука вдруг разжалась, и он боком упал в пыль с валуна.

– Ну, ты чего? Вставай, – сказал Рублев, как-то незаметно возникая рядом и протягивая руку.

Кудинов шарахнулся от этой руки, как от раскаленной кочерги, и по-крабьи отполз в сторонку на пятой точке. Комбат склонился над ним, сгреб в кулак рубашку и джинсовую куртку и рывком поставил водителя автобуса на ноги. Дружелюбие чудесным образом пропало из его голоса, когда он заговорил, приблизив свои глаза к выкатившимся от испуга глазам Кудинова:

– Вот что, красавец. Ты влип в нехорошую историю, и сам это отлично понимаешь. Сейчас ты мне все расскажешь про этого одноглазого и про все остальное – все, что знаешь, понял? Иначе мы с тобой поедем прокатиться на автобусе, и после этой прогулки тебя не найдут, а если найдут, то не целиком.

– Понты… – прохрипел Кудинов, из последних сил держа марку. – Люди кругом. Сядешь, дурак.

– Какие люди? Те, кто меня здесь видел в лицо, болтать не станут, особенно главврач. Ты знаешь, козел, что Французова твои приятели похитили? Знаешь или нет? Даже если не знаешь, все равно ты – соучастник. Ты думаешь, Айболит тебя покрывать станет? Я ведь даже не мент, а он мне тебя сдал со всеми потрохами. В конце концов этого твоего одноглазого я и без тебя найду, а сам не справлюсь – ментов попрошу помочь. Будешь говорить?

– Твою мать… – тяжело мотнул головой Кудинов. – Что говорить-то? О чем ты, не пойму. Врачи какие-то… Ты не из дурки, мужик?

– Так, – сказал Комбат. – Ты прав. Говорить с тобой, похоже, не о чем. Пошли в автобус.

Он легко протащил упирающегося водителя через отделявшее их от автобуса пространство, распахнул водительскую дверцу и подтолкнул Кудинова в спину. Тот вдруг с лязгом выдрал из-под сиденья тяжелую монтировку и, круто развернувшись, стремительно бросился на Комбата. Толстый стальной прут со свистом рассек воздух и, увлекаемый собственным весом и инерцией, с глухим звоном ударился о дорогу. Кудинов поднял глаза и обомлел: его противник улыбался, стоя в расслабленной позе.

Он снова вскинул монтировку и ударил теперь по горизонтали. Тяжелая монтировка развернула его вокруг оси и с грохотом зацепила распахнутую дверцу автобуса. Кудинов выматерился, снова бросаясь в атаку. Ведь он защищал собственную жизнь, дрался не на живот, а на смерть, но ощущение у него при этом было такое, словно он валяет дурака, пытаясь напугать несущийся на него тепловоз сделанной из пальцев «козой». Кроме того, ему никак не удавалось хотя бы зацепить противника своим тяжелым, неуклюжим оружием, словно он сражался не с живым человеком, а с призраком. Этот странный танец продолжался несколько минут, но в конце концов Кудинов выдохся и остановился, тяжело дыша и опустив бесполезную монтировку.

– Лезь в кабину, – сказал Комбат, отобрал у Кудинова монтировку и легонько ткнул его в живот холодным расплющенным концом инструмента.

Павел безропотно полез за руль. Рублев влез следом и, перебравшись через водителя, уселся на горячий кожух мотора.

– Нельзя, – плачущим голосом сказал Кудинов. – Нельзя здесь ездить. Оштрафуют же…

– Насчет штрафа можешь не беспокоиться, – ответил его мучитель. – Ни деньги, ни водительские права тебе больше не понадобятся. Давай, трогай. На остановках небось народ волнуется. По дороге все расскажешь.

– Слушай, мужик, – сказал Кудинов, не делая попытки запустить двигатель. – Ну чего ты привязался? Что тебе надо?

– Юрий Французов – мой друг, – ответил Комбат. – Не кореш и не сосед по нарам, а друг. Слыхал такое слово? И я хочу знать, что с ним произошло.

– Да не знаю я, что с ним произошло! – плачущим голосом выкрикнул Кудинов. – Правда, не знаю.

– Но твой одноглазый приятель знает это наверняка, – сказал Рублев. – Правда?

– Ты извини, мужик, – сказал Кудинов. – Я не знал, что он затеял, и ничего плохого твоему другу не хотел, только про одноглазого я тебе ничего не скажу. Лучше ты меня сразу убей.

– Вот оно что, – сказал Рублев и вдруг от души рассмеялся, запрокинув голову. – Ты что же, чудак, думаешь, что он тебе мстить станет? После встречи со мной не станет, уж это ты мне поверь. Или он не один про тебя знает?

– Да вроде один… – пожал плечами Кудинов. – Нет, ты мне зубы не заговаривай. А вдруг у тебя что-то не получится?

– Двигатель заводи! – вдруг рыкнул Рублев, и Кудинов, вздрогнув, послушно нажал на стартер. Стартер закудахтал, мотор ожил с ревом. Лязгнули, закрываясь, двери, и автобус покатился вперед, заметно виляя.

– Ты бы себя послушал, – сказал Рублев. – В твоем положении не выбирают, парень, а ты торгуешься, как девственница в компании пьяных мужиков: я, мол, не против, но как бы мама не узнала… Ты не думай о том, что с тобой одноглазый может сделать. Ты о том думай, что я с тобой сделаю, если ты мне про него не расскажешь. Я ведь могу тебя пальцем не трогать, а просто отвести за ухо в милицию и рассказать, кто ты и зачем я тебя привел. Думаешь, ты долго продержишься? Ты знаешь, сколько за похищение людей дают? Это терроризм, дружок. Мало тебе не покажется, поверь. Могут и расстрелять к чертовой матери. Судьи нынче злые, а отмазывать тебя, как я понял, некому. А что в зоне делается!..

Кудинов вздрогнул и отвел глаза. Что делается в зоне, он знал не понаслышке, хотя за два года не успел вкусить всех прелестей жизни за проволокой всерьез и до конца. Кроме того, тогда была простая зона, а теперь, наверное, будет режимная…

Автобус снова сильно вильнул, едва не съехав с дороги. Павел Кудинов скрипнул зубами. Жизнь была так хороша, пока в ней, словно призрак запрятанного в дальний угол прошлого, не возник Кутузов с его деньгами, водкой и разговорчиками о том, как славно им было «там, у дяди». Ему-то, кабану одноглазому, может, и было хорошо… Но деньги он предлагал немалые, причем за сущую ерунду – помочь Французову, которого Кудинов не то чтобы знал, но пару раз видел в Приморске, откосить от работы на месячишко, свести Кутузова с доктором, который берет, и поработать в течение этого месяца «приходящим больным». Даже паспорт этого Французова был у него с собой, и у него, Паши Кудинова, даже мысли не возникло о том, что дело может быть нечисто. Удивило только, как это Французов, со стороны казавшийся таким крепким мужиком, ухитрился снюхаться с Кутузовым, который, насколько это было известно Павлу, мужиком мог считаться разве что наполовину…

Он не сразу понял, что уже довольно давно говорит вслух. В автобусе каким-то образом оказалось полно пассажиров, плечистый попутчик Павла вовсю принимал деньги, ссыпал их в блюдечко и исправно отрывал билетики, нанося тем самым непоправимый удар по кудиновскому личному бюджету, но все это была ерунда. Поняв, что его раскололи, как пацана, Кудинов даже не огорчился: в свете того, что рассказал ему этот незнакомый мужик, собственная судьба представлялась Павлу безнадежно загубленной. Терроризм – это ж надо же!.. Слово было привычным, тысячу раз слышанным и по радио, и по телевидению, но в применении к себе самому вызывало противную слабость в коленях, словно он, Пашка Кудинов, только что угнал самолет и теперь, выпустив последнего заложника, бессильно наблюдал за тем, как стягивается вокруг кольцо спецназовцев в бронежилетах. Да если бы еще сам угнал!.. Кутузов, жирная сволочь, хапнул – наверняка хапнул! – на этом деле чемодан баксов, а его подставил, как пешку. Двести баксов отстегнул, благодетель…

Комбат слушал Кудинова, все больше хмурясь. Ничего принципиально нового водитель автобуса ему не сказал. О том, что навестивший главврача одноглазый – обыкновенный бандит, он догадывался и так. Но что ему нужно от Французова? Неужели Юрку хотели подставить, сделать ответственным за какое-то преступление? Ведь не ради выкупа его похитили! И потом, слово «похищение» как-то уж очень не вязалось с Французовым. Попробуй-ка похить такого… Как раз без похищалки останешься.

Он с трудом дождался обеденного перерыва. На обед Кудинов ездил домой. Телефона в его снятой внаем комнатушке, естественно, не было, но щедрый Кутузов оставил ему сотовый аппарат – специально для того, чтобы держать связь с доктором и в случае чего сообщить самому Кутузову о возникших затруднениях.

– Так чего же ты еще ждешь? – спросил Комбат, стоя посреди замусоренной комнаты, в которой витал стойкий запах выкуренных здесь бесчисленных сигарет. Сигареты курили, сидя за столом в грязных носках, – этот запах в помещении тоже присутствовал. – Какие еще тебе нужны затруднения? Звони!

У него был вид человека, готового создать любые недостающие затруднения, и Павел Кудинов, тяжело вздохнув, взял со стола увесистую трубку и стал неловко, путаясь и начиная сначала, выстукивать указательным пальцем номер Кутузова.

* * *

Кутузов, выплеснув на бортик миниатюрное подобие приливной волны, тяжело выбрался из бассейна. По его большому, уже начинавшему расплываться, распаренному телу сверкающей пленкой стекала вода. Взяв со стоявшей поодаль скамейки чистую махровую простыню, Кутузов завернулся в нее, как римский трибун, и сунул немного плоскостопые ноги в яркие шлепанцы. Одна из девок сунулась было к нему, но он лишь потрепал ее по небольшой, но хорошо оформленной груди и, шлепнув по скользкому упругому заду, отослал в бассейн, к остальным, которые визжали и бултыхались в воде – на вкус Кутузова, немного слишком старательно. Гладкие загорелые икры, гибкие талии, крепкие бедра, груди на любой вкус и смазливые мордахи давно перестали возбуждать его так, как в былые дни.

Он тогда был моложе и готов делать все сутками: сутками развлекаться в сауне с девками, сутками трахать тех же девок в кабинете, у себя дома или даже на дому у них (для остроты ощущений), сутками работать, сутками бить морды тем, кто работать мешал, сутками молиться на Стручка, который поднял из дерьма, отряхнул и приставил к делу… Потом острота новизны несколько притупилась, Кутузов заскучал было, но тут подвернулся «Хаммер» – абсолютно новый и баснословно дорогой, с фантастическим расходом бензина, но зато мощный, как бульдозер, и быстрый, как пуля, а главное, престижный, как «Роллс-ройс». Это было круто, но теперь эти идиоты – знал ведь, что нельзя доверять козлам машину! – помяли дверцу, а машина, пережившая ремонт, для Кутузова была уже не машиной, а просто средством передвижения, вроде строительной тачки с мотором.

Как бы то ни было, сейчас надо было поработать, и, уж конечно, было ему сейчас не до девок с их истошными взвизгами и сладкими попками, просто в понимании Хряка ходить в сауну без баб было все равно что не ходить вообще. В понимании Хряка степень «крутизны» человека определялась именно количеством визжащих баб, которых он берет с собой, когда ему надо помыться, а поскольку в сауну они ходили обычно вместе, приходилось терпеть. Кутузов ухмыльнулся собственным мыслям. «Ну прямо Иисус Христос, – подумал Кутузов. – Терпит он, надо же…» Терпеть, в конце концов, было не так уж сложно: девки были как на подбор. Их и подбирали очень тщательно…

Стручок на их с Хряком омовения не являлся. Он посещал сауну чинно-благородно, в обществе супруги. Правда, время от времени к ним присоединялись все те же хряковы бабы, но чем они там занимались, кто был инициатором этих странноватых совместных купаний и кто, так сказать, играл первую скрипку, было неизвестно: девки на эту тему не распространялись, а Кутузов не расспрашивал, потому что, как известно, кто много знает, тот мало живет.

В данный момент странные Стручковы привычки были Кутузову на руку: он собирался обсудить с Хряком кое-какие вопросы, напрямую затрагивавшие интересы Стручка. Говоря конкретно, Стручок в последнее время вообразил себя Наполеоном и вел себя соответствующим образом. Это не нравилось кое-кому из соседей, и это в конце концов могло не понравиться ментам. Стручка следовало каким-то образом окоротить, сделав это осторожно и по возможности быстро, пока он не успел завалить к чертовой матери дело, которое когда-то сам же и создал. Иногда у Кутузова мелькала дикая мысль: а не валяет ли Стручок дурака? Может быть, у него давным-давно в кармане билет до Нью-Йорка, а они с Хряком в одно прекрасное утро, проснувшись и посмотрев в окно, увидят небо в крупную клетку? Это тоже следовало обсудить. Вот только обсуждать серьезные вопросы с Хряком… М-да.

Озабоченно шаркая шлепанцами по плиточному полу, Кутузов прошел в комнату отдыха. Здесь, как и в бассейной, стены были отделаны специально привезенным из Крыма известняком, только в бассейной известняк был бледно-розовый, а здесь коричневато-желтый, более теплого оттенка. Хряк сидел за накрытым столом, и, конечно же, на коленях у него, как куры на насесте, примостились бабы. Точнее, это две сидели на коленях, по одной на каждом, а вот на чем сидела третья… Кутузов брезгливо поморщился. В самом деле, не за столом же! То есть, можно, конечно, и за столом, и даже на столе, но после застолья, а не до!

А эта дура и рада – глаза закатила, рот разинула, кряхтит, как доходяга на параше… Увидев Кутузова, она жадно потянулась к нему полуоткрытым ртом, недвусмысленно нацеливаясь пониже пояса, но Кутузов, мгновенно поборов возникшее было искушение, подхватил с блюда виноградину и сунул ее в этот ищущий рот.

Хряка в этом деле только поддержи – до утра потом не закончишь…

Хряк разочарованно закряхтел и прогнал девок, глядя при этом на Кутузова с легкой укоризной. Подобрав со скамьи упавшую простыню, он завернулся в нее, с недовольным видом закурил и сказал:

– Ну и нахрена ты всю малину изгадил? Подождать не мог, пока кончу? Обижаешь ты меня, Санек, честное слово.

– Ну, брось, – сказал Кутузов, щедрой рукой наполняя рюмки. – Дались тебе эти шмары. Поговорить надо, а ты как маленький.

– Маленький, – проворчал Хряк, протягивая руку и беря рюмку за тонкую ножку. – Маленький, да удаленький! Ну, что там у тебя?

Вместо ответа Кутузов отсалютовал своей рюмкой. Они выпили, и Кутузов сел, прочно утвердившись за столом. Скамья приятно холодила ягодицы сквозь простыню. Он тоже закурил, бросил в рот виноградину, пожевал, сглотнул и только после этого начал говорить.

– Тебе не кажется, Валера, что мы стали слишком много светиться? Жмурики эти, а теперь еще этот капитан с его бабой… Последнее это дело – заложников держать. Я, когда к даче подъезжаю, весь прямо трясусь – а вдруг там мусора?

– Тоже, удивил, – сказал Хряк, становясь серьезным и передергивая худыми плечами под махровой простыней. – Жмурики, мусора, заложники… Говно это все, вот что. Ты бы с нашим Сеней повозился, как я с ним вожусь. С этим козлом час проведешь, потом месяц интенсивной терапии нужен, а ты говоришь – бабы… Только ими и спасаюсь. Ну скажи, на кой хер он нам сдался, Франкенштейн этот недорезанный? Неужели нормальных быков мало?

– Не скажи, – задумчиво возразил Кутузов, снова кладя в рот виноградину. – Это все-таки шоу-бизнес, а за Сеню платят больше, чем за гориллу в зоопарке.

– Да пошло все на хер! – отмахнулся Хряк с раздражением. Как всегда, когда речь заходила о делах, он не мог говорить ни о чем, кроме Сени: какой Сеня псих, какая он свинья, как он опасен и как он, Хряк, не может его, Сеню, терпеть. В общем и целом все эти разговоры сводились к тому, что Сеню надо шлепнуть из противотанкового ружья и вернуться к прежней системе проведения боев, а победителей, если уж так жалко выпускать из рук бабки, мочить прямо за кулисами все из того же ПТР. Никакими силами нельзя было ему объяснить, что Сеня – это живые деньги и если уж мочить Сеню, у которого в последнее время, откровенно говоря, и вправду окончательно поехала крыша, то не раньше чем будет готов человек на его место. То же, что предлагал Хряк, было прямой дорогой на тот свет: и спортсмены, и публика, среди которой клинических идиотов все-таки не было, и даже менты, среди которых идиотов было хоть пруд пруди, – словом, все быстро связали бы таинственные исчезновения чемпионов с недавними денежными выплатами из кассы «Олимпии».

Хряку все это объясняли тысячу раз, и тысячу раз он соглашался, но потом снова принимался упорно гнуть свое. Иногда Кутузов начинал подозревать, что этот неутомимый кобель подхватил какую-то неизвестную науке форму сифилиса, который разъедает мозги, не трогая тела. Впрочем, если и так, то он заполучил это удовольствие задолго до своего вступления в половую зрелость, каким бы ранним оно, это вступление, ни было. Скорее всего он таким уродился, о чем оставалось только сожалеть.

– Подожди, Валера, – морщась, сказал Кутузов. – Это все так, но не про то базар. Я к тому, что Стручок, по-моему, немного заблудился. Чисто по понятиям, понял? Он кто?

– Козел, – убежденно сказал Хряк, снова наполняя рюмки.

– Это факт, – без улыбки подтвердил Кутузов и зачем-то потрогал повязку на правой глазнице. – Но базар опять не про то. Он нам, братан, деловой партнер, а ведет себя как западло. Унеси, принеси, подай, выбрось, замочи, оживи… Тьфу, блин, крыша едет от этого всего!

– Работа у нас такая, – пожал узкими татуированными плечами Хряк. Простыня опять сползла, и он поправил ее, натянув на плечи.

– Какая работа? – почти выкрикнул Кутузов, теряя терпение. Он видел, что Хряк его прекрасно понимает, но осторожничает, боясь первым произнести то, что витало в воздухе. Это было вполне естественно – на месте Хряка он вел бы себя так же, – но безумно раздражало. – По-твоему, шестерить на этого козла – наша работа? У него крыша едет, ты разве не видишь?!

– Крыша? – глубокомысленно переспросил Хряк, выплевывая в ладонь виноградные косточки. – Вот падлы, – пожаловался он Кутузову, – я же просил без косточек. Крыша… – повторил он и в задумчивости потеребил кончик короткого, высоко вздернутого носа, из-за которого и получил свою кличку. – Это точно, крыша у него едет. Так что ты предлагаешь, не пойму – в дурку его сдать?

– Хорошо бы, – вздохнул Кутузов. Он выпил рюмку, недовольно сморщился и, поискав глазами по столу, придвинул к себе фужер. – Я не знаю, Валера. Поговорить бы с ним надо. Сядем же все из-за него. Ты видал, как он с ментами разговаривает?

– Правильно разговаривает, – возразил Хряк. – А как с ними еще разговаривать? Деньги берут? Берут. Вот пусть и отрабатывают.

– Да это все так, – опять поморщился Кутузов, наполняя фужер водкой. – Только надо же хотя бы вид делать, что ли, что ты честный фрайер… А вдруг кто-нибудь из них сильно правильным окажется?

– Что ты дергаешься, не пойму, – сказал Хряк, наливая себе и поднимая рюмку. – Давай дернем, чтобы все было путем.

Кутузов поднес к губам фужер, до краев наполненный прозрачной ледяной водкой, и приготовился сделать глубокий выдох, но тут на столе заверещал сотовый телефон.

– Твою мать, – выругался Кутузов и торопливо, в два огромных глотка, вылакал содержимое фужера. Его перекосило, и так, кривясь и морщась, он взял трубку. – Слушаю, – сказал он перехваченным голосом.

– Саня, ты? – спросил полузнакомый взволнованный голос.

– Нет, это Борис Николаевич, – съязвил Кутузов, и Хряк одобрительно ржанул, как всегда, готовый смеяться с выставленного пальца. – Кто говорит?

– Это Паша, – раздалось в трубке, – Паша Кудинов.

Кутузов сел ровнее. Теперь он вспомнил, кто это. С Кудиновым они вместе мотали срок. Сидел тот по хулиганке и был типичным «мужиком», до смерти боявшимся зоновских порядков и в особенности того, что его, не ровен час, «опустят». Кутузов никогда не вспомнил бы про этого придурка, если бы не то обстоятельство, что он жил в Приморске и, следовательно, мог пригодиться в этом паршивом деле с Французовым. Кутузов до сих пор считал, что Французова следовало завалить сразу и без разговоров, кляня себя за то, что поддержал идею Стручка насчет участия капитана в состязаниях. Стручку что, он идею кинул, а крутиться приходится ему. Это дело постоянно приносило все новые хлопоты и неприятности, и то, что до смерти боявшийся его Кудинов отважился позвонить, могло означать только одно: что-то опять пошло наперекосяк и требовало срочного вмешательства.

– Ну, – недовольным голосом спросил он, – что там у тебя? Соскучился?

Хряк снова заржал, и Кутузов раздраженно махнул в его сторону рукой – помолчи.

– Надо встретиться, Саня, – сказал Кудинов. Голос его все сильнее не нравился Кутузову. Похоже, его собеседник капитально струсил и боялся сильнее с каждой минутой.

– Что за пожар? – спросил он. Шум в голове, начавшийся было после фужера водки, моментально прекратился. При необходимости Кутузов умел концентрироваться, а сейчас, похоже, настал как раз такой момент. Кудинову было явно не до шуток.

– Не по телефону, – сказал он. – Надо посоветоваться. Тут появился один мужик, интересовался… ну, этим делом.

Кутузов поджался, стиснув зубы, и глазами показал Хряку на фужер – плесни. Хряк, покряхтывая, дотянулся до фужера через стол и наполнил его, расплескав часть водки на скатерть. Кутузов взял фужер и стал отпивать водку маленькими глотками, как остывший чай. Хряк, глядя на это, передернулся и торопливо хлопнул еще одну рюмку водки.

– Какой мужик? – спросил Кутузов, прихлебывая водку.

– Надо встретиться, – настойчиво повторил Кудинов. – Доктор раскололся.

– …М-м-мать, – промычал Кутузов, нашаривая на столе сигареты. Его ищущая рука сшибла на пол пустую рюмку, и та разбилась с треском, как елочная игрушка. – Ты понимаешь, что это херово? Это совсем херово. С доктором надо поговорить.

– Ты хочешь, чтобы я…

– Не по телефону! – прикрикнул на Кудинова Кутузов. – А ты как думал, братан? Не дрейфь, это дело простое, зато платят за него хорошо.

– Кто платит? – спросил Кудинов. Этот идиот, похоже, совсем потерял голову от страха.

– Платит тот, кто заказывает музыку, – пояснил Кутузов. – Я, например. И потом, это в твоих же интересах.

– Так ведь он все равно рассказал все, что знает, – сказал Кудинов. – Какая теперь разница?

– Кому рассказал? – спросил Кутузов. – Всем?

– Нет, этому мужику…

– А ты ему много рассказал?

– Кому? – не понял Кудинов.

– Этому мужику.

– Что ты, Саня, как можно! Да он особо и не наезжал.

– Странно как-то это все у тебя получается… – протянул Кутузов, неловко закуривая одной рукой. – Ну ладно, такие дела действительно по телефону не решаются. Только мне к тебе ездить некогда.

– И не надо, – подхватил Кудинов. – Этот козел еще здесь, дружка своего ищет. Я ему сказал, что это он… ну, в общем, я завтра приеду и все подробно расскажу. Куда мне подойти?

Кутузов объяснил ему, куда подойти, и выключил телефон. Все это было очень плохо, и в особенности ему не понравилось то, как Кудинов с ним разговаривал. Он явно юлил, и Кутузов подозревал, что его подельник рассказал-таки тому человеку, что приходил к нему с расспросами, кое-что о нем. Утешало только то, что этот лох знал не много, а точнее – вообще почти ничего, а тот, кто к нему приходил, похоже, был не из милиции, иначе и этот вечно полупьяный доктор, и сам Кудинов давно сидели бы в каталажке.

«Ничего, – решил Кутузов. – Пока ничего страшного не происходит. Пусть Кудинов уберет доктора, а потом можно будет заняться им самим. Только сначала с его помощью я подстрою ловушку для этого любопытного субчика, который не поленился ехать в Приморск за Французовым. Он явно не торопится обращаться в милицию – видимо, подозревает, что тот сам организовал свое исчезновение. Если так, то хорошо, но убрать его все равно придется, чтобы не путался под ногами со своими расспросами. Завтра я займусь Кудиновым вплотную, и он мне все расскажет: о чем он там говорил с этим самозваным следователем, а о чем не говорил. Завтра.» Он залпом допил водку из фужера и подмигнул выжидательно смотревшему на него Хряку.

– Все нормально, – сказал он. – Айда попаримся.

Глава 16

Поднявшийся ночью ветер опять пригнал откуда-то с залива дождевые облака, и они мертво зависли над городом, поливая его мелким занудливым дождем, который, казалось, никогда не кончится. Часам к десяти, однако, дождь прекратился, но серое, набрякшее влагой одеяло продолжало висеть над головой огромной давящей массой, грозя снова наполнить воздух неторопливо падающими каплями. На почерневшем асфальте блестели лужи.

– Приехали, – сказал таксист.

Борис Рублев расплатился по счетчику и вылез на тротуар. Кутузова еще не было, хотя Комбат приехал минута в минуту. «Черт, надо было явиться пораньше, – с легкой досадой подумал он. – Точнее, следовало назначить встречу на более позднее время. Может, он уже был тут, но уехал?»

Стоявший рядом с ним Кудинов пугливо озирался. Он явно боялся быть замеченным в компании Рублева. Незадачливый водитель автобуса Рублеву был совершенно не нужен, даже наоборот, создавал массу проблем, но Комбат просто не смог придумать, каким еще образом помешать ему вторично позвонить Кутузову и предупредить его о готовящейся западне. Не убивать же его, в самом деле!

– Не трясись так, – сказал Рублев своему подневольному спутнику, – землетрясение начнется.

Тот выдавил из себя бледное подобие улыбки. Он не вызывал у Рублева никакого сочувствия, но в одном, несомненно, был прав: торчать здесь на виду у всех действительно было неразумно. Следовало поискать укрытие, и оно немедленно нашлось: в двух шагах от них обнаружилось небольшое кафе, окна которого выходили на улицу. Там можно было, оставаясь назамеченными, следить за подъезжающими автомобилями, и Комбат повел своего пленника туда, по дороге проверяя, на месте ли бумажник. «Что за жизнь, – подумал он, изучая меню в кафе, – насколько все-таки проще было в том же Афганистане! Если тебе понадобилось укрытие, ложись за камень, и все дела. Надежно и, главное, бесплатно.»

Чая в меню не оказалось. Рублев заказал две чашки кофе и успел допить свою почти до конца, когда Кудинов легонько толкнул его локтем в бок.

– Кутузов, – сказал он, одними глазами указывая в сторону окна.

Комбат выглянул на улицу и увидел черный приземистый «Хаммер», припарковавшийся на противоположной стороне улицы. Видеть эту стальную жабу в центре города было немного дико. Он смотрелся бы уместнее где-нибудь в пустыне или в выжженной солнцем горной долине. Правда, там «Хаммеры» не были такими блестящими и черными, их камуфляжная раскраска скрывалась под толстым слоем серой дорожной пыли, а борта были исчерчены ветками и зачастую исклеваны пулями.

– Крутой у тебя приятель, – сказал Рублев Кудинову, вставая из-за столика.

– Что мне делать? – спросил Кудинов, тоже поднимаясь и глядя на Рублева тоскливыми глазами.

– Погуляй по городу, а потом отправляйся домой на двенадцатичасовом дизеле, – посоветовал Рублев. – И не вздумай трогать доктора. Он сам помрет, от страха.

Кудинов снова тоскливо улыбнулся, глядя в сторону.

– И вот что, Павел, – сказал ему напоследок Борис Иванович. – Учти: если попробуешь выкинуть какой-нибудь фокус, кому-нибудь позвонить, о чем-нибудь предупредить… не советую. Разговор у нас с тобой тогда получится совсем другой. Короткий будет разговор.

Не дожидаясь ответа, он вышел из кафе.

Законопослушно дойдя до перекрестка, Комбат перешел улицу на зеленый сигнал светофора и неторопливо двинулся в противоположном направлении, с каждым шагом приближаясь к застывшему у поребрика «Хаммеру». Вид этого мощного американского вездехода пробудил в нем воспоминания, и он невольно оглянулся, чтобы проверить, идут ли за ним солдаты. Никаких солдат, конечно, позади не оказалось, но то, что его целью был «Хаммер», а не какая-нибудь «Волга», было все-таки хорошо: вид вездехода помимо сознания ассоциировался у Бориса Ивановича с противником, не давая расслабиться.

