Антон Атри

Когда Молчит Море. Наследная Царевна

© Текст. Антон Атри, 2024

© Художественное оформление. Марина Логинова, Екатерина Латыпова, Елена Сирик, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

О мире триедином

Широка сторона, от вершинки до дна

В ней порядок царит, ох, ярилом горит

И от малой былинки до буйного моря

Как падет тот закон, расплескается горе…

Бескрайни земли мира триединого. От владений царя Еремея, что справедливо правит в Яви Царством-Государством, через знойные степи воинственных тугар да золотые барханы великой Пу́стыни простираются они до самого Дивен-Града – драгоценной жемчужины Востока. Через коварные болота Камнетопи и Ка́линов мост, что над рекою Сморо́диной перекинут, лежит дорога в мрачное Темнолесье да саму Навь – Тридевятое царство мертвых, куда вход сторожит сама Баба-яга, а живым путь заказан. Ходят из белокаменного порта Лукоморья челны в далекое Заморское царство, где собрал царь Гвидон все чудеса, что есть на свете. А под толщею синею Моря-Окияна, сокрытый буйными его водами на глубинах придонных Прави, восседает во Хрустальном дворце вечный Володыка – властитель всех вод мирских. Да с дочерьми своими – царевной Марьей Моревной по правую руку да Варварой-красой по левую. Многолики земли триединые, от затерянного средь туманов Кита-рыбы-острова до студеных ветрами просторов Степь-Тайги, да испокон веков порядок в них заведен. Было так, да впредь будет. Покуда не найдется тот, кто хрупкое равновесие то разрушит…

Сказ первый

Вороновая тень да в ясный день

Вороновая тень украдет ясный день.

Проснешься с утра, а в доме – беда!

Поплачем посля, дорога длинна.

Долг в путь коль зовет, так ступай за порог…

Глава первая

Про уговор да дела давние

За две дюжины лет до дней нынешних

Царство-Государство

Светало. Солнце, бледное, белесое, точно козий сыр, едва показалось из-под затянутого дымкой горизонта, и в тусклом свете его на пустынный брег с мерною ленцой накатывали студеные ранней осенью волны Моря-Окияна. Ворошили тяжелой дланью песок да мелкие камни, пели с резкими порывами ветра да растекались по гальке хлопьями рыхлой пены.

С окрестных скал за ленивой игрой вод наблюдали вечно голодные чайки. Всякий раз, как волны отступали, принимались они оглашать окрестности громкими, ворчливыми с тоскою, криками. Ибо вновь и вновь не оправдывало Море их чаяний и не оставляло после себя ни единой рыбешки на поживу. Впрочем, настырные пернатые все ж не улетали, продолжая всматриваться в пустые, мокрые камни. И даже пришедший с моря дождь не смог согнать их с насиженных мест.

Одинокий всадник, что вдруг явился на брег, конечно, не мог не привлечь к себе птичье внимание. Сгорбленный, усталый, укутанный в потрепанный алый плащ да с воздетым на главу помятым остроконечным шлемом, что давно уж не сверкал под солнцем, он явно прибыл сюда издалека. И проскакал без остановки не один день. Завидев чужака, чайки беспокойно заголосили, закричали гневно, иные даже поднялись на крыло, да только чужак и не взглянул на них. Не поднимая главы, довел коня до самой воды, замер на миг, огляделся и тяжело спешился, не страшась замочить ноги белой пеною. Затем тяжело вздохнул, развязал да отбросил прочь ножны с добротным мечом, на кромке которого запеклась бурая кровь, и, не снимая сапог, побрел в море. То и дело оскальзываясь на камнях, пошатываясь под ударами волн, остановился он, лишь когда забились они о латный круг его нагрудника. Вновь замер, задышал неровно, позволяя обжигающе холодной воде пропитать свои одежды, смыть с них кровь и грязь едва отгремевшей битвы. Остудить натруженные, усталые члены. А затем, приложив ладони к лицу, крикнул дважды:

– Во-ло-ды-ка! Во-ло-ды-ы-ка-а!

Клич его, зычный, глубокий, тут же подхватил ветер. Понес далеко, растрепал, развеял над волнами. И ответом зовущему стал лишь равнодушный гул утреннего моря.

«Нешто не явится?»

Витязь неспешно отнял длани от губ и, прищурившись от разгорающегося солнца, вгляделся в горизонт.

«Да нет. Нет. Быть того не может».

Не могла судьба сотворить с ним такую злую шутку. Не для того выстоял он, молодой царь, плечом к плечу с братьями-витязями в стольких кровопролитных битвах с ордами треклятых тугар. Степняками, что жили лишь кочевьем да набегами, и тревожили земли Царства-Государства еще при его, Еремея, прадедах.

Не для того, заклиная[1], клятвенное дал слово он воеводе своему, Переславу Никитичу, что с подмогою великою воротится. Такой, что раз и навсегда врага лютого в бегство обратит. Да, морской Володыка для Царства-Государства был крайней надеждою. А значит, готов был молодой Еремей звать его столько, сколь надобно. А значит – должен был тот явиться на зов непременно.

Дернув пряжку, царь уронил с плеч ставший слишком тяжелым плащ, зачерпнул в ладони студеную воду и отер ею с силой лицо. После чего крикнул снова. Яростнее, громче, отчаяннее:

– Во-о-ло-о-ды-ы-ка-а!

И на сей раз море ему ответило.

– Зачем зовешь меня, царь?

За спиной Еремея раздался вдруг спокойный, глубокий голос. Слышались в нем одним разом будто и гул Окияна, и отдаленные раскаты грома, и шипение проливного дождя со звонкою песней молодых ручейков, что рождаются и умирают одним-единственным днем.

– Приветствую тебя, Володыка Придонный, хозяин всех морей и вод земных.

Еремей с поклоном обернулся, точно зная, что глас тот лишь одному во всех землях триединых принадлежать может.

– Желаю я подмоги твоей.

– Подмоги?

Володыка обвел взором спокойную гладь Окияна. Закованный в диковинную, подернутую патиной да тиной броню, что сработана была то ли из камня, то ли из раковин невиданных жемчужниц, он возвышался над Еремеем на целую голову. И ветер трепал его длинные, белоснежные бороду и волосы, а солнце сверкало на острых гранях зубастой, точно щука, короны.

– И в чем же желаешь, чтобы я тебе подсобил?

– Помоги тугар отбить. Сил больше нет от их набегов, – Еремей невольно оскалился. – Поля жгут, деревни громят. Людей в неволю уводят! А кого… так и вовсе режут, точно скотину какую.

– На то и война… – Володыка равнодушно пожал плечами, а после, чуть помолчав, задумчиво молвил: – Да и почем мне о бедах твоих заботиться? До людских свар морю дела нет.

– То верно, – Еремей кивнул. – Да вот только не могу я своими силами войска Тугарина обрат до степей бросить. Оттого и пришел, что выбора нет.

Царь замолчал и дернул недовольно щекою.

– А коль подсобишь мне в том, чтобы землю мою спасти, так и проси чего хочешь.

– Чего хочу, говоришь?

В голосе Володыки впервые послышался интерес.

– А уверен ль ты, царь, что готов мне ту цену дать, что я запрошу?

Морской правитель пронзил земного взором глубоких, темных, точно колодезные провалы, глаз, запрятанных под кустистые, седые брови.

– Уверен.

Еремей ответил твердо, спокойно выдержав взгляд Володыки.

– Кабы не уверен был, так и к тебе б и не пришел. Да и… – он вздохнул тяжко, – нету у меня иного выбора.

– Что ж, раз так, то слушай мое слово…

Морской Володыка степенно кивнул, сжимая в могучей длани острогу.

– Выделю я тебе, царь Еремей, свою дружину морскую, Черномора и его богатырей. Тридцать три молодца. Нет на свете воинства, что их одолеть сможет, будь уверен. И седмицы[2] не пройдет, как не останется ни одного степняка на твоей земле. Как, любо тебе мое предложение?

– Любо… – Еремей напряженно кивнул. – А взамен что?

– А взамен… выдашь своего первенца, того, что жена под сердцем носит, за дочь мою. Ту, что сам я выберу. Ровно через две дюжины лет. Уговор?

Володыка свысока взглянул на человека.

– Уговор…

Еремей ответил после долгого молчания, с тяжким усталым выдохом.

– Вот и славно.

Морской царь, довольно прищурившись, полной грудью вдохнул соленый морской ветер, а после добавил задумчиво:

– Но смотри, царь, коли слово не сдержишь…

Невысказанная угроза повисла в воздухе, но Еремей от того лишь нахмурился:

– Не бойся, Володыка. Сдержу. Царское слово на то и царское, что гранита тверже. Высылай свою дружину…

Не прощаясь, царь побрел прочь, а вослед ему глядело лишь наконец оторвавшееся от воды солнце. Вскоре брег опустел. И об уговоре, что здесь стался, напоминал лишь безмолвный свидетель – плащ, что лениво раскачивался на перине свинцовых волн. Изодранный, кроваво-алый, так напоминающий сорванный с поверженной крепости стяг[3].

Дни нынешние

Царство-Государство

По лесной дороге, накатанной крестьянскими телегами, неспешно ехали всадники. Две дюжины витязей, в кольчугах да островерхих, сверкающих багровым огнем умирающего солнца шлемах. Вооруженные пиками и мечами, с притороченными к седлам каплевидными щитами, на каждом из коих гордо красовался всадник с воздетым над змием мечом – знак победителей, что одолели Тугаровы орды. То были особливые витязи царя Еремея, его личная, почетная стража.

Сам государь был здесь же. Облаченный под стать своим витязям, по-военному строго восседая на гнедом жеребце, он ехал чуть поодаль. И лишь массивный золотой перстень да простая корона, обручем перехватывающая лоб, выдавали в нем властителя всех окрестных земель.

Годы, прошедшие со дня памятного разговора с Володыкой, оставили на челе царя свой след. Тронула виски с бородою седина, избороздили кожу глубокие морщины. Но серые глаза, как прежде, глядели цепко и спокойно. И по-прежнему тверда была длань, державшая поводья коня да родного Государства.

– Отчего ж ты так невесел, а, Царь-батюшка?

Молодец, ехавший по правую руку от Государя на серой в яблоках кобылке, панибратски усмехнулся.

– Никак, охота не по нраву пришлась?

Крепкий, светловолосый, он правил одной рукой, другой время от времени постукивая по притороченному к бедру колчану, полному красноперых стрел, да напевал про себя веселую песенку. А голубые очи его искрились доброю смешинкой.

– По нраву…

Еремей ответил с легкой ленцой, даже не удостоив собеседника взглядом. Тот, впрочем, государевым тоном ничуть не смутился. И, залихватски откинув полы ярко-красного кафтана, вновь хохотнул:

– Ну да! Оно так по вам и видно! Неужто это так из-за уток разобиделись?

– Из-за уток? – царь, усмехнувшись, лукаво посмотрел на молодца. – А чего мне из-за них обижаться?

– Ну как же чего? – тот округлил глаза и со значением кивнул на увязанные к седлу птичьи тушки. – Ведь я больше вашего подстрелил! А, Царь-батюшка?

– Эх, Ванюша, мал ты еще, чтоб отца обскакивать… – государь вздохнул. – Не догадался, гляжу. Это ведь я тебе послабление такое дал…

Еремей помолчал и с шутинкою в голосе добавил:

– Ну, вроде как, чтоб ты не расплакался.

Царь негромко рассмеялся, а царевич в ответ лишь ошарашенно покачал головой:

– Ну вы даете!

– Даю… – государь вдруг посуровел. – А невесел я, Иван, оттого, что думы царские думаю. А там, где власть за люд честной и землю родную с ответственностью, там веселью места нет.

Он хмуро посмотрел на Ивана:

– Так что и тебе пора б с шутейками заканчивать.

– Да мне-то к чему? – царевич нарочито дурашливо пожал плечами, но взгляд его тут же сделался внимательным и напряженным.

А Еремей с куда большим нажимом молвил:

– Да к тому, сын, что я не вечный. И скоро все вот это… – царь повел головой, – твое будет.

– Э нет! – впервые за весь разговор Иван нахмурился. – Даже слушать я разговоры эти не хочу, Царь-батюшка! Чтоб тебе еще сто лет править!

– Пф, скажешь тоже, сто лет… – Еремей усмехнулся и поглядел в небо.

Над их головами высоко в облаках парил одинокий ястреб.

– Нет, уходит мое время, улетают деньки, что листья по осени. Вечно никто не правит. Ладно уж, – царь махнул рукой и вздохнул. – Что-то притомился я, Ваня. Давай-ка остановимся ненадолго, передохнем. А заодно водицы напьемся. Здесь неподалеку колодец справный есть. Я еще мальчишкой к нему бегал…

Не проверяя, последует ли за ним царевич, государь направил коня к уходящей в лес тропинке, а уж у самых деревьев вдруг обернулся и приказал десятнику:

– А вы, Егор, тут обождите.

– Да как же… – крепкий, дубленого вида витязь с соломенной бородой открыл было рот, чтобы возразить, но одного взгляда царя хватило, чтобы он тут же смолк, покорно склонив голову.

– Обождем, государь.

– Не кручинься, витязь, – Еремей как-то по-отечески улыбнулся. – Если уж здесь, в самом центре Царства-Государства, я без охраны шага ступить не могу… Тогда что ж я за царь?!

– Известно какой, Царь-батюшка, – лучший! – дружески подмигнув десятнику, Иван подъехал к отцу и по-свойски похлопал того по плечу. – Обождут они! Обождут…

Государь, не ответив, направил своего жеребца под сень деревьев. И царевич, переглянувшись с десятником, тронул коня пятками и поехал следом.

Тропинка, окутанная мягким полумраком, петляла меж старых сосен, уводя путников все дальше в лес. Здесь густо пахло хвоей и смолою, а еще, едва уловимо, – брусникой. Где-то в вышине пели вечернюю птицы, а еще стучал им барабаном дятел. Лес жил своею жизнью, совершенно не стесняясь забредших сюда путников.

– Далеко там до вашего колодца-то, Царь-батюшка? – пригнувшись, чтобы пропустить над головой ветвь разлапистой ели, царевич повернулся к отцу.

– Недалеко уже…

Еремей ответил по-стариковски ворчливо, с явной неохотою. И тут же упреждающе добавил:

– Ты помолчи пока. Дай тишиной насладиться… – царь полной грудью вдохнул пропитанный хвоей воздух. – Чуешь, как спокойно здесь? Хорошо…

– Ай-ай-ай, отче, а водицы ли ты хотел? – Иван понимающе усмехнулся и в который уж раз покачал головой. – Иль от витязей сбежать хоть ненадолго?

– Водицы… а то! – государь хитро улыбнулся.

Вскоре, круто вильнув, тропинка вывела путников на небольшую поляну, что окружали, точно стражи, статные, высокие сосны да пушистые ели. Тусклый свет закатного солнца едва проникал сквозь их плотную завесу, и, почуяв темноту, во мраке зажигали свои бледные огни первые, самые смелые светлячки.

– О! А вот и колодец…

Иван недоверчиво всмотрелся в неказистую тень по центру поляны.

– Да уж, справный! Иначе и не скажешь.

– А ты по внешности не суди, а суть улавливай…

Спешившись, государь с улыбкой похлопал жеребца по шее и неспешно пошел вдоль деревьев. Иван же, ловко спрыгнув с коня, направился сразу к колодцу.

Вблизи тот выглядел еще хуже, чем привиделся царевичу издалека. Изъеденный временем, покосившийся на один бок, он напоминал уставшего путника, что присел однажды на поляне отдохнуть да так навсегда тут и остался.

– Ну, суть так суть… – Иван неуверенно хмыкнул и отбросил жалобно скрипнувшую на ржавых петлях крышку.

– Хорошо хоть посудина есть. Сейчас испробуем твоей водицы!

Он потянул за размахрившуюся веревку и поднял к свету рассохшееся деревянное ведро:

– Хох! Да тут же щели в палец!

Неодобрительно покачав головой, Иван заглянул в колодец.

– Надеюсь, хоть вода в тебе сладкая…

В сгущающихся сумерках темный провал его показался молодому царевичу недобрым. Однако, с трудом прокручивая потрескивающий ворот, он все же принялся опускать ведро, как вдруг из глубины донесся тихий всплеск.

Первым делом царевич подумал, что это посудина так быстро достигла воды, однако, взглянув на веревку, он понял – такого быть не могло. А всплеск тем временем повторился, и тогда, перевесившись через борт, Иван вгляделся в чернильную тьму.

Внизу в воде явно кто-то был. Пытаясь разглядеть источник шума, царевич склонился ниже и пробормотал едва слышно:

– Ай! Ни зги не видно…

– Эй, чего у тебя там? Никак, ведро оборвалось? – Еремей насмешливо окликнул сына.

– Да нет. Не ведро, Царь-батюшка, – поднявшись, Иван озадаченно почесал затылок. – В колодце-то вроде как плещется кто-то…

– Плещется?

Заинтересованный, государь подошел ближе, и царевич посторонился, пропуская его к колодцу:

– Ну да. Навроде как… рыба какая, а, Царь-батюшка?

– Рыба, говоришь? – вслед за Иваном Еремей склонился над темным провалом.

– Ну, точно! Рыба и есть!

Привыкнув к темноте, царевич наконец разглядел мелькнувшую в воде чешуйчатую спину:

– Пескарь навроде как… Вот ведь диво! – покачав ошарашенно головой, он со смешинкой во взгляде покосился на отца: – А говорил справный колодец, а, Царь-батюшка?

– М-да… справный…

Государь ответил сыну неожиданно хмурым, задумчивым взором.

И тут пескарь, сильно ударив хвостом, вдруг выпрыгнул из воды, взмыл вверх, да и уселся по-человечьи на борт колодца.

– Берегись!

Царевич тут же отскочил прочь, оттащил за собою государя и вскинул лук, целя прямо в колодезную образину. Пескарь, оказавшись на суше, уже ничуть не напоминал простую рыбину. Хотя бы оттого, что рыба не может быть разодета в расписной бурый кафтан, подпоясанный алым ремнем, да держать под мышкою груду свитков. Дополняли чудной образ страхолюдины почти человечьи руки и ноги да лоснящееся, покрытое блестящей чешуей тело.

– Мать честная…

А Иван уже почти пустил тетиву, как Еремей резко окрикнул его:

– Ваня, стой!

– Отец?

Переведя ошарашенный взор с пескаря на государя, Иван с удивлением понял, что тот колодезному обитателю ничуть не подивился.

– Бу-уак… – пескарь, маслянисто поблескивая пустыми рыбьими глазищами, приоткрыл рот и издал неприятный булькающий звук. А затем, открыв пошире беззубую пасть, молвил человечьим голосом: – Не гу-оже так гу-остей встречу-ать, цу-арь Еремей…

– Гостем бы ты был, коль я б тебя сам позвал… – государь нахмурился. – Чего явился?

– Ву-олодыка Му-арской тебе пру-ивет шлет… – пескарь царапнул колодезное бревно полупрозрачными когтями, напоминающими острые, точно ножи, рыбьи кости. – И напому-инание…

Чудище дернуло головой, уставившись водянистым глазом прямо на царевича:

– Зу-а ту-обой ду-олжок… Бу-уак…

Вновь булькнув, пескарь зашлепал полными губами, отчего жабры за его пастью беспокойно задергались.

– Услышал я тебя, невидаль…

От слов пескаря государь нахмурился пуще прежнего:

– Все помню. Так и передай Володыке. Я свое царское слово твердо держу. Как сказал единожды, так и будет.

– Бу-уак… Пу-ереда-ам…

Не прощаясь, чудище запрокинуло голову и соскользнуло обратно в колодец, где с громким плеском и исчезло. А государь, мрачный, точно грозовая туча, взглянул на сына.

– Домой едем. Немедля. И о том, что тут видел, никому не слова, понял?

– Понять-то понял, да только, Царь-батюшка, что ж это было-то?

Иван, не убирая с тетивы стрелы, опасливо заглянул в колодец.

– Посол… – Еремей зло сплюнул на землю, а затем добавил уже спокойнее: – Ладно. Поехали уже.

Первым оседлав коня, государь направил его прочь с поляны. И Иван, нутром почуяв, что сейчас с отцом лучше не спорить, молча отправился следом.

Дни нынешние

Во Хрустальном дворце морского Володыки

Сон отступил, точно испуганная щукой рыбешка, и Марья Моревна, наследная царевна Володыки морского, резко распахнула глаза. В ее опочивальне, просторной, светлой, с украшенными ракушками да жемчугом хрустальными сводами и широким, укрытым балдахином ложем, стояла обыкновенная утренняя благодать. Бежали по стенам озорные водяные блики, шумел за окном просыпающийся подводный град, пел где-то далеко свои песни кит. Однако ж стоило царевне проснуться, как на сердце ее ловчей сетью легло беспокойство. Еще пока смутное, неявное, но грозящее перерасти в настоящую беду.

«Нешто вода волнуется?»

Резко поднявшись на постели, она подняла взор к потолку. Там, где с рассветом обычно любили кружить стайки веселых, пестрых рыбешек, сейчас не видно было и улитки. И то было верным знаком – морской царь негодует. Чуя его недовольство, первым делом пряталась всегда вот такая вот мелочь.

«Ох, кабы беды не вышло…»

Все пуще тревожась, Марья спешно поднялась с постели и выглянула в окно, откуда обыкновенно открывался чудесный вид на подводный град.

– Ах!

Из груди царевны вырвался горестный вздох: там, далеко внизу, рассерженные морские течения уже поднимали со дна муть и песок, погружая морское царство в грязно-бурое облако.

– Плохо дело!

Марья удрученно качнула головой и бросилась к ларю. Схватила оттуда первое попавшееся платье, укрыла плечи и покинула опочивальню. Времени особенно прихорашиваться не было: следовало спешить, коль не желала она, чтоб Володыка своим гневом призвал настоящий морской шторм.

В коридорах Хрустального дворца, расцвеченных сверкающей бирюзой и лазоревым светом кристаллов, украшенных алыми да янтарными кораллами и водорослями, со стоящими в резных арках раковинами лавок, царила тревожная, пустынная тишина. Буря расходилась все пуще, и придонные обитатели, чуя настроение Володыки, поспешили забраться в самые укромные щели. Лишь суровые стражницы-щуки, невозмутимые и бесстрашные, по-прежнему оставались на своих постах и теперь провожали Марью зоркими, хищными взглядами.

– Волю мою ты уже знаешь, Варвара. На том стоять и буду. А разговор сей бесполезный закончим.