Лобовое стекло вездехода сильно отсвечивало, и Борис Рублев никак не мог разобрать, сколько человек сидит в салоне. Он мог бы поклясться, что там вообще никого нет, если бы не видел своими глазами, как машина подъехала сюда минуту назад.

Поравнявшись с пассажирской дверцей «Хаммера», украшенной безобразной вмятиной, Комбат разглядел, что водитель в машине один. Это был грузный человек лет тридцати пяти с черной повязкой на правом глазу. Решительно свернув к краю тротуара, Рублев постучал в отозвавшуюся глухим жестяным звуком дверцу согнутым указательным пальцем. Водитель лениво повернул к нему голову, и Рублев изобразил на лице извиняющуюся улыбку, совершенно не вязавшуюся с его ростом и шириной плеч. Кутузов перегнулся через пассажирское сиденье и немного приоткрыл дверцу.

– Тебе чего, мужик? – неприветливо спросил он.

Борис Иванович с первого взгляда оценил его и решил, что цена невелика. Это был просто очередной хозяин жизни, привыкший помыкать слабыми и лизать зад сильным до зеркального блеска.

– Простите, – сказал он, – это у вас правда «Хаммер»?

– «Хаммер», «Хаммер», – буркнул Кутузов. – Не «УАЗ» же, елы-палы.

– Не может быть, – сказал Рублев, открывая дверцу пошире и засовывая голову в кабину. – Наверное, все-таки подделка. «Хаммеры» ведь ужасно дорогие, да и найти их не так-то просто.

– Эй, эй, мужик, ты куда лезешь? – возмущенно воскликнул Кутузов, видя, что надоедливый прохожий уже до половины забрался в салон его автомобиля. – А ну, вали отсюда, пока я тебе рыло на спину не завернул!

Рублев, которому Кутузов надоел в тот самый момент, как он его увидел, коротким ударом заставил его замолчать и схватиться за разбитый нос. Из единственного глаза Кутузова скатилась одинокая непроизвольная слеза. Пока бандит пытался осмыслить происшедшее, Рублев уже уселся на сиденье рядом с ним и с лязгом захлопнул дверцу, едва не оторвав ручку.

– Ты чего делаешь, козел? – невнятно спросил Кутузов сквозь прижатую к носу ладонь, глядя на Рублева бешеным глазом. – Жить надоело?

– Говори, говори, – благодушно разрешил Борис Иванович, поудобнее размещаясь на сиденье лицом к Кутузову. – Это хорошо, что ты не глухонемой. Разговор у нас будет долгий.

Единственный глаз Кутузова испуганно расширился. Стоя на тротуаре, Рублев казался обыкновенным, скромно одетым обывателем, хотя и очень высоким. Теперь, в тесноватой кабине автомобиля, которую он почти целиком заполнил своим телом, он выглядел ненормально огромным, как сказочный великан, и почти таким же свирепым. Кроме того, Кутузов вдруг с предельной ясностью понял, кто это: Кудинов наверняка раскололся и звонил скорее всего под диктовку этого вот громилы. Одноглазый бандит рывком распахнул дверцу и попытался выскочить из машины, но рука Комбата сгребла его за воротник и втянула обратно так резко, что дверца, которую он не успел выпустить, с лязгом захлопнулась за ним.

– Ты куда собрался? – спросил его Комбат, не очень больно, но весьма обидно наподдав по шее.

Кутузов зарычал и выхватил из-под приборной доски укрепленный в тайнике с помощью клейкой ленты пистолет. Комбат отобрал у него пистолет и несильно ударил по зубам.

– Ты же подохнешь, сука, – прохрипел Кутузов, на губах которого вздувались и лопались кровавые пузыри. – Ты хоть знаешь, на кого наезжаешь, животное?

– Да какая мне разница, – пожал плечами Рублев, пряча пистолет в карман. – Или мы с тобой расстанемся друзьями, или я тебя просто раздавлю, как мокрицу. В любом случае ты про меня никому ничего не расскажешь.

– Убью паскуду! – зарычал Кутузов и попытался протаранить живот Комбата головой.

Голова его моментально оказалась у Рублева под мышкой, и рука, кольцом охватывавшая его шею, сжалась так, что, казалось, еще немного, и голова отскочит в сторону с хлопком, как вылетевшая из бутылочного горлышка пробка.

– Пус-ти, коз-зел, – с трудом выдавил из себя Кутузов.

Рука на его шее сжалась еще сильнее, и ему показалось, что он услышал, как похрустывают, смещаясь, шейные позвонки и кости черепа. Давление внутри головы поднялось до критической отметки, и единственный уцелевший глаз Кутузова опасно выпучился, грозя просто выскочить из глазницы. Он где-то слышал, что такое иногда случается, если сильно ударить человека по голове, но никогда в это не верил. Теперь он был готов поверить во что угодно, даже в то, что его, хозяина жизни, человека, перед которым трепетали многие из тех, кто в свою очередь считал себя не последними людьми, могли вот так запросто, среди бела дня задушить голыми руками в его собственной машине.

Круг его представлений о том, что может с ним произойти, расширился еще больше, когда губ его коснулся холодный, пахнущий оружейным маслом ствол его собственного пистолета. Ствол шевельнулся, раздвигая разбитые губы. Кутузов понял, что сейчас произойдет, и инстинктивно стиснул зубы.

– Как хочешь, – сказал Комбат и коротким тычком вогнал ствол пистолета в рот своему пленнику вместе с осколками хрустнувших зубов.

Кутузов коротко заорал. Настоящего крика не получилось. Толстый цилиндр пистолетного ствола глушил рвущийся наружу вопль, превращая его в задушенное мычание, какое издает больной, отвечая на вопрос дантиста в то время, как врач ковыряется у него во рту. На ум ему немедленно пришла еще одна аналогия: похоже мычали Хряковы шкуры, обсасывая клиента, как леденец на палочке…

Его мысли прервал щелчок взводимого курка. Кутузов забился, молотя руками и ногами куда попало и не переставая нечленораздельно мычать. Один из сломанных зубов на вдохе попал ему в дыхательное горло, и он закашлялся, содрогаясь так, что чуть не проглотил пистолет. Черная повязка свалилась на пол кабины, обнажив пустую глазницу, прикрытую изуродованным веком. Глазницу пересекал старый ножевой шрам. Кутузов потерял правый глаз еще на заре туманной юности во время тривиальной драки «двор на двор». Именно тогда к нему и пристала его кличка.

В эти короткие мгновения он не вспоминал детство и юность. У него были все основания предполагать, что через секунду-другую его мозги украсят собой потолок его «Хаммера», если, конечно, у напавшего на него психа не было других намерений, и в этой ситуации вспоминать, как ты в десятилетнем возрасте обмочился среди бела дня, обожравшись мороженым, опившись лимонадом и не успев добежать до туалета, было бы смешно. Как только щелкнул курок, Кутузов все взвесил, сделал выбор и решил отвечать на все вопросы с предельной откровенностью. Сейчас он мечтал лишь об одном – чтобы эти вопросы были ему заданы.

Комбат отлично понимал, с кем имеет дело. Этот одноглазый был опаснее ядовитой змеи и, получив время на раздумья, мог принять не то решение. Поэтому он не стал задавать вопросов, а лишь усилил нажим на шею Кутузова и, поглубже пропихнув пистолет тому в глотку, прорычал:

– Ты убил моего друга, сука! Французов! Его звали Юрий Французов! Знай, за что подыхаешь, козел!

Кутузов судорожно задергался, мыча изо всех сил. Сам того не замечая, он обмочился, по щекам текли слезы, смешиваясь с кровью. Он хотел говорить, он мечтал говорить, но ужаснее всего было то, что говорить он был не в состоянии – ему мешал пистолет.

– Что? – спросил его мучитель, и пистолет убрался, но не до конца – испачканный слюной и кровью ствол теперь уперся в верхнюю губу Кутузова, прямо под носом. Кутузов попытался что-то сказать, но вместо этого его вдруг вырвало. Рвота имела отвратительный привкус машинного масла – привкус смерти.

– Ах ты, мразь, – брезгливо скривился Комбат, глядя на свои испорченные брюки. – Я тебя за это пришью, ты понял?

– Не надо, – с трудом двигая разбитыми губами, шепеляво произнес Кутузов. Теперь он понимал, каково было убитому по его приказу Прудникову, когда Французов взял его в оборот. У того тоже была разбита физиономия и выбиты зубы, если верить тому, что рассказали Кутузову его люди. Даже заложивший его Кудинов вызывал теперь у него если не сочувствие, то полное понимание: трудно не расколоться, когда тебя допрашивают вот так… – Не убивай, не надо. Я скажу…

– Что ты можешь сказать, мешок с дерьмом? – спросил Рублев, и пистолет сильнее вдавился в верхнюю губу Кутузова, заставив того по-бабьи вскрикнуть от боли. – Раньше надо было говорить, и не здесь, а в милиции. На кой хрен мне твои разговоры?

– Ты не знаешь, – бормотал Кутузов испачканными губами. Голова его была жестко зафиксирована в одном положении, и все, что он мог видеть, – это лужу собственной блевотины, медленно впитывающуюся в колени Комбата, да руку, сжимавшую пистолет. – Французов… Он жив. Жив, жив, не убивай!

– Сейчас ты отвезешь меня к нему, – сказал Комбат. – Я посмотрю, правду ли ты говоришь, и тогда решу, что с тобой делать.

– Это нельзя, – торопливо зашепелявил Кутузов, – нельзя! Там охрана с автоматами, оттуда живым не уйдешь.

– Да ты, похоже, решил рассказывать мне сказки, – сказал Рублев. – Это, брат, не ко мне. Молиться будешь или сойдет и так?

– Подожди! – задушенно взвизгнул у него под мышкой Кутузов. – Не веришь, да? У меня на даче его жена. Поехали, я тебе ее покажу… Я отпущу…

– Можно подумать, тебя кто-то будет спрашивать, отпустишь ты ее или нет, – проворчал Комбат, убирая пистолет и отпуская шею Кутузова. – Поехали. Только утрись сначала, а то всех гаишников распугаешь.

Кутузов выпрямился, как-то неестественно держа затекшую шею, и, продолжая рефлекторно всхлипывать, как обиженный ребенок, размазал кровь и слезы по физиономии рукавом рубашки. Комбат повернул к нему зеркало заднего вида, после чего занялся собственным туалетом: найдя в бардачке какие-то дорожные карты, скомкал их и, брезгливо сморщившись, обтер испачканные брюки. Зашвырнув ком грязной бумаги на заднее сиденье, он повернулся к Кутузову.

– Ну, ты готов?

Кутузов был готов. Лицо у него, конечно, так и осталось разбитым, но кровь с него исчезла, и даже повязка заняла свое место на правом глазу.

– И как только тебе разрешают с одним глазом машину водить? – изумился Борис Рублев.

Кутузов в ответ только криво пожал плечами. Руки у него заметно тряслись.

– Не задави кого-нибудь, дурак, – брезгливо сказал Рублев. – Убью сразу, даже если это будет собака.

Кутузов торопливо кивнул, завел двигатель и тронул машину с места.

В салоне жутко воняло, и Борис Рублев опустил стекло, заставив Кутузова сделать то же самое. Теплый сквозняк ерошил волосы, заставляя щуриться. Некоторое время Комбат волновался, сможет ли одноглазый бандит в такой обстановке вести машину, но вскоре успокоился. Словно подслушав его мысли, Кутузов нацепил на нос солнцезащитные очки.

Рублев не торопился приступать к расспросам, справедливо полагая, что время на это у него еще будет. Кроме того, он боялся, что Кутузов может вдруг заупрямиться, и тогда его опять придется бить, а делать это на ходу было опасно. Помимо всего прочего, Борис Иванович просто устал. Он не спал две ночи подряд, и, хотя в прежние времена такие усилия были для него в порядке вещей, теперь организм настоятельно просил хотя бы кратковременного покоя.

«А как там Серега? – подумал он вдруг. – Обиделся, наверное. Ну ничего. Он парень умный, поймет, что к чему. Экскурсия экскурсией, а друзей в беде бросать нельзя. Не знаю, как у кого, а у нас в десанте порядок такой.»

Черный «Хаммер» миновал пост ГАИ на выезде из города и пулей понесся по шоссе. Рублев отметил, что Кутузов ведет машину с самоубийственной скоростью, и немного удивился: вроде бы торопиться его попутчику было некуда. Неужели он настолько испугался, что старался поскорее избавиться от Рублева любой ценой? «Вот именно, – подумал Борис Иванович, – любой. Уж не задумал ли он чего, хрен одноглазый? Такие просто так не сдаются, у них всегда имеется что-нибудь в запасе на крайний случай. Подлость какая-нибудь. Только какая?» Вскоре вокруг шоссе стеной встал сосновый лес. Притормозив, Кутузов осторожно свернул на аккуратно заасфальтированный, без колдобин, проселок. Через некоторое время справа от дороги потянулся потемневший от времени дощатый забор, казавшийся бесконечным. За забором росли те же сосны и ели, между которыми смутно темнела кое-где поросшая пятнами ярко-зеленого мха огромная шиферная крыша.

– Это что? – спросил Рублев у Кутузова, перекрикивая врывавшийся в салон через открытые окна шум мощного двигателя.

– Номенклатурные дачи, – ответил Кутузов.

– Кучеряво живешь, – позавидовал Комбат.

Вскоре проселок свернул под прямым углом, и справа в просветах между деревьями показалась свинцово-серая гладь залива. Иногда ее заслоняли обветшалые громады стоявших на большом расстоянии друг от друга дач. Под широкими шинами «Хаммера» то и дело с пистолетным треском ломались упавшие на дорогу ветки. Один раз дорогу перебежала белка.

– Хорошее место, – сказал Рублев. – Вот только погода не ахти, будто не май, а ноябрь.

Кутузов неопределенно хмыкнул. Погода сейчас волновала его в последнюю очередь. Гораздо сильнее он был в данный момент озабочен спасением собственной шкуры.

– Что?! – рыкнул Рублев, услышав его хмыканье, и резко подался к нему.

Машина опасно вильнула, едва не врезавшись в стоявшую у обочины ель.

– Погода что надо, – невпопад ответил Кутузов. Голос у него предательски дрожал.

– То-то же, – сказал Рублев. – Не мычи, когда разговариваешь со мной, я этого не люблю. Военная косточка, знаешь ли.

Приведя таким образом Кутузова в подобающее состояние, он удовлетворенно откинулся на спинку сиденья. Подобные сцены вовсе не доставляли ему удовольствия. Комбат ненавидел любую власть, основанную на страхе и превосходстве в грубой физической силе, но Кутузова следовало держать именно в страхе, как дикого зверя, тем более что лучшего обхождения он просто не заслуживал.

Вскоре «Хаммер» свернул на подъездную дорожку и остановился перед высокими воротами в глухом деревянном заборе. Кутузов посигналил. В левой створке ворот открылось окошечко, из которого выглянула физиономия охранника, и через несколько секунд створки ворот стали расходиться с ржавым скрипом.

– Петли надо смазывать, хозяин, – сказал Рублев. – И знаешь что, давай без дураков.

Кутузов снова криво передернул плечами (Комбат заметил при этом, что голова у него по-прежнему не желает держаться прямо) и загнал машину во двор.

Позади с лязгом захлопнулись ворота.

Двор был даже более обширным, чем показалось Комбату снаружи. В нем, как и везде здесь, росли сосны и ели, между которыми плавно изгибались бетонированные дорожки. Видно было, что бетон на них уложен совсем недавно. «Осталось только кафелем выложить,» – подумал Рублев.

Подъездная дорога вела к прятавшемуся в тени огромной, развесистой ели двухместному гаражу. В отличие от пешеходных дорожек, она была прямой, как короткая стрела, и широкой – видимо, для того, чтобы с нее трудно было съехать даже по пьяной лавочке.

Левее гаража возвышался дом – старый, огромный, с резной верандой и витыми столбиками, поддерживавшими балкон на втором этаже. Прямо перед крыльцом росла еще одна громадная ель.

– Мрачновато у тебя здесь, – сказал Борис Рублев. – Березы бы посадил, что ли… Ну, выходи, чего расселся?

Кутузов повернул ручку, открывая дверь. В это время на крыльцо вышли двое охранников. Одеты они были по-домашнему: в спортивные широкие шаровары, незашнурованные кроссовки и майки с коротким рукавом, но в руках каждый держал по автомату.

– Кучеряво живешь, – повторил Комбат, нащупывая в кармане рукоять пистолета. – Прямо как президент.

Кутузов распахнул дверцу и вдруг метнулся наружу с истошным воплем:

– Стреляйте! Убейте эту суку!

Комбат действовал рефлекторно, не успев даже сообразить, что к чему. Любому человеку, чья жизнь по роду его деятельности часто подвергается смертельному риску, известно, что рефлексы срабатывают намного быстрее сознания. Рефлекс способен опередить летящую пулю, сознание – никогда. И потому Комбат выстрелил раньше, чем успел разобрать слова, срывавшиеся с разбитых губ Кутузова. Кутузов был самой удобной мишенью, и первая пуля досталась ему, с хрустом ударив его в ямку у основания черепа и швырнув лицом вниз на ковер рыжей прошлогодней хвои, устилавший двор.

В следующее мгновение Комбат уже боком вывалился из машины с другой стороны и, держа пистолет обеими руками, нажал на курок. Один из охранников, так и не успев не то что открыть огонь, но даже разобраться в обстановке, выпустил автомат из ослабевших рук и кувыркнулся через перила крыльца, потеряв один кроссовок.

Второй охранник соображал немного быстрее, и выпущенная им очередь вдребезги разбила лобовое стекло «Хаммера». Он только начинал перемещать ствол автомата вслед за ускользнувшей из-под огня целью, когда пистолет выстрелил в третий раз. Звук по сравнению с автоматной очередью получился негромким, словно ветка хрустнула, но охранник вдруг широко взмахнул руками, как будто собираясь взлететь в серое насморочное небо, и лицом вниз упал на ступеньки крыльца. Автомат прогрохотал по ступенькам и с лязгом ударился о бетон дорожки.

Комбат начал подниматься с земли, когда раздавшийся позади него шорох заставил его обернуться. Он успел убрать голову, и потому просвистевший в воздухе толстый металлический прут ударил его не по голове, а по плечу. Удар был страшным, и, придись он в ключицу, перелом был бы неминуем. Пистолет выпал на землю из разом онемевшей руки, и Рублев, так и не успев до конца подняться, снова тяжело рухнул на колени. Охранник у ворот, про которого Борис Иванович начисто забыл, не теряя времени, нанес ему удар ногой в лицо.

Ошеломленный внезапностью нападения, Комбат не успел блокировать его, и удар, сам по себе довольно слабый и совершенно никудышный, с точки зрения специалиста, опрокинул его на землю.

Охранник занес прут для второго удара. «Какой, на хрен, прут, – ни к селу ни к городу подумал Рублев, глядя, как возносится в небо тяжелая железяка, чтобы, опустившись, размозжить ему голову. – Это самый настоящий лом, а против лома нет приема, окромя, как известно, другого лома.»

Не поднимая головы, он сделал резкую точную подсечку. Охранник взмахнул руками, теряя равновесие и свой лом, и тяжело упал на спину. Комбат услышал характерный звук, с которым воздух вырвался из его легких, и понял, что бандита никто не учил падать. Он вскочил на ноги и вырубил охранника коротким тычком под челюсть.

«Вот дерьмо, – думал Борис Иванович, поспешно подбирая пистолет и настороженно озираясь по сторонам. – Старое, вонючее, самонадеянное дерьмо. Как можно было забыть про охранника? А если бы у него оказался автомат? Ерунда, – решил он. – Будь у него автомат, он бы просто промазал, вот и все.»

Это было что-то вроде заклинания. Комбат, конечно, не верил в свое бессмертие, более того – вовсе его не хотел, но всякий раз, когда смерть проходила на волосок от него, убеждал себя, что иначе и быть не могло. Это помогало идти в следующий бой без нервной дрожи, а раз так, то рациональность такого утверждения его не слишком волновала.

Дом был тих и производил впечатление совершенно пустого. «А что, если никакой Ирины Французовой здесь нет и никогда не было? – вдруг подумалось ему. – Может быть, Кутузов попросту попытался заманить меня в ловушку, чтобы на лоне природы без помех посмотреть, что у меня внутри? Эх, зря я его замочил. Легко умер, сволочь, и, главное, так ничего мне и не сказал.» Осторожно ступая по усыпанному хвоей бетону, Рублев двинулся к дому, держа пистолет наготове и пытаясь охватить настороженным взглядом сразу весь фасад. Следовало торопиться: стрельба в районе номенклатурных дач вряд ли осталась незамеченной. Наверху вдруг раздался протяжный сырой скрип, стукнула, открывшись, створка окна. Комбат по-кошачьи стремительно и мягко метнулся за ствол ближайшего дерева и осторожно выглянул из-за него, готовый немедленно всадить пулю в любую фигуру, которая возникнет в открытом окне.

Но вместо этого раздался голос – женский, дрожащий и, несомненно, знакомый.

– Борис… Борис Иванович, это правда вы? – спросила Ирина Французова. – Не стреляйте!

Глава 17

Андрей Рублев заварил чай так, как любил Борис, – прямо в чашке, насыпав в нее две чайные ложки заварки и накрыв сверху блюдцем. То, что получилось в результате этих манипуляций, по цвету напоминало кофейную гущу, а крепостью могло сравниться с жидкостью для снятия лака. Заглянув в чашку, Андрей легонько содрогнулся и, прежде чем передать чашку брату, спросил:

– Слушай, как ты можешь это пить? Это же не чай, а битум какой-то.

Комбат, одетый в коротковатые спортивные штаны Андрея и неизменный тельник с голубыми полосками, ухмыльнулся в усы и с удовольствием отхлебнул из чашки.

– Помнишь, что старый еврей говорил про чай? Так вот, не жалей заварки, Андрюха.

Он осоловело поморгал слипающимися глазами, тряхнул головой, еще раз с шумом хлебнул обжигающей жидкости, крякнул и сказал:

– Хорошо. Только спать все равно охота.

Наташа, жена Андрея, привела из ванной Ирину Французову. На Ирине был Наташин махровый купальный халат. Усадив Ирину на свободный табурет, Наташа засуетилась, организовывая для нее кофе. Через плечо оглянувшись на Комбата, она сказала:

– Поспать бы вам, Борис Иванович. На вас лица нет.

Борис Рублев пощупал ладонью подбородок, лоб, нос и щеки и повернулся к Андрею.

– Глянь, Андрюха. Вроде на месте.

– Что на месте? – переспросил Андрей, занятый своими мыслями.

– Да лицо же!

– А, лицо. Лицо на месте, – рассеянно ответил Андрей. – Вот что, Борис. Ты в самом деле ложись спать, а я позвоню в милицию.

– Ага, – покивал головой Комбат, – давай. Только ложиться я не буду. Терпеть не могу натягивать штаны под дулом автомата, да и заснуть все равно не успею. Ты что, не понял? Там, на даче, осталось три трупа.

– Но ты же защищался! – возразил Андрей.

– Кто защищался? – возмутился его брат. – Я нападал. А если серьезно, – со вздохом добавил он, – то у нас просто нет времени на всю эту ментовскую бодягу. Сразу начнутся протоколы, допросы, наведение тени на плетень… Некогда, Андрюха, некогда. Надо Юрку выручать, только вот не знаю как. Так что отосплюсь на том свете, если, конечно, я туда вообще когда-нибудь попаду.

– Вот балабол старый, – невольно усмехнувшись, сказал Андрей. – Ну и что ты собираешься делать?

– А черт его знает, – ответил Борис и, не удержавшись, широко зевнул. Его все время тянуло лечь и вытянуться во всю длину, завести глаза минуток этак на шестьсот… Он усмехнулся – по крайней мере, впервые за долгое время ему хотелось чего-то нормального, вполне здорового и естественного. Кровать – это не шприц, да и бороться с таким соблазном, как ни крути, легче. Так что в каком-то смысле поездка в Питер ему действительно помогла.

«А вот если меня здесь замочат, – снова зевая, подумал он, – тогда вообще наступит полная лафа. Ни забот, ни хлопот, и, главное, никакого насилия над организмом.»

– Так ты говоришь, – обратился он к Ирине, – что не помнишь, где этот подвал?

– Я просто не знаю, – сказала та, безучастно глядя в чашку кофе, и по ее голосу Комбат догадался, что она вот-вот снова заплачет. – Они завязали мне глаза, когда везли туда, и на обратном пути тоже. Я не знаю даже, в Питере ли это.

– Опиши мне еще раз, как выглядит главный, – попросил он.

– Горохов? – переспросила Ирина.

– Кто?!

Комбат выкрикнул свой вопрос так громко, что Ирина вздрогнула, а Наташа, наливавшая мужу кофе, уронила джезву прямо на чашку, вдребезги разбив ее и залив горячим кофе весь стол.

– Ты что, знаешь его фамилию?! – подавшись вперед, спросил Рублев. Глаза его страшно вращались, а усы встопорщились, как у разъяренного кота.

Ирина отпрянула, не понимая, что произошло, а Андрей немного растерянно двинулся к брату, прикидывая, что если Борис действительно сошел с ума, то справиться с ним будет трудновато. Все утро просидевший в углу кухни Сергей Никитин, зачарованно следивший за развитием событий, удивленно открыл рот. Он повидал многое, но такого крика слышать ему прежде не доводилось.

– Как, – растерянно произнесла Ирина, – я вам разве не сказала? Не может быть. Господи, я совсем с ума сошла. Наверное, я столько об этом думала, что это стало казаться… ну, очевидным, что ли.

– Да говори же ты, – промычал Комбат сквозь зубы с таким выражением, словно его донимал флюс. – Не тяни кота за хвост.

– Горохов, – повторила Ирина. – Я его узнала почти сразу. Его дети учатся в нашей школе, в пятом «Г», кажется. Мальчики-близнецы. Знаете, они дебилы. Самые настоящие.

– В нормальной школе? – поразилась Наташа. – Разве такое бывает?

– Сейчас и не такое бывает, – мрачно заверил ее Андрей. – Не перебивай.

– Он приезжал в школу несколько раз. Однажды подарил школе телевизор – большой такой, знаете…

– Спонсор, – сказал Борис Иванович. – Благотворитель хренов. Тебя он в школе видел?

– Видел, наверное, но мимоходом. Думаю, если бы он меня запомнил, то убил бы сразу.

– Хорошо, если так, – с сомнением сказал Комбат. – Только я так понимаю, что живыми он ни тебя, ни Юрку выпускать не собирался. Не пойму только, зачем вы ему понадобились. Они ничего не говорили? Горохов твой ничего не говорил?

Ирина отрицательно покачала головой.

– Нет. Когда появился Горохов, меня почти сразу увели. Она наконец расплакалась, сердито утирая слезы тыльной стороной ладони. – Ненавижу реветь, – сказала она. – И ничего не могу поделать. Надо в милицию, Борис Иванович. У них там автоматы, их много…

– Перестань, – сказал Комбат. – У тех, на даче, тоже были автоматы. Жаль вот только, что того, с ломом, я в живых оставил. Боюсь, этот мой гуманизм мне боком вылезет.

Андрея слегка передернуло, как обычно, когда Борис начинал говорить подобные вещи. Он, конечно, знал, что его брат – не бухгалтер и не сельский учитель, но знать – это одно, а наблюдать эту боевую машину в действии – совсем, совсем другое…

– Да брось ты, – сказал он. – Ну что он может сделать? Там ведь остались автоматы, гильзы… Он сейчас в кутузке и выйдет оттуда не скоро.

– Зря ты думаешь, что, сидя в кутузке, он не сможет передать весточку кому следует, – сказал Борис. – Если верить попам, весточку можно переслать даже с того света. Пистолет у тебя есть?

– Господи, зачем? – обеими руками отмахнулся Андрей. – У меня никогда и в мыслях не было готовиться к третьей мировой.

– Возьмешь мой, – безапелляционно сказал Комбат. – Точнее, не мой, а Кутузова. Там всего пять патронов, но большего сожалению, предложить не могу.

– Да зачем он мне? – возразил Андрей. Здесь, в уютной, прекрасно обставленной кухне, за чашкой кофе, мысль о том, что ему может пригодиться пистолет, казалась абсурдной.

– Стрелять, – жестко сказал Комбат. Он одним глотком допил остывший чай и поставил чашку на стол, с которого Наташа уже вытерла разлитый кофе. – Надеюсь, ты еще не забыл, как это делается.

– Не забыл, – сказал Андрей. – По телевизору регулярно показывают, так что захочешь – не забудешь. Ты собираешься взять меня с собой?

– Еще чего не хватало, – усмехнулся Комбат. – Ты останешься здесь. У тебя на руках две женщины и мальчишка, так что, сам понимаешь… Не думаю, конечно, что они вас и в самом деле отыщут. Технически это вполне возможно, но на это требуется время, а времени я им постараюсь не дать. Кстати, о мальчишке. Подай-ка мне телефон.

Андрей вышел в прихожую и принес трубку радиотелефона. Комбат набрал восьмерку, дождался гудка и быстро, по памяти, настучал пальцем код Москвы и номер домашнего телефона Андрея Подберезского.

Подберезский, к счастью, оказался дома и сразу снял трубку.

– А, комбат! – обрадовался он, узнав голос своего бывшего командира. – Ну, как вам отдыхается?

– По высшему разряду, – ответил Рублев, невольно улыбаясь. – Главное, весело. Новые места, встречи с интересными людьми… Ты там сильно занят?

– А что, – весело поинтересовался Подберезский, – вы втроем не справляетесь с зеленым змием?

– Змий, Андрюха, такая скользкая сволочь, что его никак не ухватишь, – сообщил Рублев. – Тут такое дело… В общем, мне, похоже, придется тут ненадолго задержаться, а Сереге в школу послезавтра… Ты не мог бы за ним подъехать?

Сергей вскочил с табуретки и открыл рот, явно собираясь возразить, но Борис Рублев резко выставил перед собой ладонь, и он сел на место, так ничего и не сказав. Плечи его обвисли.

– Подъехать? – переспросил Андрей. – Да запросто, командир, какие вопросы! Только… это…

– Что? – спросил Рублев. – Если занят, так и скажи. Что ты мнешься, как витязь не распутье?

– Да не занят я, – с досадой ответил Подберезский. – Только я же вас не первый год знаю. Что у вас там случилось? И не надо рассказывать мне про богиню с ногами от ушей, которая не может с вами расстаться, пока у вас не кончились деньги. Все равно не поверю.

– Чему не поверишь? – обиделся Комбат. – Что я для этого дела еще пригоден?

– Вы еще поплачьте, – съязвил Андрей. – Насчет этого дела, насколько мне известно, вы еще за пятерых можете поработать. Просто, если бы дело было в бабе, вы бы мне не звонили, а придумали бы что-нибудь сами. Я же не мальчик, так что не надо меня за нос водить.

– Ладно, ладно, – проворчал Комбат. – Что не мальчик, это точно. Тут такая история, Андрюха… В общем, Французов куда-то подевался. Пропал начисто. Надо разобраться, а тут у меня Серега…

– Ротный? – удивленно переспросил Подберезский. – Как это – пропал?

– Ну, не сам пропал. Скорее уж, его пропали, – поправился Рублев. – Я тут напал на след, так что, думаю, скоро он у меня отыщется. Только ты там ничего себе не выдумывай. Твое дело – забрать отсюда пацана, и больше никакой самодеятельности, понял?

– Понял, – недовольно проворчал Подберезский. – А крику-то было: да я, да ты, да какой я тебе командир, да мы с тобой друзья до гроба… А тут – равняйсь, смирно, вольно, разойдись, и весь разговор…

– Нет уж, ты меня извини, – строго сказал Комбат. – Это мы за бутылкой с тобой приятели, а в бою – извини-подвинься…

– Ладно, ладно, – все так же ворчливо сказал Подберезский, – напьемся – разберемся… Вы у брата?

– Да, у Андрея, у тезки твоего. Адрес-то помнишь?

– У меня записан.

– Вот и отлично. Значит, я на тебя рассчитываю. Когда тебя ждать?

– Да прямо сейчас и выеду. Машину вот только заправлю, тир запру и двинусь. Думаю, к ночи буду у вас.

– Ну счастливо.

Комбат нажал на кнопку отбоя и положил замолчавшую трубку на стол.

– Ну вот, – сказал он и опять широко зевнул, прикрыв рот ладонью, – это дело у нас, можно сказать, улажено. А ты, – повернулся он к Сергею, – не вздумай отколоть какой-нибудь номер. Пойми, – добавил он, заметив, как набычился мальчишка, – это не игра. Проку от тебя в этом деле не будет никакого, а хлопот потом не оберешься. Вот представь, что будет, если ты угодишь в лапы к этой компании? Ты, брат, этим меня капитально подставишь.

Сергей вздохнул и обреченно повесил голову. Откровенно говоря, на уме у него было именно то, что у Бориса Ивановича Рублева называлось «отколоть номер». Он уже представлял, как врывается в бандитское логово, держа в каждой руке по дымящемуся пистолету, и в последний миг спасает попавшего в коварно расставленную бандитами ловушку Рублева, серией метких выстрелов ликвидировав нависшую над ним смертельную угрозу. Слова Комбата отрезвили его. В конце концов, с бандитами он был знаком не понаслышке, и не мог не понимать, что справиться с ними может разве что в мечтах. Кроме того, он прекрасно помнил, что однажды Борис Иванович чуть было не погиб именно из-за него, и пережить подобное еще раз Сергею совершенно не хотелось.

– Хорошо, – сказал он, – я не буду откалывать номера.

– Обещаешь? – спросил Комбат.

– Обещаю.

– Ну вот и ладно.

– Что ты все-таки намерен делать? – снова спросил Андрей, с беспокойством глядя на брата.

– Сейчас я намерен отправить тебя в магазин, чтобы ты купил мне какие-нибудь штаны, а то твои коротковаты, – ответил тот. – А потом принаряжусь и попробую добиться любви от этого вашего дарителя телевизоров Горохова. Подержу его немного за задницу. Глядишь, ему понравится, и он выгонит Юрку к чертовой матери из своего гнездышка, чтобы не мешал нашей взаимной любви.

– Голубой, голубой, не хотим играть с тобой, – печально пошутил Андрей и поднялся из-за стола. – Пойду покупать штаны, а то в этих ты на роль героя-любовника точно не тянешь.

– Ирина, – сказал Борис, – ответь-ка мне на вопрос. В классных журналах, насколько я помню, обычно записывают адреса учеников. Или мне это кажется из-за старческого маразма?

– Записывают, – сказала Ирина. – Надо же, как вы быстро сообразили! А я об этом даже не подумала. Но школа-то закрыта, – поникла она, – и откроется только послезавтра.

– Ну да? – весело изумился Рублев. – Значит, придется ограбить храм науки. Совершить, так сказать, кражу со взломом в гнезде юных дарований. Оно, пожалуй, и к лучшему, что самих дарований там сейчас нет. Честно говоря, я их боюсь больше, чем бандитов.

* * *

Борис Иванович Рублев оставил машину в квартале от школы, чтобы не привлекать к своей персоне излишнего внимания, и немного прогулялся пешком.

Школа стояла на тихой боковой улочке, застроенной в основном пятиэтажными хрущевками, почти целиком заслоненными вымахавшими из когда-то посаженных жильцами прутиков тополями и липами. Тополя уже начали ветшать от старости, и Комбат с легкой грустью подумал, что довольно скоро их срежут под корень: древесина у тополя хрупкая и часто ломается под собственным весом. Зато, насколько было известно Борису Ивановичу, тополь до сих пор оставался непревзойденным рекордсменом по скорости роста и количеству вырабатываемого кислорода. Само школьное здание было, как обычно, трехэтажным, но казалось приземистым из-за занимаемой им немалой площади. Ее окружал низкий, по колено, узорчатый заборчик, собранный из литых чугунных секций. За забором росли уже начавшие зеленеть плакучие ивы. Ни под ивами, ни на спортплощадке, ни вокруг здания никого не было, и Рублев в очередной раз поразился тому, какой заброшенный, нежилой вид имеют все школы в выходной день. Словно никто здесь и слыхом не слыхал о том, что на свете бывают дети, с громоподобным топотом носящиеся по гулким коридорам и оглашающие их сумасшедшими воплями, давая выход накопленной за сорок пять минут пытки неподвижностью энергии.

Он осмотрелся, ища глазами сторожа, не нашел и решил, что тот наверняка дремлет где-нибудь внутри. Его восхищала распространенная среди сторожей способность спать двадцать четыре часа в сутки с короткими перерывами на прием пищи и посещение туалета. В этом, по мнению Рублева, сторожа были сродни котам.

С самым праздношатающимся видом Борис Иванович обошел школу кругом и наконец нашел то, что искал, а именно до половины замазанное белой краской окно в торце здания. Свои школьные годы он помнил смутно, но одно знал наверняка: если в школе есть случайно оставленное незапертым окно, то оно непременно находится в мужском туалете и скорее всего на первом этаже, – это все-таки была школа, а не училище воздушно-десантных войск, и вряд ли кто-нибудь из юных дарований убегал с уроков через окна второго или третьего этажа.

Привстав на цыпочки, он легонько толкнул раму и улыбнулся. Как он и ожидал, окно было не заперто. Все складывалось настолько удачно, что Комбат даже поплевал через левое плечо: мало того что он нашел открытое окно, так оно еще и было скрыто от посторонних глаз развесистой кроной ивы, ветви которой скребли по стене и по забеленному изнутри стеклу. Осторожно, стараясь не стучать, он надавил на раму, и окно гостеприимно распахнулось.

Подпрыгнув, Рублев уцепился пальцами за раму и легко подтянул свое крупное тело к подоконнику. Через секунду он уже мягко спрыгнул на сухой кафельный пол, посреди которого растеклась большая прозрачная лужа: один из унитазов подтекал. Комбат аккуратно закрыл за собой окно. Он даже хотел запереть его, но, как и следовало ожидать, на нем не было шпингалета, сорванного, как видно, все теми же свободолюбивыми юными дарованиями. Комбат поправил за поясом короткую монтировку, прихваченную из машины в качестве универсальной отмычки (слесарем он был весьма относительным, а уж взломщиком и подавно), и, осторожно приоткрыв дверь, выскользнул в коридор.

Дойдя до лестницы, он выглянул в вестибюль и увидел сторожа. Сторож сидел к нему спиной и, разумеется, спал, свесив голову на грудь. Комбат пожал плечами и, шагая через две ступеньки, поднялся на второй этаж. Следуя подробным указаниям Ирины, он без труда отыскал учительскую. Дверь, конечно же, была заперта. Тяжело вздохнув, Рублев вытащил из-за пояса монтировку и вогнал ее расплющенный конец в щель между дверью и косяком. Раздался скрежет, и плохо закрепленная дверная коробка легко отошла в сторону, освободив язычок замка. Комбат открыл дверь и некоторое время стоял, прислушиваясь: в школе стояла мертвая тишина, в которой скрежет отжимаемой коробки наверняка был слышен очень далеко. Сторож не подавал признаков жизни.

– Обожаю народное образование, – тихо сказал Рублев, входя в учительскую.

Стойка с журналами располагалась слева от входной двери и была снабжена полированными дверцами, запиравшимися на простенький замочек из тех, какими оснащают дверцы платяных шкафов. Комбат подергал ручку, посмотрел на монтировку в своей руке и отложил ее в сторону. Крепко ухватившись пальцами за круглую головку ручки, он сильно потянул ее на себя, уверенный, что ручка вот-вот с треском оторвется, и тогда шкаф придется ломать монтировкой.

Но ручка выдержала. Дерево пронзительно взвизгнуло, неохотно выпуская удерживавшие замок шурупы, что-то громко хрустнуло, и замок со звоном упал внутрь шкафчика. Рублев открыл дверцу и без труда отыскал классный журнал пятого «Г». Он развернул его тут же, прислонившись плечом к шкафчику, и быстро перелистал, найдя графу, в которую были занесены сведения об учащихся: дата рождения, адрес, имена и места работы родителей.

Гороховых здесь и в самом деле было двое – Виктор и Дмитрий. Комбат несколько раз перечитал адрес, накрепко его запоминая, и усмехнулся, заглянув в графу, содержавшую в себе сведения о родителях. «Папа у нас бизнесмен, а мама домохозяйка, – подумал он. – Крепкая российская семья.»

Захлопнув журнал, он поставил его на место и прикрыл дверцы шкафчика, с огорчением посмотрев на вырванный с мясом замок. Выйдя из учительской, закрыл дверь тем же способом, что и открыл, – с помощью монтировки. Дверная коробка снова завизжала, как живая, и на этот раз Борис Иванович услышал, как где-то внизу, далеко отсюда, проскрежетали по мозаичному полу вестибюля железные ножки отодвигаемого стула. Затем раздались шаркающие шаги, эхом разносившиеся в гулких пустых коридорах и рекреациях, и Рублев понял, что путь назад отрезан. Сторож, конечно, не представлял для него опасности, но он не собирался воевать с пенсионером, а на то, чтобы убедить бдительного и наверняка весьма принципиального стража не звонить в милицию, потребовалось бы слишком много времени, поскольку прихватить с собой бутылку водки Комбат не догадался.

Бесшумно ступая, он метнулся в конец коридора и вбежал в туалет. Окно здесь было заперто, и на то, чтобы сдвинуть с места похороненный под несколькими слоями масляной краски шпингалет, потребовалось немало усилий. Разбухшая рама открылась со скрипом и громким дребезжанием. Сторож наверняка был уже в коридоре второго этажа, и эти звуки должны были убедить его в том, что он находится на правильном пути. Конечно, Комбат сомневался, что страдающий от многочисленных болячек пенсионер очертя голову ринется навстречу неведомой опасности, но он знал также, что именно среди пенсионеров встречается множество принципиальных старых вояк, в которых сильно развито чувство долга. Так или иначе, рисковать и медлить не стоило, и Борис Иванович встал обеими ногами на подоконник. Для бывшего десантника высота была пустяковой. На всякий случай вынув из-за пояса монтировку, чтобы ненароком не проткнуть себе живот, он шагнул с карниза.

Полет получился совсем коротким. Пробив навылет крону росшей под окном плакучей ивы, Комбат приземлился на полусогнутые ноги. Ноги сработали как амортизаторы, погасив ускорение, и Комбат мягко упал на бок. Взглянув вверх, он увидел только шелестящий шатер нависающих ветвей, полностью скрывавший его от взгляда сверху. «Сквозняк, – мысленно сказал он сторожу. – Почему бы тебе не решить, что это просто сквозняк? Все двери закрыты, а рамой хлопнул весенний ветерок.»

Сторож, видимо, внял его увещеваниям, потому что через минуту окно с грохотом захлопнулось. Выждав на всякий случай еще немного, Комбат покинул свое укрытие, прошел вдоль стены и, свернув за угол, уже не скрываясь, направился к тому месту, где оставил машину.

Садясь за руль, он мысленно еще раз повторил адрес «бизнесмена» Горохова. «Вот было бы здорово, если бы я его забыл, – с внезапным весельем подумал он. – Пришлось бы возвращаться и начинать все сначала. Сторож, бедняга, и так теперь до самой пересменки не уснет, а тут еще такой сюрприз!»

Веселье, впрочем, было кратковременным. Комбата очень беспокоили мысли об охраннике, оставшемся на даче. Когда они с Ириной вышли на крыльцо, его уже не было возле изувеченной машины. Идя через двор, Рублев все время ждал, что вот сейчас откуда-нибудь из-за угла хлестнет прицельная очередь, но ничего подобного не произошло. Видимо, охранник, впечатленный незавидной участью своих товарищей, решил не рисковать и подался в бега. С одной стороны, это было хорошо, но в конечном итоге побег заложницы мог плохо кончиться для ее мужа. Кроме того, Комбат никак не мог взять в толк, что могло понадобиться Горохову от его бывшего подчиненного. Идея о том, что Французова похитили ради выкупа, была абсурдной. Может быть, он случайно узнал о Горохове что-нибудь интересное, и тот решил заткнуть ему рот? Но тогда почему он избрал такой странный способ? Судя по автоматчикам, охранявшим дачу Кутузова, ни сам Горохов, ни его подручные не принадлежали к числу убежденных гуманистов и ценителей человеческой жизни. Простые проблемы они решали с помощью денег, а для сложных в запасе имелись стволы и перья. Нет, это тоже отпадало. Тогда, может быть, им нужна была информация? Но какой секретной информацией мог обладать инструктор по рукопашному бою?

Сколько ни думал Борис Рублев об этом деле, мотив похищения Юрия Французова по-прежнему оставался для него тайной за семью печатями. В конце концов он плюнул и решил, что проще расспросить об этом самого Горохова. Теперь он жалел о том, что не потратил несколько лишних минут на то, чтобы поподробнее расспросить Кутузова. Тому наверняка было известно все, но эта информация, увы, уже была потеряна безвозвратно. «Надо же, – мысленно сыронизировал Рублев, – никогда не думал, что меткость стрельбы может быть чрезмерной. А вот, поди ж ты, оказывается, бывает и такое.»

Он снова широко зевнул, захлопнул дверцу машины и завел двигатель. Ему предстоял долгий день.

Глава 18

Комбат остановил машину, заглушил двигатель и некоторое время сидел откинув голову на высокий подголовник сиденья, стараясь ни о чем не думать. Ему с новой силой захотелось выкурить сигарету, хотя бы одну, и в этот момент он был очень близок к тому, чтобы сделать это, наплевав на внутренний запрет. В конце концов, у него было с кем бороться и помимо собственного организма.

– Внутренний враг – самый страшный, – вслух сказал он, открыл глаза и вылез из машины.

Сразу после полудня распогодилось, и мокрый асфальт стремительно высыхал, становясь вначале пятнистым, а затем полностью светло-серым. Зелени на деревьях и газонах стало еще больше, и Борис Иванович подумал, что весна – это все-таки очень здорово. Он с хрустом потянулся, разминая мышцы, затекшие от сидения в машине, и неторопливо направился к парадному старинного, заново отделанного дома, выглядевшего так, словно его целиком перенесли на эту тихую улицу неподалеку от центра прямиком из какой-нибудь Италии. Все окна в доме были снабжены стеклопакетами, и до Комбата вдруг дошло, что он вряд ли сможет проникнуть в подъезд, наверняка оборудованный кодовым замком и домофоном.

Так оно и оказалось. Комбат некоторое время стоял, разглядывая вделанную в левую створку двери компактную панель с клавишами для набора кода и застекленным окошечком, в котором, подрагивая, горели три красных нуля, и вспоминая различные способы открывания кодовых замков, о которых ему приходилось слышать или читать. В голову почему-то все время лезла чепуха о загнутой проволочке, которой следовало подцепить язычок замка и оттянуть его в сторону. Но во-первых, никакой проволочки у него не было, а во-вторых, на дверь был набит массивный нащельник, так что, прежде чем совать в щель проволочки, лезвия ножей и прочие подозрительные предметы вроде телефонных карточек, следовало отодрать намертво прибитую и покрытую несколькими слоями краски фигурную планку, закрывавшую эту самую щель.

Комбат вздохнул. «Нехорошо получается, – подумал он, – но ничего не поделаешь. Как говорится, что русскому здорово, то немцу смерть. Дверь-то застекленная.»

Дверь и в самом деле была застекленной. Массивная, со сложным фигурным переплетом, в проемы которого были вставлены тщательно подогнанные кусочки стекла, закрепленные опять же фигурным, выгнутым по форме рамы штапиком, она была изготовлена явно не столярами из домоуправления, а их далекими и гораздо более умелыми предками. «До чего же неленивые люди жили когда-то на свете», – подумал Рублев. Дверь была в идеальном состоянии, видимо, после тщательной реставрации, и у Бориса Ивановича облилось кровью сердце, когда он ударил локтем в ближайший к замку стеклянный квадратик.

Стекло звякнуло коротко и буднично. Несколько спешивших по тротуару прохожих обернулись на этот звук и заторопились по своим делам, предпочитая не связываться с рослым широкоплечим мужчиной, нагло ломившимся в запертый подъезд, несомненно, богатого дома.

Комбат снова вздохнул и, просунув руку в образовавшееся в результате его хулиганских действий отверстие, потянул вправо собачку замка. Замок смачно чмокнул, дверь открылась, и Рублев едва не налетел на коренастого мужчину в полувоенной униформе, загораживавшего проход.

– Ты что делаешь, гад? – доверительно, почти ласково спросил охранник. – Куда ты ломишься, пьяная морда? Тебе что, отлить больше негде?

– Извини, друг, – сказал ему Рублев, – надо мне, понимаешь?

– А ну, вали отсюда, пока цел, – велел охранник.

Ласковости в его голосе больше не было, зато в руке откуда-то возник большой газовый револьвер. Направленное прямо в лицо Комбату дуло ни капельки не дрожало, а на лице охранника застыло выражение спокойной решительности. Как видно, парень он был тертый и деньги свои получал не зря. Рублев редко сталкивался с газовым оружием, но знал, что с такого расстояния струя газа может серьезно покалечить, а то и убить.

– Извини, друг, – повторил он, – но мне действительно очень нужно пройти.

Охранник открыл рот, чтобы ответить, но Комбат, не меняя выражения лица, вдруг сильно ударил его снизу вверх по руке с пистолетом, выбив оружие, и свалил на пол прямым в челюсть. Все прошло как по маслу, несмотря на то что охранник, судя по всему, имел немалый боевой опыт. «Главное – держать лицо, – вспомнил Борис Иванович слова своего инструктора по рукопашному бою. Это было много лет назад, но ничего из сказанного тогда инструктором не стерлось из памяти, может быть, потому, что он не говорил ничего лишнего. Он вообще говорил очень мало и всегда по существу дела, избегая отвлеченных тем и философствований любого рода. – На твоем лице написано все, что ты намерен сделать, каждое движение, каждый удар. Пока ты не научишься контролировать выражение своего лица, драться с тобой будет все равно что боксировать с плюшевым мишкой – молоти его, как хочешь, и ничего не бойся.» Курсант Рублев учился и, похоже, выучился-таки.

С огорчением посмотрев на поверженного охранника, он аккуратно прикрыл дверь, потянув ее на себя, чтобы защелкнулся замок. Он прислушался. В подъезде было тихо. Это не было настоящей тишиной: где-то играло радио, где-то бубнил включенный на максимальную громкость телевизор, гремела посуда. Эти обыденные звуки свидетельствовали о том, что маленькая размолвка, приключившаяся между ним и охранником, никого не потревожила.

Комбат вынул из кармана катушку заранее припасенной клейкой ленты и тщательно спеленал охранника, как паук муху. Идея, что можно лишить человека подвижности, связав обыкновенным канцелярским скотчем, казалась Рублеву смешной до тех пор, пока он не попробовал это на себе, побившись об заклад с Подберезским, что сможет освободиться от «этой хреновины» за десять секунд. «Эта хреновина» держала мертво, и Комбату пришлось тогда покупать ящик пива, после того, конечно, как давящийся хохотом Подберезский перерезал липкую паутину и помог ему обобрать с себя обрезки.

Напоследок Борис Рублев заклеил охраннику рот и волоком оттащил бесчувственное тело в закуток позади его стола. На столе стоял телефон, и Комбат на всякий случай оборвал провод. Повертев в руках газовый револьвер, он аккуратно положил его в выдвижной ящик стола. Он собирался действовать в закрытом помещении, а противогаз прихватить не догадался. Вообще, он старался не прибегать к оружию без крайней нужды и даже не носил его с собой. Пистолетом, конечно, хорошо пугать тех, у кого нервы послабее, и в качестве кастета он тоже может пригодиться, но всегда остается риск, что рано или поздно ты не устоишь перед искушением и пустишь оружие в ход по прямому назначению. Кроме того, вооруженный человек всегда чувствует себя на голову выше и вдвое сильнее всех на свете, и вот тут-то его частенько и подстерегает неприятный сюрприз, в результате чего гордому обладателю незарегистрированного, ствола да и зарегистрированного тоже, если уж на то пошло, вставляют в задницу его же пушку и нажимают на курок: ба-бах – и дерьмо во все стороны, как любил говаривать старшина их училищной роты старший прапорщик Дементьев, описывая имевшую место в доисторические времена аварию канализации в туалете второго этажа.

О прапорщике Дементьеве он вспоминал, уже поднимаясь по лестнице, широченной, пологой, с мраморными ступенями, по которым так много ходили, что в середине каждой образовалась выемка. Лестничный пролет здесь был такой ширины, что туда запросто можно было уронить трехстворчатый шкаф, и он ни разу не задел бы краев, пролетая с седьмого этажа на первый. Через огромные окна с частым переплетом на лестницу свободно проникал солнечный свет, заставляя благородно поблескивать витой чугун и полированное дерево перил. Здесь было светло, тихо и стерильно чисто. Не было даже обычных подъездных запахов: пыли, кошек, жареной картошки, щей. Если здесь чем-нибудь и пахло, так это большими деньгами, которые, несомненно, водились за высокими двустворчатыми дверями квартир.

Только дойдя до третьего этажа, Комбат заметил, что дом оборудован лифтом. На лестничные площадки выходили автоматические двери. Видимо, лифтовую шахту пристроили снаружи во дворе, чтобы не портить интерьер подъезда, втискивая в изысканно красивый лестничный пролет громыхающую проволочную конструкцию с тросами и постоянно бегающей взад-вперед кабиной внутри.

– Красиво жить не запретишь, – пробормотал он.

Поднявшись на четвертый этаж, Борис Рублев нашел квартиру Горохова и без колебаний позвонил в дверь. Он еще не знал, что будет говорить, но решил ничего не выдумывать заранее, положившись на вдохновение.

Дверной глазок на мгновение сделался темным, и довольно грубый мужской голос спросил сквозь дверь:

– Кто?

Голос Комбату не понравился.

– Конь в пальто! – громко сказал он. – Открывай, козел, я тебе покажу, как чужих жен трахать!

– Иди отсюда, придурок, – сказали из-за двери. – Нет здесь никаких чужих жен.

– Сам пошел на хер! – закричал Рублев и принялся что было мочи дубасить в дверь кулаком. – Верка, паскуда, выходи! Выходи, не то все говно из тебя выбью! Открой, шалава! Все равно ведь поймаю, с четвертого этажа не выпрыгнешь!

– Слышь, козел, рули отсюда, я сказал, – произнес из-за двери голос, в котором смешались в равных пропорциях растущая тревога и раздражение. – Перестань орать, весь подъезд на уши поставишь. Нет тут твоей жены, ты дверью ошибся.

– Это ты, паскудина, дверью ошибся, когда твой папа с твоей мамой тебя за сараем делали! Открывай, падла, я тебя обратно в ту дверь загоню! Козел вонючий, членосос, пидор трехкопеечный!

Тяжелая дверь из полированного красного дерева содрогалась под мощными ударами его кулака, по подъезду перекатывалось гулкое эхо. Сквозь весь этот шум Комбат с трудом разобрал сварливый женский голос, прокричавший что-то из глубины квартиры, в которую он ломился.

– Сейчас, Анна Павловна, – ответил этому голосу тот, что разговаривал с Рублевым. – Сейчас уберу, не беспокойтесь. Алкаш какой-то дверью ошибся.

Рублев понял, что Горохова дома нет, а с ним разговаривает охранник.

– Сам ты алкаш! – давая полную волю голосу, истерично завопил Борис Иванович и принялся барабанить в дверь пяткой. Он чувствовал, что еще немного, и дверь, не выдержав, расколется вдоль. – Верка, сука рваная, выходи-и-и!!!

Теперь он уже выл, с интересом прислушиваясь к тому, как переливаются в глубоком каменном колодце лестничного марша тоскливые волчьи рулады. Такой атаки на психику не смог бы выдержать и святой, и через секунду за спиной у Рублева щелкнул отпираемый замок. Комбат живо развернулся к двери лицом и отступил на шаг.

Дверь резко распахнулась, и на площадку выскочил совершенно осатаневший охранник, выглядевший как персонаж старого американского фильма про полицейских: безупречные серые брюки, матово блестящие дорогие туфли, темный жилет, белоснежная рубашка с закатанными по локоть рукавами и расстегнутой верхней пуговкой, узкий галстук неброской расцветки и тяжелый револьвер в наплечной кобуре из хорошей кожи. Ко всему этому прилагались широченные плечи и свирепая физиономия окончательно выведенного из душевного равновесия громилы. В руке охранник держал милицейскую резиновую дубинку, и, судя по тому, как сжимались и разжимались его пальцы на рубчатой рукоятке, ему не терпелось пустить свое оружие в ход.

– Ну, козел, – негромко и зловеще сказал он, – щас я тебе рога обломаю.

– Вперед! – бодро скомандовал ему Борис Рублев. – Разрешаю.

Такая резкая смена тона удивила охранника, заставив его на секунду заколебаться, но бурлившая внутри ярость требовала выхода, и, чтобы не быть разорванным на куски этим страшным внутренним давлением, охранник разъяренным быком рванулся вперед, взмахнув дубинкой. Он даже не успел понять, что произошло: его, кажется, схватили за руку, он ощутил болезненный рывок, пол и потолок мелькнули размытой полусферой, стремительно меняясь местами, потом пол как-то сразу снова сделался плоским и со скоростью гоночного автомобиля прыгнул навстречу, со страшной силой ударив его в лицо. В последний момент Комбат немного повернул падающего головой вниз охранника в воздухе, чтобы тот не нырнул в лестничный пролет. Борис Иванович считал, что покойников с него на сегодня вполне достаточно. Охранник плашмя обрушился на кафельный пол лестничной площадки, распластавшись на нем, как вскрытая лягушка на предметном стекле микроскопа. Комбат взял его одной рукой за шиворот, другой – за брючный ремень, приподнял и зашвырнул в прихожую, как полено. Охранник громыхнул там, как вязанка дров, и немедленно что-то посыпалось со стеклянным звоном и дребезжанием. Похоже, он угодил в какой-то предмет обстановки, причинив ему непоправимые разрушения.