Грозный глас Володыки царевна услыхала еще на подходе к тронной зале. Слова его, тяжелые и тягучие, были подобны волнам, что дробят играючи прибрежные скалы да волнуют воды до самого дна реки. С тяжелой неотвратимостью накатывали они на Марью, да, хоть и не к ней были обращены, все ж вызвали в наследной царевне невольный трепет. Ведь отец ее, морской царь, был сам суть Море-Окиян, его жизнь и сила, а оттого она, как и прочие придонные жители, целиком и полностью от него зависела.

– Ах, «закончим»?! Ну нет!

Второй голос, молодой и звонкий, Марья тоже признала сразу. Он, конечно, принадлежал ее младшей сестре. Царевне Варваре-красе, длинной косе.

– Я тебе не селедка морская! Да не кит дохлый, чтоб меня на берег выбрасывать! Я – дочь твоя! Царевна морская!

Яростью голоса Варвара нисколько не уступала грозному повелителю вод. Но ее гнев был иным – диким, порывистым. Марья слышала в нем сразу и свист шквального ветра, и вой водяного вихря, и хлесткие бичи проливного дождя.

– То-то и оно, что дочь…

Царевна, хоть и не видела отца, но живо представила, как тот степенно кивнул, когда течение, отражая гнев Володыки, упруго толкнуло ее в грудь.

– А раз дочь, так изволь слушаться!

За дверьми залы, высокими, украшенными морскими коньками, звездами да трезубцами, куда как раз добралась Марья, явно разгорались нешуточные страсти, и она, не став тянуть, решительно толкнула бесшумно разъехавшееся в стороны тяжелые створы.

– Ар-р-р! Несправедливо! – стройная, точно тростинка, черноокая Варвара яростно топнула ножкой, как никогда сейчас напоминая готовую к броску мурену. – Не желаю я смертного удела! Не желаю мужа земного! Не желаю! Ответь, отец, за что мне такое наказанье?!

Она рванулась с места пойманною в сети неркою, так, что длинная коса ее плетью стеганула воду.

– Наказанье?

Володыка следил за своенравной дочерью со своего трона одним лишь взором. Внешне по обыкновению спокойный, недвижимый и уверенный – однако ж бушующее в окне над его главой море с лихвой выдавало истинное настроение повелителя подводного царства.

– Дюжина дочерей моих до тебя сему уделу покорялись. И дюжина покорится после…

Подводный царь перевел взор на застывшую в дверях наследную царевну.

– Марья… Знать, все ж разбудили мы тебя?

– Да уж как тут не разбудить?

Притворив за собой двери, царевна требовательно и хмуро поглядела на отца с сестрою:

– Вы чего кричите так? Всю рыбу на десять верст распугали!

– Дюжина… – Варвара, мельком взглянув на сестру, поспешила продолжить прерванный спор. – Отчего же, скажи мне, морской Володыка, все твои дочери обязаны отправляться на погибель? Отчего я, младшая сестра, в жены смертному царевичу обещана, а не она вот, старшая?!

Молодая царевна, разом поняв, что высказала лишнего, осеклась и замолчала. А Марья опасно прищурилась:

– Да что ж ты такое говоришь, сестра? Никак, забыла, кто пред тобой?

– Не забыла.

Варвара, тут же забыв про смущение, с охотой приняла вызов, точно щука, заглатывая наживу нового спора, и тряхнула тяжелой косой.

– Да только разве я не права где-то? Скажи, разве по чести это, чтобы младшая дочь первее старшей свадьбу играла?

Марья, опешившая от столь дерзкого поведения сестры, ответила не сразу. Пусть Варвара сызмальства и была вспыльчивой да на поводу у чувств любила идти, да все ж на ее памяти такого себе еще позволяла. Перечить отцу, грубить сестре да кричать криком, точно дитя малое… Нет, такого спускать Варе было нельзя ни в коем случае.

Марья вскинула подбородок и ледяным тоном молвила:

– Все в чести, что по воли Володыки. А тебе успокоиться нужно, сестра. Пока худо не стало…

Царевна со значением взглянула на Варвару, в надежде, что та угомонится, а сестра вдруг горько усмехнулась:

– Худо?! Да куда уже хуже-то, а?!

В бездонных очах молодой царевны сверкнули слезы, и у Марьи против воли невольно сжалось сердце:

– Послушай, Варварушка…

Сжалившись над сестрою, она протянула той руки и тепло улыбнулась:

– Успокойся, пожалуйста… Чего ж ты так буйствуешь? Разве отцу нашему не виднее, что лучше для нас?

– Ах, да как же не понимаешь ты, Марья? – Варвара в отчаянии заломила руки. – Он ведь меня на сушу сослать хочет! За смертного сосватать! Кабы с тобою такое сделать хотели, тоже бы считала, что отцу виднее?

Варвара, казалось, хотела сказать еще что-то, но тут по залу разнесся тяжелый глас Володыки:

– Довольно!

Сестры, замерев, переглянулись, когда подводный царь неспешно поднялся со своего трона, ибо в этой неспешности затаилась невысказанная угроза.

– Марье по задумке моей суждено стать Володычицей морскою. Дабы впредь на ее силе волшебной царство придонное держалось. Только на Марью, и ни на кого другого, желаю я возложить эту нелегкую ношу. Оттого и не стать сестре твоей, Варвара, никогда ничьей женой.

Володыка жестко поглядел на старшую дочь, и она в который уж раз с тяжелым сердцем подумала о том, сколь долго уж слушает эти сладкие речи. Далекое, несбыточное Володычество, ждать которого – дело пустое. Уж это-то Марья поняла давным-давно. Ибо возможно ль воцарение твое, покуда отец твой – извечный морской Володыка? А звание гордое наследной царевны – лишь слова красивые, извечное заточение во Хрустальном дворце прикрывающие. И не в первый раз уж Марья подумала вдруг, чем судьба ее собственная, не лучше ль удел смертный, тот, что другим сестрам достался. Ведь жизнь их, пусть и короткая, зато своя…

Царевна тяжко вздохнула и вскинула глаза, столкнувшись взглядом с родителем. Темные очи его, казалось, видели ее насквозь, читая мысли, точно открытую книгу, и Марья в испуге поспешила отвести взор. Впрочем, Володыка, если что и познал из ее помыслов, вида не подал. Вместо этого он подошел к младшей дочери и молвил ласково:

– А в тебе, дитя, глупая молодость говорит, коль ты свой удел горше сестринского считаешь.

Подводный царь по-отечески заботливо погладил Варвару по щеке. И в этом простом жесте было столько тепла, столько трепетной заботы, что Марье на секунду почудилось – отец готов переменить свое решение. Но Володыка заговорил, и все тут же стало на свои места.

– Завтра же станешь женой земного царевича…

– Ах!

С вскриком зло отбросив его руку, Варвара в слезах выбежала из залы, а Володыка, проводив ее спокойным взглядом, молвил, будто в пустоту:

– Не знает она, сколь ценен мой дар… И как скорблю я по каждой из отданных дочерей…

Пройдя к трону, он медленно опустился на него и, переведя взор на царевну, разрешил:

– Раз есть что сказать, так не молчи, Марья.

– Негоже дочери против воли отца идти.

Нахмурившись, царевна скрестила руки на груди. Она бесконечно любила младшую сестру, но столь вольное поведение Варвары возмущало наследницу морского трона до глубины души.

– А царевне своему Володыке перечить тем паче!

Марья хотела продолжить отчитывать Варвару, но стоило пред очами ее встать несчастному, заплаканному лицу сестры, как она против воли молвила вдруг:

– И все же… Не гневайся ты на нее, Володыка. Знаешь ведь, в сердцах то…

Кротко улыбнувшись, Марья подошла и накрыла ладони отца своими изящными ладошками. После чего с опаскою продолжила:

– Уверена, не пройдет и седмицы, как поймет Варюша мудрость твою. Хоть, что бы ты ни говорил, удел ее и незавидный…

Нахмурившись, Марья поджала губы.

– Незавидный, говоришь? – Володыка пронзил царевну внимательным взглядом черных глаз. – Хм. Быть может…

Он умолк задумчиво, а Марья с грустью взглянула в сторону полуоткрытых дверей и уже увереннее продолжила:

– Варвара всем сердцем желает во дворце Хрустальном остаться. Дело твое продолжать, оплотом царству подводному быть… А ты ее на берег ссылаешь, в руки царевичу, что не мил. Почему?

– Чтоб Володычицей морской стать, многими качествами обладать нужно. И если силы с волею Варваре не занимать, то мудрости с рассудительностью ей как раз недостает. Оттого и преемница моя ты. Впредь и навек.

Володыка наклонился и поцеловал дочь в лоб.

– О Варваре ж не тревожься. Ибо ей другой мой дар достанется.

– О каком даре говоришь ты, отец? Разве дар это – воли лишать?

Марья недоуменно нахмурилась.

– А как же? – Володыка улыбнулся. – Ведь, единожды лишь за нее решив, я Варваре даю возможность впредь самой своей судьбою править. Человечий удел недолог. Муж ее скоро за грань уйдет, она и опомниться не успеет, едва-едва на земле освоится. А там уж вольна Варвара-краса будет идти куда хочет, любить кого желает…

Володыка смолк на несколько долгих мгновений, а затем мягко добавил:

– Я мир ей дарую, дочка. А здесь она останься? Ведь лишь тенью твоей была бы вечной. Коль свобода – не дар величайший, так что? Мы вот с тобою, к примеру, благодати такой навек лишены. Хоть для царства придонного оно, конечно, и к лучшему.

Царь улыбнулся:

– Всякому в жизни этой свое место назначено, Марья. Ты запомни это крепко-накрепко, да не забывай ни на миг. А теперь ступай. Варвару разыщи. Пускай к свадьбе готовится.

Сестру Марья отыскала в одной из самых дальних горниц дворца. Обняв себя за плечи, она стояла у самого края громадного окна и смотрела вдаль, на затянутый пеленой бури морской град. Тоненькая, одинокая. Бушующие воды нещадно трепали белые ее одежды, толкались, силились побольнее ухватить за тяжелую косу да сбить с ног. И при виде Варвары сердце Марьи болезненно сжалось. Сколько она помнила сестру, с самого детства та убегала в эту самую башню, стоило лишь почувствовать боль с обидою. И не важно, от чего: не выходило ль приструнить своенравного морского конька, шуганула со своей опочивальни строгая Чернава, сломался ли зуб у любимого кораллового гребня… Варвара, не проронив и слезинки, убегала и пряталась здесь, вдали от всех давая наконец волю своим чувствам. И лишь одна Марья в такие моменты знала, где ее искать.

– Будет вам волноваться, воды морские, оставьте сестру мою в покое…

Наследная царевна повелительно взмахнула рукой, почувствовала на миг сопротивление негодующей стихии, буйное, но беззлобное, точно разбушевавшийся младенец, – а затем в башне воцарилось спокойствие. Шторм, повинуясь своей царевне, отступил, продолжая бушевать уже за пределами горничных стен.

– Прости меня… – голос Варвары был тих и печален. – Прости, пожалуйста. Не хотела я тебя обидеть.

Она тяжко вздохнула, и Марья, подойдя к сестре, увидела в ее глазах крупные слезы.

– Пустое. Не бери в голову.

– Отчего ж все так несправедливо, а, Марьюшка? Отчего я погибать должна?

– Ах, милая моя Варварушка… – Марья с нежностью обняла молодую царевну. – Зачем себя раньше времени хоронишь? Нешто можно так! А ну как не все так и плохо будет? Вспомни рассказы моряков, что штормом в град наш прибивало? О землях дивных? О ветре да птицах, что поют так, что заслушаешься…

– Да помню, конечно…

Варвара чуть улыбнулась, и Марья, ободренная той улыбкою, шутливо нахмурилась:

– Ну вот! А говоришь – погибать. Да и вообще, сестрица, не узнаю я тебя совсем. Не ты ли Варвара-краса, длинная коса? Дева, чья воля упрямей шторма? Смелее кого я вовек не знала?

– Я… – ответ младшей царевны вышел тихим и неубедительным.

– Ну а коль ты, так чего раскисла? Достойно ль то разве морской царевны? Отец волю тебе свою изъявил, разве ты в его мудрости сомневаешься?

Марья говорила все напористее, и Варвара против воли стала уступать ей, молвив тихо:

– Нет…

– Ну так прошу, возьми себя в руки, пока не поздно… – Марья заговорила тихо и строго. – Ведь все одно, воле отца в конце концов подчинишься. Ты-то хорошо знаешь – нет у нас иного пути. А коль теперь противиться станешь да норов выказывать, сама же о своей слабости потом жалеть будешь. Уж я-то тебя знаю… Может, и получше тебя самой.

Варвара с сомнением взглянула на сестру, и Марья продолжила:

– Помнишь, как в детстве на коньке морском ездить боялась? Да так, что няньки тебя едва ли не силой в конюшню всякий раз волокли? А потом, когда научилась, помнишь, что вышло?

– Помню… – молодая царевна, наконец, улыбнулась искренне. – Ночью в шторм из дому убежала, чтобы всем доказать, что я великая наездница… И едва не заблудилась…

– То-то и оно… А ведь ты уже не дитя малое. Вообрази, какие теперь могут быть у твоего упрямства последствия?

– Последствия? – дрогнув всем телом, Варвара порывисто отошла прочь от сестры и горько усмехнулась. – А ведь это все из-за тебя, Марья… Кабы не ты, то я б место отцовское заняла. Володычицей морскою стала… А вместо того подохну.

– Да что ж ты говоришь такое? Нешто сгинуть мне желаешь? Родной сестре? – Марья, не поверив своим ушам, во все глаза уставилась на сестру.

– Нет, конечно! – Варвара, точно сама испугавшись своих слов, тряхнула головой. – Что ты?! Просто… Страшно мне. Не хочу я погибать там, вдали от моря. От дома…

Она замолчала, а затем мечтательно добавила:

– А кабы жених у тебя был, то, может, и моя судьба иначе сложилась бы…

– Жених? Скажешь тоже, – Марья невольно покачала головой. – Сама ведь знаешь, какую судьбу мне отец уготовил. Какой уж тут жених. А тебе, сестрица, лучше мысли мрачные прочь гнать. Так все оно полегче будет.

Царевна с нежностью погладила Варвару по голове, после чего тихо молвила:

– Пойдем… Отец велел тебя к свадьбе готовить. И уж поверь, я так расстараюсь, что как бы царевич твой суженый от красы твоей не ослеп вовсе!

– Ну нет! – Варвара смущенно улыбнулась. – Давай-ка уж без этого. На что мне мужик незрячий?

Сестры одновременно рассмеялись, а как смех утих, младшая молвила уж куда печальнее:

– Я еще немного совсем тут побуду, ладно?

– Конечно. Я у себя тебя обожду, – Марья улыбнулась и, оставив сестру, пошла прочь, уже у самой лестницы расслышав тихое:

– К свадьбе… Нет, уж лучше вовсе сгинуть. Или… Чтобы Володыка сгинул!

Давным-давно

Во дни, когда была царевна наследная Марья Моревна еще молодой совсем девушкой

Тихонько выскользнув из своих покоев, Марья тут же юркнула за резную статую русалки и затаилась, пропуская мимо щук-стражниц. Такая нежданная встреча, едва не нарушившая ее замыслы в миг, когда она только-только покинула опочивальню, заставила молодую царевну быть еще осторожнее. И в который раз Марья порадовалась тому, что не поддалась на уговоры маленькой Вари и не взяла ее с собою. Провести шумную, неуклюжую сестру через весь Хрустальный дворец у нее точно бы не вышло.

Марья осторожно выглянула из-за русалки, чтобы убедиться в том, что путь чист, и едва сдержала озорной смешок. Предстоящее приключение вместе с выпитым украдкою на Чернавиных проводах вином приятно будоражило кровь. И мысли о том, как ей влетит от отца, ежели Володыка вдруг проведает о том, что Марья собралась теперь сделать, лишь горячили царевну еще сильнее.

«Ну, сейчас или никогда!»

Последние сомнения сгинули, и Марья неслышным ужиком шмыгнула по темному коридору. Лучшего времени, чтобы исполнить давно задуманное, представить было невозможно. Только-только отгремел пир в честь старшей сестры Чернавы, кою Володыка выдал замуж за царевича из далеких северных земель. И усталые, хмельные да наевшиеся гости, что явились почтить уходящую на сушу царевну, уже успели разбрестись по своим покоям. Так что в ночных переходах Хрустального дворца властвовала сонная, пустынная тишина.

Идти, впрочем, все равно было довольно боязно. Марье казалось, что вот-вот из-за очередного поворота выскочат зубастые стражницы и схватят ее, отправив прямиком под суровый взор Володыки, али вывалится из дверей припозднившийся гость да поднимет хай на весь дворец. Однако, стиснув зубы, царевна все же не поворачивала назад. Слишком долго, с самой Чернавиной помолвки, готовилась она к сегодняшней ночи. Слишком многое слышала от сестры да моряков о далекой, но такой желанной суше.

Удивительно, но большую часть Хрустального дворца Марье удалось преодолеть безо всяких трудностей. И лишь у самой конюшни удача отвернулась от молодой царевны: совсем недалеко от сводчатой двери несколько стражниц прямо на посту склонились над партией в таврели.

«Ох, вот ведь нашли время…»

Нервно покусывая губы, Марья затаилась в темноте, принявшись прикидывать, как ей пробраться мимо щук. Она оценивающе глянула на стражников. Те, судя по резким взмахам мощных хвостов да щелканью зубастых пастей, увлеклись игрою не на шутку. Так что вполне могли ее и не заметить. А потому, несколько раз вздохнув глубоко для успокоения, Марья принялась пробираться к двери конюшни. Двигалась медленно, осторожно, стараясь держаться в тени. Шажок за шажком. Заветная цель потихоньку приближалась, а стражницы, занятые таврелями, по-прежнему не замечали молодую царевну.

До двери оставалось всего ничего, и Марья уже успела порадоваться собственной удаче, когда одна из щук вдруг настороженно вскинула голову. Интерес зубастой хищницы тут же подхватили ее товарки, и сердце девушки ушло в пятки: «Заметили! Пропала я!»

Охваченная паникой, Марья вытянула из ножен кривой кинжал и, хорошенько размахнувшись, швырнула его в темнеющий провал ближайшей залы. Стражницы среагировали в мгновение ока. Подхватили прислоненные к стене острые бердыши, ударили могучими хвостами и всей гурьбой бросились на звук, уже через миг скрывшись во мраке. А молодая царевна, не теряя понапрасну времени, бросилась к конюшне и успела прошмыгнуть внутрь за считаные мгновения до их возвращения.

– Уф…

Лишь закрыв дверь на засов, девушка вздохнула с облегчением и широко улыбнулась. Самое сложное у нее уже получилось. И Марье вдруг безудержно захотелось петь, танцевать… Рассмеяться, в конце концов! Чтобы хоть как-то унять распирающие ребра чувства, царевна, теперь уже не таясь и не страшась, что ее заметят, побежала по конюшне. Кружась, радуясь, будя мирно дремавших в своих стойлах волшебных морских коньков. Они щурились, клонили могучие головы и громко фыркали, когда девушка проносилась мимо. Но Марью их недовольство лишь веселило.

– Ну что, дружок, прокатимся? – остановившись подле иссиня-черного, с перламутром, конька, Марья нежно погладила его по вытянутой морде.

Могучий зверь, тряхнув лоснящейся шкурой, потянулся за ласкою, и его шершавая спина заблестела всеми цветами радуги.

– Вижу-вижу, засиделся ты здесь… Ну, ничего, ничего! Я тоже засиделась. Так что, считай, нашли мы друг друга!

Подмигнув коньку, Марья пошла к полкам, на которых хранились седла и сбруя. С самого детства она любила пропадать в конюшне, сперва просто наблюдая за прекрасными морскими животными, а затем и катаясь на них целыми днями напролет. Так что снарядить конька молодой царевне не составило никакого труда.

Вскоре, оседлав могучего зверя, она стремительно выплыла из конюшни через просторное, не закрытое ничем окно в сводчатом потолке.

Стрелою рассекая водную толщу, конек уносил Марью из морского града. Сперва растаял в дымке окутанный изумрудным сиянием Хрустальный дворец; затем и сам город стал терять очертания, подернулся искрящейся крошечными звездами дымкой и, наконец, растворился за сине-серой пеленой. Марья ликовала. Одна мысль о том, что совсем скоро она своими глазами увидит землю, пройдется босыми ногами по песку, почувствует на коже вольный ветер, заставляла ее смеяться в голос. Ведь она мечтала об том с тех самых пор, как услышала впервые разговор меж отцом и Чернавой. Ни спать не могла, ни есть, представляя себе мир, в который суждено было отправиться старшей сестре. Как же ей хотелось самой побывать там!

Марья посмотрела вперед, туда, где за толщей воды скрывалось ночное небо. Скоро она увидит и его. И звезды. И все, все, все!

От суматошных мыслей в голове стало тесно, и царевна в который раз рассмеялась, подстегивая конька:

– Быстрее, братец! Еще быстрее!

* * *

На песчаный, окруженный острыми скалами берег мерно накатывали волны. Шипя и пенясь, силились они забраться все дальше, отвоевать у суши лишний клочок земли, да только всякий раз бессильно откатывались назад, в море. Но вот с воды подул вдруг сильный, могучий ветер. Вздыбились, яростней заплясали волны, и на брег, вспугнув прохаживающихся вдоль воды чаек, вышла одетая на манер воина девушка. Серая кольчужная рубаха ее блестела от воды, а по спине раскинулись плащом нетронутые водою светлые лазоревые волосы. Ступив на мокрый песок, девушка замерла на мгновение, обернулась и крикнула, словно обращаясь к самому морю:

– Жди меня неподалеку! Как позову, так сразу отправимся назад!

Конек, повинуясь ее приказу, скрылся средь волн, и Марья жадно огляделась.

Здесь, на суше, все так отличалось от ее родного подводного мира. Звуки, краски… Царевна вскинула голову и не смогла сдержать вздоха восхищения:

– Так вот ты какое… диво дивное!

Над головой, усыпанное мириадами ярких, точно бриллианты, звезд, раскинулось бесконечное ночное небо. Казалось, подпрыгни – и упадешь в него. Полетишь вверх-вниз, да так никогда и не остановишься. И от этой необъятной, пугающей высоты у Марьи, с детства привыкшей видеть над собой надежную толщу воды, вдруг закружилась голова. Ей показалось немыслимым то, как люди умудряются жить здесь, под этим бескрайним, пугающим небом. Ходить, дела справлять, да не бояться такого простора необъятного. Суша с каждым мигом казалась ей все более странной. Все более неприветливой. А следом подул ветер.