Комбат быстро шагнул в квартиру и запер за собой дверь. Охранник слабо шевелился в углу роскошной прихожей, пытаясь выбраться из-под перевернутого трюмо старинной работы. Это удавалось ему плохо, поскольку он никак не мог сообразить, где он и что с ним произошло. По блестящему натертому паркету вокруг него перекатывались тюбики и флаконы. Некоторые из них разбились, и в прихожей нечем было дышать от густого, казавшегося осязаемым запаха дорогой парфюмерии.

Борис Рублев мимоходом поднял с пола выпавшую из руки охранника резиновую дубинку и за шиворот выволок своего оппонента из-под резных руин трюмо. Он посадил охранника на пол, прислонив его спиной к стене, и внимательно заглянул ему в лицо, с которого уже начало обильно капать на белую рубашку. В полете капли казались черными, но, попадая на крахмальную грудь, приобретали насыщенный красный цвет. Лицо охранника имело нехороший синий оттенок и вдобавок казалось ненормально плоским и как бы слегка сдвинутым набекрень.

– Мммм… – промычал охранник. – Ммм… ммать твою, – с трудом произнес он наконец непослушными, похожими на оладьи с вишневым вареньем губами, – где это я так нажрался?

Комбат понял, что толку от него не будет, и, коротко размахнувшись, несильно ударил его по макушке милицейской дубинкой. Охранник с видимым облегчением закрыл глаза и обмяк, криво съехав по стене на пол. Борис Рублев вынул из его наплечной кобуры тяжелый прикладистый «наган», перехватил его за ствол и небрежно зашвырнул куда-то в недра квартиры через открытую створку застекленной двери. Там опять со звоном посыпалось стекло.

– Вот черт, – тихо выругался Комбат, – везет мне сегодня.

– Слава, ну что ты там делаешь?! – раздался из-за закрытой двери справа от Рублева визгливый женский голос. Насколько мог судить Борис Иванович, обладательница голоса была вдребезги пьяна. – Ты мешаешь нам заниматься!

– Пардон, мадам, – сказал он, распахивая дверь, – я вовсе не хотел вас…

Слова замерли у него на губах, и сам он остановился, не зная, как быть дальше: то ли продолжать начатое, то ли бежать отсюда без оглядки. Он считал себя человеком бывалым, но теперь несколько растерялся. Все-таки весь его боевой опыт относился к совершенно иной сфере человеческой деятельности. Однако отступать было некуда, и он решил идти до конца.

– …прерывать, – закончил он начатую фразу.

Смотреть на все это было противно, но и отвернуться он не мог, потому что под подушкой у пьяной коровы, которую, вероятно, и звали Анной Павловной, запросто мог оказаться целый артиллерийский склад. Во всяком случае, размеры подушки позволяли упрятать под нее хоть «стингер». Сама кровать живо напомнила Комбату танковый полигон – и размерами, и степенью развороченности. Здесь пахло дорогими духами, вином, сигаретами, разгоряченным телом и – очень явственно – желудочными газами. Комбат про себя определил эту газовую смесь как запах дешевого борделя, хотя за всю жизнь так и не удосужился посетить бордель хотя бы в целях эксперимента, ни дешевый, ни дорогой. Платить за это дело, когда вокруг столько женщин, желающих, в принципе, того же, что и он, казалось ему нелепостью. Ему снова остро захотелось курить, на этот раз только для того, чтобы забить этот тошнотворный запах. Крашеная платиновая блондинка лет сорока, тянувшая приблизительно на пятидесятый размер одежды и сороковой номер обуви, абсолютно голая, абсолютно пьяная и с головы до ног перемазанная губной помадой, тяжело сползла со своей партнерши, которой, судя по фигуре (лица Рублев не видел), было никак не больше двадцати лет, и села на краю огромной постели, широко, по-мужски расставив ноги с массивными бедрами и сухими, почти лишенными мускулатуры икрами. Взглянув на густой рыжеватый мех, покрывавший низ ее живота и занимавший ненормально много места, Комбат поспешно отвел глаза и стал смотреть на ее партнершу. Та, по крайней мере, радовала глаз чистотой и плавностью линий молодого, стройного тела. Она лежала на боку, повернувшись к двери спиной, и Рублев разглядывал ее до тех пор, пока не понял, что рука ее, прикрывавшая ягодицы, на самом деле сжимает основание какого-то блестящего цилиндрического предмета, издававшего приглушенное жужжание. Тогда он стал смотреть в угол, лишь краем глаза следя за хозяйкой.

– Тебе чего, мужик? – совершенно пьяным голосом спросила хозяйка. Дотянувшись до туалетного столика, она сгребла стоявшую на нем початую бутылку шампанского и надолго присосалась к горлышку. Вино, пузырясь, стекало по ее щекам и отвисшей дряблой груди. – Трахаться будешь? – поинтересовалась она, утолив наконец жажду и не глядя сунув бутылку на место. – Только, чур! начинать с меня, иначе пошел на хер. Эта молодая шалава и так себе найдет. Ну, чего стал? Давай, снимай штаны-то!

– Обязательно, – сказал Комбат. – Только сначала мне надо переговорить с вашим мужем.

– А ты кто такой? – спросила Анна Павловна Горохова. – Может, ты мент?

– Как можно, – обиженно развел руками Рублев.

– Нет? – удивилась хозяйка. Ее сильно качнуло, и она с трудом поймала ускользающее равновесие. – Зря. Я-то думала, что мой барашек наконец допрыгался. Тогда чего ты приперся?

– Мне нужно поговорить с вашим мужем, – терпеливо повторил Рублев. У него появилась надежда узнать все, что его интересовало, без кровопролития. – Я его деловой партнер из Москвы.

– Так я же говорю: чего ты сюда приперся? Он же дома почти не бывает, сморчок этот… импотент вонючий.

– А где он бывает? – вежливо поинтересовался Борис Иванович, видя, что его собеседница норовит заснуть сидя.

– Ой, как ты мне надоел, – капризно сказала она. – Ты почему такой дурак? На работе он, в «Олимпии» своей затраханной! Ну, что ты пялишься как баран? Возле «Пулковской» это, возле гостиницы! Ну что за деревня? Одно слово – Москва… И до сих пор в штанах.

Ее молодая партнерша вдруг забила ногами и застонала, выгибаясь дугой. Комбат решил было, что ей стало плохо с перепоя, но быстро понял свою ошибку, плюнул и уже собрался уходить, когда за дверью вдруг раздалась серия диких воплей, словно там бесновалась стая сбежавших из ближайшего обезьянника макак, какой-то топот, звучные шлепки, дверь с грохотом распахнулась, и в комнату перепутанным клубком ввалились два расхлюстанных, сопливых и совершенно одинаковых пацана. В оглушительном вое и визге ему удалось разобрать часто повторявшееся слово «отдай», и он понял, что близнецы-дауны делят и никак не могут поделить что-то, что им в данный момент кажется величайшей драгоценностью на свете.

Вопящий клубок ураганом прошелся по спальне, сметая все на своем пути. Впрочем, никто, кроме Бориса Ивановича, на появление близнецов внимания не обратил: их мать, утратив всякий интерес к окружающему миру, снова занялась своей партнершей. Комбат ужаснулся тому, что при этой сцене присутствуют дети, но у него немедленно появился другой, гораздо более веский повод для беспокойства: он вдруг с испугом заметил, что Витя и Митя делят не игрушки или конфеты, а револьвер охранника. Торчавший из сцепившихся в один большой кулак четырех детских ладоней вороненый ствол нырял и подскакивал, как поплавок на волнах, ежесекундно меняя направление и угол наклона. За те несколько секунд, что Комбат простоял в невольном оцепенении, черный зрачок револьверного дула дважды глянул ему прямо в глаза. Выстрел мог раздаться в любую секунду, и Рублев, придя в себя, решительно отобрал у братьев «наган». В ходе этой непростой и смертельно опасной операции он был трижды укушен, получил на менее полусотни пинков и ударов и вдобавок был обильно оплеван, не говоря уже о красочных эпитетах, которых близнецы, невзирая на отставание в умственном развитии, знали, как оказалось, великое множество. Впервые в жизни он испытал острое желание стукнуть, а еще лучше, пристукнуть ребенка, и не одного, а сразу двух, причем не просто детей, а детей, обделенных природой и обиженных родителями и всем миром, – короче говоря, детей, достойных жалости и сочувствия.

«Вот она, пропасть между теорией и практикой, – думал он, бегом спускаясь по лестнице черного хода и унося с собой злополучный „наган“. – Ну и зверинец!»

Сев в машину, он некоторое время приходил в себя, а потом по сотовому телефону связался с братом.

– Ты еще живой? – спросил Андрей, и за шуткой Комбат без труда уловил беспокойство.

– Наполовину, – ответил он. – Меня искусали, запинали, едва не пристрелили и, главное, чуть не трахнули жирной пьяной коровой.

– Корова – это ладно, – сказал Андрей. – А вот что там было насчет укусов, пинков и стрельбы?

– А, – сказал Комбат. – Это есть тут такие два брата-акробата… Ты Ирину спроси, она тебе все про них расскажет.

– Узнал что-нибудь?

– Как будто да, – невольно пожав плечами, словно Андрей мог его видеть, ответил Комбат. – Какая-то «Олимпия» возле «Пулковской»… Ты не знаешь, что это?

– Как же, – медленно произнес Андрей. – Знаю. И «Пулковскую» знаю, и «Олимпию» знаю, и кто такой этот Горохов и чем занимается, знаю. Я теперь знаю даже, зачем ему понадобился твой Французов.

– Да ну?! – поразился Комбат. – Так тебе же цены нет! Тебя бы в Эрмитаж, под стекло, и каждое утро аккуратненько пылесосом вычищать… Ну давай, рассказывай, пока витрину не закрыли!

– Какую витрину? – не понял Андрей.

– В которой ты экспонироваться будешь, – ответил Борис Иванович. – Давай рассказывай.

– Лучше ты приезжай, – сказал Андрей. – Все равно нахрапом ты там ничего не добьешься, поверь. Все это надо хорошенько обсудить.

– Ладно, – согласился Комбат, – уже еду.

Глава 19

Олег Панкратов по кличке Рябой очень удивился, придя в себя. Он лежал на спине, раскинув руки, смотрел в низкое серое небо, похожее на долго пролежавший под дождем матрас, и удивлялся тому, что до сих пор жив. Последнее, что он запомнил, было мучительное ощущение удушья (воздух никак не хотел входить в отшибленные легкие), свирепое усатое лицо, склонившееся над ним, отведенная для удара рука и мысль «ну вот и все», успевшая промелькнуть в сознании прежде, чем погасло солнце.

«Жив, – с осторожной радостью подумал Рябой. – Или все-таки уже помер?»

Он осторожно согнул пальцы широко раскинутых рук, и они зарылись в скользкий сухой слой прошлогодней хвои, ощутили растопыренные чешуйки сосновых шишек. «Точно, живой, – решил он. – Хорошо за меня бабка молилась.» Некоторое время он лежал неподвижно, боясь, шевельнувшись, обнаружить многочисленные раны, переломы и прочие болезненные увечья, нанесенные ему тем бешеным волком, которого на свою погибель привез сюда Кутузов. Несмотря на то что он некоторое время провалялся без сознания, Рябой отчетливо помнил все, что предшествовало его не слишком умному, хотя и безусловно героическому нападению на незнакомого фрайера, в считанные секунды перестрелявшего всех, как целлулоидных уток в тире. Фрайер действовал молча и сноровисто, как настоящий профессионал, и Рябой полагал, что если уж ему, Рябому, повезло выжить в этой мясорубке, то у него должен быть, как минимум, перелом позвоночника.

Он осторожно согнул правую ногу в колене, подтянул под себя руки и медленно сел, очумело тряся головой. Смешнее всего было то, что он, похоже, был цел и невредим, если не считать ушибленной спины и легкой головной боли. Олег Панкртов не был полным идиотом, и этот диагноз его очень обрадовал.

Радость померкла мгновенно, потому что развороченный автоматными очередями «Хаммер» все еще был здесь. Рябой понял, что очухался слишком рано и еще имеет все шансы отправиться на тот свет вслед за своими коллегами. Он бросил быстрый взгляд в сторону дома, но не увидел там ничего, кроме двух трупов: Кошелка мордой вниз загорал прямо на ступеньках, а Сало в одной кроссовке валялся слева от крыльца. Светло-серый бетон под ним намок и потемнел от крови, а босая нога была под неестественным углом задрана на крыльцо. «Может, он уже свалил? – подумал Рябой о странном посетителе, но тут же пресек опасный оптимизм в зародыше. – Как же, жди. Пешком он, что ли, ушел? Машина-то стоит.»

Визитер, конечно, мог уйти и пешком, тем более что «Хаммер» выглядел так, что ни один гаишник не удержался бы от соблазна тормознуть его и поинтересоваться, с театров каких великих сражений возвращается эта машина, но Рябой решил, что умнее будет вести себя так, будто этот здоровенный псих все еще где-то здесь.

Заканчивал он свои рассуждения уже в движении. На четвереньках, по-крабьи метнувшись под прикрытие машины, он немного посидел там, собираясь с духом, а потом, перебегая от дерева к дереву, подался в сторону гаража. Гараж был пуст, но за ним можно было затаиться и, находясь в относительной безопасности, посмотреть, как станут развиваться события. Кроме того, насколько помнил Рябой, именно в гараже у Кутузова был один из его тайников, содержимое которого самому Кутузову теперь было ни к чему, а вот Рябому могло очень даже пригодиться.

На секунду им овладел соблазн добраться до крыльца, завладеть одним из все еще валявшихся там автоматов и посмотреть, какие дырки проделывают автоматные пули в одиноких героях, но он тут же взял себя в руки и отказался от этой вредной для здоровья затеи: успех был весьма сомнителен, а в случае неудачи памятника ему никто не поставит. Гораздо больше его интересовал тайник в гараже, о котором он узнал совершенно случайно, подглядев как-то раз за Кутузовым. Он был не настолько глуп, чтобы делиться своим открытием с товарищами, а в одиночку проверить тайник никак не удавалось, все время что-нибудь мешало. Сегодняшний случай, в принципе, был идеальным. Все помехи были устранены чужими руками, и на свете не осталось никого, кто мог бы взять его за глотку и спросить: «А кто прошмонал нычку в гараже?»

Через минуту пахнущая машинным маслом прохлада гаража приняла его как родного. Не теряя времени, Рябой нырнул в правую смотровую яму и принялся быстро ощупывать кирпичи, которыми были выложены ее стенки. Восьмой справа в третьем от верха ряду сидел неплотно и зашатался под рукой Рябого, как готовый выпасть зуб.

– Ага, – сказал Рябой, – вот ты где, сучонок!

Он осторожно подцепил кирпич кончиками пальцев, так, чтобы, не дай бог, не затолкать его еще глубже, и потянул на себя. Кирпич с сухим скрежетом выполз из гнезда и со стуком упал на пол, выскользнув из пальцев Рябого.

В стене ямы открылось черное отверстие. Рябой облизал пересохшие губы кончиком языка и осторожно засунул руку в дыру. Он почти сразу нащупал пластиковый пакет и потащил его наружу, с радостью ощущая под тонким шелковистым пластиком прямоугольные знакомые контуры. Пакет был самый обыкновенный, зато внутри…

Внутри, по самой скромной оценке, было никак не меньше двадцати тысяч.

«Это у него, у козла кривого, было на карманные расходы припрятано, не иначе», – подумал Рябой и нервно хихикнул. Для Питера двадцать штук – не много, но, черт побери, не так уж и мало! Совсем не мало, решил Рябой, выбираясь из ямы с пакетом в руке и с блаженной улыбкой на губах. Особенно если деньги просто так свалились с неба, как божий дар. «Хорошо молилась бабка!» – снова подумал он.

Приблизительно с полгода назад, проходя мимо церкви (что это была за церковь и как она называлась, Рябой не знал и знать не хотел), он подал просившей милостыню старухе целый доллар. Старая кошелка обещала за него молиться, и теперь Рябой в стотысячный раз с гордостью вспомнил совершенный им великий акт милосердия. «Надо будет найти эту старую плесень и еще что-нибудь ей отстегнуть, – подумал он. – Выгодное, блин, дело.»

Он так увлекся радужными планами, что начисто позабыл, где он находится, и пришел в себя, только дойдя до распахнутых настежь ворот гаража и увидев того здоровенного психа и бабу, которую они тут охраняли. Оба садились в «хаммер» и, похоже, очень торопились. Рябой замер, ощущая во рту железистый привкус адреналина. Мало того, что он забыл про этих двоих. Кроме них, существовали менты, а автоматную стрельбу никак не спутаешь с праздничным фейерверком в честь Дня Победы.

«День Победы, – подумал притаившийся в гараже Рябой, – с ума сойти! Кутузов до победы не дожил, не говоря уже про Сало и Кошелку. Похоже, праздновать мне придется в одиночку.»

«Хаммер» зарычал, выбросил из выхлопной трубы облако сизого дыма и задним ходом рванул к воротам, вывалив их к чертовой бабушке с диким грохотом и лязгом. «Ну правильно, – подумал Рябой, – машина не своя, и ворота тоже, так почему бы не позабавиться?»

Когда рев двигателя затих в отдалении, он покинул укрытие и в раздумье остановился на подъездной дорожке. Ему вдруг пришло в голову, что не все так безоблачно, как ему показалось вначале. Пакет с долларами по-прежнему согревал душу, но, подумав о том, что мог рассказать незнакомцу Кутузов, Рябой вдруг ощутил себя голым и беззащитным. Он не знал, кем был этот человек: ментом, эфэсбэшником или просто действующим на свой страх и риск одиночкой, но он был очень опасен, особенно теперь, когда мчался в неизвестном направлении в машине Кутузова, напичканный взрывоопасной информацией и с освобожденной заложницей в придачу. Все это были, конечно, проблемы Стручка, но, когда Стручка накроют, вместе с ним возьмут и всех остальных, и кто-нибудь непременно вспомнит и назовет имя Олега Панкратова, надеясь скостить себе пару месяцев срока. Рябой презирал ментов, но при всем при том не сомневался, что при желании они умеют искать и находить. Знал он и то, что желание у них скорее всего будет: зацепив большое дело, грех не размотать его до конца, особенно если конец этот не в Кремле. В этом деле он – пешка, причем вовсе не проходная, а одна из тех, которые сметаются с доски в самом начале партии. Теперь, когда у него были деньги, Рябой совершенно не хотел идти за проволоку.

Залетного фрайера надо было остановить.

Он скрипнул зубами, оглянувшись на лежавшие у крыльца автоматы. Человек крепок задним умом. Надо, надо было рискнуть и попытаться издырявить этого козла! А теперь ищи ветра в поле… Оставалось только сообщить обо всем Стручку и, затаившись, ждать решения своей судьбы.

Он нерешительно двинулся к дому, гадая, работает телефон или этот психованный налетчик догадался обрезать провода. Возникший в отдалении заунывный вой прервал его размышления и заставил торопиться. Сюда ехали менты, и были они уже совсем недалеко. Поплотнее закрутив горловину пакета, Рябой стрелой метнулся за гараж, отыскал неприметную калитку в дощатом заборе и нырнул в лес, от души надеясь на то, что менты не догадались захватить с собой собак. Через час он, потный и исцарапанный, вышел на шоссе и на попутной машине добрался до города. Разговорчивый водитель подбросил его до Московского вокзала, где он сдал свой пакет в автоматическую камеру хранения. Проверив, хорошо ли заперта ячейка и еще раз повторив про себя шифр, Рябой отправился искать телефон-автомат.

* * *

Петр Иванович Горохов, больше известный своим коллегам и подчиненным как Стручок, нервно закурил и отшвырнул зажигалку. Проехавшись по гладкой, как высокогорный каток, поверхности стола, зажигалка свалилась на пол. Стручок проводил ее невидящим взглядом, вслушиваясь в то, что сбивчиво бормотала ему в ухо телефонная трубка. Звонил один из людей Кутузова, и, судя по голосу, штаны у него были полны. Стручку даже почудилось на мгновение, что из трубки потянуло запахом свежего дерьма.

– Обгадился, мудак? – презрительно спросил он. – Говори помедленнее, что ты тараторишь? Кто там на вас наехал? Что он хотел? И вообще, где Кутузов? Почему я должен выслушивать какого-то барана, который двух слов связать не может?

Новопреставленный Кутузов был прав: в последнее время Петр Иванович Горохов все больше ощущал себя не столько Петром Ивановичем, сколько Наполеоном Бонапартом. Не конкретно Наполеоном, конечно, но, по крайней мере, личностью сходного масштаба. Этому способствовало все: успех в делах, солидный счет в швейцарском банке, росший как на дрожжах благодаря новым поступлениям, солидный офис, мягкое кожаное кресло, подобострастно-застенчивые улыбки ментов, когда те принимали от него незапечатанные хрустящие конверты… Он уверенно продвигался вперед, и никакие мелкие неприятности не могли сбить его с заранее выбранного курса.

Взятие под контроль боксерского клуба «Атлет» должно было положить начало целой империи. Горохова не волновали моральные аспекты этого присоединения: в конце концов, ни одно крупное состояние в мире не обошлось без парочки трупов, похороненных в фундаменте стройного здания межнациональной корпорации. Деньги, по-настоящему большие деньги, во все времена обладали чудесным свойством превращать отпетых негодяев и профессиональных убийц в уважаемых членов общества, а Горохов стоял в самом начале пути к большим деньгам и ступал по этому пути твердой ногой.

Он давно забыл, что такое страх, и теперь начавшие вдруг плодиться, как болезнетворные микробы в питательной среде, проблемы и неувязки лишь раздражали его, поскольку замедляли его плавное и стремительное движение к высотам успеха.

– Где Кутузов? – раздраженно повторил он в трубку. – Ты кто?

– Я Рябой, – ответил его абонент. – А Кутузов прищурил задницу.

– Что? – не поверил своим ушам Стручок. – Ты что несешь? Что ты гонишь, шестерка?

– Шестерка или нет, а говорю, что знаю, – ответил Рябой. Несмотря на серьезность положения и крутой нрав Стручка, о котором знали все, он чувствовал себя сравнительно комфортно – Стручок был далеко, а лежавший в ячейке камеры хранения пакет с деньгами помогал сохранять чувство собственного достоинства. В конце концов, на Питере свет клином не сошелся, с деньгами можно неплохо прожить и в какой-нибудь Тмутаракани и даже стать там не последним человеком. – Ты лучше перестань орать, а послушай, – посоветовал он Стручку.

Стручок на другом конце провода даже задохнулся от возмущения. Так с ним не разговаривал даже Кутузов, не говоря уже о Хряке и всех остальных. Такие слова в устах обыкновенной шестерки могли значить только одно: паршивец собрался отвалить и теперь напоследок решил сделать одолжение севшему в лужу боссу. «Ты у меня отвалишь, – подумал Стручок. – Обязательно отвалишь. Ногами вперед.» Сейчас, когда он слушал этот спокойный, с блатной ленцой голос, ему казалось, что пришить обладателя голоса важнее, чем разобраться в обстоятельствах смерти Кутузова.

– Ладно, – сказал он, – слушаю. Говори.

– Кутузов привез на дачу какого-то мужика, – начал рассказывать Рябой. – Мы впустили машину, а потом Кутузов выпрыгнул и начал орать Кошелке и Салу, чтобы они стреляли. Они начали стрелять, только этот мужик не стал ждать, пока они в него попадут. Стреляет он, как Господь Бог – завалил всех троих с трех выстрелов.

– А тебя? – спросил Стручок.

Он на время забыл о том, что Рябого нужно наказать. То, что рассказывал охранник Кутузова, было похоже на какой-то ночной кошмар или на бред наркомана. Впечатление усиливалось будничностью обстановки: на экране телевизора беззвучно шевелила губами молодая дикторша, за ночь с которой Стручок не пожалел бы сотни полторы, а в трубке слышался неясный шум, в котором то и дело можно было различить голоса и шарканье подошв. Похоже, Рябой говорил с телефона-автомата, расположенного в каком-то людном месте.

– А про меня забыл, – сказал Рябой. – Ствола у меня не было. Ну, дал я ему ломом по башке, да он увернулся. Верткий, гад, видно, что тренированный. Только пистолет выбил. Ну, он мне и вмазал. Очухался я, отполз в сторонку, гляжу – а он выходит из дома с этой бабой, которую мы тут караулили. Сели в машину и свалили.

– И что? – спросил Стручок, стискивая зубы так, что едва не перекусил фильтр сигареты.

– И все, – ответил Рябой. – Дальше менты подъехали, так что досматривать я не стал. А только кажется мне, что Кутузов успел ему много интересного рассказать, прежде чем ему дырка вышла.

– Так, – сказал Стручок. – Что за мужик?

– Да хрен его знает, – откликнулся Рябой. – Здоровенный такой, с усами. Куртка джинсовая, вся в кровище… Штаны почему-то заблеванные… Похоже, он Кутузовым вплотную занимался. На что у Сани морда была похожа – страх сказать. Я такого даже по телевизору не видел.

– Он что-нибудь говорил? – спросил Стручок.

– Нет, – ответил Рябой. – Он больше руками…

– Когда это было?

Рябой назвал время. Горохов посмотрел на часы. С тех пор прошло уже почти три часа – вполне достаточно для того, чтобы его повязали, если Кутузов выдал хотя бы десятую часть того, что знал. Неужели не успел? Неужели налетчику нужна была только девка? Зачем?

– Слушай, – сказал Стручок, – как тебе показалось: на мента он похож?

– Да нет вроде бы, – неуверенно ответил Рябой. – Если даже и мент, то действует не от конторы, сам по себе. Менты – они с мигалками, с дубинами, толпой… Нет, – уверенно заключил он, – не мент.

– Не мент… – задумчиво повторил Стручок. – А кто же тогда?

– Может, знакомый этой бабы? – предположил Рябой. – Хахаль какой-нибудь.

– Может, и знакомый, – согласился Стручок. – Может, и бабы, а может, и мужика…

Его вдруг ударило изнутри. Он физически ощутил резкий безболезненный толчок, словно был единственным на свете беременным мужчиной, и теперь плод, который он вынашивал бог знает сколько месяцев, наконец решил пошевелиться. Если бы это было так, пришлось бы признать, что удар у младенчика, как у Пеле в расцвете карьеры: Стручок чуть не упал со стула и мгновенно покрылся испариной, впервые за долгое время ощутив, что такое настоящий испуг.

Словно наяву, он увидел полукруг немного растерянных лиц и двоих телохранителей, которые, кряхтя и багровея бычьими шеями, – не от тяжести, а от невозможности привычно, в голос выматериться – пропихивали в дверь огромную картонную коробку, глянцевую, скользкую, сплошь переливающуюся цветными картинками и иностранными надписями; вспомнил путаную благодарственную речь обалдевшего от привалившего счастья директора, а потом, в коридоре, где носились и орали, казалось, миллионы бешеных ублюдков, среди которых были и два его придурка, – строгое темное платье, выгодно подчеркивающее фигуру, красивое, очень живое лицо с бровями вразлет, ноги, удлиненные высокой шпилькой, – упасть можно… Один из телохранителей сочно причмокнул за спиной, а она только равнодушно скользнула взглядом и пошла себе по своим делам…

Петр Иванович Горохов вспомнил, где видел Ирину Французову, и понял, что та наверняка узнала его. Пока она сидела на даче у Кутузова, это было не страшно, может быть, именно поэтому он и не пытался точно припомнить обстоятельства их встречи. Но теперь, когда она свободна… «Благотворитель херов, – злобно оскаливаясь, подумал о себе Горохов. – Называется, подмазал… Давайте скажем «спасибо» преуспевающему бизнесмену и щедрому, душевному человеку Петру Ивановичу Горохову… Вот она, самореклама. Но кто же мог тогда подумать…»

Все дальнейшие ходы незнакомца, который шел по следу Стручка, были теперь ясны. Даже если Кутузов промолчал – а похоже, что промолчал, иначе я бы, Горохов, сейчас тут не сидел, – теперь его фамилия наверняка известны охотника. Фамилия и школа, в которой учатся дети. В такой ситуации всего остального не узнает разве что ленивый или от рождения неспособный сложить два и два. Значит, вечером надо было ждать гостей.

– Вот что, Рябой, – приказным тоном сказал Горохов. – Через час приезжай ко мне в «Олимпию». Будем отлавливать этого умника.

– Э, нет, – протянул Рябой. – Так не пойдет. Ты извини меня, Стручок, ты, конечно, мужчина авторитетный, но мне эта головная боль ни к чему.

– Слушай внимательно, – сдерживаясь из последних сил, сказал Стручок. – Покажешь мне этого фрайера, получишь десять штук. Десять, ты понял? Покажешь, получишь бабки, и можешь быть свободен, я никого не держу. На твое место сотня дураков найдется, только свистни. Но, если ты вздумаешь от меня прятаться, я тебя, козла, с того света достану и наизнанку выверну. Ну, как тебе такой расклад?

– Десять штук? – глубокомысленно переспросил Рябой.

– Десять тысяч долларов США сотенными купюрами, – внес полную ясность Стручок. – Или могила неизвестного бандита.

– Замазано, – решился Рябой. – Предупреди охрану, я еду.

Закончив разговор, Горохов сразу же позвонил домой. У него теплилась слабая надежда, что охотник окажется не так быстр, как это представлялось его испуганному воображению. Он понял, что эта надежда рухнула, как только охранник снял трубку.

Голос у охранника был странный, словно он говорил с набитым до отказа ртом, и Горохов мог легко представить себе причины, которыми было вызвано это явление. Новый персонаж, внезапно возникший в самом центре событий, пер напролом, как тяжелый танк, оставляя позади дымящиеся руины, и очень напоминал в этом плане сидевшего сейчас в подвале Французова. Продолжая сравнение с танком, следовало признать, что это был очень современный танк: скоростной, мощный и маневренный. Горохов понял, что остановить его будет непросто.

Да, сказал охранник таким голосом, словно перекатывал во рту горячую кашу, здоровенный мужик с усами был здесь, но уже ушел. Нет, сказал он, страдальчески кряхтя, никто не пострадал. Дети играют (Горохов скривился, представив эти игры), а Анна Павловна занимается с натурщицей (Горохов тихо выматерился в том смысле, что кое-кому давно пора кое-что зашить наглухо, залив предварительно цементом). Охранник не возражал, ему было не до этого и очень хотелось прилечь. Еще охранник сообщил, что у него забрали ствол и что в дверь без конца звонят соседи, интересующиеся, чью жену увел Петр Иванович. Горохов велел посылать соседей подальше, гнать натурщицу взашей и молить Бога, чтобы к моменту их встречи в доме был порядок, а он, Петр Иванович, успел достаточно остыть.

Сорвав на охраннике злость, Стручок с грохотом обрушил трубку на рычаги телефона и стал ждать Рябого, на всякий случай проверив, заряжен ли пистолет, и сняв его с предохранителя.

* * *

По шоссе, асфальтовой пуповиной связавшему две столицы, двигались две машины.

Движение, несмотря на праздник, было довольно оживленным. На таких трассах, как эта, оно не замирает никогда. Но две не старые еще иномарки умудрялись держаться вместе, как привязанные, сохраняя при этом огромную скорость. Дважды их останавливали гаишники, и оба раза, вручив рыцарям шоссейных дорог суммы, от которых те на время столбенели с выпученными глазами, водители возобновляли безумную гонку, наверстывая упущенное время.

Мощные двигатели, сконструированные именно для таких скоростей и давно соскучившиеся по настоящей работе, мерно гудели, рассекаемый воздух свистел, обтекая кузова. Порой, когда для обгона не хватало места, машины сворачивали на обочину, и тогда за ними вздымался огромный, до самого неба, шлейф поднятой бешено вращающимися колесами белесой пыли.

Восемь человек – водители и пассажиры этих несущихся с самоубийственной скоростью управляемых торпед – были чем-то неуловимо похожи друг на друга. Все они были сравнительно молоды и имели вполне респектабельный вид людей, находящихся на полпути к настоящему процветанию. В салонах обоих автомобилей пахло дорогим одеколоном и хорошим табаком. Говорили немного и в основном на самые общие темы: о погоде, о проносящихся мимо пейзажах, о курсе рубля, но больше молчали, покуривая, глазея в окна и иногда сменяя за рулем уставших от постоянного напряжения водителей.

Их объединяло многое, начиная с общего прошлого и кончая сегодняшней, тоже общей, спешкой. Они выглядели как бизнесмены, и у каждого действительно было собственное дело, приносившее стабильный и вполне законный доход, но только невнимательного наблюдателя смогла бы обмануть эта тонкая внешняя оболочка. Внутри каждой из этих привольно раскинувшихся на мягких сиденьях респектабельных фигур был, как стальной каркас внутри глиняной скульптуры, навеки заключен солдат.

Сидевший за рулем передней машины Подберезский усмехнулся и покрутил головой.

– Ты чего, Андрюха? – спросил его сосед.

– Да вот подумалось… Интересное дело: сколько лет прошло, а я чувствую, что как был, так и остался солдатом. Мне кажется, что у вас такое же ощущение.

– Точно, – подтвердил сосед.

– Ага, – сказали с заднего сиденья и продекламировали: – Спи, старик, спокойной ночи, дембель стал на день короче.

– Вот-вот. Интересно, почему так получается? – продолжал Подберезский. – Ведь у других это не так. Ну отслужил, и слава Богу, через пару лет уже только хохмы вспоминаются.

– Может, из-за Афгана? – предположили с заднего сиденья.

– Черт его знает, – пожал плечами Андрей. – Говорил я и с афганцами… Тут сложнее, конечно. Но все равно, у нас, мне кажется, все немного по-другому. Как будто мы и не разъезжались.

– Каждому кажется, что он какой-то особенный, – отозвалось заднее сиденье. – Иногда это прогрессирует, и тогда приезжают люди в белых халатах и надевают на тебя рубашку с дли-и-и-инными рукавами.

– Не скажи, – возразил другой голос на том же сиденье. – Что-то такое есть.

– Наверное, командиры были хорошие, – сказал сосед Андрея, задумчиво прикуривая сигарету. – Так хорошо нас воспитали, что мы до сих пор перевоспитаться не можем.

– Да, командиры были хорошие, – вздохнули на заднем сиденье. – Особенно комбат.

– Да, – повторил Подберезский, покрепче стискивая рулевое колесо, – особенно комбат.

– Может, тебя сменить, Андрюха? – предложил сосед. – Что-то тебя на лирику потянуло. Устал, наверное.

– Не надо, – качнул головой Подберезский, не отрывая глаз от дороги. – Успеешь еще. Лирика там или не лирика, а километров сто я еще пройду свободно.

Он обогнал шестисотый «Мерседес», никак не желавший сдаваться и уже минут десять раздражающе маячивший впереди. Его сосед, внезапно утратив респектабельный вид, вдруг высунулся из окна чуть ли не по пояс и показал водителю «Мерседеса» кулак с отставленным средним пальцем. Заразившись его настроением, Подберезский дал длинный гудок. В зеркале заднего вида он разглядел, как вторая машина объехала «шестисотый» и пристроилась ему в хвост, соблюдая железную дистанцию. Вскоре «Мерседес» окончательно потерялся где-то сзади, зато Питер значительно приблизился.

Глава 20

– От тебя куча беспокойства и сплошные расходы, – сказал Андрей Рублев, с трудом затягивая галстук на шее своего брата. – А шею-то отрастил – колхозный бугай, да и только!

Он отступил на шаг и критически осмотрел результаты своих трудов.

– Все равно бугай бугаем, – поморщившись, заключил он. – Волк в овечьей шкуре. Точнее, в золотом руне.

– Мог бы и подешевле костюмчик купить, – проворчал Борис Рублев, неловко топчась перед зеркалом в новеньком выходном костюме с галстуком-бабочкой.

– Подешевле нельзя, – возразил Андрей. Он вдруг быстро шагнул вперед и сильно дернул вниз левый рукав костюма. – Вот, совсем другое дело. Ну что ты скособочился? Ты же на пугало похож, а там публика знаешь какая? К ним в дешевом не ходят.

– Так какая разница, если все равно не сидит? – с тихим отчаянием спросил Комбат. В костюме он чувствовал себя неуютно, как корова в собачьей упряжке. Он был красен от смущения и обливался трудовым потом.

– Не валяй дурака, – строго сказал Андрей. – В такие места принято одеваться хорошо… точнее, дорого. А то, что не сидит, полная ерунда. Главное, не смущайся, как восьмидесятилетняя девица под венцом. Вот посмотришь, там такие чучела будут, что куда тебе до них… Главное, забудь, что на тебе надето и сколько за это заплачено. Не надо бояться помяться, порваться и испачкаться – надо просто всего этого не делать.

– Чего – этого? – не понял Борис Иванович.

– Не рвать, не мять и не пачкать.

– Трах-тарарах, – сказал Комбат. – Это как же?

– Диалектика, – туманно пояснил Андрей, смахивая невидимую пылинку с плеча Комбата. – Единство и борьба противоположностей. И вообще, твое дело – пройти мимо охраны, а там делай, что хочешь. Хотя костюма, конечно, жаль, – добавил он, подумав. – Впервые в жизни ты похож на человека.

– Иди-ка ты к черту, диалектик, – обиделся Комбат. – То пугало, то человек…

– Да нет, – сказал Андрей, – пугало, конечно. Но зато одетое по-человечески. Ладно, пошли, пора уже. Ты, главное, держись, как ни в чем ни бывало.

– Легко сказать, – проворчал Борис Иванович, вслед за братом направляясь к дверям.

В машине он сидел словно аршин проглотил, и Андрей, косясь на него, с трудом сдерживал нервный смех. Это была безумная авантюра, но спорить с Борисом было бесполезно: он и слышать не хотел ни о какой милиции. Андрей понимал, что его брат во многом прав: вмешайся в это дело милиция, и за жизнь Французова никто не даст доперестроечной копейки, особенно теперь, когда Ирина получила свободу и Горохов с его бандой потерял главный рычаг, с помощью которого можно было давить на несговорчивого капитана.

– Слушай, Андрюха, а ты там уже бывал? – спросил Борис.

– Не люблю мордобоя, – ответил Андрей. – Особенно когда дерутся без правил. Понимаешь, – пустился он в объяснения, – я все-таки в банке работаю, а не в банде, а там правила построже, чем в армии. Привык, наверное.

– А беспринципные акулы большого бизнеса и грабительская политика банков? – ехидно спросил Борис.

– А точно так же, как, скажем, бокс, – ответил Андрей. – Там тоже все по правилам, а как дадут – костей не соберешь. Но яйца, заметь, никто друг другу не откусывает – ни в банковском деле, ни на ринге.

– Ну за уши уже принялись, – заметил Борис.

– Это ты про Тайсона? – Андрей рассмеялся. – Мало ли на свете дураков, которые проигрывать не умеют…

– Ладно, – сказал Комбат, – черт с ним, с Тайсоном. Ты мне вот что скажи: если ты там не был, откуда ты про это место так много знаешь?

– В Антарктиде, к примеру, я тоже не был, – ответил Андрей. – В Австралии. В Перу… да мало ли где я не был! Слухом земля полнится. Не друг с друга же они там бабки стригут.

– А ты, значит, вращаешься в кругах, – сказал Борис, для наглядности покрутив пальцем под потолком салона.

– Именно, – подтвердил Андрей. – И нечего на меня коситься, как солдат на вошь. Это моя работа, между прочим.

– Ладно, ладно, работник, не пузырись, – примирительно сказал Комбат. – Только братоубийственной войны нам тут не хватало. Слушай, – сказал вдруг он другим голосом, – почему же так спать-то хочется, а?

– А ты бы еще пару недель не поспал, – проворчал Андрей, – и второй половине города морды набил, тогда, может, и расхотелось бы. И когда ты только угомонишься?

– Вот привязался, – рассмеялся Борис, – хуже замполита, честное слово. Вылитый начальник политотдела. Что, уже приехали?

Андрей припарковал машину, не доезжая до гостиницы.

– Приехали, – сказал он. – Вон тот дом, видишь? Вход со двора. Там вывеска. ФОК «Олимпия», сам увидишь. Что сказать, помнишь?

– Угу, – сказал Комбат. – Я табличку повешу: «Я от Ивана Никодимовича».

– Посмейся, посмейся, – сказал Андрей. – А то пошли бы вместе. Что за дурацкая конспирация?

– Ничего не дурацкая, – отрезал Комбат. – И не вздумай ко мне приближаться. Даже показывать не смей, что ты меня знаешь, что бы там ни случилось. Особенно если что-нибудь случится.

– Ну, – со вздохом сказал Андрей, – насколько я понимаю, что-нибудь там сегодня случится непременно.

– Так а за что же мы тогда платим? – спросил Комбат. – Конечно, случится. И ты не вздыхай, пожалуйста, и не смотри на меня, как недоёная корова. Даже если из меня там начнут фарш делать, твое дело – все увидеть, все запомнить и уйти оттуда в целости и сохранности. А дальше – как знаешь. Можешь в милицию свою звонить, если так уж хочется. Но это я так, на всякий случай. Все будет в норме. Веришь?

– Хотелось бы, – пожал плечами Андрей, подавляя нервную дрожь.

Спокойствие, с которым Борис отдавал распоряжения на случай своей смерти, вгоняло Андрея в столбняк. Такие вещи можно сколько угодно обсуждать на теплой кухне, чувствуя себя при этом героем, но вот так, в двух шагах от настоящей, невыдуманной смерти…

– Не дрейфь, Андрюха, – сказал Борис, опуская ему на плечо огромную ладонь и легонько сжимая. – Было бы кого бояться! Кучка недоносков, сопляки мокрозадые…

– Да не за себя я боюсь, дурак! – выкрикнул Андрей, стряхивая ладонь со своего плеча.

– А я знаю, что не за себя, – спокойно ответил Комбат. – Потому и говорю, что бояться нечего. И потом, меня уже могли тысячу раз шлепнуть, еще в Афганистане. Я в долг живу – работа такая. Что же тебе теперь, так всю жизнь за меня и бояться?

– Так всю жизнь и боюсь, – признался Андрей.

Комбат внимательно, словно видел впервые, посмотрел на него, резко отвернулся и поспешно вылез из машины. Андрей Рублев вздохнул и поехал парковаться поближе к «Олимпии», на виду у охраны.

* * *

Амфитеатр понемногу наполнялся публикой.

Сейчас, когда до начала поединков оставалось почти полчаса, все освещение в амфитеатре было врублено на полную катушку, чтобы публика не испытывала затруднений, отыскивая свои места. Стручок даже распорядился добавить несколько мощных софитов. Он ждал гостей и не хотел, чтобы из-за недостатка освещения Рябой проглядел нужного ему человека. Рисковать лишний раз ему не хотелось – нельзя было позволить охотнику догадаться о том, что он сделался дичью, раньше времени, и поэтому, вместо того чтобы поставить Рябого на входе, как предлагал Хряк, Стручок усадил его в своей персональной ложе, на том самом балкончике, дверь с которого открывалась прямо в коридор офиса. Балкончик был совсем неприметный, а уж когда начнутся поединки, на него вообще перестанут обращать внимание, у публики просто не останется времени и желания глазеть по сторонам.

Арена, располагавшаяся всего на метр ниже первого зрительского ряда, сейчас казалась бездонным озером тьмы: все прожектора были направлены на амфитеатр. Стручок щелкнул зажигалкой и неспеша прикурил сигарету, в который уже раз с удовольствием разглядывая свое творение.

Амфитеатр представлял собой квадратное помещение с тремя рядами поднимавшихся крутыми уступами сидений. Здесь могли без труда разместиться до полутора сотен зрителей. Закладывая свое детище, Стручок не экономил на мелочах, и он не прогадал: в хорошие дни, которые в последнее время стали выдаваться все чаще, здесь яблоку было некуда упасть. Кутузов, с первого дня отвечавший за безопасность и конспирацию, помнится, был не очень доволен этим обстоятельством, полагая, что рано или поздно в толпе публики окажется соглядатай. Он вечно был чем-нибудь недоволен, вечно брюзжал, ныл и пытался от чего-то предостерегать. Что ж, фортуна любит смелых: Кутузов лежал в морге, а касса «Олимпии» опять ломилась от зелененьких.

Стручок обвел глазами зал, привычно фиксируя находившихся на своих местах и старавшихся не выделяться из толпы вышибал. Вышибалы в зале были скорее данью традиции, чем необходимостью: с тех пор, как в коридоре установили стандартный аэропортовский определитель металлов, беспорядков в зале можно было не опасаться, да и приходившие сюда люди были не из тех, что привыкли выражать свое недовольство с помощью кулаков или огнестрельного оружия. Все это были персоны солидные, состоятельные, и для подобных вещей у каждого имелся целый штат исполнителей, вход которым сюда был, разумеется, закрыт. Глядеть на публику сверху было одно удовольствие: черные строгие костюмы, белоснежные рубашки, сверкающие лысины или благородные седины, оголенные плечи жен и любовниц, а то и просто дорогих наемных шлюх, сложные прически, приглушенный шелест разговоров, множество знакомых и полузнакомых лиц и над всем этим острые спектральные вспышки, переливчатый блеск алмазов, невидимая, но легко угадываемая печать больших денег – высший свет, ренессанс, призраки грядущего величия, соль земли…

По широким проходам между рядами уже двинулись крутоплечие ребята в белоснежных смокингах, предлагая напитки, – проверенные ребята, и никаких официанточек, никакого стриптиза, только кровь, деньги и хороший виски, даже для дам, потому что в таких местах даже дамы должны пить крепкое: кровь и пот, и хороший виски, и спертый воздух пополам с табачным дымом, и насилие, насилие в чистом виде, которое возбуждает и тонизирует лучше самого хорошего и продолжительного секса.

Рябой в соседнем кресле пялился вниз, разинув рот. Бедняга никогда не бывал здесь прежде и никогда уже не будет, так пусть посмотрит перед смертью на то, как живут настоящие люди, а потом, когда возьмут эту сволочь, когда он покажет эту сволочь, когда эту сволочь пристрелят как бешеного пса, – о, тогда все будет просто: перо в бок, коробка из-под телевизора, яма в лесу…

– Смотри внимательнее, – сказал Стручок, небрежным жестом сбивая пепел с сигареты прямо на ковер, которым был покрыт пол на балкончике. – Слюни пускать будешь потом. Пропустишь этого козла – живьем велю похоронить.

– Да я смотрю, – ответил Рябой, с трудом отводя взгляд от декольте проходившей прямо под балконом женщины. До нее было не больше метра, и, глядя под нужным углом (а Рябой глядел под нужным углом, находясь в наивыгоднейшей позиции для этого дела), можно было увидеть многое. В общем-то, баба была как баба, призов на конкурсах красоты таким не вручают, но то, как она была одета, точнее, полураздета: бархатистая мягкость тщательно ухоженной кожи, аромат дорогой косметики, переливчатый блеск камешков в ушах и на шее – все это превращало ее вполне заурядное тело в предел мужских мечтаний и устремлений. Рябой с некоторым усилием отогнал от себя навязчивое видение того, как он валит эту королеву на спину, сминая прическу и платье, и стал шарить глазами по рядам, старательно отыскивая знакомое усатое лицо.

В дверь негромко постучали. Рябой дернулся, но Горохов толчком усадил его на место.

– Ты смотри, смотри, – сказал он, – не отвлекайся.

Он обернулся и щелкнул задвижкой. Дверь открылась, и в проеме появился Хряк. Лицо его очень не понравилось Горохову: Хряк был явно чем-то встревожен, хотя и пытался держаться индифферентно. «Господи, – с тоскливым раздражением подумал Горохов, – ну что там у них еще?»

– Ну что там у вас еще? – спросил он сварливым тоном.

Хряк отвлекал его от любимого зрелища. Минуты перед началом поединков Стручок любил больше, чем сами поединки: наблюдать за публикой, рассаживающейся по местам, за тем, как они нервно прикуривают и глотают скотч, словно воду, ловить блеск предвкушения в их глазах, видеть, как раздуваются от скрытого волнения ноздри женщин и нервно сжимаются и разжимаются ладони мужчин, – это было здорово, это была… ну да, это была власть. Они приходили сюда, к нему, и отдавали свои деньги, и подвергались унизительному обыску, потому что нуждались в том, что мог им дать он, и только он… А Хряк отвлекал.

Хряк покосился на Рябого и мотнул подбородком, приглашая Стручка уединиться в коридоре. Горохов удивленно приподнял брови, и Хряк сложил ладони на горле, словно хотел самоудушиться, показывая, что дело не терпит отлагательств и босс нужен ему до зарезу. Стручок с недовольным кряхтеньем завозился, выбираясь из глубокого кресла. Рябой снова вскинул голову, явно намереваясь вскочить и освободить проход, который он вовсе не загораживал.

– В зал смотри! – срывая злость, рыкнул на него Горохов. Он подозревал, что знает, в чем дело, и от этого злился еще больше.

Рябой послушно уставился вниз. Стручок вслед за Хряком вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. В коридоре было пусто и тихо, лишь одиноко жужжала и пощелкивала, беспорядочно подмаргивая, готовая перегореть лампа дневного света.

– Ну? – спросил Горохов, равнодушно глядя мимо Хряка.

«Вот сука, – подумал Хряк. – Прав был Кутузов, царствие ему небесное: этот козел совсем забыл, на каком свете живет. Давно надо было его замочить, тогда и всей этой бодяги не было бы. Ладно, сам заварил, сам пускай и расхлебывает.»

– Капитан отказывается выходить на ринг, – тщательно маскируя мстительное злорадство, сказал он.

– Что значит – отказывается? – снова задрал брови Стручок, и Хряку до смерти захотелось влепить по этим бровям чем-нибудь тяжелым. – Кто его спрашивает?

– Он говорит, что, пока ему не дадут поговорить с его бабой, он драться не будет, – бесстрастно отрапортовал Хряк. – Говорит, что ты сам ему обещал.

– Вы что, козлы, – прошипел Стручок, хватая Хряка за лацканы пиджака, – совсем охренели?! Где я ему его бабу возьму?

Хряк пожал плечами, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не высказать своих мыслей по этому поводу.

– Извини, Стручок, – сказал он, – но я занимаюсь бойцами, а все остальное – твои проблемы.

– Мать вашу так и разэдак! – выругался Горохов. – Ничего без меня не можете, говноеды безмозглые, твари… Сегодня же финал!

– Ага, – согласился Хряк, – финал, это точно.

Стручок длинно выматерился и устремился по коридору к лестнице, ведущей в подвал. Вихрем промчавшись через тренировочные залы, он оттолкнул с дороги охранника и разъяренной фурией ворвался в камеру Французова. Капитан в джинсах и кроссовках валялся на развороченной постели и курил, пуская дым в потолок. В камере царил красноватый полумрак. На лампочке, не то специально приспособленные в качестве абажура, не то заброшенные туда случайно, висели алые боксерские трусы с золотой каймой – униформа, выданная Французову хозяйственным Хряком. Когда тяжелая дверь с грохотом и лязгом распахнулась, впуская разъяренного Стручка, он лишь немного приподнял голову, окинул вошедшего равнодушным взглядом и снова откинулся на подушку.

– Ты что делаешь, капитан? – зловеще-тихим голосом спросил Горохов. – Тебе жить надоело? Характер решил показать?

Французов молчал, сосредоточенно пуская дымовые колечки и наблюдая за тем, как они, догоняя друг друга, теряют четкость очертаний и беспорядочно клубятся в красном свете занавешенной трусами лампы.

– Ты что, козел, оглох?! – взорвался Стручок. – По пуле соскучился, шкура барабанная?!

– Не ори, – спокойно сказал Французов и неторопливо сел, спустив ноги на бетонный пол. – Набери лучше номер Кутузова. У нас с тобой договор. Ты его нарушаешь. Я посылаю тебя в жопу. По-моему, это вполне логично. Если ты хочешь, чтобы я красиво завершил твой вонючий финал, дай мне поговорить с женой. Насколько я помню, мы договаривались именно так, и до сих пор проблем с этим не возникало. Что случилось теперь? Учти, если я с ней не поговорю, никакого финального боя не будет.

– Ты забываешься, капитан, – надменно сказал Стручок. – Условия здесь диктую я, и вопросы задаю тоже я. Я плачу деньги, я обо всем забочусь – в общем, я здесь все.

– Вроде Господа Бога, что ли? – спросил Французов.

– Что-то вроде этого, – криво осклабился Стручок. – По крайней мере, твоя жизнь полностью в моих руках, так что не дрыгайся и быстренько переодевайся, публика уже почти вся собралась. Пошевеливайся, капитан, если жизнь дорога.

Французов вдруг распрямился как пружина, и Стручок, не успев даже сообразить, что происходит, обнаружил, что его держат за горло, причем очень твердой рукой.

– А вот мы сейчас посмотрим, какой ты Бог, – сказал капитан, немного усиливая нажим.

Хряк и обалдевший от неожиданности охранник, толкаясь в дверях, ворвались в камеру. Охранник лязгнул затвором автомата, но Французов быстро повернулся к ним лицом, держа перед собой Горохова, как щит, и сказал, глядя прямо в расширенные зрачки Стручка:

– Скажи своим козлам, чтобы не рыпались.

– Чтоб ты сдох, паскуда, – прохрипел Стручок.

– Раньше сдохнешь ты, – сказал Французов. – А прежде чем сдохнуть, еще успеешь увидеть свою глотку у меня на ладони. Редкостное зрелище. Ты будешь одним из немногих, кому это когда-либо удавалось.

Замерший в нерешительности Хряк прислушивался к этому диалогу, испытывая сильнейшее искушение отдать охраннику приказ стрелять в капитана прямо сквозь Стручка. Останавливали его только две вещи: во-первых, охранник мог не послушаться – его микроскопические мозги вряд ли могли переварить мысль о том, чтобы выстрелить в босса, а во-вторых, он подумал о деньгах, которые непременно пропали бы в случае невыхода Французова на ринг. Он тоже сделал ставку, и немаленькую, конечно же на Французова, выступавшего в роли темной лошадки. Ставки на капитана были невелики. Посещавшая «Олимпию» публика ходила сюда ради кровавых шоу, а чертов десантник даже не пытался ломать комедию, он просто бил, и его противник падал на спину, не успев сказать «мама». Иногда, видимо для разнообразия, Французов бил так, что противник вместо спины падал на живот, но ни один поединок с его участием не продлился более двух минут. Это была простая, без украшений и завитушек, боевая мощь, и Хряк, который сам был не дурак подраться, откровенно побаивался своего подневольного подопечного. Капитан без усилий вышел в финал, и только толстосумы, пришедшие сюда посмотреть, как ломаются кости и по всему рингу разлетаются кровавые сопли, могли не понимать, кто выиграет заключительную схватку. Собственно, Хряка и Стручка это вполне устраивало, надо было только держать в строгом секрете имя бойца, на которого они поставили свои деньги, но было одно «но»: если Французов по какой-то причине не вышел бы на ринг, ему автоматически засчитывалось поражение, и тогда – прощайте, денежки! Конечно, здраво размышляя, Хряк теперь готов был выложить за смерть Стручка вдвое больше поставленной на Французова суммы, но, в конце концов, Стручок никуда не денется. Немного позже его безвременную гибель можно будет организовать не торопясь, вдумчиво и аккуратно, а денежки, как известно, любят счет и на дороге, как правило, не валяются.

Поэтому Хряк демонстративно положил свой пистолет на пол и, оттолкнув в сторону охранника вместе с автоматом, шагнул вперед. Он еще не знал, что будет говорить, но что-то сказать было необходимо, и он открыл рот, надеясь, что кривая вывезет и слова придут сами собой.

– Юрик, – сказал он, – братуха, не горячись.

– Таракан запечный тебе братуха, – сказал Французов. Он был совершенно спокоен, и это не нравилось Хряку больше всего. Он уже видел это выражение на лице капитана, обычно оно предшествовало тому самому единственному удару, после которого на ринге появлялось бесчувственное тело.

– Не пори горячку, капитан, – быстро заговорил Хряк. – Ты же понимаешь, что живым мы тебя отсюда не выпустим, по крайней мере сейчас. А мертвый ты своей ба… жене не поможешь. Я тебе клянусь, что никто из нас ее пальцем не трогал, она жива и здорова. Мамой клянусь, слышишь?

– Мамой он клянется, – презрительно сказал капитан. – Ты хоть помнишь, урод, как она выглядит, твоя мама? Ты же, наверное, не в курсе, жива она или померла давным-давно.

– Ты мою маму не трогай, – бледнея от злости, сказал Хряк. – Если хочешь знать, она со мной живет, и, если ты хоть слово еще про нее скажешь, я не посмотрю, что ты крутой, что ты фаворит и что Стручка за глотку держишь, – возьму автомат и покрошу в винегрет к едреной фене!

– Э, э, э, – прохрипел Стручок, – поаккуратнее! Я тебе покрошу!

– А ты молчи, козел, – сказал ему Французов и снова обратился к Стручку. – Ладно, оставим маму в покое и вернемся к моей жене. Если она цела и невредима, то почему вы не даете мне с ней поговорить?

– Отпусти Стручка, – сказал Хряк, мучительно пытаясь придумать что-нибудь убедительное, – мы тебе все объясним.

– Еще чего, – сказал Французов. – Что мне, в самом деле, жить надоело?

– Слушай, – доверительно обратился к нему Хряк, – не валяй дурака. Я на тебя бабки поставил, я лично, понял? И вот он, – Хряк через плечо ткнул большим пальцем в охранника, – тоже. Кто же в свои баксы станет из автомата пулять? Сам подумай, ты же грамотный мужик.

– Ладно, – сказал Французов. – Звучит убедительно, за копейку вы все удавитесь. А ты, – обратился он к Горохову, снова сдавливая его горло и перекрывая тому кислород, – больше не хами. Вежливость – основа взаимопонимания.