Налетел. Толкнул мягко в грудь, разметал по плечам волосы да дыхнул в лицо соленой свежестью…

И все скверные мысли разом вылетели из головы молодой царевны. Задорно хохоча, она закружилась на месте, расплескивая воду, беззаботная и счастливая.

– Да, не всякий день такое диво встретишь…

Насмешливый голос, раздавшийся где-то совсем рядом, застал царевну врасплох, и она тут же вскинула руку, призывая на защиту родную стихию. В тот же миг с моря вздыбилась высокая волна и тяжелой дланью накрыла ближайшие скалы. Те самые, со стороны которых с нею говорил незнакомец.

– Ты чего творишь-то?!

Едва вода схлынула, Марья увидела на песке вымокшего до нитки молодого мужчину. Распластанный по песку, облаченный в темные одежды, с длинными черными волосами, он отчего-то сразу напомнил ей растрепанную ворону.

– Ты кто таков? Откуда тут взялся?

Царевна с подозрением воззрилась на незнакомца, который, отчаянно кашляя, тщетно пытался подняться на четвереньки.

– А ну живо отвечай! Покуда я тебя в море рыбам на корм не смыла!

– Понял, понял… – человек прекратил попытки встать, уселся прямо на мокрый песок и с недовольством поглядел на царевну.

– Чародей я… Здесь живу, на острове. В башне, вон…

Он мотнул головой за спину. Туда, где чернела на фоне звездного неба громада каменного дворца:

– Искусство колдовское постигаю…

– Ага, ясно… – царевна настороженно огляделась в поисках приятелей незнакомца. – Один здесь или с дружками? А ну живо отвечай! Да смотри, без лукавства! А то я тебя враз снова искупаю!

– Да понял я, понял! – он на всякий случай поднял руки. – Успокойся ты, чего через слово грозишься? Не надо меня на корм… Один я. На всем острове один, с тех пор самых, как старец, учитель мой, за грань ушел.

– Ну хорошо, допустим, поверила я тебе, чужак. А зачем за мной подглядывал?

– Ничего я не подглядывал, – он обиженно насупился. – До брега решил прогуляться, а тут ты. Вот я и заговорил от удивления – на свою беду. Всё? Допрос окончен? Теперь хоть обсохнуть-то можно? В смысле… чарами?

Неожиданный собеседник царевны зябко поежился:

– Чай не травень-месяц[4].

– Перетопчешься, – Марья резко мотнула головой, и Чародей вновь бросил на нее недовольный взгляд. Спорить, однако, не стал.

– Ну а встать хоть?

Марья хмыкнула.

– Ну рискни. Только гляди, я с тебя глаз не спущу, выкинешь чего – враз купаться отправишься!

– Ага, слышал уже…

Человек, ворчливо бурча под нос какие-то ругательства, поднялся на ноги и попытался тщетно отряхнуть от липкого песка черный кафтан. А Марья, наконец, сумела разглядеть его толком. И теперь одежды Чародея уже не казались ей мрачными. Напротив, отметила царевна в их черной, украшенной серебром и вышивкой ткани даже некий изыск, что не могла скрыть даже вода, ручьями стекающая на мокрый песок. Конечно, Марья уже встречала людей до этого. Порой во время шторма в Подводное Царство попадали уже попрощавшиеся с жизнью рыбаки. Иногда им даже удавалось подобру-поздорову покинуть чертоги морского Володыки. Однако ж все они, дубленные ветрами да морской солью, загорелые и бородатые, были совершенно не похожи на Чародея.

Точеный, словно хрустальная статуя, широкоплечий, высокий, статный, с иссиня-черными волосами и агатовыми глазами, с тонкими губами и острыми чертами лица, он, хоть сперва и показался привыкшей к суровой стати отца царевне недостаточно мужественным, все ж определенно был хорош собою. И теперь изо всех сил стараясь не пялиться на него во все глаза, Марья почувствовала, как краснеет.

– Ну что, налюбовалась? – точно прочитав ее мысли, Чародей довольно ухмыльнулся. – Или еще постоим?

– Налюбовалась, – Марья гордо вскинула голову. – А сам?

– А сам век мог бы на тебя глядеть, – молодой мужчина улыбнулся, и лицо его, до того резкое, тут же преобразилось, светясь какой-то мягкой, почти солнечной теплотою.

– Так какими судьбами к нам, позволь спросить? А, царевна?

Марья опешила:

– С чего решил, что царевна я?

– А с того, что иначе и быть не может, – вон, как ты ловко с водой управляешься. Я сам бы вот так не смог, даром, что чародей. Да и кто еще, позволь узнать, из воды сухой выйти может?

– Твоя правда, – поняв, что отпираться бессмысленно, девушка обреченно кивнула. – Марья Моревна я, дочь Володыки подводного.

– Ну, здравствуй, Марья, дочь Володыки! – Чародей учтиво поклонился в пояс. – Приветствую тебя на острове Буяне! По делам ты к нам аль как?

– Может, так, а может, и по делам володыческим. Твой какой интерес?

Марья подозрительно прищурилась, вовсе не собираясь выдавать первому встречному всю подноготную, одновременно с тем не на шутку опасаясь, что Чародей, благодаря своему тайному искусству, сам способен вызнать истинную правду. Но тот, кажется, совсем не собираясь колдовать, лишь беззаботно улыбался:

– Да я-то всего-навсего хотел разговор поддержать.

Чародей пожал плечами и уселся на ближайший камень.

– Впрочем, раз лукавишь, то под кожу лезть не стану. Сама расскажешь, как захочешь.

– А если не захочу? – Марья подозрительно прищурилась.

– Ну, значит, не расскажешь, – он равнодушно мотнул головой и усмехнулся, – да только мне и без того видно, что на земле для тебя все в диковинку…

– Так уж и видно, – Марья совершенно по-детски нахмурилась и наконец сдалась: – Так я здесь. Просто. На небо захотелось поглядеть. На звезды…

Она неопределенно повела рукой.

– На звезды, говоришь? – Чародей, прикусив губу, глянул задумчиво на девушку и вдруг молвил лихо: – Ну, а коли так, то спрашивай!

– Чего спрашивать? – порядком удивленная, Марья слегка растерялась.

– А что хочешь! – он рассмеялся. – Все расскажу без утайки, как тут у нас на земле устроено!

– С чего это такая словоохотливость? – царевна пытливо поглядела на Чародея.

– Да с того, например, что один я здесь одинешенек. Целыми днями маюсь. А тут ты – красавица, да по всему видно, и слушательница благодарная. Так с чего б мне с тобою не побеседовать? Давай уже, не бойся! – Чародей махнул рукой. – Задавай свои вопросы! Вижу же, что интересно.

– И что, так уж на всё и ответишь?

– Ну, на то, что сам знаю, – он кивнул.

– А взамен что?

Марья с прищуром поглядела на Чародея, и тот всплеснул руками:

– Ну как что? Сперва тебе о своем мире расскажу… А затем у тебя про твой выведаю.

Он зловеще ухмыльнулся, но, не удержав лица, тут же расхохотался, глядя на округлившиеся глаза царевны:

– Да успокойся ты, Марья! Шучу я! Если сама захочешь, то расскажешь. Не собираюсь я у тебя ничего силой выпытывать…

– Ну, смотри, Чародей, коль обманешь… Никакое колдовство тебе не поможет.

Для острастки Марья нахмурилась и сурово посмотрела на собеседника. Впрочем, уже понимая, что не устоит перед снедающим ее любопытством и обязательно расспросит его обо всем на свете. А потом, едва дождавшись утвердительного «Договорились!», она бросилась засыпать Чародея вопросами.

Время за разговором пролетело незаметно. Собеседник царевны оказался отличным рассказчиком, и опомнилась Марья только тогда, когда на море вдруг начался шторм.

– Странно, не должно ведь сегодня бури быть… – Чародей, зябко поежившись, озадаченно вгляделся в стремительно чернеющее небо над морем.

– Ох, не просто шторм это! – Марья в испуге взглянула на бегущие по воде волны. – Володыка морской гневается! Проведал, видно, что я сбежала!

Захлестываемая паникой, она метнулась к воде и кликнула конька. Недалеко от берега тут же показалась отливающая перламутром голова.

– Эй, ты куда?! – застигнутый врасплох, Чародей тоже вскочил на ноги. – Постой!

– Прощай, Чародей! Прощай и спасибо тебе! – уже заходя в воду, она обернулась и тепло улыбнулась ему.

– Да погоди ты! – он бросился за ней в воду и схватил ее за руку. – Скажи, хоть доведется ль нам сызнова увидеться?

– Боюсь, нет. Прощай!

Марья с сожалением качнула головой и, высвободив руку, поспешила дальше. Но тут Чародей вдруг вновь удержал ее:

– Постой! Погоди! Хочу, чтобы у тебя на память о земле осталось что-нибудь…

Улыбнувшись, он протянул руку к небу, ухватил одну из последних, быстро тускнеющих с рассветом, звезд двумя пальцами, и та, вспыхнув ярко под взором пораженной Марьи, обернулась вдруг у него на ладони искрящейся светом капелькой. – Вот, возьми, прошу. Пусть напоминает тебе о нас с землею…

Дни нынешние

Во Хрустальном дворце морского Володыки

Утром следующего дня, после ночи, проведенной с Варварой за подготовкой к свадьбе, Марья проснулась от резкого стука в дверь.

– Что, неужто пора уже? Проспала я, никак? – все еще не отошедшая от сна, она вдруг поняла, что сжимает в руке звездочку. Ту самую, что когда-то давным-давно достал для нее с неба Чародей.

– Да-да? Кто беспокоить меня изволит? – тряхнув головой, царевна поднялась с кровати и задним умом отметила, что не слышит из-за двери привычного гула слуг, что готовились к пиру. А следом до нее донесся тревожный возглас:

– Царевна! Беда! Володыка исчез!

Глава вторая

О лихих людях да морской пене

Давным-давно

Во дни, когда была царевна наследная Марья Моревна еще молодой совсем девушкой

Подходи, честной народ, развлекать вас буду!

Кто монеткой подмогнет, век я не забуду!

Приготовил я для вас чудо-представленье!

Подходи, не пожалеешь! Прямо загляденье!

Молодой паренек, разодетый в ярко-красную с зелеными яблоками рубаху и морковную шапку, со всей мочи зазывал зрителей. Сегодня для него, как, впрочем, и для прочих скоморохов, был именно тот случай, когда день год кормит, ведь на городской площади было не протолкнуться от народа.

Самый разномастный люд, от купцов и бояр до крестьян и воинов, съехался на ежегодную ярмарку не только со всей округи, но и из соседних царств. Кто-то – чтобы свой товар продать, кто-то – на чужой потратиться, а кто и просто развлечься да по сторонам поглазеть.

С женами, детьми, торгующиеся, смеющиеся, поющие и улюлюкающие, вместе они создавали такой неимоверный гвалт, что Марье невольно хотелось заткнуть уши.

– Ну, как тебе?

Чародей, уверенно идущий впереди, с улыбкой обернулся. С момента их знакомства на берегу Буяна, начавшегося так странно и по всем законам уж давно долженствующего окончиться, прошло, тем не менее, уже немало времени. Но ему до сих пор удавалось ее удивить.

– Хм… Не уверена, – Марья с опаской огляделась, – уж больно тут…

– Людно? – Чародей усмехнулся.

– Суетно…

Марья покрепче ухватилась за его руку.

– Ты просто с непривычки! Вот погоди немного, и увести тебя отсюда не смогу. Да-да, не гляди на меня так! Сама увидишь!

– Ага… – царевна неуверенно кивнула. – Да только… может, покамест все ж в сторонке где постоим? Не по себе мне здесь.

– Да ты что! Как же не по себе-то? Или…

Резко остановившись, так, что шедшая позади дородная тетка едва не врезалась в него и разродилась грубой бранью, Чародей заглянул Марье в глаза:

– Ты, моя царевна, никак страшишься чего? Да полно!

Он весело рассмеялся, уловив в ее взоре подтверждение своим словам:

– Уж кому-кому, а тебе-то чего тут бояться, ты ж втрое любого витязя сильнее! А уж красой своей так и вовсе сразишь любого!

– Да… Скажешь тоже…

Марья, зардевшись, неловко повела рукой, разглаживая складки на алом в цветах платье, что он уговорил ее надеть вместе с белоснежной рубахою, вместо привычной уже стальной брони и кольчуги.

Чародей вновь одарил девушку широкой улыбкою и вдруг, завидев что-то поверх голов, потянул ее в сторону плотной, точно косяк рыб, толпы.

– Ух! У вас, на дне, такого ведь не увидишь, а?

Ловко растолкав народ, он провел Марью вперед. Туда, где, привязанный к толстому пню тоненьким кожаным шнурком, сидел на низкой лавке холеный бурый медведь и неуклюже, но узнаваемо бренчал на балалайке незатейливую мелодию.

– Ай, хорош, косолапый! И безо всякого волшебства!

Чародей с восхищением присвистнул, а царевна, не меньше его пораженная умениями косолапого музыканта, тем не менее надменно хмыкнула:

– Пф! Такого, может, и нет, да только у нас и своих чудес хватает!

Девушка демонстративно отвернулась, украдкой продолжая глядеть на чудное выступление, совершенно искренне недоумевая, как медведю удается не только удерживать в широких лапищах хрупкую балалайку, не разломав ее в щепу, но и попадать по струнам своими длинными когтищами.

– Чудес хватает, говоришь? – Чародей мечтательно вздохнул. – Эх, надеюсь, когда-то и мне на них удастся хоть одним глазком глянуть…

– Ну, поживем – увидим! – девушка лукаво улыбнулась. – Да только ой нелегко это будет! Не каждого морской Володыка в свое царство пускает. А уж чтоб обратно выпустить…

Она покачала головой и с прищуром поглядела на Чародея:

– Не побоишься?

– Так ведь я и не каждый! Не побоюсь, – он с шутливой гордостью выпятил подбородок, и девушка звонко рассмеялась.

– Да уж, что не каждый, то я сразу заметила! Еще тогда, когда на берегу тебя искупала! Ой, а там что такое сверкает?

Марья вдруг углядела среди толпы разносчика с подносом блестящих на солнце сладостей.

– Это-то? – Чародей посмотрел туда же, куда его спутница. – Так ведь петушки сахарные! Неужто не пробовала никогда такое угощение?

– Конечно, пробовала! – Марья, смутившись, мигом нахмурилась.

На самом деле, конечно, они никогда не видела ничего подобного, лишь слышала, да и то мельком. Однако ж и выглядеть в глазах Чародея несведущей дурочкой ой как не хотелось. Оттого она поспешила быстро скрыть свою оплошность пустой отговоркою:

– Не разглядела я толком просто.

– Да, я так и понял! – Чародей рассмеялся. – Ну да ничего, они ведь страсть как хороши! Такие не раз и не два пробовать можно – не надоест.

Он кликнул разносчика и, пока тот пробивался к ним сквозь толпу, стараясь при том уберечь свою сладкую снедь от вездесущих воришек-мальчишек, спросил:

– А где пробовала-то, коль не секрет?

– Да было дело…

Марья попыталась было выдумать правдоподобную историю, но, почти сразу поняв, что ничего путного из ее затеи не выйдет, предпочла просто нахмуриться:

– Неважно! Чего привязался? Давай лучше сюда птицу свою! Знаешь, как есть хочется?

Вконец смущенная неудавшимся обманом, она ловко выхватила у Чародея только что купленного петушка. Сахарная безделица оказалась на редкость вкусной. Настолько, что, справившись с первым, девушка добрала себе еще дюжину.

– Чего?

В ответ на удивленный взгляд Чародея она лукаво улыбнулась:

– С собой возьму… Варюшу угощу! Сама-то я гусей этих пробовала, а сестра, бедняжка, нет. А она у меня ух какая сладкоежка!

При воспоминании о задорной младшей сестренке у Марьи на душе потеплело. Прикупленными петушками она и впрямь собиралась поделиться с нею. Пусть далеко и не всеми.

– Да на здоровье! – Чародей рассмеялся. – Только они не гуси. Петушки. Так, а ну-ка пойдем! А не то все пропустим!

Схватив Марью за руку, он повлек ее за собой туда, где готовился развлекать народ один из скоморохов. Спрятавшись в небольшой шатер, с помощью набитых соломой кукол, он принялся разыгрывать сценку с участием знаменитого богатыря Добрыни Никитича и одного из огнедышащих змиев севера – Горыныча.

– Вот здорово! Как раз к началу успели!

Вновь сумев пробраться в первые ряды, Чародей притянул к себе девушку, чтобы она встала прямо перед ним. А Марья, глядя из его уютных объятий на разыгрывающееся представление, подумала отрешенно, что с каждым мгновением ярмарка нравилась ей все больше и больше. И, конечно, не в последнюю очередь в том была заслуга ее спутника. Марья украдкой взглянула на Чародея, гадая, как так выходило, что с ним ей хотелось быть вовсе не грозной морской царевной, а простой девушкой. Такой, что способна позабыть обо всем на свете, радоваться сахарным петушкам да шутливым скоморошьим песенкам, быть время от времени несведущей и даже глупой. Не страшась его осуждения и с улыбкою принимая его шутливые подколы и поучения.

– Чего?

Чародей вдруг поймал ее взгляд, и Марья, чувствуя, как розовеют щеки, поспешно отвела взгляд.

На ярмарке они пробыли до самой ночи, засобиравшись домой лишь тогда, когда большинство людей уже разъехалось. И, глядя на то, как в глубоких сумерках собирают свои палатки и шатры последние лицедеи, царевна почувствовала легкую грусть:

– Ах, как же домой не хочется… – она мечтательно закружилась на месте.

– Так оставайся! – Чародей, схватив ее за руки, закружился вместе с нею. – Я тебе еще столько всего показать могу, не представляешь даже!

– Нет… в другой раз.

Марья ответила не сразу, все оттягивая время в их внезапном танце.

– Знаешь ведь, нельзя мне так надолго отлучаться. Володыка искать будет. И, коль сызнова в побеге застукает, то уж точно теперь из опочивальни собственной не выпустит.

– Знаю…

В голосе Чародея послышалась нескрываемая грусть, но он, тем не менее, улыбнулся:

– Это я так, мечтаю вслух. А вот в жизни рисковать мы с тобою так не будем. Потому как ежели так станется, что ты не явишься больше, боюсь, с тоски умру попросту.

– Вот те… скажешь тоже.

Марья залилась краской и первой потянула Чародея с площади.

* * *

– А ну-ка, сморчок, отдавай все подобру-поздорову, а иначе пристукнем тебя тут, вот и вся недолга!

Тихий гнусавый голос донесся до Марьи и ее спутника из узкого темного проулка, когда они, уже в темноте, пробирались к городским воротам самыми короткими, пусть и не всегда мощенными досками путями.

– Кому говорят, старый, аль жизнь не дорога?

К первому голосу присоединился второй. Хриплый и грубый.

– Да что ж вы творите-то, ребятушки!

Третий голос, испуганный, плаксивый и старческий, явно принадлежал жертве. Марья с Чародеем переглянулись. Там, в темноте кривого переулка, двое лихих парней явно собирались поживиться за счет неудачливого селянина. Для кого-то сегодняшняя ярмарка явно не заканчивалась добром.

– Пощадите! Как я к внучке без подарочков-то ворочусь?!

Старик явно зря пытался воззвать к совести своих грабителей. Потому как вместо ответа, судя по короткому, болезненному выдоху, они дали ему зуботычину.

– Жди здесь…

Нахмурившись, Чародей выпустил руку Марьи из пальцев и пошел в сторону проулка. Но через несколько шагов обернулся и задумчиво сказал:

– А лучше поищи-ка помощь. Стражников или еще кого…

– Я?!

Марья, растерявшись от столь внезапного поворота событий, замерла на месте. В голове водоворотом закружились мысли, и, глядя на то, как Чародей бесстрашно подбирается к проулку, она никак не могла поверить, что тот собирается вступиться за незнакомого старика. Зачем? Для чего? Разве разумно это – рисковать своей непожитой жизнью ради тех недолгих лет, что остались этому несчастному? На все эти вопросы у морской царевны нашелся один единственно-верный ответ, и, бросившись следом, она ухватила Чародея за руку и яростной муреной зашипела:

– Эй, постой! Ты чего это удумал?

– Как это чего? – он взглянул на нее с недоумением. – Помочь ведь надобно!

– Ага, тебе поболе всех, гляжу! Разбойник-то ведь там явно не один! Аль ты голову сложить за старика безвестного хочешь?

– Так ведь погубят его!

– И что с того? Какое тебе до него дело?

– Но…

Ее спутник, опешив от такого вопроса, тряхнул головой, и царевна поспешила пояснить:

– Он тебе никто, убьют и убьют. Людской век и так недолог, а там так и вовсе – старик древний. Жизнь свою уж пожил… Неразумно это – ради тех недолгих лет, что ему остались, своей жизнью рисковать…

Марья легонько потянула Чародея прочь от подворотни.

– Идем, идем. Что там делать? Давай лучше вместе стражу поищем! Пусть они свой долг и выполняют…

– Но ведь… – Чародей, шагая вслед за ней, точно теленок на поводу, с отчаянием посмотрел в сторону подворотни. – Убьют…

– Не убьют… Успеем мы! Успеем. А вот жизнью своей рисковать за него я тебе не позволю…

Марья продолжила уводить спутника прочь от подворотни, и ей почти удалось довести его до освещенных факелами улиц, как старик в темноте вдруг неистово возопил:

– Люди добрые! Помогите! Убивают!

– Вот зараза!

Вслед за криком жертвы послышалась ругань разбойников:

– Заткни его, Макар! Живо!

Это для Чародея стало последней каплею.

– Прости, не могу я так!

Резко вырвав руку, он бросился назад в проулок, и Марье не оставалось ничего другого, кроме как бежать за ним следом.

– Постой! Погоди! Я с тобой пойду!

Нагнав Чародея, она встретилась с ним взглядом:

– И даже не думай возражать! Или забыл, как я тебя в первую встречу искупала?

– Не забыл… – Чародей на бегу хмыкнул. – Ладно, идем уж. Только за мной держись…

* * *

– Уй!