Он небрежно отшвырнул Стручка в угол и брезгливо вытер руки о джинсы, испещренные бурыми пятнами еще с той веселой ночи в «Атлете». Стручок с грохотом обрушился на пол, перевернув по дороге стул, на котором стояла посуда с остатками ужина.

Капитан вернулся к своей кровати и уселся на нее, выжидательно разглядывая Хряка.

– Ну, – сказал он таким тоном, каким, наверное, разговаривал у себя на плацу или где он там еще спускал три шкуры с рядовых необученных, – я слушаю.

– Ты не нукай, – окрысился Хряк, – я тебе не твоя десантура.

– Это уж точно, – заметил Французов. – Так что у вас произошло? Телефон испортился, мастера ждете?

– Кутузову пришлось срочно перебазироваться, – сказал Хряк первое, что пришло в голову, потому что отступать дальше было просто некуда. – На него менты вышли, ну и покатила такая масть, что либо линять, либо… Ну сам понимаешь – заложница и все такое… А там, где он затихарился, телефона нет.

– Бред собачий, – сказал капитан. – Нипочем не поверю, что во всей вашей шараге ни одного мобильника не найдется. А если даже он там без телефона, то откуда такие подробности?

– От верблюда, – проворчал Стручок, с помощью охранника выбираясь из угла и брезгливо стряхивая с себя недоеденные капитаном спагетти. – Все тебе расскажи, всех тебе сдай… Знаешь, кому все рассказывают? Тому, кого через минуту собираются пришить. Ты это запомни. И еще запомни: еще одна такая выходка, и я тебе все расскажу – и про себя, и про всех нас, и вообще про все, что захочешь.

– Мозоль на языке натрешь, – сказал капитан. – Срань господня, хозяин жизни… Персона грата, мать твою. Ты меня не пугай, не такие пугали. В следующий раз, когда войдешь без стука, проломлю кулаком башку, и вся недолга. А твою долю от выигрыша вот Хряк с ребятами поделят, да и мне, глядишь, отстегнут что-нибудь сверх нормы. А?

Хряк едва удержался от смеха, наблюдая одновременно за Стручком и охранником. Стручок, как и следовало ожидать, был вне себя, а вот охранник вдруг приобрел непривычно задумчивый вид: очевидно, мысль о том, чтобы поделить Стручковы бабки, сильно задела его за живое, поскольку доля обещала быть немалой.

Горохов слепо зашарил рукой по левой стороне груди, как сердечник в самом начале приступа. На самом деле, конечно же, он нащупывал не сердце, а рукоятку пистолета, но ярость его была так велика, что он никак не мог залезть под лацкан пиджака, все время попадая пальцами в наружный карман, где у него, как у всякого культурного человека, лежал носовой платок. Очевидно, последний выстрел Французова угодил точно в цель: Стручок вовсе не был настолько наивным, чтобы рассчитывать на такие старорежимные вещи, как верность и товарищество.

Видя, что события снова принимают нежелательный оборот, Хряк предусмотрительно вклинился между спорщиками, что стоило ему немалых моральных усилий. Он все время чувствовал спиной нацеленную точно между лопаток девятимиллиметровую погибель. «TT» – это вам не «Макаров», тем более что на такой дистанции вполне хватило бы и «браунинга», а у Стручка, по всеобщему мнению, были-таки не все дома.

– Стоп, стоп, стоп, – голосом профессионального рефери быстро заговорил он, – брэк. Хватит с меня на сегодня этого дерьма. Я тебе говорю, капитан: с твоей женой все в порядке, и будет все в порядке до тех пор, пока ты ведешь себя прилично. Я тебя не пугаю, но бизнес есть бизнес, и, если ты будешь продолжать кочевряжиться, я не поленюсь смотаться к Кутузову и привезти тебе какой-нибудь сувенир: ушко там, носик или, к примеру, сосок. Тихо, тихо! – прикрикнул он, видя, что капитан сделал движение, словно собираясь снова вскочить. – Не дергайся! Ты о ней подумай. Она же полностью от тебя зависит. Если ты, к примеру, случайно пулю поймаешь – мало ли что, вдруг будет какая-нибудь сдуру мимо пролетать, – она ведь и на полчаса тебя не переживет. Тебе-то проще: получил дырку – и никаких забот, а вот ей еще помучиться придется. Да и ребята непрочь поразвлечься на халяву. Да что я тебе объясняю, ты ведь все и сам знаешь. Ну не получается у нас сегодня с телефоном, можешь ты это понять? Что ты, как не родной, в самом-то деле? Завтра утром Кутузов приедет, дадим ему мобильник, сразу и поговоришь. Ну что, замазано?

Юрий Французов некоторое время внимательно разглядывал Хряка. В камере наступила тишина, даже Стручок перестал пыхтеть и хвататься за пистолет, а охранник и вовсе затаил дыхание. Глядя на Хряка, капитан отчетливо видел, что тот врет. Французов всю жизнь работал с солдатами, среди которых попадались очень разные типы: и стручки, и Кутузовы, и хряки, и научился неплохо разбираться в людях. Почти все, что говорил бандит, было неумелым враньем, но капитан почему-то верил ему в главном: Ирина была жива и ответственность за ее судьбу по-прежнему лежала на его плечах. Конечно, обещания отпустить их обоих да и еще и выплатить при этом все заработанные на ринге деньги стоили меньше, чем прошлогодний снег, но в конце концов Юрий бы отдал всю свою кровь по капле только за то, чтобы продлить жизнь Ирины на какой-нибудь час или минуту – безразлично.

– Ладно, – сказал он, тяжело поднимаясь с кровати. – Валите все отсюда, мне надо переодеться и сосредоточиться.

Выйдя за дверь и пройдя по коридору несколько метров, Хряк привалился к шершавой бетонной стене и рукавом пиджака утер со лба обильный трудовой пот.

– Уф, – сказал он, – умаял, сволочь. Как я его, а?

– Гнида ты, Хряк, – сказал Стручок, машинально потирая горло. – Я тебе твой винегрет хрен когда забуду.

– Блин, – обиделся Хряк, – он еще и недоволен! Чего ты, правда, как баба? Это если бы я сквозь тебя стрелять начал, тогда, конечно, было бы обидно. Я ведь просто зубы ему заговаривал!

– Достал он меня, козел, – пожаловался Стручок. – В натуре, достал. Поскорей бы с ним развязаться.

– А меня, думаешь, не достал? – подхватил Хряк. – Ничего, отбомбит финал, а там либо так, либо эдак, но расставаться придется. Сеня, бедолага, заждался уже. Вчера опять номер отмочил: обернул кулак алюминиевой тарелкой, как тряпкой, в натуре, сам видал, и как засветит Лешему! Тот до сих пор не может вспомнить, как увернулся и из камеры выскочил. Ну штаны, натурально, менять пришлось, не без этого.

– Ничего, – сказал Стручок и снова дотронулся до горла, – теперь уже недолго осталось. Авось дождется.

– Дождется, куда он денется, – авторитетно подтвердил Хряк.

Глава 21

Комбат, заложив правую руку в карман еще необмятых, с иголочки, брюк и небрежно перекидывая из угла в угол рта незажженную сигарету, свернул во двор.

Несмотря на позднее время, во дворе оказалось на удивление светло: над каждым подъездом горел фонарь, и еще пять или шесть фонарей источали призрачный зеленоватый свет с верхушек столбов напротив. Внутридворовый проезд был в идеальном состоянии – ни ухаба, ни трещинки. Пока Борис Иванович неторопливо огибал торец здания, во двор один за другим въехали три сверкающих лаком автомобиля, лишь один из которых был произведен в России, да и тот оказался великолепно сохранившейся «Чайкой». Высадив седоков, автомобили уехали, солидно фырча выхлопными трубами. «Беспокойно тут, однако, по вечерам, – подумал Рублев. – Интересно, как жильцы реагируют? Неужели жалоб не строчат?»

Впрочем, он тут же решил, что с жильцами, видимо, все давно улажено: ночное оживление во дворе наверняка причиняло им кое-какие неудобства, но зато Комбат мог поспорить на что угодно, что с того самого дня, как в подвале дома обосновался Горохов со своей братвой, вся окрестная шпана забыла дорогу в этот двор, а это, несомненно, стоило некоторых мелких неудобств. К тому же казалось вполне вероятным, что Горохов регулярно выплачивает жильцам небольшие суммы в качестве компенсации за беспокойство. При его размахе это вряд ли было накладно.

«На его месте я бы так и делал, – подумал Комбат. – Да так оно, наверное, и есть. Расходы, конечно, зато жильцы за него горой: благодетель. Светло, чисто, безопасно, да еще и денежки каждый месяц капают. Чем не жизнь? Чем он там у себя в подвале промышляет, они не знают и знать не хотят. Написано, что физкультурно-оздоровительный комплекс, значит, так оно и есть. Опять же, удобно: сауна под боком, тренажеры всякие. На ночное шоу жильцы вряд ли ходят: это ж сумасшедшие деньги, не у каждого за полгода такая сумма набегает…»

Вывеска, укрепленная на кирпичной стене слева от подъезда, была, как и предупреждал Андрей, неброской. Видимо, Горохов не нуждался в дополнительной рекламе, его дело рекламировало себя само. На скамейке у подъезда сидел, забросив ногу на ногу и покуривая, плечистый парень в приличном сером пиджаке и с тем неуловимым отпечатком врожденной интеллигентности на лице, который, как давно заметил Борис Иванович, был присущ почти всем коренным питерцам независимо от их происхождения, социального положения и профессии. «Ему бы еще очки, – сдерживая усмешку, подумал Рублев, – да убрать эту штуковину, что выпирает слева под мышкой, и получился бы стопроцентный вундеркинд, продукт научно обоснованного скрещивания университетского профессора и учительницы музыки.»

Он нацелился было с ходу проскочить мимо «вундеркинда» в подъезд, но оказалось, что расслабленная поза и застывшее на лице молодого человека полусонное мечтательное выражение были сплошной фикцией. Парень быстро, но нерезко поднялся со скамейки и сделал шаг вперед, загораживая дорогу. «Врезать бы тебе, сопляк, чтоб ты ногами накрылся, – подумал Борис Иванович, – да жаль, нельзя, рано. Ну ничего, думаю, мы еще встретимся, если у тебя ума не хватит вовремя ноги унести.» Он вежливо остановился и со старательно разыгранным недоумением воззрился на охранника.

– Прошу прощения, – чистым литературным языком сказал тот, – вы здесь живете или в гости?

– Я, собственно, приехал в «Олимпию», – с надменным удивлением ответил Рублев. – Сауна, знаете ли, пивко… А тебе, вообще-то, что нужно, дружок? Учти, мелочи у меня нет, а крупные я не подаю.

– Комплекс закрыт на спецобслуживание, – все тем же вежливым тоном, но теперь уже с явственно звучавшими металлическими нотками, сообщил молодой человек, никак не прореагировав на «дружка». Видимо, ему приходилось слышать и не такое. – Мне очень жаль, но наши гости не любят, чтобы их беспокоили.

– Это само собой, – снисходительно сказал Борис Иванович. – Беспокойства все не любят, только не у всех хватает денег на охрану, да?

Он сыто рассмеялся собственной шутке, мимоходом испугавшись, что переигрывает: курсов актерского мастерства он не заканчивал, просто как-то не довелось.

Охранник вежливо, но весьма холодно улыбнулся в ответ.

– Прошу вас, – сказал он, пытаясь ненавязчиво оттереть Комбата в сторонку. Комбат про себя подивился его самообладанию. Парень не был профессионалом, и по его глазам Борис Иванович видел, что тот уже на всякий случай прикидывает, куда лучше ударить в первую очередь – в горло или в пах, но голос по-прежнему оставался вежливым, как у хорошо вышколенного официанта.

– Погоди, братец, – голосом начинающего раздражаться барина сказал Рублев, – тут какая-то непонятка… э… недоразумение. Иван Никодимович мне определенно обещал, что никаких проблем не будет.

Парень на глазах расслабился и сделал шаг назад.

– Что же вы, – с легким упреком произнес он. – Так бы сразу и сказали, что от Ивана Никодимовича. А то, знаете, всякое бывает. Проходите, прошу вас. Вы ведь у нас впервые?

– Впервые, – кивнул Комбат.

«Интересно, кто такой этот Иван Никодимович? Ну и имечко… Знал бы он, кто и как его использует… Смотри-ка, а пацан даже всех постоянных посетителей знает.»

Он попытался всучить охраннику двадцать долларов, но тот сделал обиженное лицо.

– Что вы, – сказал он, – мы с посетителей не берем. У нас с этим строго. Вам по лестнице вниз и налево, а дальше разберетесь. Надеюсь, что вы не в претензии.

– Ну что ты, дружок, – сказал Рублев. – Я же понимаю – служба. Однако у вас тут и вправду строго.

– Это для удобства посетителей, – сказал охранник с дежурной улыбкой.

«Однако, – подумал Борис Иванович. – парнишка не дурак и дисциплину знает. Его бы ко мне в батальон, за месяц бы человеком стал, а так – бандит.» Он хотел еще что-то сказать, но тут подъехал еще один автомобиль, и охранник переключил свое внимание на вновь прибывших. Спускаясь в подвал по шикарно отделанной лестнице, Комбат размышлял о том, что и хорошие солдаты, и по-настоящему опасные преступники, годами морочащие голову неповоротливому правосудию, получаются из одного и того же исходного материала, разница только в том, в чьи руки попадет это высококачественное сырье, какой мастер придаст ему окончательную форму. «Связался бы я, к примеру, в свое время со шпаной, – фантазировал он, с любопытством озираясь вокруг, – сел бы по малолетке, наколол бы деву Марию во все пузо… Ох, и поводил бы я теперь ментов за салом! Плакали бы, ей-богу, как дети! Или тот же Подберезский – чем не гроза района? Ему бы киоски жечь не пришлось, показал бы издалека кулачище свой безразмерный – через минуту торгаши чемодан денег принесли бы…»

По дороге к неприметному коридорчику, бравшему начало сразу за душевыми, он миновал еще троих охранников. Их наверняка было больше, но остальные предпочитали не лезть в глаза, до поры оставаясь в укрытии. «А и до хрена же их здесь, похоже, – подумал Комбат, и у него немедленно зачесался шрам под лопаткой, ненавязчиво напоминая о том, что пуленепробиваемых людей не бывает. – Ох, до хрена. Ребят бы наших сюда, Андрюху… Как бы они меня тут и в самом деле не укатали, уж больно их много, и все со стволами, а у меня только один пистолет, да и тот водяной – разок помочился, вот и весь боекомплект.»

Весело раскрашенная бронированная дверь в конце коридора была распахнута настежь. Сразу за ней начинался лестничный марш ступенек в десять-двенадцать. Комбат припомнил, что в коридор ему пришлось спускаться по такой же лестнице, и без труда догадался о назначении всех этих архитектурных излишеств. «Солидно, – одобрил он про себя предусмотрительность Горохова, – с умом. С водой в Питере проблем нет и долго еще не будет, а посылать водолазов проверять затопленный подвал – да кому это надо? А если и пошлют, всего и делов-то, что гермодверь изнутри запереть. Ее только вместе со всем домом своротить можно, это тебе не «муль-т-лок» какой-нибудь».

Поднявшись по лестнице, Борис Иванович оказался перед зарешеченным окошком кассы, где ему пришлось, наконец, раскошелиться. Он мысленно поблагодарил Андрея, щедро ссудившего его деньгами в придачу к тем, что у него были. Цена входного билета оказалась в полтора раза больше той, о которой предупреждал его брат.

– Финал, – объяснил кассир. – Дороговато, конечно, но зато какое зрелище!

– А кто дерется? – с безразличным видом спросил Рублев, думая о том, что если Французов не вышел в финал, то выручать здесь скорее всего уже некого.

– Зверь против Кэпа, – сообщил кассир. – У Кэпа удар, как из пушки, но против Зверя он, по-моему, жидковат. У Зверя техника, как у Брюса Ли, загляденье. Ну а потом, конечно, чемпион против Сени.

Имя неизвестного Рублеву Сени прозвучало в устах кассира так, словно он говорил о Вельзевуле или, по меньшей мере, бульдозере с ядерными боеголовками на борту.

У Рублева немного отлегло от сердца. Кэпа можно было перевести как капитана, а значит, Французов был еще жив. «Держись, Юрка, – подумал Комбат, – подкрепление на подходе. Мы им тут дадим жару.»

– Ставить будете? – спросил кассир.

– Ставить? – переспросил Комбат. – Э, где наша не пропадала! Вот, – он выгреб из кармана оставшиеся деньги, – ставлю на Кэпа!

Кассир пожал плечами, подумав, что каждый волен выбрасывать свои деньги на ветер, тем более что сумма была смехотворной – пятьдесят четыре доллара и несколько сот рублей новыми. Он выписал квитанцию и отдал ее этому широкоплечему психу, больше всего похожему на ряженого провинциала. «Гуляет деревня, – подумал кассир. – Интересно, как он сюда попал? Наверное, какой-нибудь родственник направил, и костюмчик оттуда же, не иначе. Только вот денег родственник пожалел, да оно и понятно: с такими ставками хоть доллар имей, хоть десять тысяч, все равно без штанов домой вернешься.»

За поворотом коридора Борис Иванович без удивления увидел передвижную аэропортовскую «калитку», предназначенную для выявления металлических предметов, упрятанных в карманы и прочие укромные места на теле пассажиров, в данном случае – зрителей. Возле выкрашенной в матовый синий цвет массивной конструкции, целиком блокировавшей коридор, скучал охранник с автоматом. Рублев улыбнулся ему и шагнул в стальную трубу. Басовито зажужжал зуммер, и охранник вскинул автомат таким четким движением, словно сам являлся неотъемлемой частью механизма.

– Зар-раза, – беззлобно выругался Комбат, выудил из кармана запасные ключи от машины брата и, отдав их охраннику, снова вошел в трубу.

На этот раз обошлось без гудения и повторного досмотра. Охранник вернул ключи, и Борис Иванович наконец смешался с толпой, мало-помалу заполнявшей амфитеатр.

С трудом отыскав свое место, он уселся в удобное кресло и взял с проплывавшего мимо подноса высокий тонкостенный стакан с прозрачной жидкостью янтарного цвета, в которой мелодично позванивали кубики льда. Он не собирался принимать «сто граммов для храбрости», в этом он не нуждался, но в таком месте напитки просто обязаны были быть неплохими, и он не обманулся в своих ожиданиях: в бокале оказался самый настоящий скотч. Комбат с сомнением приподнял брови. Если уж пить крепкое, то он предпочел бы водку, а уж лед в стакане и подавно был ни к чему: в зале было душно, и лед стремительно таял, разбавляя напиток. Борис Иванович заметил, что увешанные камнями и золотом женщины вокруг пьют этот жидкий динамит, как чай с молоком, снова поиграл бровями и осушил свой стакан залпом, сразу же сунув его на вновь возникший в пределах досягаемости поднос и отказавшись от добавки.

Его сосед справа закурил, щелкнув крышкой массивного серебряного портсигара. Комбат вспомнил, что входил во двор с неприкуренной сигаретой во рту, и попытался сообразить, куда она могла подеваться. Так и не вспомнив, что он с ней сделал, он засунул руку в карман пиджака и обнаружил сигарету там – сломанную, измятую, полураскрошенную. «А вот это уже нервы, – подумал он. – Чего не надо, того не надо, и не уговаривайте.» Впрочем, если он и нервничал, то сейчас, после стакана спиртного, это прошло: он был в зале, и путей к отступлению не осталось, кроме бегства, которое явно не годилось, тем более что пока что его никто не собирался убивать.

Думая так, он ошибался. Сидевший на балкончике Рябой увидел его сразу, как только он вошел в зал, и едва не протер дыру на заднице, вертясь во все стороны в поисках Стручка. Говорить о том, что в зале сидит лазутчик и вообще опасный человек, кому-нибудь другому он не стал: в конце концов, десять тысяч ему обещал не кто-нибудь, а Стручок персонально. Поэтому он высматривал Горохова, стараясь в то же время не спускать глаз с Комбата, который, правда, вроде бы никуда не собирался уходить, а спокойно сидел во втором ряду амфитеатра и глазел по сторонам.

Комбат, заглядевшись на красивую женщину, сидевшую в первом ряду, кресел за десять справа от него, пропустил момент, когда на ринге появился Хряк. Для него этот незнакомец с похожим на свиной пятачок носом возник на площадке внезапно, и тут же в зале погас свет, в то время как ринг залило слепящее электрическое сияние.

– Дамы и господа, – громко сказал Хряк, широко разводя руки жестом профессионального зазывалы. Борис Иванович отметил про себя, что он, во-первых, никуда не годный шоумен, а во-вторых, сильно запыхался. – Я рад приветствовать вас на финальном поединке нашего турнира. Турнир, как и его участники, не нуждается в представлении и рекламе, поэтому я буду краток и не стану надолго отвлекать вас от этого захватывающего зрелища. Итак, как вам, должно быть, известно, в финальном поединке сегодня встретятся Зверь и его достойный соперник, выступающий под псевдонимом Кэп! Напоминаю, что победитель этого поединка получит приз в десять тысяч долларов и право встретиться в показательной схватке со звездой мирового спорта, непревзойденным мастером гладиаторских боев, на счету которого сотни побед и ни одного – ни одного, господа! – поражения, многократным чемпионом мира по кик-боксингу Семеном Губой!

Амфитеатр отозвался коротким восторженным рыком. Сосед Рублева, повернувшись к нему, сказал, перекрикивая шум:

– Сеня – это класс! Хребты ломает, как спички. От него еще ни один живым не ушел, представляете?

– Что вы говорите, – вежливо поразился Комбат, глядя на ринг.

Хряк еще раз изобразил распятие, сделал публике ручкой и поспешно удалился. На смену ему с противоположных концов зала на арену вышли финалисты. Рублев, до сих пор немного волновавшийся за судьбу Французова, облегченно вздохнул: это все-таки был он. На капитане были только красные боксерские трусы с дурацкой золотой каймой да белые борцовки. Лицо его выглядело немного осунувшимся, но спокойным и сосредоточенным, как перед боевым выбросом. Комбат хорошо знал это выражение, и ему стало немного жаль парня, которого Хряк называл Зверем.

Зверь был на полголовы выше рослого Французова, но немного уже в плечах и в тазу. Двигался он быстро и плавно, как ртуть, и Борис Иванович слегка нахмурился: это был, похоже, серьезный противник. Мускулистое смуглое тело Зверя лоснилось, видимо, смазанное каким-то кремом или жиром. Он прыгал по рингу, время от времени скаля зубы и издавая глухое рычание: работал на публику. Публике, впрочем, все эти обезьяньи ужимки были явно до фонаря и не встречали в ней никакого отклика.

– Что ты скачешь, дай ему! – выкрикнул кто-то. Амфитеатр одобрительно зашумел.

Ударил гонг, и бойцы пошли навстречу друг другу. Рефери на ринге не было, да и зачем рефери в поединке без правил? Зверь с ходу нанес хлесткий удар ногой – это было действительно красиво, высоко и мощно, как в кино, но Комбат с удовольствием отметил, что парень глуп и чересчур любуется своим умением высоко задирать ноги: настоящий профессионал не стал бы тратить силы, нанося красивые, но малоэффективные удары ногами в голову, а постарался бы сначала немного приблизить эту голову к земле, как следует обработав голени и коленные чашечки соперника.

Французов легко блокировал удар, нырнул под моментально последовавшую за ним «вертушку» и провел молниеносную подсечку, после которой неподготовленный человек наверняка отправился бы в больницу со сломанной лодыжкой. Зверь, однако, легко избежал опасности, просто подняв ногу и тут же снова опустив ее на место с негромким стуком. Вслед за этим последовал целый каскад ударов и блоков. Зверь напирал, Французов хладнокровно защищался, публика ревела, как стадо разъяренных быков, подбадривая Зверя и понося капитана.

– Трус! – фальцетом визжал сосед Бориса Рублева. – Сосунок! Беги к маме, пусть даст тебе сухие трусы!

Комбат сохранял спокойствие, несмотря на острое желание сломать что-нибудь своему темпераментному соседу, возможно даже шею. Он терпеть не мог крикунов и скандалистов. Они не признавали ни логики, ни доводов разума, ни обыкновенной порядочности и справедливости. Они не признавали ничего, кроме звуков собственного оглушительного голоса и собственного тупого, наглого хамства. Комбат старался избегать конфликтов с этими людьми, потому что при первом же визгливом вопле в нем просыпался тигр-людоед, которого порой бывало очень трудно снова уложить спать: он хотел убивать, просто для того, чтобы этот ор наконец прекратился.

Крики в зале слились в один восторженный рев, когда Зверь, умневший прямо на глазах, нанес Французову точный удар в голень чуть пониже колена. Нога капитана подломилась, и он упал на одно колено. Под торжествующий рев амфитеатра Зверь нанес убийственный прямой в голову, но согнутые в локтях руки Французова стремительно мелькнули перед лицом, скрещиваясь в элементарные, простые и чрезвычайно эффективные при умелом применении «ножницы». Комбату показалось, что даже сквозь свист и гвалт он различил негромкий, но отчетливый хруст сломавшейся, как сухой стебель репейника, кости, а потом Зверь начал кричать от боли и ярости – страшно, без слов, перекрывая все звуки. Рука его неестественно и жутко выгнулась в суставе в обратную сторону. Зал вздохнул и растерянно замолчал. Финальный поединок кончился.

– Хороший был удар, – сочувственно сказал Комбат своему соседу, который медленно, словно не веря своим глазам, опускался в кресло, из которого вскочил в самом начале стремительной атаки Зверя. – И рука была хорошая, вот только кто-то ее по ошибке дураку пришил, а он взял и не уберег. А вы что же, на него деньги поставили?

Сосед не успел ответить, потому что откуда-то сверху и, как показалось Борису Ивановичу, спереди раздался властный голос:

– Дайте свет на зрителей!

Амфитеатр залило светом. Люди начали растерянно подниматься с мест, оглядываясь и переговариваясь, привычный порядок вещей явно был нарушен на самом интересном месте. В связи с этим почти никто не обратил внимания на то, как с ринга унесли продолжающего издавать хриплые вопли Зверя. Французов тоже стоял столбом посреди ринга, озираясь по сторонам и явно не понимая, что произошло.

– Прошу всех оставаться на своих местах и сохранять спокойствие, – снова раздался тот же голос. Он был таким уверенным и властным, что у Комбата мелькнула дикая мысль: уж не милицейский ли это рейд? Впрочем, голос немедленно опроверг это лишенное оснований предположение:

– Показательная схватка состоится после того, как из зала будет удален человек, не имеющий права здесь находиться.

Теперь Борис Иванович разглядел, откуда доносился голос: на противоположной стороне амфитеатра примерно в метре над головами сидевших в последнем ряду зрителей располагался неприметный балкончик, на котором стояли двое. Говоривший, как понял Комбат, был, вероятнее всего, тем самым Гороховым, а второй был определенно знаком Борису Ивановичу.

– Ах ты, сучонок, – негромко сказал он, адресуясь к Рябому. – Все-таки надо было тебя замочить.

– Прошу всех сесть, – сказал Стручок, сверля Комбата недобрым взглядом. – Охрана, в зал. Сторона «Б», второй ряд, высокий мужчина с усами.

Теперь все, кроме Рублева, сели. Комбат стал поспешно пробираться к проходу, немилосердно оттаптывая ноги и отбивая пытавшиеся вцепиться в него – впрочем, без особого энтузиазма – руки. Толпа с интересом наблюдала за новым щекочущим нервы представлением. С разных концов зала навстречу Рублеву спешило человек десять охранников. Распахнувшаяся дверь выплюнула еще несколько человек в одинаковых пиджаках, потом еще. В тишине отчетливо лязгнул автоматный затвор.

– Не стрелять, кретины! – надсаживаясь, прокричал Стручок.

Публика испуганно ахнула, истошно завизжала какая-то женщина. Комбат уже стоял в проходе и неторопливо расстегивал пиджак одной рукой, другой заталкивая в карман дурацкий галстук-бабочку. Галстук все время скользил мимо кармана, и Рублев в конце концов просто бросил его на пол.

– Комбат! – закричал Французов, разглядевший наконец своего командира сквозь слепящий свет направленных на ринг прожекторов.

Рублев помахал ему рукой, словно они случайно встретились на улице, и сложил большой и указательный пальцы правой руки в кольцо – о’кей, дружище. Юрий сразу понял, почему его сегодня не смогли связать по телефону с Ириной, но это надо было проверить.

– Ирина? – крикнул он.

– В порядке! – ответил Комбат, и тут до него добежал первый охранник.

Борис Иванович, не мудрствуя лукаво, сшиб его со ступенек ударом ноги, и он боком, наискосок рухнул прямо на головы сидевших во втором ряду зрителей.

– Идите сюда, инвалиды, я покажу вам гладиаторские бои! – прорычал Комбат, чувствуя, как им начинает овладевать знакомое боевое безумие, и с радостью отдаваясь его власти.

Второй охранник нырнул вниз со сломанной челюстью, дробно ссыпавшись по ступенькам до самого помоста, окружавшего арену. Его товарищи, перепрыгивая через упавшего, плотной толпой перли наверх, спеша принять участие в празднике. Кто-то прыгнул Комбату на спину и попытался свернуть ему шею. Комбат перебросил смельчака через себя, и тот смел наступавших по лестнице коллег, не ожидавших такого поворота событий и потому не успевших увернуться. Французов, несколько раз на пробу согнув и разогнув ушибленную Зверем ногу, легко запрыгнул на помост и обрушился на нападавших с тыла. Публика, несмотря на свою любовь к кровавым зрелищам, начала, давя друг друга, спешно покидать превратившуюся в арену побоища сторону «Б».

Зажатая между Рублевым и Французовым, как между молотом и наковальней, охрана заняла круговую оборону. Стрелять в этой сумятице и давке было немыслимо, а ножи и кастеты, как очень быстро выяснилось, против этой парочки были бесполезны. Стручок бесновался на балконе, наблюдая за тем, как один за другим падают на ступени прохода его охранники. Некоторые отползали в сторону, а иные оставались лежать неподвижно. Охрана «Олимпии» таяла, как кусок рафинада в стакане кипятка, хотя и была набрана с таким расчетом, чтобы отразить хорошо организованное нападение.

Возле Стручка незаметно возник Хряк. Он был бледен.

– Что делать, а? – беспомощно спросил он. – Ты посмотри, что вытворяют!

В проходе оставалось уже меньше десятка охранников. Они отбивались, как могли, но на таком узком пространстве их подавляющее численное преимущество оборачивалось против них же: они отчаянно мешали друг другу. Те, что были посообразительней, начали растекаться в стороны, карабкаясь по креслам с намерением выйти в тыл Рублеву и Французову. Оба прекрасно видели грозящую им опасность, но поделать с этим было нечего: их было только двое. Наконец они оказались прижатыми спинами друг к другу, поменявшись ролями с охраной, которая теперь окружила их кольцом. Примыкавшие к проходу кресла во всех трех рядах были изломаны и сметены в сторону, так что теперь бывшим сослуживцам приходилось держать оборону на все триста шестьдесят градусов. В зал вбежали пятеро бандитов, несших наружную охрану, – это был последний резерв Стручка и Хряка – и с ходу включились в потасовку.

Горохов отдал Хряку какое-то распоряжение, и тот исчез с балкона. Стручок был вне себя от ярости: ситуация была критической. Даже если этим двоим и не удастся уйти, их придется искалечить, а может быть, и убить на глазах у полутора сотен зрителей, среди которых полно женщин. Это был конец прибыльного предприятия, и самым разумным сейчас было бы просто бежать, бросив все на произвол судьбы. Просто забрать деньги из кассы и бежать куда глаза глядят, оставив этих бешеных медведей добивать охрану, но сделать это Стручку мешала душившая его ярость. Два каких-то нищих мерзавца, из тех, на кого Петр Иванович Горохов обращал внимание только тогда, когда они перебегали дорогу в опасной близости от капота его «Лендровера», за неделю не оставили камня на камне от того, что обещало в ближайшем будущем стать настоящей империей. Уже налаживались плодотворные контакты с властями и средствами массовой информации, уже готовилась реклама и присматривались помещения посолиднее этого подвала, и вдруг от всего этого осталась горстка праха, тающая на глазах кучка охранников, которые вот-вот побегут, решив, что своя рубашка ближе к телу.

Горохов посмотрел на публику, остро сожалея о том, что удержал это стадо зевак в зале, пообещав им продолжение зрелища, в то время как они готовы были разбежаться. Зрители сгрудились в трех свободных от боевых действий секторах амфитеатра и увлеченно наблюдали за свалкой на стороне «Б». Ярость слепила Стручка. Ему уже было наплевать на то, что среди зрителей есть некоторые из тех, на чье благосклонное покровительство он сильно рассчитывал, строя свои далеко идущие планы. Если бы он мог просто взорвать амфитеатр вместе со всеми, кто в нем находился, в этот момент он сделал бы это не раздумывая.

Он смотрел вниз, на побоище, и ожидал возвращения Хряка. Осенившая его идея была проста и при минимуме везения могла спасти пошатнувшееся положение. Понемногу начав успокаиваться, Стручок закурил очередную сигарету, откинулся на спинку кресла и покосился на Рябого, который, забыв обо всем, смотрел в амфитеатр, разинув рот в простодушном восторге. Горохов запустил правую руку под лацкан пиджака и дотронулся до рукоятки пистолета. Прикосновение к теплому от соседства с телом металлу успокаивало и придавало уверенности. В конце концов, новые империи создаются так же легко, как рушатся старые. Империи преходящи и нестабильны, зато Петр Иванович Горохов, хоть и не вечен, но, как минимум, неуязвим, – в это Стручок верил свято.

Глава 22

Комбат сделал ложный выпад и ударил ногой, без излишней деликатности целясь в пах. Охранник, однако, попался увертливый и, по всему было видно, изрядно поднаторевший в уличных драках. Он ловко прикрыл свое драгоценное хозяйство бедром и в свою очередь нанес удар, норовя угодить растопыренной пятерней в глаза. Комбат резко дернул головой, и его глаза остались при нем, что было очень кстати, потому что слева просунулась испачканная кровью пятерня, сжимавшая электрошокер. Рублев перехватил эту пятерню и дернул на себя. Увертливый глазовыдавливатель как раз в этот момент решил, что настало время немного попинаться, и его тяжелый ботинок от души врезал по сжимавшей электрошокер руке. Владелец руки коротко заорал, а Борис Иванович, вывернув многострадальную конечность, ткнул зажатым в ней электрошокером в увертливого. На этот раз увернуться тому не удалось, и он выпал в осадок, кувырком скатившись вниз. Комбат выпустил руку своей жертвы и на прощание вмазал обладателю электрошокера по челюсти, отправив того в глубокий нокаут.

Позади зло выругался Французов, помянув Бога, душу и чью-то мать.

– Ты чего, Юрка? – спросил Рублев, расквашивая чей-то подвернувшийся под левый локоть нос.

– Кастетом дерется, козел, – пожаловался Французов, – прямо по щеке.

– Так подставь ему другую, – посоветовал Борис Иванович, отбивая предплечьем удар резиновой дубинки. Это оказалось больно, он зарычал и свалил обидчика с ног ударом кулака, с удовольствием услышав, как у того хрустнули ребра.

– Надо сваливать, Юра, – крикнул он через плечо. – Давай к выходу, пока они не начали стрелять! Заодно и выигрыш в кассе получим.

– Какой выигрыш?! – удивился Французов, опрокидывая здоровенного охранника, налетевшего откуда-то справа с ножкой от кресла в руке.

– Я ж на тебя поставил! – пояснил Комбат, выбивая из чьей-то руки нож, который серебристой рыбкой сверкнул в воздухе и упал, немного не долетев до ринга. – Думаю, на пару ящиков коньяка выигрыша хватит!

Действуя плечом к плечу, они опрокинули преграждавший им дорогу жидкий заслон и, с места включив максимальную скорость, рванули к выходу. Комбату показалось, что охрана позади вздохнула с облегчением – по крайней мере, те, кто еще оставался на ногах. Молчавшая до сих пор публика, о которой он, грешным делом, успел начисто позабыть, разразилась криками – приветственными или возмущенными, было не понять. Во всяком случае, помешать им никто не пытался, и это, с точки зрения Бориса Ивановича Рублева, было лучшее из всего, на что были способны собравшиеся здесь подонки.

Они быстро бежали по помосту над ареной, направляясь к единственному выходу – Французов в развевающихся алых с золотом трусах и Рублев в живописных лохмотьях, оставшихся от купленного пару часов назад за полторы тысячи долларов выходного костюма, и крахмальной сорочке, на которой не осталось ни одной пуговицы, но зато появилось множество алых пятен. «Убьет меня Андрюха за костюмчик», – ни к селу ни к городу подумал Борис Иванович и на мгновение похолодел, вспомнив, что его брат остался в зале. Впрочем, он тут же успокоился. В драке Андрей не участвовал и правильно сделал: в настоящей потасовке от банковского служащего Рублева было бы гораздо больше вреда, чем пользы. То, что Андрей не полез в драку, ничуть не огорчило Бориса Ивановича. Напротив, он был доволен, как бывал доволен всякий раз, когда подчиненные четко и безоговорочно выполняли отданный им приказ.

Радовался он напрасно.

Андрей Рублев не был его подчиненным и потому вовсе не считал себя обязанным бездумно выполнять самоубийственные, по его мнению, распоряжения своего брата. Когда в проходе, разделявшем сторону «Б» на две равные половины, вспыхнула драка и туда, сшибая с ног разбегавшихся во все стороны зрителей, отовсюду бросились охранники, он плюнул на полученный приказ и тоже, сбив кого-то с ног, с тыла вломился в толпу людей в одинаковых серых костюмах. Он треснул кого-то кулаком по спине, ожидая, что охранник немедленно упадет (в конце концов, от ударов Бориса и Юрия охранники падали вполне исправно), но тот лишь удивленно обернулся и без лишних разговоров огрел Рублева-младшего по макушке резиновой дубинкой. Андрей Иванович увидел исключительную по красоте и яркости вспышку белого света, как будто кто-то поджег магний прямо у него перед глазами, а потом свет померк, амфитеатр и копошащиеся посреди прохода спины в серых пиджаках наискосок соскользнули в темноту, и младший брат Комбата Андрей Рублев молча упал лицом вниз. Кто-то немедленно наступил ему на левую руку, сломав два пальца, но он этого не почувствовал.

Ни Комбат, ни Французов этого не видели, и даже наблюдавший за ходом схватки с балкона Горохов не заметил его выходки, на секунду отвлекшись, чтобы сказать пару слов Хряку. Фактически Андрею повезло. Обрати на него кто-нибудь внимание, и ему бы не поздоровилось, но единственный человек, заметивший его участие в драке, – тот самый охранник, который прервал его боевой путь в самом начале с помощью резиновой дубинки, – не более чем через полторы минуты лег рядом с ним на пол немного резче, чем обычно ложатся уставшие люди, решив вздремнуть часок или просто поваляться с любимой книгой.

Комбат и Французов беспрепятственно добежали до выхода, слыша позади топот преследователей. Выскочив в коридор, Рублев захлопнул за собой дверь и устремился вперед, показывая дорогу. Дверь за их спинами немедленно распахнулась, с грохотом ударившись о стену. Преследователи не отставали, хотя у обоих беглецов сложилось ощущение, что охранники не слишком стремятся их догнать.

Причина этой неторопливости выяснилась очень быстро: сзади коротко прогрохотала автоматная очередь, и Французов, охнув, сбился с шага. Он непременно упал бы (пуля угодила ему в бедро), если бы Комбат не подставил ему плечо.

– Ну, суки, – выкрикнул Рублев, – я до вас еще доберусь!

В ответ снова раздалась очередь, и над головами беглецов с треском лопнула лампа дневного света, осыпав их кусками пластика и градом мелких стеклянных осколков. Пули вспороли обои, наполнив воздух известковой пылью, но Комбат и тяжело повисший на его плече Французов уже свернули за угол, оказавшись перед окошечком кассы. Бледный от испуга кассир сидел в своей клетке из пуленепробиваемого стекла и сквозь прутья решетки смотрел на две страшные окровавленные фигуры, проковылявшие мимо по направлению к лестнице.

– Нормально, Юрок, – приговаривал Комбат, помогая Французову спускаться по лестнице. – Еще чуток, и им нас не взять.

– А теперь песенку спой, – превозмогая боль, усмехнулся капитан.

– Не понял, – сказал Комбат. Он прислонил капитана к стене, как свернутый в рулон ковер, и возился с массивными запорами. Какая-то сволочь успела запереть гермодверь. Под ногами у него плескалась неглубокая лужа – он никак не мог припомнить, была ли она здесь раньше.

– Песенку, говорю, спой, – повторил Французов. – Сказочку ты уже рассказал. Не уйти нам, Боря.

Комбат и сам прекрасно понимал, что им не уйти. Топот раздавался уже совсем рядом, а запоры упрямились, не желая открываться. Наконец последний запор уступил его усилиям, и тяжеленная дверь вдруг распахнулась сама. Огромная масса скопившейся за ней воды сбила их с ног, погребла под собой, закружила, стремительно заполняя впадину, в которой были расположены ступеньки, и вынесла их, полузадохнувшихся, отфыркивающихся, едва живых, на поверхность, прямо под дула автоматов.

Один из охранников поднес к губам портативную рацию.

– Мы их взяли, – сказал он.

* * *

– Они их взяли, – сказал Хряк Стручку, убирая рацию в карман пиджака.

– Вот и отлично, – ответил Горохов, снова закуривая. – Спустись вниз и подготовь Сеню.

– Сеню?! – не поверил своим ушам Хряк. – Ты что, собираешься продолжать?

– Заткнись и делай, что тебе говорят, – процедил Горохов. – Этим сукам пули недостаточно. Я хочу, чтобы они умирали медленно. Сеня – это то, что надо, да и сам он это дело любит. И потом, публика ведь заплатила за развлечение. Вот пусть и развлекаются, а когда им надоест, мы с тобой будем уже далеко.

– Сеня… – начал было Хряк, но замолчал, очевидно что-то сообразив.

– Вот именно, – согласился Стручок. – Сене тоже надо развлечься. Только сначала убери отсюда это дерьмо.

Он ткнул носком ботинка в скорчившегося на полу в луже собственной крови Рябого. Рябой почти беззвучно заскулил, сил на крик у него уже не было. Силы ушли вместе с кровью, свободно выливавшейся из широкой ножевой раны в животе. Обладатель двадцати тысяч, польстившийся на легкий заработок, умирал, ощущая ладонями скользкое тепло собственных внутренностей, упорно выпиравших из распоротого, как подушка, живота.

– Еще живой, – заметил Хряк, брезгливо беря Рябого за ноги. Рябой снова заскулил.

– Можешь придушить, – равнодушно сказал Стручок, – а нет, так сам дойдет.

– Сам дойдет, – решил Хряк, которому не хотелось мараться. Он сильно дернул Рябого за ноги, сдвигая с места, и тот, захрипев, потерял сознание.

Стручок перекинул ноги через обшитые мягкой бархатистой тканью перила и спрыгнул с низкого балкончика в зал. Напротив, на стороне «Б», уже суетились оставшиеся в строю охранники, убирая выбывших из игры и наводя относительный порядок. Горохов легко и непринужденно сбежал вниз по ступенькам и вышел на ринг, все еще залитый слепящим светом прожекторов. Он поднял руку, требуя внимания, и приглушенный, какой-то испуганный шум в зале постепенно стих, только постукивали и негромко переговаривались возившиеся у него за спиной охранники.

– Дамы и господа, – сказал Стручок, – уважаемые гости. Я глубоко сожалею о том, что вам пришлось стать свидетелями столь неприглядной сцены. Я приношу вам свои глубочайшие извинения, хотя все, что только что произошло, явилось для меня такой же неожиданностью, как и для каждого из вас. Поверьте, что моей вины в том, что случилось, нет. Все это очень печально, но, как говорят американцы, «шоу маст гоу» – представление должно продолжаться. Я убедительно прошу вас остаться и досмотреть наше представление до конца. Более того, поскольку среди публики вдруг отыскался любитель подраться, – он сделал паузу, которую публика отзывчиво заполнила негромким, все еще нервным смехом, – вам предстоит увидеть не одну, а две показательные схватки!

По рядам прокатился одобрительный шум, но Стручок снова поднял руку, требуя тишины.

– В качестве компенсации за причиненный вам моральный ущерб мы приняли решение по окончании схваток вернуть вам деньги за входные билеты.

Он поклонился в ответ на аплодисменты и покинул ринг, продолжая лучезарно улыбаться. Постороннему наблюдателю могло показаться, что все вошло в привычную колею, но Горохов, произнося свой спич, внимательно разглядывал публику и заметил, что смеялись и аплодировали далеко не все. Тут и там, как пулевые пробоины, зияли пятна озабоченных, хмурых или просто испуганных лиц. Поэтому он мог пообещать им все, что угодно, лишь бы это звучало более или менее правдоподобно и дало ему возможность смотать удочки. Надо было только не забыть, уходя, запереть дверь балкона, и тогда фора по времени была ему обеспечена: подземный коридор был затоплен, а обитая железом балконная дверь открывалась вовнутрь. Это было немного неудобно, зато взломать ее изнутри было практически невозможно.

В проходе его догнал один из охранников.

– Петр Иванович, – сказал он, – есть пострадавший из публики.

– Было бы странно, если бы без этого обошлось, – сказал Стручок. – Он в сознании?

– Не-а, – помотал головой охранник. – Валяется, как жмур. На башке шишка, а так вроде бы живой.

– Забросьте на балкон, вынесите на улицу и бросьте под какой-нибудь куст, – распорядился Стручок. – Очухается и решит, что ему все спьяну приснилось.

Охранник махнул рукой, и четверо его товарищей торопливо пронесли мимо безвольно провисшее тело Андрея Рублева. Двое из них ловко вскарабкались на балкон, а оставшиеся, кряхтя, подали им свою ношу.

К Стручку подошел Хряк.

– Кого пускать первым? – спросил он. – Кстати, учти, что капитан ранен в ногу.

– Мне наплевать, куда он ранен, в ногу или в задницу, – зло прошипел Стручок, продолжая сиять улыбкой во все стороны. – Он в сознании? Если в сознании, пусть вышвырнут его на ринг, а там уж ему деваться будет некуда. Только первым пусть запустят эту усатую сволочь. Задерживаться нам, конечно, совсем не с руки, но я не могу уехать, не посмотрев, как он будет подыхать.

– Лады, – сказал Хряк и торопливо удалился.

Стручок с помощью охранников взобрался на балкон и снова уселся в кресло. Он достал из кармана сигарету, но закуривать не стал. В горле и без того першило, а во рту пересохло и было такое ощущение, словно туда нагадила бродячая собака. Под ногами растеклась большая липкая лужа крови, уже основательно растоптанная и размазанная. Горохов представил, на что похож сейчас пол в коридоре вблизи балкона, и гадливо поморщился. Да, отсюда надо было уносить ноги, и чем скорее, тем лучше.

Откуда-то издалека донесся металлический лязг и звериный рев. Эти звуки приближались, а когда с грохотом распахнулась до сих пор запертая низкая стальная дверь в одной из окружавших арену стен, они утонули в восторженном реве публики, приветствовавшей своего любимца.

С трудом протиснувшись сквозь низкий дверной проем, на ринг вышел Сеня. Сеня был личной находкой Петра Ивановича Горохова, непревзойденным бойцом и полным идиотом, в результате непостижимой игры природы наделенным огромной физической силой. Кроме этих врожденных качеств, Сеня имел и благоприобретенные: например, он был законченным наркоманом и, не получив вовремя свою дозу, становился не просто опасен, а по-настоящему страшен. Сейчас он находился именно в таком состоянии, и даже вооруженные автоматами охранники опасливо жались к стенам. Сеня был как дикий кабан или бешеный слон, – его нужно было или сразу убивать наповал, что было экономически невыгодно и, между прочим, не так уж просто, или не попадаться на его пути. Боли он не чувствовал, любая приходившая извне боль была незаметной по сравнению с теми страданиями, которые причиняли ему ломки.

Стручок залюбовался Сеней, как произведением искусства. Это было его творение, живой кусочек его души. Мама, умирая, велела ему заботиться о Сене, и он считал, что справился с этой задачей наилучшим образом. Он даже обеспечил Сеню работой. Кто еще смог бы ухитриться приставить полного идиота к доходному делу? Ему было искренне жаль оставлять Сеню на произвол судьбы, но он был уверен, что ничего плохого с его питомцем в конечном итоге не случится. Даже если кто-нибудь из охранников как-то ухитрится его пристрелить, то он, как и все невинно убиенные, отправится прямиком в царствие небесное, а разве это плохо? Лично он, Петр Иванович Горохов, на такое завершение собственного земного пути рассчитывать не мог.

Он с любовью посмотрел на Сеню. Сеня обвел амфитеатр мутным взором, воздел к потолку чудовищные узловатые руки и проревел:

– До-о-о-о!!!

Семен Иванович Горохов, уже не первый год выступавший на арене «Олимпии» под псевдонимом Губа, требовал дозу, а это означало, что он готов к бою. И тогда Стручок, по-прежнему с любовью глядя на брата, бешено зааплодировал ему вместе со зрителями.

* * *

«Хоть бы Андрюха ушел от греха, – подумал Комбат, стоя в служебном проходе и с легким содроганием глядя на внушавшую брезгливый страх фигуру, стоявшую посреди ринга. – Не надо бы ему этого видеть. Да только куда он уйдет, коридор-то под водой!»

Комбат по-прежнему был в прекрасной физической форме, но ничуть не обольщался по поводу исхода предстоящей схватки. Он был бы не прочь помериться силами с быком или медведем, но это был не бык и не медведь, и Рублев без бинокля видел, что шансов уцелеть в этом бою у него практически нет.

– Что, нравится? – спросил у него один из охранников, кивая в сторону ринга.

– Да уж, – спокойно ответил Борис Иванович. – И где вы только такую квазимоду откопали?

– Не красавец, конечно, – отозвался стоявший поодаль Хряк, – но зато работает как швейцарские часы. Завода у него и на тебя, и на твоего приятеля хватит, и еще останется.

– До-о-о-о-о!!! – взревел «чемпион мира», потрясая кулаками.

– Это он дозу просит, – пояснил Хряк за долю секунды до того, как Комбат сам догадался, в чем дело. – Совсем без героина не может, болезный.

– Да, ребята, – удивленно протянул Комбат, – видал я козлов, но таких, как вы, просто не встречал. Он же и так больной, зачем же его еще и на иглу подсаживать?

– Иди, иди, – подтолкнул его Хряк, – правозащитник. Он заждался уже.

Комбат сплюнул ему под ноги, сбросил мокрый пиджак, раскисшие туфли, рубашку, носки и вышел на арену. Перед ограничивавшими ринг канатами он на секунду остановился, глубоко вздохнул и поискал глазами Андрея, чтобы подбодрить его хотя бы взглядом, но не нашел. Крякнув, Рублев поднырнул под канат и сделал шаг навстречу своему противнику. Сеня заревел и без всякого перехода рванулся вперед, как стартовавшая с пусковой установки крылатая ракета.

Комбат увернулся, пропуская его мимо себя. Его обдало волной жуткой звериной вони, но покачнулся он не от этого: по инерции пролетая мимо, Сеня ухитрился зацепить его кулаком. Больной или нет, этот парень обладал кошачьей реакцией, что в сочетании с огромной силой и ненормальной, почти нечеловеческой длиной рук делало его поистине неуязвимым. Оттолкнувшись от канатов, он стремительно развернулся. Комбат не успел заметить его движения, но сгруппироваться успел, и поэтому вместо того, чтобы рухнуть плашмя и отбить себе все внутренности, только слегка ушиб локти. В голове шумело, а вся левая половина лица перестала ощущаться, словно ее до отказа накачали новокаином, но он успел увернуться, не дав огромной плоскостопой ножище растоптать свою голову, как гнилой орех.

– До-о-о-о!!! – снова закричал Сеня, и амфитеатр отозвался восторженным ревом.

Это было знакомое, но все равно волнующее зрелище: огромный, вислоплечий, весь какой-то темный и узловатый, как выкорчеванный пень, непобедимый урод стоял над поверженным противником и, тряся отвисшей слюнявой губой, издавал свой боевой клич.

– До-о-о… эк!..

Боевой клич оборвался на самой высокой ноте и завершился каким-то квакающим звуком, когда идиот со всего маху упал на спину, высоко задрав ноги. Подсечка получилась даже слишком сильной. Комбат ударил во всю мощь, едва не сломав собственную ногу о покрытую серой коркой грязи толстенную лодыжку урода. Он вскочил сразу же и обнаружил, что Сеня уже стоит на четвереньках и вот-вот выпрямится. Комбат безжалостно ударил его ногой в живот, но урод только зарычал и, с непостижимой скоростью выбросив руку в сторону, успел ухватить Рублева за штанину. Мощный рывок последовал сразу же, и Борис Иванович не сумел устоять на ногах. Он попытался вскочить, но урод уже ухватил его одной рукой за пояс брюк, а другой за волосы и оторвал от пола. Стремительно возносясь в воздух, Рублев рычал от нестерпимой боли в корнях волос. «Какого черта я не брею голову, как Розенбаум? – бессвязно подумал он. – Сейчас вот хряпнет он меня спиной об коленку, тут и дух из меня вон…» Но Сеня почему-то не стал хряпать его о колено. Он «хряпнул» его оземь, да так, что из Комбата и в самом деле вышибло дух, а ринг загудел, как гигантский бубен. Увидев это, Французов, которого под конвоем привели полюбоваться расправой и проникнуться предстоящей ему участью, рванулся вперед, на время забыв о простреленной ноге. Его грубо оттолкнули, нога подвернулась, и он упал.

«Интересное кино, – подумал Комбат, автоматически откатываясь в сторону, поднимаясь на колени и прикрывая голову скрещенными руками, чтобы немного смягчить сокрушительный удар плоскостопой немытой лапищи. – „Ринг“ в переводе с английского – круг, а на самом деле он квадратный, причем и в Англии тоже. Какого черта, спрашивается? Сколько можно обманывать народ? Мы, черт возьми, не потерпим…»

Новый удар опять швырнул его на спину. «До-о-о-о…» – доносилось откуда-то издалека, словно где-то за горами и лесами шла в штыковую атаку закопченная, драная, но все еще непобедимая пехота. Перед глазами плыли цветные пятна, в голову все время лезли посторонние мысли, как будто она торопилась напоследок надуматься всласть, пока ее не оторвали напрочь. «Ты это брось, – сказал голове командир десантно-штурмового батальона майор Рублев. – Следующий, между прочим, Юрка Французов, а у него жена, так что, если мы с тобой этого кошмарика не завалим, стыдно будет чертям в аду в глаза смотреть.» Он встал, шатаясь и утирая кровь с лица, в лопнувших по всем швам брюках, купленных по цене старого автомобиля, и медленно двинулся навстречу горбатому длиннорукому кошмару. Публика ахнула и замерла, потому что его уже считали трупом.

Рублев услышал эту внезапную тишину и понял, чем она вызвана.

– Вот хер вам всем, членососы, – тихо и невнятно сказал он распухшими губами.

– Мочи его, комбат! – закричал Французов. Его ударили прикладом в лицо, и он снова упал, захлебываясь кровью, но Комбат услышал его.

Сеня уже был рядом. Он не торопился: даже такому идиоту, как он, было ясно, что жертва абсолютно беспомощна. Он изобразил нечто, что при известной доле воображения можно было принять за улыбку, и медленно занес правую руку для последнего удара.

– Дозу хочешь? – с трудом шевеля разбитыми губами, спросил Комбат. Это прозвучало невнятно, но Сеня понял. Занесенный кулак дрогнул и повис в воздухе.

– До-о-о?.. – с вопросительной интонацией протянул идиот.

– Ага, дозу, – подтвердил Комбат. – У меня есть. Дать?

– До-о-о, – почти простонал Сеня Горохов. – До-о-о!

– Для друга не жалко, – сказал Рублев, – держи!

Он ударил, вложив в удар весь свой вес. В последний момент идиот среагировал, успев слегка наклонить голову, так что кулак Рублева вместо гортани угодил в середину подбородка. Тяжелая нижняя челюсть Сени развалилась пополам, как дешевый пластмассовый протез. В кулаке Комбата взорвалась огромная, как небо, нестерпимая боль, и он закричал без слов, надсаживая глотку, потому что боль уже не имела значения. Огромная, воняющая, как протухшая свинина, страшная туша тяжело взлетела в воздух, рухнула на канаты, несколько раз качнулась на них и с шумом обрушилась в ровик, отделявший ринг от первого ряда зрителей. Еще до того как ноги идиота оторвались от пола, Комбат точно знал, что его противник мертв.

Амфитеатр взорвался: такое зрелище стоило любых денег, потому что было неповторимым. Здесь не было телекамер, которые могли бы зафиксировать схватку, сохранив ее для благодарных потомков и еще более благодарных следователей прокуратуры, и уникальность происходящего удваивала его ценность. Во всем этом шуме Комбат без труда расслышал торжествующий рев Французова.

– Комбат! – надрываясь, кричал капитан, забыв обо всем на свете. – Ты его сделал, комбат! Этого урода! Комбат! Комбат!

«Сломал руку-то, – устало думал Борис Иванович, прислушиваясь к ощущениям в правой кисти, – к чертовой матери, сломал вдребезги. Что делать-то теперь? У нас с Юркой на двоих три ноги да три руки – как хочешь, так и уползай. И главное, оба без штанов.»

Он понимал, что надо бежать, как-то прорываться, снова кого-то бить, но сил не было, и он все еще стоял посреди ринга, тупо размышляя, с кого бы ему снять штаны для себя и для Французова, когда стоявший в зале невообразимый гам прорезал хлопок выстрела, и пуля вонзилась в помост в сантиметре от его левой ноги.