Старик, получив от разбойника очередной тяжелый удар, на сей раз в живот, осел на землю и сжался в комок.

– Да чего ты с ним рассусоливаешь?!

Оказавшийся здоровенным полноватым детиной с рыжими патлами, обладатель хриплого голоса грубо оттолкнул товарища и склонился над жертвой. В руке его тускло сверкнуло лезвие.

– Дай-ка я деда ткну разок, да карманы вывернем!

– Погоди ты…

Гнусавый, с натянутой, несмотря на жару, до ушей шапкой, ухватив сообщника за плечо, пнул старика по ногам.

– Видишь, он и так готовый. И кровь лишняя ни к чему, он нас и так не упомнит. В такой-то темнотище…

– Это да! – хриплый глухо заржал, но гнусавый тут же огрел его кулаком по спине:

– Ну и какого ляда ты застыл, оглобля?! Выворачивай ему карманы, пока никто не нагрянул!

Он еще раз грубо пихнул товарища в плечо и, подавая пример, первым склонился над жертвой. Здесь, в глухой, оканчивающейся тупиком темной подворотне, им можно было совершенно не опасаться, что их заметят. И то, что Марья с Чародеем оказались рядом, было лишь счастливой случайностью. Или – несчастливой.

– Эй, а ну-ка оставьте старика в покое!

Влетев в переулок, спутник царевны первым делом отвлек внимание разбойников на себя.

– Глянь, Захар, сморчок какой-то…

Хриплый, медленно распрямившись, ухмыльнулся щербатой улыбкой.

– Шел бы ты восвояси, малахольный, пока не огреб. Да бабу свою забери…

Стоило Марье войти в проулок, цепкий взгляд разбойника тут же переключился на нее.

– Да ты чего, Макар!

Медленно распрямившись, Захар громко шмыгнул носом и, утерев губы, недобро осклабился.

– Коль уж заглянули ребятки на огонек, то теперича пущай остаются…

Марья, мгновенно оценив ситуацию, тут же пожалела, что подалась на уговоры Чародея и приехала в город в платье и без оружия. Впрочем, это ничуть не уняло разгорающегося в ней гнева:

– Бабу? – злобно прищурившись, царевна шагнула вперед. – Сейчас я покажу тебе, кто тут баба, червяк ты иловый…

Доселе ей еще ни разу не доводилось побывать в настоящей драке, но спускать такую дерзость каким-то оборванцам из подворотни Марья совсем не собиралась.

– Ты глянь, Макар! А девка-то с норовом!

Гнусненько хохотнув, Захар толкнул приятеля в плечо, но тот, неожиданно начав заикаться, ткнул пальцем в спутника Марьи:

– З-за-ха-ар… ч-чего это он, а?

Удивленная их внезапным испугом, царевна тоже не удержалась и обернулась. Промеж пальцев Чародея, роняя отсветы на грязные бревенчатые стены домов, медленно разгорались искры зеленого пламени.

– Колдун… – от голоса хриплого потянуло могильной обреченностью. – Все, конец нам…

– Не думаю, а, Петро?

Захар довольно ухмыльнулся, обращаясь к кому-то за спиной Чародея, и не успела Марья выкрикнуть предупреждение, как в тусклом изумрудном свете над его головой возникло одутловатое лицо. А затем на голову ее спутника опустилась тяжелая дубинка.

– Уф! – Чародей, коротко ухнув, повалился в грязь.

– Ну, вот теперь-то мы и позабавимся всласть!

Захар, утерев губы, расплылся в улыбке, не предвещающей ничего хорошего, а его подельник, огревший дубиной Чародея, в тот же миг бросился на Марью, собираясь пихнуть ее окованным железом обухом в живот. Царевна, впрочем, не дала ему этого сделать, потому как сперва плавно, точно ручеек, утекла в сторону, а затем тут же отпрыгнула прочь, стараясь держать взором сразу всех разбойников.

– Ты гляди, какая прыткая… – лиходей с дубиной ухмыльнулся.

– Смотри, не зашиби ее, Петро! – Захар, глядя на их пляски, издевательски заржал. – Глянь, кака мордашка!

Это для морской царевны стало последней каплей. Ярость вперемешку со страхом за Чародея застили[5] ей глаза, придавая сил, и Марье вдруг нестерпимо захотелось покончить с негодяями одним махом:

– Ну я вам сейчас позабавлюсь, ерши облезлые!

Едва ли не прорычав ругательства сквозь плотно стиснутые зубы, она мысленно потянулась к родной стихии. И вдруг с ужасом поняла, что поблизости нет ни одного мало-мальски крупного водоема, а значит, на помощь Моря-Окияна рассчитывать не стоило.

– Что, испугалась, милая?

Видно, заметив что-то в изменившемся на миг лице царевны, Захар осклабился.

– Ну ты иди к нам, а мы уж тебя… – он оглядел товарищей и одновременно с ними заржал, точно конь, – как-нибудь успокоим!

Однако растерянность длилась лишь короткое мгновение. И вот молодая царевна уже вновь взяла себя в руки и, не дожидаясь, пока разбойники отсмеются и сподобятся напасть снова, сама бросилась вперед. Яростно крича, подстегиваемая собственным страхом, в один прыжок она оказалась рядом с Петро, ловко увернулась от его размашистого удара и влепила здоровяку сокрушительную пощечину. Звонко хрустнули кости, и детина, не успев даже пискнуть, рухнул на землю под ошарашенными взорами подельников.

Впрочем, и сама Марья, никак не ожидавшая, что справиться с разбойником получится с такой легкостью, на мгновение растерянно замерла. Впервые в жизни она осознанно причинила вред живому существу. Но, вспомнив о том, кто перед ней, поняла, что не чувствует ничего, кроме злобного удовлетворения. Этот негодяй сам во всем виноват, а значит, туда ему и дорога.

«Хрупкий, точно горшок глиняный, а все туда же…»

Не успел Петро упасть, а Марья уже с грозным видом повернулась к двум оставшимся разбойникам. На них столь скорая расправа над товарищем явно произвела впечатление.

– Ч-чего это она, а, Захар?

Макар, испуганно тряся безвольным подбородком, зыркнул на приятеля.

– Заткнись…

Зло сплюнув на землю, Захар утер рукавом рот и принялся обходить Марью слева.

– Помогай лучше… такую вдвоем брать надо.

Во все глаза глядя на приближающихся лиходеев, царевна медленно подняла дубинку их неудачливого товарища. С непривычки ее слегка потряхивало, и, силясь успокоиться, девушка крепче сжала шершавую рукоять оружия:

– Ох, зря вы это… Не уйти вам отсюда живыми.

Марья коротко взглянула на Чародея, все еще лежащего в уличной грязи. Вокруг головы его расползалось по грязи темное пятно крови.

– Ах ты, дрянь!

Воспользовавшись тем, что царевна отвлеклась, оба оставшихся разбойника одновременно бросились к ней.

Первым добрался Захар. Каким-то чудом увернувшись от дубинки Марьи, он попытался ткнуть ее ножом в живот, и девушке пришлось выпустить собственное оружие, чтобы перехватить его руку. Но все равно на краткий миг запястье ожгло разрезающее кожу острое лезвие. Марья поморщилась, а следом под пальцами ее затрещали, крошась, хрупкие человечьи кости. Разбойник захлебнулся диким воплем, и от неожиданности царевна едва не разжала кулак.

– Макар! Бей курву! – раскрасневшись, точно рак, взмолился вмиг вымокший до нитки Захар.

Рыжий толстяк, на удивление, среагировал мгновенно, и его пудовый кулак тараном врезался в скулу Марьи. Царевна с вскриком отшатнулась, из глаз ее брызнули слезы, но боль лишь подстегнула ее ярость.

«Ах ты, сомий выкормыш!»

Не ослабляя хватки, она наотмашь ударила по лицу обидчика все еще зажатым в руке Захара ножом, тряхнув того, точно куклу. Макар, глухо мыча да заливая все вокруг алой кровью, схватился за лицо, а его подельник, бледный от боли, словно известь, не удержался на ногах и плюхнулся на колени.

– Дай сюда.

Ведомая безудержной яростью, царевна резко рванула клинок из переломанных пальцев разбойника и отбросила его прочь. Его товарищ, так и не отнявший от лица окровавленных ладоней, уже не двигался. Не поднялся и получивший сокрушительную оплеуху Петро. Впрочем, он, кажется, в отличие от Макара, все же дышал.

Тяжело дыша, Марья поглядела на баюкающего покалеченную руку разбойника, и у нее к горлу подступил ком.

– Эй ты! Проваливай отсюда!

Молодая царевна постаралась говорить властно и спокойно, но голос ее все одно предательски дрожал.

– Ну? Чего ждешь?

Поняв, что разбойник не реагирует, царевна повысила голос, и только тогда Захар, дрожа всем телом, но все еще злобно сверкая глазами, тяжело поднялся и медленно, спотыкаясь и пошатываясь, побрел прочь.

Марья же, дождавшись, пока он уйдет подальше, бросилась ко все еще лежащему на земле Чародею, осторожно перевернула его и с облегчением услышала тихий стон.

– Тише, тише… – подтянув Чародея к себе на колени, Марья положила ему на лоб прохладную ладонь.

– М-марья! – придя в себя, он испуганно дернулся и бешено завертел глазами. – Разбойники!

– Тш-ш-ш…

Она ласково, успокаивающе улыбнулась.

– Успокойся, уже все хорошо… Все закончилось…

Царевна невольно сглотнула, вспомнив бой. На деле все оказалось вовсе не таким, как она себе представляла. Никакого подвига. Только боль, грязь и кровь…

– Прости… – едва взглянув Марье в глаза, Чародей все понял и безвольно обмяк. – Все из-за меня… Дурак… Втянул тебя, заставил рисковать, а сам…

Он отвел взгляд и болезненно скривился.

– Ничего, это ничего… – царевна слабо улыбнулась. – Главное – ты жив.

– А старик?

– Не знаю. Сбежал, наверное… – Марья пожала плечами. – Решил, видно, почестей нам не воздавать. Ну, может быть, оно и правильно…

Дни нынешние

Во Хрустальном дворце морского Володыки

В ожидании вестей Марья Моревна кругами бродила по тронной зале. Как только Пескарь сообщил ей об исчезновении Володыки, она первым делом разослала щук на его поиски, а после отправилась сюда – в самый центр подводного царства, чтобы спросить ответа у самого Моря-Окияна. Однако стихия осталась безмолвна к вопросам своей царевны. Оттого ли, что запретил то сам Володыка, али даже водам неведомо было, где их повелитель, Марья не знала. И теперь ей не оставалось ничего иного, кроме как ждать. А это доводило морскую царевну до исступления.

– А-р-р! Да куда ж они запропастились-то?! Никак в ил донный провалились все разом! – в сердцах Марья стукнула о каменный подлокотник хрустального трона.

Ждать она ненавидела всегда, сколь себя помнила. Слишком уж это претило ее деятельной натуре – сидеть вот так, сиднем, покуда иные делают хоть что-то. Но вот, когда царевна уже сама готова была броситься на поиски, в зал вплыла зубастая стражница.

– Ну что? Говори же, прошу! Не медли! Нашли вы отца?

– Нет, – щука резко дернула головой. – Мои сестры осмотрели весь город. Каждую излучину, каждый риф, впадину и пещеру… Нет Володыки в подводном царстве…

– Нет, – эхом отозвалась Марья, и от собственных слов в груди ее разом стало пусто, словно в морской пучине.

Того, что приключилось, попросту не могло быть. Происходящее напоминало дурной, страшный сон, от которого никак нельзя было проснуться. Царевне захотелось на миг закричать, побежать к кому-нибудь за советом, за помощью. Она растерянно взглянула на стражницу, не увидев в злых щучьих глазах ни тени сочувствия, и, жестко давя в себе мимолетную слабость, усилием воли взяла себя в руки.

– Зови сюда сестру мою, Варвару длинную косу. Да поживее.

– Слушаюсь.

Коротко кивнув, стражница стремительно выплыла из залы, а Марья задумчиво поглядела ей вслед.

Вчера в далекой горнице Варвара пожелала Володыке сгинуть. Понятно дело, то сказано было в сердцах. Да вот только все одно, поговорить с сестрой стоило непременно. Ведь до того она сама держала с отцом долгий разговор, и вполне могло так статься, что тот мог ненароком обмолвиться о том, куда собирался.

– Марья? – едва войдя в зал, Варвара тут же застыла с удивленным видом. – И вправду ты… А я-то уж думала, щука карасей облопалась, когда услышала, что сестра старшая меня в тронную залу просит.

Марья же, не вымолвив и слова, подняла на сестру задумчивый, мрачный взор, и та мигом догадалась: случилось что-то плохое.

– Марья?

В голосе Варвары послышалась тревога. Она бросила взгляд на пустой трон и напряженно спросила:

– А где отец?

– Крепись, Варвара. Володыки нет здесь.

Сглотнув вставший в горле ком, царевна поведала сестре о пропаже отца.

– Н-но как же…

Выслушав ее короткий рассказ, Варвара растерянно посмотрела на Марью:

– Что же теперь делать?

– Искать, – Марья постаралась говорить твердо и уверенно. – Вы вчера ведь только с ним разговор держали. Вспомни, не упоминал ли он чего? Может… собирался куда? К царевичу твоему, к примеру, насчет свадьбы сговориться аль еще куда?

Царевна с надеждой взглянула на сестру, но та лишь растерянно покачала головой:

– Да нет… Нет вроде. Не говорил отец ничего такого… Да и не было, по правде сказать, у него такой возможности. Сама ведь знаешь, повздорили мы с ним вчера крепко…

Варвара потупила взор. И Марья, решившись, тихо молвила:

– Прости, что спрашиваю это, да только… Скажи, не ты ль в пропаже Володыки часом замешана, Варя? Быть может, по дурости чего учудила? Ежели так, то это не страшно, главное – скажи. И все вмиг уладится, обещаю…

– Погоди… – Варвара потрясенно, с недоверием во взгляде и голосе покачала головой.

– Так ты меня, что ли, в том обвинить вздумала?

Новый взор, брошенный на Марью, был полон гнева.

– Решила, я к пропаже отца отношение имею?

– Сама ведь сказала – повздорили вы, – наследная царевна не дала сестре сбить себя с толку. – И не ты ли при мне же самой сгинуть ему желала?

– Одно дело – повздорить… – Варвара гордо вскинула голову и спокойно молвила: – И совсем иное – супротив Володыки идти. Для такого надобно быть дурой полной. А я, Марья, далеко не дура. Сама прекрасно знаешь. И, как бы мне его воля была не мила, да все одно она – закон.

– Закон.

Марья кивнула, вторя сестре, и по груди у нее разлилось полноводной рекою приятное тепло облегчения. Все говорило о том, что Варвара и впрямь не ведала, что приключилось с Володыкой, и вести эти, вне всякого сомнения, были радостными. Впрочем, наряду с тем почувствовала наследная царевна и легкую горечь разочарования. Ведь, как бы малодушно то ни звучало, а коль сталось бы так, что отец пропал из-за сестры, так и найти бы его было куда проще.

«Ах, да что ж это я?!»

От собственных мыслей царевне стало тошно.

«Ведь это Варюша, сестренка моя! Да, видно, совсем горе мне разум застило, раз я кровь родную подозревать вздумала…»

– Я уверена, вернется он.

Внезапно подойдя к старшей сестре, Варвара обняла ее за плечи и прижалась щекою к шее.

– И моргнуть не успеем, вот увидишь. Это ведь не абы кто – Володыка морской, вечный властитель подводного царства. Наш отец!

– Ах, Варя…

Марья крепко сжала на себе сестринские руки. Несмотря на все разногласия, на тяжелый характер Варвары, они все же были близки с самого детства. Так, как никогда не была близка она, Марья, с другою своей сестрой. Со старшей Чернавой. А потому сейчас девушки нуждались друг в друге, как никогда.

– Ты прости меня, Варюша, что на тебя подумала…

Марья почувствовала, как в глазах ее встают слезы стыда и горечи.

– Щ-щ-щ… – Варвара легонько покачала головой. – Не надо. Все понимаю… Не надо.

– Спасибо…

Тяжело вдохнув, царевна подняла взор к громадному окну над их головами. Там, точно сбитый с толку, из стороны в сторону беспокойно метался огромный косяк окуней.

– Чего это с ними? – Варвара поглядела туда же.

– По всему видно, чуют они, Варя, что Володыки нет… – Марья с тревогой посмотрела на сестру. – Весь мир ведь придонный на его силе стоял. А теперь, знать, все наперекосяк пойдет.

Он поджала в тревоге губы.

– Не бывать морскому царству, коли Володыка Хрустальный трон вновь не займет.

– Да как же так-то…

В голосе Варвары, всегда такой решительной и порывистой, послышался неподдельный ужас. И это странным образом придало Марье сил. Уверившись, что именно нужно делать, она громко кликнула:

– Советник!

– Да, царевна? – на зов Марьи в зал немедленно вплыл Пескарь. – Немедля вели конька мне готовить, того, что течений морских быстрее, да доспехи мои…

– Марья, ты чего это удумала? – Варвара, отстранившись, с тревогой поглядела на сестру, но та не ответила.

А немного погодя, уже облаченная в сверкающую полированной сталью броню, с острым мечом на поясе, она прощалась с молодой царевной в конюшнях.

– Значит, всерьез удумала уплыть? – Варвара, сложив руки на груди, пристально посмотрела на Марью.

– Всерьез, – Марья кивнула, лично проверив сбрую уже оседланного янтарного с ржавчиной морского конька.

– Ох, да разве ж разумно это? – молодая царевна вдруг всплеснула руками. – В такие времена смутные, ты, преемница Володыки, здесь нужна! Во дворце! Ну скажи хоть ты ей, Пескарь!

В поисках поддержки она повернулась к советнику, но тот, как и всегда, предпочел промолчать.

– Послушай, Варя, нет нам нужды спорить, – Марья тяжело вздохнула. – Здесь царству морскому я все равно никак помочь не сумею. Нет у меня силы, чтобы от упадка мир придонный уберечь. Так что одна у нас надежда – что Володыку разыскать удастся. А уж тогда он мигом все поправит.

– Да где ж ты его искать-то собралась?

Варвара покачала головой, и Марья задумчиво прикусила губу:

– Володыка тебя царевичу земному сосватать хотел… А к нам ближе Царства-Государства земель людских нет. Так что, уверена я, и жених твой оттуда будет.

– Считаешь, люди могли отца похитить? Чтоб царевич земной мог сватовства избежать?

Варвара вздернула подбородок. Ее такое предположение явно задело.

– Пока не знаю, – Марья пожала плечами. – Но выведаю обязательно, дай только срок.

Она долгим взглядом посмотрела в пустоту.

– И, коли так, несдобровать им… Смету безо всякой жалости. Что ж… – тряхнув головой, она улыбнулась сестре, – пора мне. Путь не близкий, а время не терпит.

Марья лаково погладила сестру по щеке.

– Береги царство, сестра. Одна ты здесь теперь царевна…

– Сберегу… – Варвара низко поклонилась. – Ты только возвращайся поскорее, хорошо? Да с Володыкой истинным.

– Ворочусь.

Марья в последний раз посмотрела на Варвару, коротко кивнула Пескарю, а затем оседлала конька и поплыла прочь. Вскоре ей вновь предстояло оказаться там, где она не была уже столько лет.

* * *

Выйдя к берегу с морскою пеною, царевна рассеянно коснулась тонкой нитки шрама, что давным-давно оставил на ее запястье разбойничий нож. Не затеряться в который раз в пучине собственных воспоминаний оказалось не так-то и просто. Вот уже много лет раз за разом перебирала она в памяти события прошлого. Пыталась отыскать ответы, найти причины, придумать себе и ему оправдание. Да все зазря. У прошлого ответов для морской царевны не было. Впрочем, как теперь не было их и у настоящего.

– Эй, гляньте-ка, братцы, никак в воде стоит кто-то?

От тяжких мыслей Марью отвлекли голоса, что доносились со стороны густого леса, раскинувшегося поодаль от песчаной косы[6] пляжа. И стоило царевне взглянуть туда, как она тут же заприметила показавшихся из-за деревьев всадников.

«Ну вот, не успела из воды выйти, как попалась!»

Проклиная себя за беспечность, Марья спешно огляделась. Коса пологого, открытого песка расходилась от нее по обе руки, сколь хватало взору. Прятаться здесь было решительно негде, разве что воротиться обратно в море. А потому, поразмыслив, царевна решила дождаться гостей прямо там, где стояла.

Вскоре, рыхля копытами песок, на берег выехали две дюжины витязей. Рослые, статные молодцы, при кольчугах, мечах и пиках. Под стягом заборовшего змия всадника – знамени Царства-Государства. Споро[7] взяв Марью в полукольцо, воины опустили вниз острия пик, да так и застыли, принявшись ждать, пока с царевной будет говорить выделявшийся алым плащом десятник.

– Вечер добрый вам, барыня…

Хмурый и седобородый, он окинул Марью цепким взглядом, особо задержавшись на ее украшенной кораллами да ракушками броне и мече, притороченном к поясу.
– Вы чьих будете?

Закончив с царевной, десятник с внимательным прищуром оглядел море. Так, словно в любой момент ожидал от лениво бегущих волн подвоха. Так, словно не догадывался даже, а наверняка знал, кого повстречал на пустынном берегу.

– А почто это я вам отвечать должна? – Марья, не собираясь облегчать человеку жизнь, нахмурилась.

– Мы-то… – десятник с невеселой улыбкой качнул головой. – Мы – дружина царя Еремея, государя земель окрестных. А вот ты, часом… не из моря ли вышла, а, девица?

Витязь жестко усмехнулся, а всадники, чуя разливающееся грозой напряжение, еще ниже опустили пики.

– Да ты, я гляжу, великого ума будешь? – Марья усмехнулась, после чего молвила гордо: – Я – Марья Моревна, дочь морского Володыки, наследная царевна государства подводного.

Вскинув подбородок, она с вызовом оглядела витязей.

– М-да… – десятник недобро повел головой. – И впрямь говорят, на ловца и зверь бежит… Ну вот что…

Хмыкнув, он задумчиво пожевал губы:

– С нами поедешь, царевна.

– Это куда же? – ничуть не обеспокоившись, Марья вопросительно изогнула бровь. Ей, морской царевне, покуда она в броне подводной да при оружии, эти две дюжины витязей угрозой не были бы, даже будь они в сотнях верст от любой воды. А уж здесь, на морском берегу, она и подавно могла бы смыть их с пути одним мановением руки.

– Велено всех, кто хоть чуточку подозрительным покажется, во дворец доставлять немедля.

Десятник, явно надеясь на мирный исход, не погнушался разъяснениями.

– А если я не хочу? – царевна в ответ обвела витязей мрачным взглядом.

– Хочешь – не хочешь, а поехать придется, – десятник тяжко вздохнул.

– Хм, а ты, витязь, как я погляжу, в силах своих дюже уверен, коль речи такие вести смеешь.

Марья хмыкнула.

– Уверен иль нет, то не важно. Приказ у меня, вот и все дела.

Видимо, посчитав, что разговор окончен, десятник с очередным вздохом повернулся к одному из воинов.

– Эй, Андрейка, а ну-ка подвинься! Да щит Родиславу отдай – с тобой красавица поедет.

– Да, дядь Егор!

Молодец споро спешился, а Марья, поняв, что ратники и впрямь не собираются здесь с ней о чем-либо дальше говорить, с невеселой задумчивостью наблюдала за их приготовлениями. Наблюдала и решала, как ей быть дальше. Пути-дорожки, как водится, было две: ехать с витязями миром или воле их противиться. Во втором случае, царевна в том не сомневалась, дело обязательно дойдет до драки – и тогда уже ей придется умертвить всех ратников разом. В пользу первого же выбора говорило многое. К примеру, десятник обмолвился, что велено ему везти ее во дворец, куда, собственно говоря, царевна и так собиралась направиться, дабы держать разговор с самим царем Еремеем. Не верить витязю у Марьи причин не было. Такие люди, как он, обычно не врали – того не позволяла им воинская честь. А значит, то, что царевна сперва приняла за неудачу, оказалось, напротив, сущей благодатью. Пусть и с риском того, что заместо беседы с властителем местных земель ее могут отправить прямиком в объятия сырой темницы. Впрочем, подобная участь Марью не сильно тревожила. Царевна была уверена, уж она-то так или иначе сумеет убедить Еремея в том, что кидать ее в казематы не самая удачная мысль. А коль и не сумеет даже, так безо всякого труда покинет подземные застенки. И потому она без особенных сомнений решила воспользоваться любезным предложением десятника да добраться до стольного града в сопровождении его витязей.

Они тем временем уже завершили свои приготовления. И воин по имени Андрей, разгрузив своего коня, теперь выжидательно глядел на десятника.

– Ну, прошу, красавица, – седобородый повел головой в сторону ратника. – Тебя подсадить аль сама справишься?

– Сама.

Ухмыльнувшись, Марья легко запрыгнула на коня, усевшись перед заметно раскрасневшимся молодцем, и всадники короткой цепочкою спешно двинули прочь от берега. А затем, уже у самого леса, царевна вдруг хватанула ртом воздух, почувствовав странную, тянущую боль в груди. Такую, словно от нее оторвали вдруг нечто важное. Нечто, что было с нею от самого рождения, естественное и привычное, словно дыхание. Встревоженная, царевна обернулась и взглянула на волны Моря-Окияна. За свою долгую жизнь не счесть сколь раз уж она уезжала прочь от его родных вод, но ни разу еще не чувствовала она ничего подобного.

«Будто отнимают что-то… Нити рвут…»

И Марья точно знала, боль ее означать могла лишь одно: ее власть над стихией слабнет, утекает водою меж пальцев, а дела в подводном царстве совсем плохи. И, значит, царевне следовало поспешить.

Давным-давно

Во дни, когда была царевна наследная Марья Моревна еще молодой совсем девушкой

– Мне кажется, аль ты мне не очень-то и рад…

Застыв посреди полутемной, освещенной тусклыми свечами залы, Марья недоуменно глядела на то, как Чародей склонился над древней, с почерневшими страницами книгой. В час этот они впервые увиделись после того, как спасли безвестного старика в городской подворотне после ярмарки. И впервые при своем Чародее девушка чувствовала себя неуютно.

– Нет-нет… я… – он поднял на нее взгляд: хмурый, потухший. – Признаться, устал немного, не выспался, да и…

Чародей бросил взор на груду берестяных свитков у стены.

– Дел, знаешь ли, накопилось… Покамест мы, ну… по ярмаркам забавлялись.

Чародей хохотнул рвано, затем вдруг нервно дернул щекой, точно злясь на что-то, и резко поднялся.

Неровный свет свечей упал на его лицо, и Марья увидела, что под глазами молодого еще мужчины залегли глубокие тени. Щеки его впали, а губы ссохлись и потрескались.

– Чародей мой, что с тобою?

Царевна сделала невольный шаг навстречу, протягивая к любимому руку, но он лишь нахмурился пуще прежнего и отвернулся, вновь скрываясь в тени.

– Ничего… Послушай, Марья, ты прости сердечно, но… мне и правда некогда…

Чародей медленно опустился обратно на стул и схватил книгу, избегая смотреть царевне в глаза.

– Гонишь меня?

Не поверив своим ушам, она растерянно, точно в поисках поддержки, огляделась… И только теперь заприметила, сколь сильно изменилась знакомая, казалось, до каждой пылинки горница. Там, где прежде царил строгий уклад, порядок, теперь были разбросаны свитки и не виданные царевной прежде книги. Старинные, в черных да алых кожаных переплетах. Подсвечники, когда-то до блеска начищенные, теперь тонули в истаявшем жирном воске. А в дальнем углу залы Марья и вовсе заметила следы какого-то действа. Тайного, нехорошего… Темного.

Чародей же тем временем не проронил боле ни слова. Лишь пуще прежнего склонясь над своими письменами, точно в надежде, что царевна, наконец, оставит его в покое и просто уйдет.

– Не молчи же…

Вместо того, чтоб исполнить его чаяния, Марья, поддавшись порыву, подошла и взяла сухую, горячую ладонь мужчины в свои руки.

– Я ведь не слепая… Вижу, что за дела у тебя.

Она поджала неодобрительно губы, но, справившись с собою, спросила тихо:

– Зачем только, скажи, на тропу эту хочешь ступить?

Девушка попыталась заглянуть любимому в глаза, но тот, отняв руку, встал и отошел прочь.

– Зачем, жаждешь знать? – Чародей горько усмехнулся. – Знаешь, Марья, я б сказал, да только ты навряд ли меня поймешь. А тем паче – поддержишь. Так что, ты уж прости, пустое это. Наш разговор. И тебе… – он сглотнул, – уйти лучше.

– Что ж…

Марья медленно, очень медленно вздохнула, давя в себе вспыхнувшую горьким пламенем обиду, не давая раздражению с гонором взять над собою верх.

– Коли так желаешь, Чародей, так будь по-твоему.

Не сказав больше ни слова, она стремительно вышла прочь. Так быстро, что он не успел увидеть мелькнувшие в ее глазах жемчужины слез. И, стоило захлопнуться со скрипом и грохотом рассохшейся дубовой двери, опустился медленно на свой стул, да так боле и не притронулся к черной книге.

Дни нынешние

Царство-Государство

Путь до стольного града оказался не столь уж и долгий. Особенно сказалось на скорости всадников то, что их, увенчанных развевающимся над главами царским стягом, пропускали вперед на всех развилках, а редкие постовые у дорог не чинили никаких препон. И даже на въезде в город, у высоких, окованных железом и справленных из лиственницы врат, от стражи не поступило ни единого вопроса. На улицах толпа также почтительно расступалась, пропуская царскую дружину ко дворцу. Так что, вырванная из тяжких воспоминаний, Марья совсем скоро обнаружила себя в просторных, богато украшенных резным деревом и сусальным золотом палатах, чистых да сверкающих.

Здесь, помимо приведших царевну всадников, что теперь молчаливо выстроились у стены, был еще один человек. Молодой, златокудрый, высокий, с окладистой бородой, облаченный в алый, дорогой парчи, кафтан, он, прикрыв глаза рукой, восседал на кресле у подножия трона и с первого взгляда увиделся царевне настоящим красавцем. Даже несмотря на то, что на челе царевича, что обещан был ее сестре Варваре-красе – а это, без сомнения, был именно он, – явственно читались следы глубокой усталости и печали. Запавшие, раскрасневшиеся глаза под глубокими тенями, осунувшиеся, обострившиеся скулы да посеревшая, бледная кожа.

– Так вот ты какая, дочь морского Володыки…

Заместо приветствия царевич, тяжело вздохнув, встал и окинул гостью хмурым, воспаленным взором.

– Знать, из-за тебя, суженая, все мои беды?

Марья же, несмотря на не самую благостную встречу, про себя ликующе усмехнулась. Дорога, выбранная на далеком берегу, оказалась поистине верной, потому как привела она царевну ровно туда, куда та так стремилась попасть. И лишь одна мысль заставила ее нахмуриться: «Неужто он считает, что я ему была сосватана?»

– Обознался ты, царевич.

Решив сразу все недомолвки развеять, Марья нахмурилась.

– Не со мной тебе суждено свадьбу справить.

– Да какая уж теперь свадьба…

Царевич вернул ее недовольство:

– Не про свадьбу я, царевна.

Он вдруг с силой грохнул кулаком по подлокотнику кресла, и Марья сама подивилась тому, сколь спокойно она это перенесла.

– Вы почто государя нашего извели? А? Нечисть ты морская? – царевич резко перешел на крик. – Куда отца дели, спрашиваю?!

Гнев его явно был неподдельным, однако Марья, глядя на то, лишь недоуменно нахмурилась и попыталась тщетно понять, о чем толкует ее разгоряченный собеседник. Впрочем, подобное гадание наскучило ей довольно споро, и царевна, не дав заговорить себе зубы, сама грозно вопросила:

– Ну нет, царевич, это ты мне ответь, да поскорее, что о пропаже Володыки морского знаешь? И лучше не ври, а не то я весь твой град по бревнышку разнесу. Уж поверь, силы хватит.

– В моем же дворце мне грозишь, шельма?

Царевич было недобро прищурился, но тут же, не давая Марье ответить, тряхнул головой:

– Погоди… о чем это ты толкуешь, царевна? Нешто сказать хочешь, что и твой отец пропал?

– А что, по-твоему, я тут делаю? – Марья гневно прищурилась, силясь разгадать, искренне ли недоумение собеседника.

– Да кто вас, нелюдей, знает…

Еще мгновение подумав, царевич тяжело опустился обратно в кресло и прикрыл глаза рукой.

– Ладно, ты давай-ка сказывай, как было, а потом и я тебе поведаю все, что сам знаю. Коль не врешь, морская царевна, сдается мне, помочь мы друг другу сможем.

– Помочь… Это еще как?

– Как – поглядим. Да только не думаешь же ты, что отцы наши, меж коими уговор был, в один день запросто так без вести сгинули?

– Не думаю, – Марья нехотя признала правоту царевича, все еще, впрочем, ему не доверяя. – Что ж, ладно, твоя взяла, – рассудив, что лишним узнать историю царевича из первых уст точно не будет, она кивнула. – Поведаю я тебе свою историю.

– Так вот, значит, оно как…

Внимательно выслушав сказ Марьи, царевич несколько раз стукнул кулаком о подлокотник кресла.

– Стало быть, пропал Володыка после того, как о сватовстве сестре твоей поведал… И ты, конечно, в том людей винишь?

Марья, не посчитав нужным пояснять очевидное, промолчала.

– Хах, да, ладно у тебя все выходит, – царевич качнул головой. – Да только поторопилась ты, дева морская, с выводами. Ведь отец-то мой, после того, как мы в колодце посланца вашего встретили, Пескаря страхолюдного, тоже пропал. И не так, как твой. Сперва сам не свой был седмицу, а вчера по вечеру вдруг к морю засобирался. Да еще и один, под страхом смерти охране с собою ехать запретив. И даже меня не взял…

Царевич задумался.

– Теперь-то мне ясно, видно, в уговоре том злосчастном дело было, что он с Володыкой заключил. Наверняка батюшка по его душу к берегу отправился. Да только вот назад, царевна, он так и не воротился…

Царевич, тяжело сглотнув, умолк.

– Что ж, похоже на то весьма, что прав ты…

После долгого молчания Марья наконец заговорила:

– Быть может, и впрямь так станется, что подсобить мы друг другу сумеем. И я даже знаю, с чего начать надобно.

– И с чего же?

В голосе царевича послышалась призрачная надежда.

– Увидишь скоро.

Царевна усмехнулась, про себя, впрочем, досадуя, что мысль та, что ею овладела, не явилась к ней раньше.

– Вот только для этого к морю мне нужно. Да поскорее.

– Хм, ну хорошо… Будь по-твоему, гостья незваная. К морю так к морю…

Царевич нехотя кивнул. А затем, глянув на застывших позади Марьи витязей, точно нехотя добавил:

– Да ты только смотри, попытаешься чего учудить, пеняй на себя.

– Не тревожься, царевич, – Марья хмыкнула. – Покуда у нас цели общие, так и опасаться тебе нечего. Уговор.

– Что ж…

Помедлив, царевич кивнул.

– Уговор.

А затем подумал и добавил:

– Меня, кстати, Иваном звать.

– Что ж, Иван, коней собирай. Ужины справлять не станем. Сразу поедем. Чтоб дотемна управиться.

Губы Марьи тронула легкая, но отнюдь не веселая улыбка.

* * *

– Ну вот оно – море.

Несколькими часами позже, когда солнце уже ушло за горизонт, а на небе зажглись первые, самые яркие звезды, Иван, стоя на скользких от воды скалах уже другого брега, широко повел рукой и недовольно посмотрел на Марью.

– Скажешь, быть может, наконец, зачем тебе сюда понадобилось?

– Чего слова зря тратить. Сейчас все увидишь…

Царевна вынула из ножен острый кинжал, полоснула им по ладони и протянула руку к морю, роняя в воду тяжелые алые капли.

Глава третья

О царевнах, Чародее да вороне

Капли крови, срываясь с распоротой длани царевны, падали в пенящуюся меж острых камней воду. Одна, другая, третья… Перемешиваясь с соленой водой, они, казалось, на миг окрашивали ее едва уловимым, слабым багрянцем, а затем исчезали без следа.

– Ну и чего ты делаешь?

Иван, нахмурившись, поглядел на Марью, все еще роняющую в воду свою кровь.

– Терпение, царевич, – она криво улыбнулась. – Скоро все сам увидишь. Поверь, ежели желаем мы хоть что-то о пропаже родителей наших выведать, так на то один лишь есть способ. Жаль, конечно, я о нем раньше не подумала, да уж чего теперь. Поздно лучше, чем никогда.

– Так это что, навроде… действа какого-то колдовского?

– Нет, – усмехнувшись, царевна кивнула на поднявшуюся неподалеку от берега волну и опустила наконец окровавленную руку. – То лишь зов…

– Утопить нас вздумала, ведьма морская… – зло зыркнув на нее, один из ратников ругнулся в бороду. – На берегу не сгубила, так теперь тут все сгинем – как пить дать, сгинем!

– А ну-ка, тихо там, – его тут же одернул старый десятник, очевидно, опасаясь, как бы скорый на язык молодец не разгневал морскую царевну. Но Марья на слова ратника лишь усмехнулась:

– Не страшись, витязь… У нас с твоим царевичем уговор, помнишь? Ну и нервная же у тебя стража, Иван.

Она с презрением покосилась на царевича.

– Гляди, как бы они меня с перепугу стрелами не утыкали.

– Могу я вопрос задать?

Пропустив ее колкость мимо ушей, Иван вдруг задумчиво поглядел на Марью.

– Задавай, – она пожала плечами.

– Я вот что думаю… Ведь наверняка ты с витязями моими легко управиться смогла бы. Там, на берегу, где вы встретились.

Царевич не спрашивал, а утверждал, и потому царевна не стала утруждать себя даже кивком.

– Так скажи, отчего же ты с ними добровольно отправиться решила?

– Чтоб дорогу показали, – Марья сперва усмехнулась, а затем вдруг, сама того не ожидая, добавила уже куда серьезнее: – Да и к тому же, коль своею волей не пошла б, их всех убить бы пришлось. Уж больно витязи у тебя, царевич, справные.

– Неужто ты, царевна морская, жизней людских пожалела?

Иван взглянул на нее с подозрительным удивлением, а ратники за его спиной еще пуще прислушались к их разговору.

– Не дивись, – Марья покривилась. – До жизней людей твоих мне дела никакого нет. Все куда проще – к чему силы на вражду тратить, когда тебя туда сопроводить хотят, куда и самой надобно?

– Да, разумно, – Иван кивнул, но в голосе его царевна расслышала едва уловимое недоверие. Впрочем, ежели сказать по правде, то она и сама не уверена была в том, что попросту не пожалела витязей.

Разговор меж тем сам собой утих, и царевна принялась молча глядеть на волны, что били о скалы с каждым мигом все злее и яростнее. Иван несколько раз бросал на нее долгие взгляды, точно порываясь разузнать наконец, чего же они ждут. Но он так и не проронил ни слова. И все продолжали молча глядеть на море до тех самых пор, пока бурлящий водяной вал не обрушился прямо к ее ногам, обдав сапоги белой пеной. А затем…

– Мать честная! Черномор…

Едва волна схлынула, на берегу чудесным образом оказались тридцать три богатыря. Могучие, широкоплечие, белокурые и статные, возвышались они над любым из воинов царевича на две головы и облачены были в горящую златым пожаром чешую. В руках морские богатыри держали каплевидные щиты с трезубцами и морскими коньками, а к ним уж приторочены были длинные, толщиною с трехлетнюю березу, копья.

– Здравствуй, дядя…

Марья, чуть поклонившись, как равного поприветствовала Черномора, за широкой спиной которого неодолимой стеною выстроились витязи.

– Здравствуй, Марья.

Исполинский богатырь, чья седина серебром блестела в свете звезд, хмуро оглядел ее спутников и грозно вопросил:

– Ну и кто здесь кровь царевны морской проливает?

Под его взглядом люди, переглянувшись, невольно отступили и потянулись к мечам, а сам Иван, тяжело задышав, требовательно посмотрел на Марью. И во взгляде его столько было требовательной надежды, что в царевне вдруг проснулось поистине детское озорство. На один короткий миг ей захотелось проучить земного царевича за ту дерзость, что дозволил он себе во время встречи их в стольном граде. Марья прыснула про себя, представив, как указывает Черномору на Ивана, как на своего обидчика, или, что еще лучше, рассказывает дяде о том, что это он, царевич, заставил ее позвать богатыря, потому как желает меряться с ним силой. Впрочем, шутливое настроение быстро отступило, и заговорила Марья вполне серьезно:

– Послушай, дядя, эти люди здесь ни при чем. Сама я…

Она чуть виновато поджала губы. Даром что по всему в царстве подводном положение ее было куда выше дядиного – под его суровым взором Марья всегда чувствовала себя несмышленой, нашкодившей девочкой.

– Сама? – Черномор удивленно приподнял кустистые брови. – И зачем?

– Поговорить мне с тобой нужно было, вот я ничего лучше и не придумала…

– Что ж, раз так, говори… – погладив окладистую бороду, Черномор неодобрительно покачал головой, но слов осуждения все ж не высказал.

– Знаешь ты ведь, дядя, что Володыка морской пропал?

– Знаю, – богатырь кивнул. – Как же тут не знать, когда на границах враз беспокойно стало? С дальних рубежей да глубин бездонных погань всякая с силой утроенной лезет. Едва отбивать успеваем.

Он помолчал и добавил:

– Да и море… волнуется.

– Да. Вот только, как оказалось, не один исчез Володыка. Царь Еремей, властитель Царства-Государства, с ним вместе пропал. В то же время самое. А пред этим уговорились они с повелителем морским царевича Ивана за Варвару сосватать.

– Слыхал я и о таком, – Черномор степенно кивнул.

– Вот и славно. А скажи на милость, дядюшка, что тебе об уговоре том известно? Наверняка ведь ты знаешь что-то?

– Знаю. Как же не знать? Все знаю…

Черномор задумчиво пригладил пышные усы.

– Давно то было. Уж две дюжины лет минуло.

Он перевел взор на Ивана.

– Отец твой, царевич, с Володыкой о помощи тогда сговорился. В час, когда тугар набеги совсем невмочь стали, а сил с врагом безжалостным совладать у самого уж не осталось. Вот и пошел он к правителю придонному на поклон. А тот, как водится, запросил для дочери своей у него жениха. Сына-первенца. Тебя, то бишь.

Богатырь чуть помолчал.

– Поменьше седмицы нам тогда хватило, чтоб тугар назад в степи отбросить, все поля окрестные телами их богато усеять. Так что Володыка свою часть уговора исполнил. А давеча настала и твоему отцу свое слово сдержать…

– Так вот, значит, какая нужда отца к стенке приперла. А я-то все думал-гадал… – выслушав рассказ Черномора, Иван запустил пятерню в волосы и побрел, точно от правды вскрывшейся сбежать желая, вдоль берега.

– Уговор уговором, однако ж что-то меж ними явно не так вышло, коль вместо того, чтобы сватовство праздновать, мы посреди ночи на берегу вчерашний день ищем…

Слова Марьи остановили его уже прилично поодаль от Черномора и собственных витязей.

– Почудилось мне аль ты отца моего лжецом хочешь назвать? Считаешь, он к пропаже Володыки руку приложил? Или, быть может, сбежал попросту, аки трус какой? – царевич спросил с вызовом, рывком обернувшись.

– Ну, это ты мне скажи, земной царевич. Тебе-то лучше знать, – Марья встретила его нападки с равнодушным спокойствием. Лишь подошла близко да заглянула пытливо в светлые очи.

– Никогда не стал бы государь наш слово свое царское нарушать. Раз обещал он меня сосватать взамен на то, чтобы от тугаровых змеев страну спасти, то так тому и быть.

Иван гордо вскинул подбородок, и Марья усмехнулась:

– А ты, я погляжу, никак, волю родительскую и без него исполнить желаешь?

– Желаю или нет – не важно. Раз отец слово дал, мне его только выполнить остается. Царь – он на то и царь.

Иван пожал плечами, и Марья взглянула на него совсем другими глазами. Земной царевич оказался совсем не робкого десятка, и ей подумалось вдруг, что общего меж ними, быть может, куда больше, чем могло показаться на первый взгляд.

– Отец твой как истинный государь поступил, спору нет. Его я хорошо понимаю. Пред неизбежностью единственно верное решение он принял. И землю свою спас.

Царевна заговорила вновь уже совсем другим голосом, и Иван благодарно кивнул. После чего она, подумав чуть, добавила все ж:

– Дело за малым осталось. Свою часть уговора выполнить.