Глава 23

Андрей Рублев пришел в себя минут за пять до того, как его взяли за четыре конечности и поволокли из зала. К счастью, память к нему вернулась сразу же и в полном объеме, так что открывать глаза и задавать вопросы он не стал, решив не подавать признаков жизни, пока не уяснит обстановку.

Лежа на полу и стараясь выглядеть как можно более мертвым, он с большим вниманием прослушал выступление Горохова и решил, что раз Борис все еще жив, то потеряно далеко не все. Убедившись на горьком опыте, что с помощью кулаков выручить брата ему не удастся, он стал размышлять о том, как выбраться из этой крысиной норы. Настало время звать на помощь, и сделать это мог только он. «Черт меня дернул лезть в эту свалку, – со стыдом вспоминая удивленное лицо охранника, которого он ударил по спине, подумал Андрей. – Если бы вместо этого я сразу рванул к выходу, все эти сволочи давно щеголяли бы в элегантных браслетах установленного образца. Герой задрипанный…»

К его огромному удивлению, все проблемы решились сами собой. Его вдруг взяли за руки и за ноги и куда-то понесли. Вначале он решил, что его тащат в застенок на предмет пыток или, того смешнее, бесславного и безымянного погребения, и хотел уже было восстать из мертвых и как-нибудь попробовать отбиться, но голос разума очень кстати возобладал над животными инстинктами, и он провис между своими носильщиками, как туша свежеубитого оленя. Это стоило ему немалых усилий – попробуйте-ка сохранять абсолютную расслабленность, когда вас таскают и ворочают, как мешок с картошкой, то и дело задевая при этом сломанные пальцы! Андрея спас недавно пройденный курс массажа. Массажист во время сеансов требовал полного расслабления всех мышц, и Андрей, хоть и не вдруг, но освоил-таки это сложное искусство. В тот момент, когда охранники небрежно швырнули его на землю и удалились, негромко обсуждая какие-то свои проблемы, он поклялся себе, что по завершении этой безобразной и вредной для здоровья истории непременно разыщет массажиста и в знак благодарности напоит его до полного бесчувствия. Осторожно приоткрыв один глаз, Андрей осмотрелся и, не увидев в пустом дворе никого, кто хотя бы отдаленно напоминал мордоворота в сером пиджаке, вылез из-под куста и поднялся на ноги. Ноги слегка тряслись и все время норовили подогнуться, голова трещала, и давали о себе знать его несчастные растоптанные пальцы, но в целом он был в порядке, по крайней мере настолько, чтобы найти исправный телефон-автомат и не ошибиться номером, набирая 02.

«Кретин, – сказал он себе, – зачем тебе автомат? У тебя же мобильник в машине. Ты это называешь нормой?»

Машина была припаркована за углом. Слегка пошатываясь и шаря здоровой рукой по карманам в поисках ключей от машины, он ступил на проезжую часть подъездной дороги. С каждым шагом туман в голове редел, но, дойдя до угла, он, видимо, все еще не до конца пришел в себя, потому что появление взявшего поворот на приличной скорости автомобиля застало его врасплох. По глазам резанул нестерпимо яркий свет фар, взвизгнули покрышки, и в следующее мгновение Андрей Рублев обнаружил себя распластанным на теплом капоте. «Ну что за день, – с тоскливой обреченностью подумал он. – Если так пойдет и дальше, то до утра я точно не доживу.»

Сзади подъехал еще один автомобиль, захлопали дверцы.

– Ах, мать твою за ногу и об колено, – раздался показавшийся Андрею знакомым голос, – пропади все пропадом! Полный город алкашей! Эй, мужик, ты живой?

– А хрен его знает, – честно ответил Андрей, неохотно сползая с теплого капота, на котором было на удивление уютно, и с трудом принимая вертикальное положение.

– Ну так сейчас будешь мер…

Говоривший вдруг осекся и, схватив Андрея за плечи, развернул его к свету.

– Мама дорогая, – сказал он. – Мужики, мы же комбатова брата чуть не задавили! Тезка, это правда ты или мне мерещится?

Андрей обвел глазами столпившихся вокруг людей и снова повернулся к Подберезскому.

– Так, – сказал он, – звонок в милицию отменяется. У вас оружие есть?

– Круто, – сказал кто-то. – Я же говорил, торопиться надо.

– Оружие есть, – сразу подсохшим голосом ответил на вопрос Андрея Подберезский. – Объясни, что к чему, а то нам твоя жена только адрес успела дать.

– На ходу объясню, – сказал Андрей.

Вход в «Олимпию» оказался запертым.

Подберезский вышиб дверь одним ударом ноги и, держа в руке спортивный пистолет, первым бросился вниз по лестнице. Тренажерные залы, сауна и душевые были пусты. Андрей Рублев на ходу вводил Подберезского и его людей в курс дела. К тому моменту как он закончил говорить, они стояли перед тем местом, где раньше была ведущая в подземный коридор лестница. Теперь здесь лежало неподвижное зеркало казавшейся черной воды.

– Вот срань, – выругался Подберезский. – Коридор длинный?

– Метров двадцать, – ответил Андрей. – И гермодверь в конце. Если она закрыта, утонем, как мыши в помойном ведре. Надо в обход, через офис.

– Я там веревку видел, – сказал кто-то.

– Тащи, – сразу сообразив, о чем идет речь, скомандовал Подберезский. – Разделимся, – продолжал он. – Четверо останутся здесь, четверо пойдут со мной. Сколько их там, этих мудаков? – спросил он у Андрея.

– Было человек двадцать, – ответил тот. – Сколько осталось, сказать не могу: я откинул копыта в самом начале.

– Зуб даю, что не много, – сказал Подберезский. – Пошли, мужики. Рома, ты здесь командуй. Вломим этим гнидам с двух концов, чтобы у них дерьмо через уши полезло.

– Будь спок, – ответил горбоносый чернявый Рома, сбрасывая прямо на пол свой дорогой двубортный пиджак.

Подберезский увел свою группу вслед за Андреем Рублевым. Когда принесли моток нейлонового шнура, Рома обвязал конец веревки вокруг пояса и вошел в воду.

– Один рывок – путь свободен, – коротко сказал он. – Два – дверь закрыта, тащите обратно. Частые беспорядочные рывки – запутался в веревке, сражаясь с акулами, утопаю, но не сдаюсь.

– Ты плыви, плыви, сержант, – сказали ему с берега. – Нам твои речи еще на утренних осмотрах надоели.

– Два наряда вне очереди, – ответил Рома, набрал полную грудь воздуха и без всплеска погрузился в воду.

– Поплыл наш Ихтиандр, – сказал один из оставшихся в коридоре, торопливыми затяжками докуривая сигарету.

– Не давись, не давись, – сказал ему другой, отбирая у него окурок, – перед смертью не надышишься.

Он сделал две быстрые затяжки и передал оставшееся третьему члену группы.

– А обслюнявил-то, – недовольно проворчал тот. – Прямо как сенбернар. Ты не жрал сегодня, что ли?

Веревка в его левой руке сильно дернулась один раз. Он торопливо затянулся, отшвырнул окурок и полез в воду.

– Козел Подберезский, – сообщил он. – Вода-то холодная!

Он глубоко вдохнул, по-бабьи зажал двумя пальцами нос и нырнул. Оставшиеся один за другим последовали его примеру.

Горбоносый Рома встречал их на противоположном конце затопленного коридора.

– Все живы? – негромко спросил он, когда последний вынырнул из воды.

– Не все, – ответил тот, отфыркиваясь. – У меня ботинок утоп. Двести баксов пара, между прочим.

– Топи второй, – посоветовали ему. – Как-никак им там вдвоем веселее будет.

– Вот уж дудки, – ответил он, выбираясь на сушу и выливая воду из уцелевшего ботинка. – С чего это я стану сто баксов выкидывать?

– Отставить балаган, – скомандовал Рома. – Время – деньги.

Четверо молодых и очень мокрых преуспевающих бизнесменов, чавкая раскисшей обувью и оставляя за собой пунктирные линии капавшей с одежды воды, миновали кассу, до смерти напугав и без того запуганного кассира, и быстро двинулись по коридору. От их наметанных глаз не укрылись ни вспоротая пулями штукатурка, ни разбитый осветительный плафон, ни кровавые пятна на полу.

– Теперь ясно, как их взяли, – мрачно сказал тот, что потерял ботинок. Второй ботинок он нес в руке, как гранату. – Подстрелили, загнали в это болото, а потом выудили и повязали. Видал, крови сколько? И вода кругом.

– Вижу, Паша, – сказал Роман, вынимая из-за пояса брюк «Макаров». – Нехорошо они поступили, некрасиво. Надо с ними поговорить.

– Поговорим, – веско сказал Паша, покрепче сжимая мокрый ботинок.

* * *

В наступившей, как по мановению волшебной палочки, тишине Комбат поднял голову и посмотрел на балкон.

– Мимо, – сказал он Горохову. – Бери выше, козел.

Он говорил тихо и неразборчиво, но Петр Иванович, как и его брат незадолго до этого, очень хорошо расслышал каждое слово. Его губы побелели от ярости, ствол пистолета ходил ходуном. Стручок полностью утратил даже тот минимальный контроль над собой, который мог обеспечивать раньше.

– Ты убил моего брата, животное! – прокричал он, снова нажимая на курок.

Он действительно взял выше, на этот раз чересчур высоко, и пуля девятимиллиметрового калибра с завидной точностью ударила в узел парижского галстука, украшавшего шею заведующего одним из крупнейших ювелирных магазинов Питера. Мертвый заведующий резко вскочил со своего кресла, словно собирался вступить в горячую полемику со Стручком, выпрямился, опустив руки по швам, и столбом рухнул на головы сидевших впереди людей, обильно орошая их свой кровью.

Амфитеатр утонул в истерическом визге, криках, грохоте опрокинутых кресел и паническом топоте множества ног. Обезумевшие от ужаса люди заметались по залу, сбивая друг друга с ног и топча упавших. Стручок, дико хохоча и продолжая выкрикивать что-то о своем брате, раз за разом нажимал на курок, пока обойма «TT» не опустела. Трясущимися руками он выбросил ее вон и с третьей попытки загнал в рукоять пистолета новую.

Мечущаяся толпа устремилась во все проходы, включая служебный. Половина охраны была сразу же сбита с ног, остальные отбивались кулаками, дубинками и прикладами. В считанные минуты зал опустел, и теперь вопли раздавались откуда-то из глубины коридора, который теперь, когда тоннель был затоплен, сделался тупиком. Как только толпа ринулась к служебному проходу, капитан Французов свалил с ног ближайшего охранника и попытался броситься на второго, но тот коротко ткнул его в голую грудь электрошокером, и капитан потерял сознание. К счастью, он упал возле самой стены, и его не затоптали. Когда в зале снова стало относительно тихо, Комбат с удивлением отметил, что все еще жив. Голова работала туго, со скрипом. Она страшно болела, сломанная рука отзывалась горячими взрывами боли на каждый толчок пульса, да и все остальное представляло собой сплошной ком ноющей боли, так что тот факт, что Стручок, стреляя в него, промахнулся восемь раз подряд, оставил Бориса Рублева вполне равнодушным. Сеня все-таки обработал его на славу, и, хотя Комбат понимал, что ему непременно нужно куда-то идти, он никак не мог вспомнить, куда именно и зачем. Тем не менее это таинственное путешествие почему-то представлялось ему крайне важным. Комбат, волоча непослушные ноги, добрел до канатов и тяжело подлез под верхний как раз в тот момент, когда Горохов снова открыл огонь. На этот раз прицел был довольно точным, и, не пригнись Рублев, пуля наверняка угодила бы ему в голову.

– Вот зануда, – пробормотал Комбат, пролезая под канатом.

Он оступился и с негромким криком боли свалился с помоста, совершенно пропав из виду.

– Что вы стоите?! – заорал на охранников Горохов. – Мочите его на хер!

Охранники неохотно двинулись вперед. Происходящее здесь нравилось им все меньше и меньше, тем более что Хряк, вооружившись подобранным с пола автоматом, начал бочком продвигаться к балкону, явно норовя как-нибудь обойти совершенно сбесившегося Стручка и сделать ноги.

Стручок с балкона пересчитал охранников. Он помнил, что вместе с Хряком их должно быть двенадцать, в наличии же имелось ровно на одного меньше. Горохов повел глазами по периметру зала, ища потерявшегося Хряка, и обнаружил его совсем близко, крадущимся вдоль стены метрах в десяти от балкона. В руках у Хряка был автомат. Стручок сделал оргвыводы со скоростью, которая сделала бы честь самому мощному из существующих в природе компьютеров, и вскинул пистолет.

– Убью пидора! – закричал он.

Хряк моментально понял три вещи: во-первых, то, что Стручок окончательно и бесповоротно сошел с нарезки и вот-вот засадит ему промеж глаз пулю из тяжелого и очень мощного пистолета отечественного производства; во-вторых, он понял, что ему наконец предоставлена единственная в своем роде возможность убрать этого бешеного пса на вполне законном основании, а именно в целях самозащиты; и, в-третьих, он с предельной ясностью осознал, что ему просто необходимо как можно скорее выбраться отсюда, сесть в машину и ехать на предельной скорости до тех пор, пока дорога не упрется в край земли.

Поэтому Хряк быстрым и плавным движением вскинул тяжелый АКМ без приклада, держа его в одной руке, и выпустил половину рожка, целясь в балкон.

Он где-то слышал, что АКМ – штурмовой автомат. Ни подтвердить, ни опровергнуть это заявление он не мог, но сейчас ему показалось, что оно не так уж далеко от истины. Пули – всего пятнадцать пуль! – снесли часть барьера, отделявшего балкон от зала. Те из них, что угодили в Горохова, спиной вперед вышвырнули его с балкона в коридор офиса. Глядя на густые, медленно оплывающие кровавые кляксы на изрешеченной стене возле двери, Хряк решил, что насчет Стручка можно не сомневаться, но тут на фоне дверного проема вдруг, как чертик из табакерки, возникла фигура с пистолетом в руке, и остатки волос на голове Хряка поднялись дыбом, словно у них вдруг случилась эрекция: он решил, что перед ним восставший из мертвых Стручок. Хряк снова вскинул автомат, но человек на балконе не стал дожидаться второй очереди: спортивный мелкокалиберный пистолет в его руке сухо и резко щелкнул, и Хряк мгновенно сделался похожим на покойного Кутузова: стал таким же одноглазым и таким же мертвым.

– Ну, мудачье, – обратился Подберезский к растерявшейся охране, молча наблюдавшей за ходом событий, – куда вы наших ребят подевали?

Ему ответили автоматной очередью. Завязалась перестрелка, пролившаяся ровно столько времени, сколько понадобилось группе горбоносого сержанта Ромы на то, чтобы пробиться через вопящую толпу в коридоре и выйти в тыл охранникам, а именно секунд двадцать-двадцать пять.

Когда Подберезский отыскал наконец Комбата и склонился над ним, тот открыл нехорошие, ярко-алые от внутренних кровоизлияний глаза и некоторое время разглядывал своего бывшего подчиненного, как некое редкое и не вполне объяснимое явление природы. Потом он с трудом разлепил распухшие губы и сказал:

– Привет, Андрюха. Где пацан?

– Как где? – переспросил Подберезский так, словно разговор происходил за столиком в кафе. – Дома у вашего брата.

– Не в Москве?

– Не в Москве. Тут, в Питере, – подтвердил Андрей, уже зная, что последует за этим.

– Голову оторву, – прохрипел Рублев. – А ну, помоги встать, разгильдяй.

* * *

Старший оперуполномоченный отдела по расследованию убийств капитан Ярцев устал как собака, которая целый день убегала от привязанной к хвосту консервной банки. Разница заключалась только в том, что капитан, в отличие от собаки, бегал не день, а больше недели, и его «банка» громыхала не сзади, а, наоборот, впереди. Но теперь дело уверенно катилось к концу, громыхая пуще прежнего.

За неделю капитан проделал длинный путь по следам исчезнувшего капитана Французова, который перед тем, как испариться, так упорно и безрезультатно разыскивал его по телефону. Это была кропотливая и неблагодарная работа, но в конце концов она начала давать результаты, и вот тогда-то капитан и принялся метаться как угорелый.

Когда Французов не перезвонил ему в субботу, капитан, дождавшись воскресенья, заявился к нему домой, но, разумеется, никого там не застал. В том, что молодая бездетная семья не сидит в выходной день дома, не было ничего необычного. В понедельник, позвонив в училище, Ярцев узнал, что Французов со сложным переломом голени загорает на больничной койке в недалеком, но и не таком уж близком Приморске. Положив трубку, капитан душевно обматерил Приморск, Французова, а также все виды переломов и иных увечий и вознамерился уже звонить в Приморск, когда его грубо выдернули из кабинета и повезли посмотреть на труп некоего гражданина Погодина, при жизни работавшего менеджером боксерского клуба «Атлет». Полюбовавшись на бренные останки, Ярцев от души понадеялся, что при жизни гражданин Погодин выглядел хоть чуточку лучше, потому что теперь, после смерти, смотреть на него было страшновато.

Беседа с владельцем заведения господином Ставровым и его помятыми сотрудниками дала капитану богатую пищу для размышлений. Больше всего его интересовало, как мог Французов, лежа на больничной койке в Приморске, одновременно с этим выворачивать наизнанку боксерский клуб в самом центре Питера, твердо стоя при этом на своих на двух. Оставалось только надеяться, что горло господину Погодину перепилил не он.

Вернувшись в свой кабинет, капитан обнаружил, что на столе у него чудесным образом сгустилось, материализовалось и увесисто легло на ободранную, некогда полированную поверхность личное дело новопреставленного Погодина, при ближайшем рассмотрении оказавшееся не столько личным, сколько уголовным, и весьма интересным притом. Капитан почитал, схватился за голову и, не удержавшись, позвонил Ставрову. Ставров выслушал капитана очень внимательно, но за голову хвататься не стал, а произнес коротенькую покаянную речь. Общий смысл ее сводился к тому, что господин Ставров обещал впредь с большей тщательностью проверять прошлое людей, принимаемых им на работу, зато по форме это было свежо, очень эмоционально и весьма познавательно. Ярцев даже записал на бумажке несколько выражений, чтобы ненароком не забыть их в суете трудовых будней.

Отрабатывая связи Погодина, Ярцев в конце концов вышел на Александра Бычкова, которого все, с кем общался по этому поводу капитан, называли Кутузовым. Питерская квартира Кутузова была пуста. Ярцев встретился с ним у него на даче, но Кутузов ничего ему не сказал: говорить ему мешала засевшая в черепе пуля. Двое молодых людей, которые, судя по их домашней одежде, гостили у него на даче, тоже помалкивали, и по сходным причинам: к тому времени как их обнаружили, они уже порядком остыли и даже начали коченеть. Машина Кутузова – сильно изуродованный и запачканный как снаружи, так и внутри «Хаммер» – была обнаружена пустой и покинутой на окраине Петербурга, недалеко от поста ГАИ. Кровь, которой было перепачкано сиденье, принадлежала Бычкову – Кутузову, да и менее аппетитная масса, обильно расплесканная по салону, совпадала с содержимым его желудка. Картинка получалась любопытнейшая, но вот отпечатков пальцев Французова ни в «Хаммере», ни на даче обнаружить не удалось. Зато после повторного визита на квартиру исчезнувшего капитана и сличения обнаруженных там отпечатков с отпечатками, снятыми в машине и на даче, высветились две вещи: во-первых, Бычков явно побывал у Французова дома, а во-вторых, жена Французова Ирина, тоже бесследно пропавшая и предположительно проводившая дни и ночи у постели своего занемогшего в Приморске супруга, оказывается, все это время гостила на даче у Бычкова.

Сделав это открытие, Ярцев начал заметно искрить и начисто позабыл все литературные слова и выражения. Развив лихорадочную деятельность, к вечеру того же дня он выяснил, что Кутузов числился инструктором по бодибилдингу в ФОК «Олимпия». Сомневаться в природе его деятельности капитану и в голову не пришло: оба мертвых молодых человека, обнаруженных вместе с Кутузовым у него на даче, были спортивными ребятами, вполне по-спортивному одетыми и имели при себе, опять же, чисто спортивные тренажеры всемирно известной и очень популярной системы Калашникова. Ярцеву тогда в который уже раз захотелось расспросить счастливых обладателей этих чудо-приспособлений, моментально делающих человека сильным и уверенным в себе, где они приобрели такую роскошь, но он промолчал: к чему задавать вопросы, если человек не в состоянии тебе ответить?

Капитан уже нацелился съездить в «Олимпию» с целью поправить свое ослабленное курением и нервной работой здоровье и даже соблазнил составить себе компанию человек пять таких же страдальцев, но тут на Васильевском обнаружили мелко расфасованный в полиэтиленовую тару труп некоего неработающего гражданина, и вся сформированная капитаном группа начинающих бодибилдеров во главе, разумеется, с самим Ярцевым отбыла к месту происшествия. Супругу расфасованного гражданина замели прямо у нее на дому с большим ножом в руке. В отличие от своего покойного супруга, свежеиспеченная вдова работала. На мясокомбинате. Там она получала зарплату, которую ее благоверный исправно находил, куда бы она ее ни запрятала, и не менее исправно пропивал до копейки. Увидев на пороге кухни людей в погонах, эта дама бросила в раковину окровавленную тряпку, которой до этого отмывала стены и пол, и сказала: «Явились? Ладно, поехали. Теперь можно и отдохнуть». Ярцев почему-то не сомневался, что она говорила совершенно искренне.

Так или иначе, когда Ярцев наконец освободился, был уже час ночи, и его группа физкультурников распалась. Капитан немного постоял посреди кабинета, вопросительно глядя на телефон и раздумывая, стоит ли ему звонить домой. Решив, что не стоит, поскольку теперь все равно ничего не оставалось, как отправиться спать, отложив визит в «Олимпию» на утро, он вышел на улицу и поймал такси.

Таксист, увидев форму, вполне откровенно скривился, но Ярцев успокоил его, сказав, что едет не по службе, а домой и при этом вполне платежеспособен. «Продавец скорости» немного повеселел и даже не стал особенно артачиться, когда Ярцев попросил его настроить рацию на милицейскую волну. Зачем ему это понадобилось, капитан и сам представлял не вполне, но через минуту он уже слушал переговоры милицейских патрулей, время от времени давая любопытному таксисту пояснения – там, где это позволяла служебная этика.

Еще через минуту он услышал, что в каком-то подвале идет интенсивная перестрелка. Они с таксистом, не сговариваясь, уважительно хмыкнули, но тут центральная повторила адрес, и капитан взвился, будто его ткнули шилом в зад: стреляли в «Олимпии». Судя по всему, тренировка была в самом разгаре, и капитан был готов кусать локти от досады, поскольку опоздал к началу занятий.

Таксист даже не пикнул, разворачивая машину, и всю дорогу гнал так, что они прибыли на место через три с половиной минуты после того, как Ярцев услышал по радио сообщение о перестрелке. Пролетая мимо «Пулковской», они увидели милицейский УАЗ с поднятым капотом, вокруг которого топтались унылые фигуры с автоматами и в бронежилетах.

– Срочная поломка, – недобро ржанул таксист. – А тут пешком, между прочим, полтора шага.

– Пешком нельзя, – сказал Ярцев, устало щурясь в поисках нужного номера дома. – На фуражке мигалка не держится. Ты не лети так, – добавил он. – Мы, похоже, первые, а я, блин, пистолет в сейфе оставил.

Водитель покосился на него, как на идиота, и резко снизил скорость. Ярцев тут же разглядел искомый номер дома и даже указатель на стене, оповещавший всех, кто умел читать, что вход в ФОК «Олимпия» находится во дворе – в том самом дворе, из которого только что выскочили и с ревом ушли в сторону Москвы две иномарки.

– Тю-тю, – с облегчением сказал таксист. – Опоздали.

– Вот хрен тебе – опоздали, – ответил Ярцев.

На углу, прямо по фонарем, стоял еще один автомобиль, в который торопливо, но все равно как-то очень медленно грузились пассажиры. Ярцева поразило то, что на одном из них не было ничего, кроме красных «семейных» трусов с совершенно идиотской золотой каймой.

– Заблокируй его, – приказал он таксисту.

Таксист разразился тоскливой матерной тирадой, но послушно увеличил скорость и, свернув в междворовый проезд, резко затормозил, остановив свою потрепанную «Волгу» в каком-нибудь сантиметре от переднего бампера иномарки. Ярцев ожидал, что он немедленно нырнет под баранку и скорчится там, но водитель с лязгом выхватил из-под сиденья монтировку и выпрыгнул из машины едва ли не раньше капитана.

– Не двигаться! Милиция! – особым «ментовским» голосом закричал Ярцев.

Очень крупный и очень плечистый мужчина лет тридцати, который в это время помогал человеку в трусах грузиться на заднее сиденье, резко выпрямился и навел на капитана спортивный пистолет. Ярцев отметил это боковым зрением, но все его внимание было приковано к раздетому человеку. Теперь он видел, что ошибся: кроме трусов, на человеке была еще и рубашка, но ошибка была вполне простительной, поскольку рубашка была тугим узлом завязана у него на бедре и уже успела изменить цвет с первоначального белого на буровато-красный.

– С дороги, – холодно сказал плечистый.

– Андрюха, – невнятно просипел кто-то с заднего сиденья, – отставить!

Плечистый Андрюха немного опустил пистолет, но убирать его явно не собирался.

– Здравствуй, капитан, – сказал Ярцев. – Тебя просто не узнать. Странный у тебя перелом.

– Привет, – прохрипел в ответ Французов, стоя на одной ноге и держась за дверцу. – Рад тебя видеть. Ты молодец, что приехал. Там, – он показал большим пальцем через плечо, – куча народу. Вязать надо тех, что в серых пиджаках… точнее, не вязать, а грузить. С остальными разбирайся по своему усмотрению.

– Вот оно что… – протянул Ярцев. – А я-то думал, что тебя просто перевозят из одной «больницы» в другую.

– Слушай, капитан, – сказал плечистый, убирая наконец свой пугач, – думай быстрее. Ты что, не видишь, что ему действительно в больницу надо? И не ему одному.

Ярцев быстро заглянул в салон и снова выпрямился.

– Да, – сказал он. – Прошу прощения. Это я просто обалдел маленько. Эй, шеф, – обернулся он к таксисту, – дай им выехать.

Таксист молча пожал плечами и полез за руль. Плечистый Андрюха обошел свою машину и тоже уселся за руль. Французов уже сидел сзади, но дверцы все еще были открыты.

– Андрюха, – снова просипел страшно избитый полуголый человек, которого Ярцев разглядел на заднем сиденье, – отдай ему.

Водитель залез в бардачок, перегнувшись через своего соседа, который баюкал поврежденную руку, и протянул Ярцеву «Макаров» рукояткой вперед.

– Это пистолет Кутузова, – просипел человек с заднего сиденья. – Слыхал про такого? – Ярцев кивнул. – Он как раз из него застрелился.

– В затылок, – безнадежно вздохнул капитан, радуясь, что их не слышит таксист.

– Да, – согласился его собеседник. – Чудной был парень. С фантазией.

Вдали послышался приближающийся вой сирен. Ярцев быстро спрятал пистолет в карман.

– Тебя подбросить, капитан? – спросил плечистый Андрюха.

– Сам доберусь, – буркнул Ярцев. – Гони в больницу. Не пристрелил, и на том спасибо, – не сдержавшись, добавил он.

– А ты уже и обиделся, – рассмеялся Подберезский, и иномарка рванула с места так, что запахло паленой резиной. Вырулив на Московский, она замедлила ход и с самым невинным видом покатила навстречу сиренам.

Ярцев запрыгнул в такси.

– Поехали отсюда к чертовой матери, пока не замели, – сказал он.

Таксист молча развернул машину и вывел ее на проспект. Около двух часов ночи такси остановилось у ярцевского подъезда. Капитан зашарил по карманам, нащупывая бумажник и почему-то все время натыкаясь на пистолет, из которого «застрелился» пропагандист здорового образа жизни Саня Кутузов.

– Ты что ищешь, генерал? – спросил таксист.

– Бумажник, – буркнул Ярцев. Он устал, смертельно хотел спать и никак не мог придумать, что бы такое соврать жене, чтобы точно поверила и не волновалась. – Я в нем деньги храню, – пояснил он на тот случай, если таксист вдруг чего-нибудь не понял.

– Я с тебя денег не возьму, – решительно сказал таксист. – Даже не проси.

Ярцев с интересом посмотрел на него.

– А если я на колени встану? – спросил он.

– Все равно не возьму, – сказал таксист. – Удачи тебе. Ты, главное, расследуй это дело как надо.

– Можешь не сомневаться, – пообещал Ярцев. – Сейчас кофе выпью и приступлю.

Он еще немного постоял во дворе, глядя, как удаляются рубиновые огоньки такси, а потом глубоко вздохнул и вошел в подъезд.

Content

Андрей Воронин
Комбат. Игра без правил

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23