– Выполнит. Уж поверь мне – я своего батюшку как никто знаю. Он бы скорее умер лучше, чем от слова собственного сбежал. А коль ты, царевна, вдруг иначе думаешь, так то ничего. Воля твоя вольная. А мое дело доказать, что не с тобою правда.

Иван вдруг смолк, точно смутившись своей горячной речи, а затем как-то резко молвил:

– И позволь уже раной твоей заняться, а то кровь до сих пор хлещет.

Он хмуро поглядел на алеющую в свете звезд ладонь Марьи, точно это она была виновата во всех его бедах.

– Ну… На, занимайся, – подумав немного, царевна под удивленным взором Черномора протянула Ивану руку, и тот, вопреки ее ожиданиям, занялся излечением сам. Промыл, обработал взятой у десятника мазью и перевязал чистой тряпицей.

– Не туго? – осторожно затягивая узелок, царевич поглядел на Марью.

– Скажи, отчего ты сам меня лечить взялся?

Царевна вместо ответа поглядела на него с озадаченным прищуром.

– Сам предложил, сам и лечу, – царевич хмыкнул и оглянулся на своих воинов. – Мне витязи стража, а не прислуга. А может… – он лукаво улыбнулся. – До ручки твоей нежной страсть как дотронуться захотелось…

– Ах вот оно что?

Марья против воли улыбнулась и тут же, смутившись, отвела взор.

– А лекарству где ты научился?

– Известно, где… – он пожал плечами с деланым равнодушием. – На войне. Аль ты думала, я из палат царских носа не кажу?

Иван внимательно поглядел на Марью и, закончив с повязкою, спросил уже сам:

– Коль уж заговорили, скажи, зачем надобно тебе руку резать было? Коль это не тайна.

– Да уж не тайна, – Марья переглянулась с замершим неподалеку исполинскою скалой Черномором. – То самый быстрый способ с дядюшкой поговорить. Если царевна морская в беде, он всегда в один миг явится. Где бы ни был.

– Ясно.

Иван понимающе улыбнулся, а Марья, задумчиво поглядев на перевязанную ладонь, сжала пару раз персты в кулак и, не удовлетворившись результатами, опустила руку в воду.

– Ты чего? Зачем рану мочишь?

– Спокойно, царевич, какую рану? – ухмыльнувшись, Марья сорвала повязку, и Иван узрел девственно-чистую ладонь. Призванная на помощь стихия все еще слушала свою царевну. На коже от пореза не осталось и следа.

– Ну ничего себе! Вот так чудеса, – Иван покачал головой, а затем, скрестив руки на груди, неодобрительно нахмурился. – Да только я тогда для чего так расстарался?

– Ты? – Марья лукаво улыбнулась. – Так просто. Дюже любопытно поглядеть было, что ты с раною моей делать будешь. Ну, позабавились и будет.

Она обратилась к Черномору:

– Скажи-ка мне вот еще что, дядюшка, а знаешь ли ты, аль, быть может, разыскать сумеешь место то, где царь Еремей к воде в последний раз приходил? Думается мне, что с Володыкою он свидеться был должен. Властителя подводного, знаю, разыскать в море никто не в силах, воду средь воды не почуешь, а вот чужака у границ…

– То легко. Это ты верно подметила, Марья.

Богатырь кивнул.

– Укажу я тебе место. Потому как задача моя, Володыкой назначенная, – границы наши охранять.

– Постойте, – в разговор их вмешался царевич, – хотите сказать, мы вскоре место узнаем, где батюшка пропал?

– Ну, не пропал, но где он крайний раз у моря был.

Черномор пожал плечами.

– Хм, да в целом, знаете ли, и того довольно, – Иван, явно что-то задумав, улыбнулся. – Не будем делить шкуру медведя неубитого, но, сдается мне, царевна, скоро мы кой-чего да узнаем. Сперва, правда, перед тем как на место отправиться, надобно нам будет за человеком одним заехать…

– Так, значит, говоришь, что муж сестры твоей чародей? И он ворожбу знает, что поможет былое увидеть? То, что с Еремеем на берегу приключилось?

Марья в который раз с подозрением глянула на ехавшего подле царевича. Погода стояла прекрасная, на небе не было ни облачка, ярко светило солнце, и веял прохладой легкий утренний ветер. До полуденной жары было еще далеко, и дорога спорилась[8]. Так что с той поры, как они распрощались с Черномором, путники успели уже покрыть немалое расстояние. Даром что большая часть пути пришлась на ночь – возвращаться во дворец с берега никто не стал – все сразу отправились в дорогу. Ни Иван, ни Марья не желали терять драгоценного времени.

– Ну, знает аль нет, точно не скажу, тут его самого спрашивать надо. Но Сокол Ясный в чародейском деле весьма сведущ. Уверен, что-нибудь да придумает.

Царевич устало потер виски и поерзал в седле. Ему ночной бросок явно дался тяжелее, чем Марье.

– М-да, на берегу ты был куда увереннее.

Царевна недовольно хмыкнула, собираясь сказать еще что-то, но тут впереди из туманной дымки проступила зыбкими серыми тенями пока еще далекая деревня.

– Никак, добрались? Там твоя сестра живет?

Воодушевленная видом неказистых редких домиков, Марья сменила гнев на милость.

– Не слишком-то для царевны места подходящие…

– Ольга? Нет… – Иван устало мотнул головой. – До дворца ее еще несколько часов пути. А вот в деревеньку все одно заглянуть стоит…

– Это еще зачем? Что там делать, раз нам дальше ехать надобно, – царевна недоуменно нахмурилась.

– Надобно-то оно, конечно, надобно… – Иван потянул шею. – Да только мы всю ночь скакали. И витязям, и животинам передых нужен. Допускаю, что ты, дева морская, устали и не ведаешь, – а вот нам, живым людям, отдых бы не помешал. Хоть малый.

– Малый аль большой, все одно – это задержка. Не знаю, как у тебя, царевич, да у меня времени в обрез. Каждое мгновение, что мы теряем, смерти подобно. Потому я никуда заезжать не собираюсь. Хочу как можно скорее увидеть твоего чародея.

Мысли о том, что Ясный Сокол, свояк Ивана, сможет, возможно, пролить свет на исчезновение Володыки, гнали Марью вперед, точно щука косяк мелкой сошки. И люди, даже самые крепкие, не выдерживали заданного ею шага.

– Ну тогда тем более в деревню придется заглянуть, – царевич пожал плечами. – Потому как, говорю сызнова, кони тоже устали. Аль ты так жаждешь, чтоб твой гнедой под тобою пал, а, царевна?

– Ар-р! Ляд с тобою[9]. Будь по-твоему, – сдавшись, Марья наконец согласно кивнула. – Но дольше необходимого задерживаться не будем, уговор?

– Да, крутой у тебя норов… Такой, что забываю я порой, кто у кого в гостях!

Царевич с усмешкою покачал головой, но после молвил, уже не улыбаясь:

– Только вот, Марья, не ты одна здесь отца отыскать поскорее хочешь.

Тронув серую в яблоках кобылу пятками, он устремился вперед и, лишь прилично обогнав царевну, бросил через плечо:

– Но не бойся, рассиживаться не станем. Передохнем малость, и в путь!

Прибытие конных витязей во главе с самим царевичем, да к тому же в сопровождении столь необычной девы, староста Федот заприметил еще издали. Не каждый день к ним в деревню, не самую маленькую, но отнюдь и не великую, с неказистыми домиками да десятком дюжин народу заезжали подобные гости. Нет, конечно, здесь бывала порой царевна Ольга, захаживал ее муж – чародей Ясный Сокол, но все ж редкие визиты их ни в какое сравнение с делом нынешним не шли.

Оттого на большой площади у колодца поглазеть на дивных гостей собрались почти все деревенские от мала и до велика. И пока Иван рассказывал Федоту, что именно от него требуется, мужики, бабы, старики, старухи и дети встали кругом да застенчиво пялились на его спутников. И, конечно, по большой части внимание их было приковано к Марье. Ее же, облаченную все в ту же сверкающую на солнце броню, что ковали сомы-кузнецы в своих укрытых илом да тиною кузнях, такое пристальное внимание отнюдь не радовало. Под взглядами десятков глаз морская царевна чувствовала себя подобно тому самому скоморошьему медведю, которого видела когда-то на городской ярмарке, и оттого деревенским отвечала отнюдь не дружелюбным взглядом.

«И чего они так на меня уставились? Неужто деву при оружии первый раз видят?»

Марья хмуро вздохнула, а затем из толпы людей, ловко прошмыгнув меж подолов и сапог, стрелою влетела маленькая, годков шести от роду, чумазая девчушка в видавшем виды сером платьице. У нее были огромные, синие, точно жнивеньское[10] небо, очи, и спутанные, рвано остриженные соломенные волосы.

– А ты ведь колдунья, да?

Оказавшись у коня опешившей царевны, девчушка бесстрашно потеребила ту за сапог.

– Ты чего, Настасья?!

Прежде чем Марья успела что-либо вымолвить, староста, выпучив от ужаса глаза, схватил девчонку и оттащил прочь от ее ног.

– А ну-ка брысь отседова! Кому грю?! Марфа, едрить тебя колотить! Забери ее!

Он протянул девочку в сторону толпы, и та отчаянно задергала ногами, пытаясь вырваться.

– Нет! Пусти!

– А ну-ка цыц! – разом став пунцовым, Федот грубо тряхнул девчонку. – Цыц! Кому грю!

– Пусти! – еще пуще заверещала девочка, принявшись извиваться в его руках, точно уж. – Мне к колдунье надо! Поговорить!

– Да умокни ж ты! – одной рукой прижав ребенка к себе, а другой безуспешно пытаясь зажать ей рот, староста гаркнул снова: – Марфа!

– Иду! Ох, доля моя тяжкая, иду! – откуда-то из-за спин деревенских раздался плаксивый женский голос, и Федот, поняв, что теперь его ругань достигает цели, разразился отборной бранью:

– Ты какого лешего ворон считаешь, пропасть окаянная?! За дитем кто замест тебя следить будет, кукушья твоя душа?!

– Давай, давай ее сюда! Сама не знаю, как она прошмыгнула, – сквозь толпу к ним, охая и причитая, наконец пробилась дородная тетка.

– Не знает она! – староста, точно мешок, сунул девчонку в руки бабы. – Быстро забери!

– Нет! Не-е-т! Пустите меня к колдунье!

Понимая, что ее вот-вот унесут, та заголосила с утроенной силой, и тогда Марья, внезапно заинтересовавшись тем, что именно понадобилось от нее деревенской девочке, властно молвила:

– Пусти ее.

Стальной голос морской царевны заставил деревенских замереть деревянными истуканами. И лишь Марфа, так и не взяв у Федота ребенка, тихонько захныкала.

– Ой, чего ж теперь будет…

– Ну?

Марья, видя, что ее приказ мужик исполнять не спешит, вопросительно вздернула бровь.

– Да, да… – мелко закивав, староста, наконец, опустил девчонку на землю, но от себя так и не отпустил. Вместо этого он положил на плечи все еще громко всхлипывающего ребенка казавшиеся настоящими лопатами мозолистые ладони и виновато молвил:

– Вы уж не серчайте на нее, барыня-государыня. Настасья это, сиротка она… Старики-то ее эта, весной прошлой от мору сгинули…

Он виновато пожевал губы.

– Вот она и чается теперича колдунью разыскать… Чтобы, значится, папку с мамкой воротила…

На этих словах Настасья наконец вырвалась из его хватки и вновь бросилась к царевне.

– Скажи, ты колдунья ведь, правда? Колдунья, да?

Чуть подрагивая то ли от недавних рыданий, то ли от страха, своими большими голубыми глазами она заглянула в холодные очи морской царевны, и та, прежде чем ответить, бросила короткий взгляд на Ивана. Царевич улыбался, судя по всему, целиком и полностью одобряя то, что Марья вступилась за сиротку.

– Ведь правда? – привлекая к себе внимание, девочка вновь подергала сапог царевны.

Стоя возле покатого лошадиного бока, все так же пожирая Марью глазами, полными надежды и слез, она с высоты седла казалась той еще более маленькой и щуплой, чем была на самом деле.

– Что ж, можно и так сказать. Колдунья.

Царевна кивнула, и девочка сперва громко всхлипнула, задышала быстро-быстро и наконец выпалила на одном духу:

– Колдунья, верни мне родителей моих! Папу с мамой! Помоги! Ты ведь все можешь, а? Ну пожалуйста… Мне ведь без них никак нельзя… Совсем-совсем никак, честное-пречестное слово! Мамочка…

Последние слова прозвучали совсем тихо, и Настасья, мелко подрагивая, зажмурилась и опустила голову. По щекам сиротки побежали крупные, чумазые слезы.

– Прости…

Медленно покачав головой, Марья с грустью посмотрела на девочку. Отчего-то та, неожиданно для ее самой, тронула сердце морской царевны. Быть может, причиной тому была ее бойкость, а может, пропажа Володыки, Марья не знала. Да только, глядя на маленькую Настасью, она почувствовала, как щемит под грудью пойманное в ловчие сети тоски сердце.

– Не в силах я тебе помочь. Не могу я воротить родных твоих к жизни, да и никто не сможет в целом свете. На такое, к сожалению, ни одно колдовство не способно…

Говорить правду, глядя в огромные голубые глаза, видеть, как в них тускнеет, тает теплый огонек надежды, оказалось куда тяжелее, чем Марья могла себе вообразить. И раньше она сталкивалась со смертью, даже убивала сама, но, кажется, ни разу еще эта встреча не была столь близкой. Столь обнаженной. И ни разу еще не принимала детское лицо. Царевне подумалось вдруг – отчего же все-таки люди такие хрупкие? Такие уязвимые пред всем, что есть в триедином мире… Точно в поисках ответов, поглядела она на Ивана, и тот, будто пытаясь помочь ей, не отвел взора.

– Нет-нет… ну как же… – Настасья отчаянно замотала головой, отказываясь верить в услышанное. – Нет! Ты врешь, ты все врешь!

Отчаяние сменилось гневом, и девочка, заливаясь слезами, с яростью закричала на царевну. Марья не сердилась. И пусть не могла она воплотить несбыточную мечту сиротки в жизнь, но как помочь Настасье, мысли у царевны были.

– Нет, не вру. Воротить их и впрямь ни у кого не выйдет, но послушай, ведь того и не надобно…

Она соскользнула ручейком с крутого лошадиного бока, присев возле Настасьи на колено и ухватив ее за плечи.

– Не надобно? – сбитая с толку девочка даже перестала плакать. – П… почему?

Сиротка всхлипнула, утирая со щек слезы, отчего те стали еще более чумазыми, чем раньше.

– Потому, что отец твой с матушкой ведь никуда и не уходили. С тобой они.

– С-со мной?

Во взгляде Настасьи мелькнула робкая надежда на чудо.

– Конечно… Вот здесь прямо, в сердечке. Не веришь, вижу, – так я докажу.

Марья, теперь уже точно зная, что должна сделать, тепло улыбнулась девочке. Она не знала, как выглядели ее мать, отец, да только разве теперь это было важно? Нет, ныне, в миг этот, важна была одна лишь только надежда. Да еще вера. Вера маленькой, уставшей девочки в чудо.

– Гляди внимательно.

Протянув руку, Марья коснулась ладонью груди девочки и почувствовала, как бьется растревоженной голубкою ее крохотное сердечко. А затем поднесла раскрытую ладонь другой к губам и легонько подула на нее…

– Ах!

Девочка, казалось, забыла дышать, когда бесчисленное множество мельчайших водяных капелек, закружившись, заплясав в воздухе, точно искрящиеся звездочки, слились вдруг в две небольшие фигурки.

– Настенька… Доченька…

Голос, теплый, как лучи нежного утреннего солнца, ласковый, точно закатные волны, окутал девочку, убаюкивая ее страхи, утоляя ее печаль.

– Мама? Мамочка, это ты?

Настасья говорила робко, шепотом, всем сердцем боясь спугнуть явившееся ей чудо.

– Ты?

– Я, милая… Я так тебя люблю, и папа любит…

Фигурка побольше, улыбаясь, кивнула.

– Мамочка… – девочка всхлипнула. – Воротитесь, прошу… Мне так без вас так тут плохо. Соскучилась я…

– Моя милая, солнышко, но ведь мы никуда не уходили… Мы всегда с тобой… Здесь… В твоем сердце живем и памяти. Да, уверена будь, всегда с тобою будем да явимся, только позови!

– Мамочка…

Настасья, руша иллюзию, вдруг кинулась на царевну, обняла крепко и, больше не сдерживаясь, зарыдала, дрожа всем телом.

– Тс-с-с… Тихо, – Марья, не сразу справившись с неловкостью, наконец прижала к себе девочку, тихонько баюкая. – Пойдем, милая…

Федот, как оказалось, по-прежнему стоящий подле, как-то странно, точно с благоговением, глянул на царевну блестящими от слез глазами и мягко отнял от нее девочку. Толпа вокруг замерла.

– Спасибо…

Настасья, прежде чем дать себя увести, вырвалась на мгновение и еще раз крепко обняла царевну. А уходя, все оборачивалась назад и улыбалась. Вслед за ними потянулись и другие деревенские. Безмолвные, сумевшие прикоснуться к чужому чуду.

– Чего уставился?

Бросив хмурый взор на довольно, точно объевшийся сметаны кот, скалящегося Ивана, Марья собралась с духом и тяжело встала. Столь простое представление отчего-то далось ей неожиданно тяжело. Словно стихия, прежде отзывчивая, покорная и податливая, теперь слушала ее неохотно. А силы приходилось тянуть точно через соломинку. И это несмотря на то, что до колодца со студеной водой было меньше пары аршинов.

– Дай попить лучше…

Чувствуя, как горло сдавливает огненный обруч, Марья, точно сама не своя, шагнула к колодцу.

– Попить мне нужно…

– Постой, царевна, вот…

Опередив ее, старый десятник Егор ловко крутанул рукоять ворота, и через мгновение перед царевной уже стояло полное ледяной воды ведро. Порывисто кивнув ему, Марья жадно припала к бадье и вдруг замерла, так и не испив ни капли. На дне тускло блестела белая, точно снег, морская жемчужина, а над нею медленно кружило по воде черное, точно сажа, воронье перо.

Давным-давно

Во дни, когда воротилась молодая Марья на Буян

после разговора тяжелого с Чародеем любимым

Едва ступив на брег, Марья почувствовала, сколь сильно все переменилось на острове Буяне. Родной уже, знакомый до боли, он, казалось, увядал и менялся вместе с единственным своим обитателем. Смолкли, большей частью улетев, крикливые прежде чайки, стал злее, порывистее ветер, и даже море, пенящееся волнами о камни, теперь представлялось ей чуждым и неприветливым. На Буян пришло зло. И тот, кто открыл ему двери, был здесь же.

– Зачем ты здесь?

Марья повернулась. Чародей сидел на скалах, облокотившись спиной о черный ствол закинутого на них штормом дерева, и голос его, прежде веселый, звонкий, теперь звучал хрипло и надломленно, словно из него клещами вытянули что-то неимоверно важное. Позади, на фоне алеющего неба, чернела громада замка с единственным горящим окном – то единственное, что оставалось на Буяне неизменным.

– Думал, ты не воротишься больше…

Ее возлюбленный, облаченный по обыкновению во все черное, выглядел расслабленным и спокойным. Но это внешнее безразличие и уверенность не смутили царевну. Она достаточно хорошо его знала, чтобы видеть – каждый жест, каждое, даже самое незначительное движение говорили, кричали о том, что Чародей напряжен, точно рвущийся под напором крупной рыбины невод.

– Разве я могла не прийти? – Марья удивленно вскинула брови.

– Разве?

Эхом ответил он, и сердце морской царевны сжалось от обиды. В голове ее не укладывалось, что он, тот человек, с которым она провела столько времени, ради которого раз за разом рисковала, сбегала, нарушая запреты Володыки, тот, с которым познала, что такое жизнь, свобода и истинная любовь, мог сейчас, глядя ей в глаза, говорить все это. Неужели он забыл? А может быть, врал? Мысли, тревожные, пугающие, обидные, закружились беспокойным косяком, но Марья позволила себе лишь мгновение слабости и, тряхнув волосами, спросила:

– Вижу, тебе лучше? Больше не выглядишь изможденным…

Она не лукавила. Несмотря на излишнюю худобу и бледность, Чародей явно был полон сил.

– Да, я… излечился.

Его бледные губы тронула улыбка.

– И от чего же? – Марье едва удалось скрыть презрение, муреной скользнувшее в голос. – От добра? От памяти? Или, может быть… от любви?

Она горько усмехнулась.

– От слабости, – Чародей ответил спокойно и уверенно. – Столько лет я корпел над фолиантами, учил заговоры и наговоры, тайные письмена, знаки и чудодейства… Разглядывал бесчисленные звезды, дышал пылью и не видел белого света, корпя над древними свитками да мудреными книгами. А ради чего? Чтобы грязные оборванцы в грязи меня вымарали, как безродного щенка?

Впервые за весь разговор в нем послышались подлинные мысли, что терзали Чародея.

– Так вот в чем дело? Из-за того все, что в подворотне той треклятой приключилось?

Марья не поверила своим ушам.

– Нет, конечно, – он усмехнулся. – Причин не счесть. Как и в любом ином случае, много их, сколь, наверное, звезд на небе. А в числе прочих… и ты, Марья.

Чародей взглянул на царевну неожиданно мягко, точно ожидая и страшась одновременно того, что она скажет. Точно ожидал если не помощи, то, возможно, понимания и сочувствия. Однако царевна в миг тот ни на что подобное просто не была способна. Сама его мысль о том, что это она, Марья, могла быть одной из причин его безвольной слабости, что она волей аль неволей толкнула его во зло, оскорбило молодую царевну до глубины души.

– Что же это ты, меня в своих бедах обвинить удумал?

Она зло прищурилась, и Чародей вдруг вскочил, шагнул к ней резко, воскликнув было:

– Да нет же, Марья, я…

Он осекся, глядя, как длань царевны легла на рукоять меча.

– Вот оно как, значит…

Лицо побледневшего еще пуще Чародея сделалось жестким.

– Да.

Девушка медленно кивнула. Ей хотелось сказать больше. Обвинить, объяснить, а затем объясниться и пожалеть, обидеться, в конце концов, ведь когда-то он говорил, что это она, Марья, – его слабость. Но все слова разом вылетели из ее головы, стоило только царевне взглянуть в его глаза.

Такие родные, черные, словно блестящие жуки, глаза, которых больше не было. Они выцвели, потускнели, искры жизни в них сменились алым багрянцем бесконечной жажды. Жажды знаний, силы и власти. Лишь одного взгляда в них хватило царевне, чтобы осознать: обратной дороги для Чародея уже нет. От выбранного пути он отказаться не сможет. И… не захочет.

Но поняла все в тот печальный миг не одна лишь только Марья. В лике ее, в скользнувшем по нему мимолетному отвращению нашел свои ответы и Чародей.

– Ты меня презираешь… – усмехнулся он не зло теперь, а, скорее, горько.

– Нет, оплакиваю.

Марья ответила холодно, резко, словно выплюнув слова ему в лицо, но тут же взорвалась, давая волю нахлынувшим чувствам:

– А чего ты ждал? Считаешь, заслуживаешь иного? Ты – слабак и предатель!

Марья порывисто отвернулась, не в силах больше глядеть на того, кто еще мгновение назад был ей роднее всех на свете.

– Убирайся.

Он выдавил слова словно через силу.

– Убирайся прочь!

Внезапный крик его, злобный, страшный, заставил царевну вздрогнуть, и, впервые в жизни по-настоящему испугавшись за свою жизнь, она рванула из ножен клинок.

Всю недолгую дорогу от деревни до дворца царевны Ольги Марья не выпускала из рук перо, что передали ей весточкой из подводного царства. То, что послание именно от Варвары, подтверждала добытая с самого дна драгоценная жемчужина. По всему выходило, что та не сидит сложа руки и тоже пытается помочь в поисках Володыки. Самим же сообщением ее являлось вороново перо. Марья знала, что оно может означать. Знала и страшилась одной даже мысли об этом. Прошлое, какое бы далекое оно ни было, нагоняло царевну, не давая жить в настоящем. За все рано или поздно приходится платить, и, кажется, для наследной царевны час расплаты уже наступил.

Горько усмехнувшись, Марья вслед за Иваном въехала в ворота величественной усадьбы. Здесь, за острым частоколом высокого забора, увенчанного по углам сторожевыми башнями, где скучали одинокие лучники, разместился самый настоящий город. С добротными жилыми срубами, ремесленными мастерскими, кузнями и конюшней. Подле нее располагалась казарма для стражи и оружейная. А дорожки и центральная площадь, как и водится для любого добротного города, вымощены были стругаными досками вечно крепкой лиственницы.

Над всей этой лепотой гордо возвышался стоящий на холме дворец царевны Ольги. Богато украшенный искусной резьбой, с алыми крышами и золочеными ставнями, на которых вырезаны были олени, кабаны, волки и соколы.

– Ага, а нас уже ждут, – отправив витязей к казармам, где они тут же принялись брататься с местными знакомцами, Иван кивнул на белеющую у дворцового крыльца статную фигуру, а затем неожиданно придержал царевну за локоть.

– Послушай, Марья, у меня просьба есть. Насчет того о том, кто ты, – ни слова. Не стоит лишними вестями Ольгу тревожить. Ей и так забот хватает.

Не дожидаясь ответа, царевич пришпорил свою пепельную лошадь, и Марья молча поехала следом. Гадать о причинах такой просьбы ей пришлось недолго.

– Приветствую тебя и твою спутницу, брат мой.

Едва путники спешились, как царевна Ольга – статная белоликая женщина, явно старшая Ивану сестра – в приветствии раскинула руки. Облачена она была в ажурный платок, что полностью скрывал волосы, дорогой парчи рубаху да просторное в пол платье, расшитое золотыми нитями с жемчугом и весьма подходящее ее женскому положению. Царевна была на сносях.

– Ну, иди уже сюда, Ванюша, дай обнять тебя!

Не дожидаясь, пока царевич сподобится подойти сам, Ольга первой шагнула к нему и заключила в объятия.

– Ольга, послушай… по делу мы… – Иван тяжело вздохнул, пытаясь осторожно высвободиться из ее ласк, но сестра и не собиралась его слушать.

– Нет-нет-нет! – она пригрозила пальцем. – Даже не думай мне зубы заговорить. Ведь сто лет не виделись! Так что не спорь даже – сперва отдохнете, а уж после о делах…

– Ладно, как скажешь…

Поняв, что спорить без толку, Иван пожал плечами, а Ольга с укоризною попросила:

– Ну и, Ваня? Может быть, ты уже представишь мне свою необычную спутницу?

Взгляд царевны скользнул по броне Марьи, но глаза ее при этом оставались добрыми, лучась вежливым интересом.

– Да я б представил, кабы ты слово мне вымолвить дала.

Иван усмехнулся.

– Это – Марья, моя… гостья.

Он бросил поспешный взгляд на морскую царевну и сказал:

– Верно все Ольга говорит. Нечего о делах с порога. Не по-семейному это.

– Да-да, чего ж это мы! В дом идемте! Чего во дворе стоять? – его сестра улыбнулась. – Мы-то ведь с мужем как знали, аккурат к приезду к вашему баньку истопили!

Первой взойдя на крыльцо, она поманила гостей за собой, и Иван, подхватив Марью под локоть, едва ли не поволок ее следом. Впрочем, царевна особенно и не сопротивлялась. Муж Ольги – чародей Ясный Сокол – был тем самым человеком, на чью помощь так рассчитывал царевич, а значит, мог оказаться полезным в поисках Володыки. Потому ради встречи с ним Марья готова была вытерпеть и не такое…

Вскоре она уже нежилась средь горячего пара и запаха еловых веток в добротной, богато украшенной резными русалками бане. Смыть с себя дорожную пыль оказалось на удивление приятно, и в гридницу[11] царевна явилась уже в куда лучшем расположении духа.

– Марьюшка, душа моя, столы в светлице вот-вот накроют, а ты, быть может, отдохнуть желаешь? Давай я тебе гостевые покои покажу?

Встав с кресла, стоящего поодаль от длинного дубового стола, Ольга тут же отложила пяльцы с орнаментом хищной птицы.

– С дороги-то, поди, ох как устала?

Она понимающе улыбнулась, расценив молчание царевны по-своему:

– Да не смущайся ты так! Не первый год живу. Знаю, что такое это, в компании витязей путь держать! Им лишь бы с седел своих не вылезать, а о том, что дева меж них, и не думают!

– Да, что есть, то есть.

Марья вежливо улыбнулась, вспоминая, сколь тяжко дался царевичу и его ратникам заданный ею шаг. Впрочем, притворяться чересчур уставшей она не стала и с улыбкой молвила:

– Благодарю, царевна, но, к удивлению собственному, – нет. Не успела я устать особенно. Отлично себя чувствую.

– Ну, полноте, – Ольга беззлобно нахмурилась. – Предо мною храбриться нечего. Нам, девам-красавицам, надобно вместе держаться супротив мужиков этих. А иначе совсем задавят. Они ж все как один считают, что нас лучше.

Царевна подмигнула Марье, искренне располагая ее к себе.

– Твоя правда.

Морская царевна улыбнулась.

– На покои погляжу с удовольствием!

– Ну вот и славно! Вижу, поверь, сколь ты сильна, и восхищаюсь тобой сердечно! Да только здесь, в доме моем, можешь расслабиться. Все одно это тайною нашей останется, а мужики пускай свое думают. Ну да заболтала я тебя совсем, прости. Я последнее время редко дворец покидаю, вот и изголодалась по общению новому. Идем.

Чуть виновато улыбнувшись, она провела Марью к гостевым покоям, коими оказалась уютная просторная светлица.

– Ну вот, надеюсь, тебе по нраву придется. Сама я, знаешь, люблю эту горницу всей душой. Порой, бывает, засидишься здесь допоздна, зачитаешься, и уходить не хочется. Особенно ежели Сокол в отъезде где. Ну, чего скажешь?

Ольга, пропустив вперед себя Марью, влюбленно огляделась.

– Скажу, Ольга, что понимаю я тебя.

Царевна обвела взором светлого дерева бревенчатые стены, просторное ложе, укрытое ажурным расписным покрывалом, резной ясеневый сундук и висящую напротив окна картину, на которой неизвестный мастер умело отразил всю красу закатного леса.

– Красна светлица, что блики солнца на море утреннем.

– Ох, вот славно!

Царевна улыбнулась.

– Ладно, совсем, вижу, я тебя заболтала. Располагайся пока, а как столы накроют, я пришлю за тобой кого-нибудь.

Она развернулась, чтобы уйти, но уже в дверях остановилась.

– Ах да, я подумала тут, ты и переодеться была бы не против совсем. Потому слуг за нарядами послала. Надеюсь, не осерчаешь на меня? Врагов во дворце моем нет, а в парче шамаханской всяко удобнее яства вкушать, чем в броне кольчужной да при мече, верно?

– Верно.

Марья с улыбкой кивнула. Перечить Ольге она не видела никого смысла. Царевна, кажется, отнеслась к ней со всей душою, пусть и оттого, быть может, что не ведала, кого именно пустила в дом. И теперь морской царевне оставалось лишь надеяться на то, что чародей Ясный Сокол, ее муж, окажется столь же любезным и не откажет им в помощи. Впрочем, здесь уже все зависело скорее от Ивана. Потому, распрощавшись с Ольгой, Марья принялась спокойно ждать служку, оказавшуюся совсем юной, пугливой девушкой с усыпанным веснушками лицом. Смотря во все глаза на броню царевны, та разложила на кровати почти дюжину разномастных платьев, приготовленных, а возможно, и подобранных самой Ольгой нарядов и робко спросила:

– Государыня, позвольте вам подсобить?

– Только чтоб кольчугу снять. Оденусь сама, – подумав, сказала Марья.

Вскоре служка, выполнив, что было велено, ушла, и одевалась царевна уже сама. Как бы ни была приветлива Ольга, так просто морская дева людям доверять не собиралась. И, когда она покидала светлицу, под подолом ее платья, притороченный к бедру, красовался острый кривой нож.

В трапезную Марья спустилась к тому моменту, когда хозяева с Иваном уже сидели за столом. Меж ними неспешно текла какая-то беседа, которая, впрочем, тут же прервалась, стоило ей сойти вниз по украшенной искусной резьбой лестнице.

– Ах, Марьюшка, ну что за диво! Выглядишь просто чудесно! Так ведь гораздо удобнее, правда? – Ольга, поднявшись от стола, приветливо улыбнулась. – Располагайся, прошу, где удобнее. И позволь представить тебе мужа моего – чародея Ясного Сокола.

– Марья…

Со скамьи, приветствуя гостью поклоном, поднялся худощавый мужчина. Клиновидная борода его и утянутые алой лентой волосы выгорели на солнце, явно говоря о частых странствиях, а голубые глаза хоть и лучились какой-то праведной добротой и надежностью, однако же глядели на гостью остро и внимательно. Кажется, чародей догадывался о том, кто перед ним. Это, впрочем, саму Марью заботило мало. Потому как даже ежели у него и имелись к ней какие-то счеты аль претензии, то выяснять отношения под крышей собственного дома, при супруге, что на сносях, нарушая законы гостеприимства, чародей явно бы не стал.

– Позволь поприветствовать тебя!

– Благодарю.

Сдержанно ответив, Марья опустилась за стол подле Ивана, сев напротив супругов-хозяев.

– Ну, раз все познакомились, сейчас и трапезничать станем! Если моему брату, конечно, кусок в горло полезет…

Ольга бросила шутливый взгляд на Ивана. Тот при виде морской царевны, кажется, потерял дар речи и только и делал, что глядел на нее во все глаза. Сперва Марья даже не поняла, в чем причина столь бурного удивления, но затем сообразила – молодой царевич, даром что они держали путь не первый день, впервые увидел ее не в броне, а в платье. И поглядеть ему, это уж Марья знала наверняка, было на что.

Дорогая шамаханская парча струилась по ее стройному, точно тростинка, и гибкому, будто у лани, телу, удивительным образом подчеркивая все достоинства морской царевны. Недостатков же у Марьи не было вовсе – любая, даже самая распрекрасная земная дева супротив дочери Володыки была бы все одно, что медяной алтын в сравнении с полным злата, серебра и драгоценных самоцветов ларем. Фарфоровая, без единого изъяна кожа царевны будто бы светилась изнутри волшебным лунным светом. Движения ее были плавными и грациозными, словно не шла морская дева – перетекала из одной позы в другую. И лазоревые волосы водопадом рассыпались по плечам да спине, а пышная, упругая грудь мерно вздымалась над плоским, точно безмятежное весеннее озеро, животом. Полные же, сахарные уста Марьи горели огнем наливных страдницких[12] яблок, а в глазах, насыщенно-синих, под черными, точно уголь, ресницами, казалось, можно утонуть да никогда не воротиться.

– Так, признавайся, братец, где ты украл столь прекрасную деву?

Не обращая внимания на слуг, что расставляли по столу многочисленные яства – от томленого в печи с хреном и сметаною поросенка и гуся, запеченного в яблоках, до цельно поданной севрюги и грибных щей, питья в виде кваса, вина, браги, медовухи и свежего березового сока, – Ольга, подперев голову ладошкой, с прищуром воззрилась на Ивана.

– Где украл, там больше нет…

Царевич говорил не своим голосом, по-прежнему не отрывая глаз от Марьи и, кажется, напрочь позабыв, кто перед ним. Ольга на такой ответ вовсе не обиделась, лишь кивнула степенно, а сама морская царевна, уже порядком смущенная столь пристальным вниманием, предпочла сосредоточиться на угощениях.

Благо местный сокалчий[13] оказался отменным мастером, и, что бы ни оказывалось во рту Марьи, все взрывалось вкусом, таяло на языке и требовало немедленно похвалить сокрытого в глубинах дворцовой поварни умельца.

– Ну что ж, вот теперь сказывать и можешь, что за нужда тебя к сестре родной в дом привела. Ведь дело ясное – так просто ты отродясь не заглянешь…

Когда трапеза наконец была закончена и все, довольные и сытые, лениво потягивали терпкое вино, Ольга вновь обратилась к брату. Иван открыл было рот, чтобы ответить, но царевна с лукавой улыбкой тут же продолжила:

– Уж не затем ли, чтобы представить мне свою невесту, а? И не делай такие глаза! – она по-доброму рассмеялась. – Вижу ведь, как ты на нее смотришь!

Услышав такое предположение, Марья, которая как раз пригубила насыщенно-багряный напиток из резного серебряного кубка, едва не поперхнулась. Это не укрылось от внимания царевича, который, еще мгновение назад желавший отделаться безобидной шутейкой или неопределенной небрежностью, закрыл рот, расплылся в довольной улыбке и молвил:

– Ох, и проницательна ты, сестрица! Хорошо, ладно, раз так, чего таиться? Признаюсь уж – раскусила ты нас! Марьюшка, – он накрыл ладонь опешившей морской царевны своей дланью, – суженая моя, невестушка любимая!

– Чего?

К Марье вернулся дар речи, и она, округлив глаза, с грохотом поставила кубок на стол.

– Какая еще невеста?! Ты, никак, с вином перебрал, царевич?! Я ведь тебе яснее ясного сказала, что это…

Договорить царевне не удалось. Потому как Иван, вдруг прильнув к ней, накрыл ее уста своими в сладком от терпкого вина поцелуе. И Марья вместо того, чтобы пришибить его на месте за такую дерзость, сама не зная, отчего, замерла лишь испуганной неркою, забыв, не только как говорить, но даже и как дышать.

– Ну, будет тебе, родная.

Отстранившись, он заглянул ей в глаза, порядком, кажется, и сам ошарашенный. То ли самим случившимся, то ли тем, что все еще, после своей выходки, жив.

– Видишь ведь, раскрыли нас.

– Да уж… – Марья мило улыбнулась. – Что тут еще добавишь? Так и есть все. Любовь у нас с царевичем распрекрасным. Прямо-таки с первого взгляда любовь!

Она поглядела на Ивана, взором пообещав наглецу самую страшную кару позже.

– Да.

Тот судорожно хохотнул, явно поняв ее посыл.

– Ах, ну до чего же я за вас рада, дорогие мои! – Ольга, в глазах которой блеснули бисером слезы, сцепила у груди руки. – Не пересказать даже! Ведь давно уже Ванюше твердила – остепениться ему пора. Все выведать пыталась о делах его сердечных, да только разве ж из молчуна этого чего вытянуть можно?

Она осуждающе покачала головой, но тут же вновь восторженно молвила:

– Ох, ну какая же вы пара красивая, загляденье просто! Сокол, скажи же, а?

Ольга повернулась к мужу, и тот с улыбкой кивнул:

– Что есть, то есть. Поздравляю вас с помолвкой.

Глаза его, впрочем, глядели на «молодых» по-прежнему цепко. Чародей их с Иваном неподготовленному представлению явно не поверил.

– Уф… – Иван потянулся. – Ну а теперь, коль уж тайна наша сердечная раскрыта, позволь мне, сестрица, немного с твоим мужем посекретничать. Прогуляемся, Сокол?

– Прогуляемся, отчего же нет.

Кивнув друг другу, мужчины одновременно встали, и Сокол поцеловал супругу в щеку.

– Душа моя, мы пойдем. Ты меня не жди, спать отправляйся, время уж позднее.

– Как скажешь, милый, мы чуток лишь с Марьюшкой пошушукаемся, – Ольга одарила мужа любящим взором.

– Вот и правильно, – Иван, явно довольный открывающейся пред морской царевной перспективою, расплылся в улыбке. – А затем ты тоже отдыхать отправляйся.

– Иван!

Марья, решив, что с нее скоморошьих развлечений довольно, резко поднялась. Она не собиралась идти на поводу у царевича и отпускать его одного держать разговор с Соколом, а потому была полна решимости идти с мужчинами.

– Не тревожься, скромница моя. Мы совсем ненадолго. Коль желаешь, обожди меня у себя. Я перед сном загляну к тебе обязательно. Обещаю…

Последние слова царевич произнес с нажимом, и Марья нехотя кивнула, улыбнувшись кисло и через силу:

– Как скажешь, дорогой. Не забудь, прошу, только загляни обязательно. Знаешь ведь – я ждать буду. И без того не усну…

– Ну, сказывайся поскорее, как вы с Иваном моим познакомились?

Стоило мужчинам уйти, как Ольга с жадностью прильнула к ней. Вечер для морской царевны обещал быть долгим.

* * *

– Ну ты даешь, царевич. Я извелась вся, уж думала было, ты меня вокруг пальца обвести решил!

Спустя несколько часов, уже глубокой ночью, Марья открыла дверь в светлицу, едва лишь услышала осторожный стук.

– Ого, да ты, никак, под дверью ждала прямо?

Иван округлил глаза, и в следующий миг царевна, схватив его за ворот, рывком затащила в свои покои.

– Заходи уже, словоблуд!

– Полегче, Марья! Откуда страстность такая? Никак забыла, что помолвка наша-то ведь – лишь прикрытие!

– Заткнись, – царевна шутку Ивана не оценила. – Сказывай лучше, как с Соколом разговор прошел. Сдается мне, догадался он о том, кто я.

– Да. Чародею, думаю, догадаться немудрено.

Иван оценивающе оглядел изящные изгибы царевны, сокрытые теперь лишь тонкой ночной рубашкою.

– Ну и? Он поможет?

Заметив его взгляд, Марья накинула поверх сорочки толстую распашную рубаху и скрестила руки на груди.

– Разумеется, поможет, – царевич своего разочарования ее действом не скрывал.

– Уф. Вот и славно. Не зря, значит, я битый час сестре твоей сказки про нас сказывала.

– Да уж не зря! Завтра спозаранку уж и отправляемся. Кстати, – Иван заинтересованно прищурился, – и чего рассказала? В смысле, как у нас все завертелось? Расскажешь вкратце, чтоб я при случае чего иного невпопад не ляпнул?

– Обойдешься.

Марья фыркнула и тут же нахмурилась:

– Постой, отчего только завтра?! Почему не сейчас?

– Ну ты даешь, Марья! – Иван хохотнул и тоже скрестил на груди руки. – А как мы это, по-твоему, Ольге объясним?!

– А мне какое дело? Придумай что-нибудь! Ты же вон какой выдумщик!

Вспомнив его поцелуй, она разозлилась еще пуще. Хотя недалече как пару часов назад, когда, распрощавшись с Ольгой, прикрыла за собой дверь светлицы и коснулась перстами губ, на которых, казалось, все еще остывал горячно-медовый вкус уст царевича, чувствовала что угодно, кроме злости. Смятение, смущение, оторопь. Ведь времени с тех пор, как она последний раз целовалась с мужем, прошло ой как немало.

– В общем, я желаю отправиться немедля! – царевна скривилась.

– Да? Ну так и едь одна! – Иван, наконец озлившись, махнул на дверь. – Скатертью дорога! А мы с Соколом позже подтянемся. Что до, как ты выразиться изволила, выдумки моей – так как, скажи на милость, мне еще надобно было рот твой, царевна, неугомонный заткнуть, окромя как поцелуем, когда ты Ольге едва все про нас не выдала? Я ведь тебя по-человечески молчать попросил!

Уже сильно разгорячившись, Иван вдруг смолк и, несколько раз глубоко вздохнув, куда спокойнее молвил:

– Послушай, нетерпение твое я как никто понимаю. Ведь и мой отец тоже пропал, и найти мне его хочется не меньше твоего. Да поскорее.

Царевич дернул рукой, словно хотел взять Марью за руку, но в последний миг передумал и заиграл по ладони пальцами.

– А из-за отсутствия Еремеева Царству-Государству тоже крах грозит?

Царевна спросила хмуро, не требуя и так ясного всем ответа.

– Нет. Но прошу, пожалуйста, потерпи еще немного, царевна. Ночь лишь, и завтра мы все узнаем…

– Хорошо, – Марья неохотно кивнула, – но запомни, в последний раз я тебя одного отпускаю и решать дозволяю за себя. Понял?

– Как скажешь.

Иван расслабленно улыбнулся, а после, подумав, шутливо добавил:

– Да, ну и ревнивую же мне невесту океан подкинул!

– Это я-то ревнивая? – Марья вернула ему усмешку. – Э нет, братец, ты еще с Варюшей незнаком просто. Вот уж кто тебе спуску никакого не даст. А я-то что… Я – цветочки. А вот сестренка моя – ягодки. Да притом – волчьи.

– Да? Гхм, ну ничего себе…

Иван, покривившись смущенно, взъерошил вихрастые кудри на затылке, точно услышал неприятное что-то, и вдруг переменил резко тему:

– Марья, я тут от самой деревни той спросить хотел, да все к слову не приходилось. Скажи, почему той девочке помогла, в деревне?

– Не твое это дело, – буркнула царевна, точно совершила нечто постыдное. Меньше всего на свете ей было нужно, чтобы произошедшее в деревеньке царевич принял за слабость.

– Захотелось мне так, вот и помогла. Можешь прихотью моей считать. И вообще – тебе-то что?

– Да так, ничего… Любопытно просто стало.

Иван странно посмотрел на нее, а Марья, не удержавшись, вдруг задумчиво спросила:

– Скажи, царевич, а отчего вы, люди, такие хрупкие? И век ваш недолог, и любая хворь, любая царапина убить может… Такие слабые. – Она отошла к окну и провела пальцем по стеклу. – Как вы живете с этим?

– Хм, не знаю… – Иван пожал плечами. – Веришь, нет, но я как-то особенно о таком и не задумывался никогда. Да и хрупким себя отнюдь не считаю.

– Ой ли? – Марья, обернувшись, глянула на него недоверчиво. – Хочешь, проверим? А то у меня ой как руки чешутся оплеуху тебе за выкрутасы любовные отвесить.

– Да нет, спасибо, чего-то не хочется, знаешь ли! Я тебе, царевна морская, пожалуй, на слово поверю. Силою не меряясь. Вот только знаешь, что мне думается? Может быть, в том, что ты слабостью считаешь, сила наша, людская, и есть?

– Сила в слабости? Это как же?

Марья хмыкнула.

– Да легко. Коль тебе навредить легко, так головой больше думать станешь. Хитрее будешь, ловчее да смышленее. Дабы врага с судьбою лишний раз не искушать.

– Хм, мысль любопытная, – царевна покивала. – Ладно. Все, иди уже, женишок. Раз не едем мы никуда, то хоть выспаться дай.

– Да-да. Доброй ночи.

– Доброй, доброй…

Притворив за царевичем дверь, Марья, держа ладонь на ее шершавой поверхности, улыбалась.

* * *

К полудню следующего дня Марья, Иван со своими витязями и присоединившийся к ним Ясный Сокол достигли брода речки. Блестя на солнце рябью, точно россыпью драгоценных каменьев, она стремительно несла свои воды куда-то в сторону моря, рассекая надвое густой, богатый березами, дубами и осинами лес, сквозь которой пролегал их путь.

– Вот там переходить будем. Там брод, от тех камней слева, – Иван, спешившись, пустил свою серую кобылку по воде. – Только пусть сперва животины напьются вдоволь, вон как печет.

Марья, хоть и была не в восторге от очередной задержки, спорить не стала. Солнце с самого утра и впрямь словно старалось отыграться за все предыдущие ласковые деньки и нещадно одаривало землю своим жаром, к полудню добела раскалив вытертую кожу седел.

– Пойду попью и я.

Последовав примеру царевича, она спрыгнула с коня и отправилась к реке. С того самого разговора с сироткой Настасьей в деревеньке Марью не переставала тревожить мысль о том, что ее связь с Морем-Окияном, и так далеко не столь сильная, как у Володыки, слабеет с каждым днем. И, оказавшись у воды, она не могла не проверить, насколько слушается ее родная стихия, – а еще, конечно, Марья надеялась почуять хотя бы отголоски вестей из покинутого Придонного царства.

– Ну… не молчи, родимая…

Опустив руку в прохладную, живую воду, царевна против воли улыбнулась. Однако побыть наедине с рекой ей было не суждено.

– Рада ты, должно быть, воде, а, Марья?

Подле нее, как бы невзначай, присел и умыл лицо Сокол.

– Все рады. Вон жара какая с утра самого, – царевна хмуро скосилась на него, жалея, что ушла недостаточно далеко. – А с чего бы такие вопросы?

– Знаешь, Марья… Иван тебя богатыршею мне представил…

Сокол поглядел на нее долгим взглядом своих ярко-голубых глаз и, казалось, стремился в миг тот пронзить им царевну насквозь.

– Но только обмануть меня не так-то просто. Я знаю, кто ты… Сомневаюсь только, старшая дочь или младшая.

– Ну и что с того? – ответный взор царевны был полон равнодушного спокойствия. – Мне тебя поздравить? Право, смешно даже было б, коль ты бы меня распознать не смог.

– Я-то да. А вот царевич наш… Он о тебе что знает?

Чародей обернулся, бросив взгляд на Ивана, помогающего Егору и остальным витязям напоить лошадей.

– Все, что ему положено, – Марья нахмурилась. – Говори прямо, чародей, как есть, без обиняков, чего надобно от меня? Зачем кружишь, что чехонь вокруг сухарика?

– Что ж, скажу, как есть. Иван – царевич наш и брат супруги моей. И естественно вполне, что не желаю, чтобы ему кто-либо зло чинил. Не хочу, да и не позволю.

Лицо чародея стало жестким, но Марья на то лишь равнодушно усмехнулась.

– Правда? Похвальное рвение. И уверен, гляжу, что силенок на то хватит, коль такие речи дерзкие с царевной наследной вести решился? Подходишь без спросу, грозишься?

Ясный Сокол, замерев, медленно выдохнул, точно приготовившись к драке. Конечно, он заметил, что царевна так и не отняла руки от воды, готовая призвать на помощь родную стихию, да и сам, без сомнения, прежде чем начать нелегкий разговор, заготовил пару-тройку приятностей. Но тут Марья, прежде чем произошло непоправимое, усмехнулась, демонстративно умывшись.

– Успокойся, чародей. Зря ты царевича за дурака держишь. Все он про меня знает и про все ведает.

– Отчего я должен тебе поверить? – спросил осторожно все еще напряженный Сокол.

– А ты и не должен, – она пожала плечами. – Царевич-то вон он. Подойди и сам у него обо всем расспроси. Коль захочет, так все и расскажет. Только не забудь узнать, почему он тебе сам всю правду не выдал.

– Что ж, пусть так, – вновь заговорил чародей после долгого, крайне утомительного для своей собеседницы молчания. – Но все одно, царевна морская, помни, что я за тобой приглядывать стану…

– Смотри глаза не сотри, – Марья, которой разговор порядком наскучил, отвернулась. Но после все же, решив раз и навсегда унять все недомолвки, сказала: – Мое дело простое. Володыку разыскать. И ничего я твоему царевичу не сделаю, будь спокоен. Разумеется, если только он к пропаже царя морского руку не приложил…

– Не приложил… Будь уверена.

Сокол поглядел на нее так, словно хотел сказать еще что-то, но в конце концов встал и молча отошел. Царевна же, наконец оставшись одна, с надеждою вновь опустила руки в пропитанную силой родного Моря-Окияна воду, потянулась мыслями к далекому дому. Но в ответ почувствовала лишь пустоту.

* * *

На берег, где две дюжины лет назад заключили уговор царь Еремей и морской Володыка, путники вышли уже поздним вечером. И там, средь высоких острых пик горного отрога, что образовывал здесь укромный, защищенный от ветра и посторонних глаз залив, уже царила темная, тихая ночь. Лишь чайки, мирно дремавшие на скалах, время от времени недовольно кричали, тщетно чаясь прогнать незваных гостей.

– М-да, лучшего места для сговоров тайных и не придумать… – Иван глянул на Сокола. – Ну вот мы здесь, брат мой названый. Что дальше?

– Костер нужен. Если был здесь государь, то дым от явь-травы тень его нам покажет. След былого…

Чародей медленно побрел вдоль кромки воды, словно прислушиваясь к своим ощущениям.

– И то, что с ним сталось, тоже увидеть сможем?

– Если повезет, увидим…

Сокол резко остановился.

– Здесь это. Вели витязям дров собрать, да побольше. И точно под ноги мои уложить. Не ближе, не дальше, не левее, не правее.

– Так ведь намокнут! – Иван с удивлением поглядел на накатывающую почти к самым сапогам чародея волну.

– Не промокнут. Отлив уж. А вот когда здесь Царь-батюшка был, то в месте этом самом вода стояла. Да по пояс, не мельче.

– Ну, Егор, давай, – Иван посмотрел на десятника, и тот кивнул:

– Это мы мигом, царевич. Молвить «костер» не успеешь, как все справим.

Слова старого витязя пустой бравадой не были. И вскоре там, где совсем недавно стоял чародей, осыпая небо яркими искрами, лениво пожирало поленья пламя. Сокол же, медленно обходя его кругом, тихо напевал слова заклинания. Марья, много раз до этого уже видевшая светлую волшбу, отрешенно наблюдала за ним. Ее интересовало не само действо, а лишь результат.

– Яви нам правду!

Завершив наговор приказом колдовским силам, Сокол бросил в огонь высушенную ветвь златотысячника, и пламя, словно подавившись, тотчас погасло, сменившись густым сизым дымом.

– Покажи, что было!

Широко раскинув руки, чародей с силой подул на него, и дым, извиваясь живыми змеями, потек над землей, вскоре затопив весь берег. Не было больше ни моря, ни скал, ни неба, ни земли, ни звуков. Только бесконечно серое ничто. А затем среди его непроглядной пелены проступила тень. Сперва совсем неясная, расплывчатая, вскоре она обрела форму, объем, и вот уже пред Марьей предстал царь Еремей – словно живой, только укрытый будто чем-то навроде тончайшего серо-сизого савана, и утопающий в его мерно колышущемся полотне аж по пояс.

– Отец…

Царевич дернулся, так, словно хотел броситься к государю, но под напряженным взглядом Сокола остался на месте. Призрачный Еремей же, стоя лицом к морю, напряженно всматривался в одному ему ведомую даль. Недвижимый, точно статуя, он словно ждал чего-то. И Марья точно знала, чего. Разволновавшись вдруг не меньше Ивана, она сглотнула вставший в горле ком. Хоть морского повелителя волшба Сокола и не явила, она совершенно не сомневалась в своих догадках. Меж тем тянулись долгие мгновения ожидания, государь по-прежнему глядел на море, но боле ничего не происходило. Лишь по мрачному лицу Еремея можно было догадаться – Володыка в уговоренное время на разговор не явился…

Стоило Марье только подумать об этом, как полотно тумана над их головами вспучилось, набухло пузырем и обернулось вдруг тенью огромного ворона.

– Да нет. Быть того не может!

Слова вырвались из уст царевны сами собой, а затем страшно закричал Иван:

– Отец!

На их глазах, не успел Еремей опомниться, как птица камнем упала на него, распахнула когтистые лапы и накрыла собой.

– Отец, нет!

– Стой! Куда?!

Не выдержав, Иван бросился вперед, не обращая внимания на окрик Сокола, и колдовской дым тут же, одним разом, рассеялся. Но Марья, разом провалившаяся в далекое прошлое, этого уже не видела.

Давным-давно

Во дни, когда была царевна наследная Марья Моревна еще молодой совсем девушкой

– Прочь! – разъяренный Чародей закричал вновь и только теперь увидел в руках перепуганной Марьи обнаженный, тускло мерцающий светом холодных звезд клинок.

– Подойдешь и… – угроза молодой царевны повисла в стылом осеннем воздухе.

Чародей в ответ усмехнулся криво и, окутавшись вихрем черного пламени, обратился в гигантского уродливого ворона да взмыл в безразличное ночное небо.

Дни нынешние

Царство-Государство

– Марья?

Настороженный голос уже пришедшего в себя Ивана заставил наследную царевну обратить на него внимание. Они с Соколом уже какое-то время переговаривались о чем-то, но только теперь он вспомнил ее странные слова.

– Да? – она ответила непривычно тихо, все еще отходя от воспоминаний.

– Я попросил объяснить, что означает это твое – «не может быть»? – Иван смотрел со сдержанным интересом, затаенной надеждою и, неожиданно, тревогою.

– На тебе лица нет… Это… как-то с тем вороном связано?

– Я знаю, кто похитил твоего отца, царевич.

Марья почувствовала, что у нее подрагивают губы, и глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.

– Это был Кощей Бессмертный.

Сказ второй

Плата, что кровью, не златом

Широки царства, далеки государства.

Каждый в поле вершок знает свой колосок,

А за добрый совет и за то, чего – нет,

Такая уж плата, что кровью – не златом.

Глава четвертая

Про Камнетопь, русалку и сожженный город

Во дни возвышения Советника Где-то в северных землях

С неба, точно поседевший от увиденных ужасов снег, все еще падал пепел. Сгоревших домов было столь много, что ветер, подхватывая грязно-серые хлопья, без труда засыпал ими всю округу. Ступая по выжженной, раскисшей от крови и грязи земле, вдыхая едкий смрад дыма и обожженной плоти, Марья не могла поверить своим глазам. Селения, довольно крупного, некогда полного смеха и веселья, где в хорошие годы даже открывали собственную ярмарку, привлекая весь окрестный люд, боле не существовало. Там, где когда-то царствовала жизнь, теперь поселились смерть, разорение и пустота. Лишь падальщики-вороны жадно следили за непрошеной гостьей с обугленных остовов домов, отгоняя ее прочь от своей добычи громкими, резкими криками. Царевна бросала на них взгляд, они чуяли ее право и тут же поднимались подобру-поздорову на крыло. Но стоило ей уйти подальше, как сразу возвращались к своему мрачному пиру, выклевывая мертвецам глаза. Мертвецы. Их было не счесть. Они были всюду. Мужчины и женщины. Старики и малые дети. Изрубленные и сожженные. Встретившие смерть лицом к лицу и павшие в тщетной попытке избежать страшной участи.

– В-воды…

С хриплым стоном человек, которого царевна тоже приняла за мертвого, вдруг уцепился за подол ее плаща. Марья опустила на него взор. На бледном, без единой кровинки лице, вымазанном сажей, лихорадочно горели глаза.

– Во… воды-ы-ы… – вновь прохрипел он, едва ли видя ее из-за грани Нави: рана, жуткая, рваная, заставила его внутренности вывалиться, перемешиваясь со склизкой грязью. Человек, конечно, был уже не жилец. И вода ему уже была совсем ни к чему. Впрочем, и оставлять несчастного страдать было негоже – а потому, обнажив клинок, Марья одним ударом прекратила его мучения. И, выдернув подол плаща из ослабевших пальцев, пошла прочь.

Путь ее лежал к окраине села – туда, где приросла давным-давно к нему крохотная деревенька. Как сказывали слухи, на окраине ее, на утесе у обрыва, что возвышался над рекою, невесть сколь лет уже обретался древний старец. Мудрец, столь богатый знаниями, что молва о нем разлетелась далеко за пределы окрестных земель. Тем и навлекла на селян страшную беду.

Царевна знала, кого встретит там. Знала. Ждала этой встречи и страшилась ее одновременно. Сколько лет минуло с тех пор, как судьба случайно свела их? С тех пор, как последний раз, поддавшись слабости, пойдя на поводу у собственных чаяний, дав с удовольствием себя обмануть собственным надеждам, она ощущала себя в его объятиях. Дюжина? Больше? Не счесть. Впрочем, то было и неважно. Те слабости давно в прошлом. А нынче она искала встречи с тем, кого когда-то звала своим Чародеем, а после узнала вновь как Зримира, совсем по иному поводу.

Подъем на утес по крутой, изрытой сапогами дорожке быстро закончился. Дышать здесь, не в пример сожженному селу, было куда легче. Налетающий с реки ветер уносил смрад вниз, и, коль не оглядываться, можно подумать даже было, что и нет там, позади, никакого ужаса.

– Зачем ты здесь?

Он стоял к ней спиной неподалеку от низкой, неказистой избы, окруженный воинами, и тяжело опирался на меч, что вонзен был в тело распростертого на земле старца. Тот лежал, широко раскинув руки, и глядел в небо мертвыми незрячими глазами. Чародей же, или, как когда-то давно он попросил себя звать, Зримир, как оказалось, сменил теперь свои привычные одежды черным, подбитым мехом плащом да вороненой сталью чешуи. Марья не могла видеть его лица, но того и не требовалось. Ведь с неимоверным удивлением поняла она, что за ледяным, полным неимоверной усталости гласом все еще, как и в той треклятой корчме, чувствует его. Своего Чародея. Того самого, что когда-то давным-давно подарил ей звезду с неба. Того, с кем лакомилась сахарными петушками на ярмарке. С кем глядела мир, мечтала и любила.

На короткий миг царевне показалось, что стоит ей подойти, обернуть его к себе силой, встряхнуть за плечи грубо, с жаждою, и эта темная оторопь спадет с него безвольным саваном. Воротится улыбка да цвет на лицо. Зазвучит вновь звонкий смех с колкой шуткой. Она почти уже сделала этот шаг, точно завороженная, но в последний момент одернула себя. Ведь, что бы ни жаждало ее сердце, разумом царевна хорошо понимала – былого не вернуть. Хоть от знания этого ей и хотелось выть раненым зверем. Так, чтобы бушевали, взбивая воду пеною, волны. Чтобы хлестал по земле ливень да гремела гроза, раскалывая равнодушное серое небо.

– Я здесь, чтобы остановить тебя. Сделать то наконец, чего не смогла когда-то. На что духу не хватило. Пришла, чтобы ошибки собственные исправить.

Марья спокойно оглядела воинов, сжимающих рукояти пик, мечей и топоров до бледных костяшек на пальцах. Она, в отличие от них самих, не боялась. Жалкая горстка людей не могла ничего противопоставить морской царевне, что пришла к ним с одним твердым намерением: покончить со всем здесь и сейчас.

– Остановить, значит.

Чародей по-прежнему не оборачивался.

– Да. Коль ты сам в своих бесчинствах остановиться не можешь…

– Не хочу, быть может?

Он наконец повернулся, и Марья с ужасом поняла, что едва узнает некогда любимое, знакомое до каждой реснички лицо. То, на которое могла она глядеть часами, пока Чародей корпел над книгами в дрожащем свете свечей.

Багровые тени под глубоко впавшими глазами старика, сухая, блеклая седина некогда блестящих шелком вороновых волос. Заострившиеся, точно перед смертью, скулы и нос.

– А ты, как я погляжу, хочешь жизнью ради мертвых рисковать?

– Мертвых? Это ведь ты их убил. Их всех… – Марья буквально выплюнула слова ему в лицо и горько вопросила: – Скажи на милость, что сделали тебе эти люди?

В душе она корила себя за то, что говорит с ним вместо того, чтобы напасть, повергнуть наземь в поединке и убить, но просто не могла иначе. Потому как, помимо того, чтобы остановить Чародея, жаждала она не меньше скинуть наконец тяжкий камень вины с собственного сердца. Камень, избавиться от которого, как она ни старалась, не выходило.

– Я ли? – Чародей же, кажется, говорил охотно. Так, точно рад даже был их встрече. Точно ждал ее все эти годы. Точно сам хотел если не оправдаться, то хотя бы объясниться. – Сгубил их вот он. Глупец этот и его ослиное упрямство, – он бросил взгляд на тело под ногами. – Я ведь пришел не за их никчемными жизнями, какой от них прок? Здравствующих аль мертвых? Я пришел за бесценными знаниями, Марья. И все были бы живы, если бы старый осел согласился все рассказать мне по-доброму. Но для него таинство знаний оказалось важнее тех, с кем он прожил бок о бок много лет. Так рассуди, морская царевна, кто виноват? Я или его упрямство?

Марья, точно не услышав, процедила:

– Знания? Да на что они тебе? Взгляни на себя, Чародей, – она горько вздохнула, – неужто сам не видишь? Навь укрыла тебя своим саваном, и смерть уже не за горами. Так…

– Смерть… – он с веселой усмешкою перебил ее и словно бы уже собрался что-то рассказать. Что-то крайне важное, значимое для себя. Что-то, чем поделиться жаждал с близкой некогда себе душой. Но затем отвернулся, сгорбившись, как-то по-звериному оглядел свою рать и тихо, словно через силу рассмеялся. – Иди прочь, царевна. Нечего мне нынче с тобой делить да силой меряться. Не пришло еще наше время. Уходи и не ищи меня больше. Потому как говорю тебе – вновь мы миром не разойдемся.

– Наше время давно ушло.

И не подумав его послушаться, царевна потянула из ножен клинок.

– Все закончится здесь и сейчас. Для всех вас.

Она обвела воинов тяжелым взглядом, и Чародей, криво усмехнувшись, кивнул.

– Я знал, что ты так скажешь.

А затем, вдруг обернувшись черным вороном, рухнул с утеса вниз.

– Чародей!

Неистово закричав, Марья бросилась вперед, прямо на заступающих ей дорогу воинов. Отбила один удар, другой, ответным взмахом развалила напополам сразу трех врагов, забрызгав их кровью себя и прочих. А затем, орудуя своим тяжелым, острым, точно бритва, клинком, принялась прорубать себе путь к обрыву. Так, словно в руках у нее была коса, а супротив не люди стояли в броне, а весеннее разнотравье.

– Чародей!

Сраженные ее страшными ударами враги гибли, место павших воинов занимали все новые витязи, не способные ни сбежать, ни отступить, а она, убивая их одного за другим, все кричала и кричала в бессильной ярости:

– Чародей!

А в небе громадная птица почти уже обернулась крохотной, теряющейся в разродившихся наконец дождем тучах черной точкой…

Дни нынешние

На брегу, где некогда Еремей с Володыкой уговор заключили,

а ныне чародей Ясный Сокол волшбу творил, дабы прошлое недавнее увидеть

– Кощей Бессмертный? – царевич, недоверчиво поглядев на Марью, тряхнул головой. – То тот самый, которым бабки детей пугают? Да как же такое возможно? Он же сгинул! Мертв! Да так давно, что о тех временах и памяти никакой не осталось.

– Не мертв… – Марья хмуро покачала головой. – Лишь заточен на веки в собственном замке, что на острове Буяне.

– Заточен? Столько лет?

– И даже больше. Нельзя, царевич, Кощея убить, ибо смерть его не с ним, не подле даже, а надежно спрятана. И где – ни единой душе во всем мире триедином не ведомо.

– Все одно – ничего не ясно! Пусть не мертв Бессмертный, заточен. Разница невеликая. И, коль так, как тогда он отца моего похитить смог?

– Не знаю. Сама не понимаю, как возможно такое… И выяснить это один лишь способ есть – на Буян-остров отправиться. В Навь, в его темницу. Коль нашел Кощей способ из тюрьмы своей вечной сбежать, то только там узнать шанс есть, как ему невозможное удалось и куда он после отправился.

– Вот только…

Она поглядела на Сокола.

– Без дара твоего чародейского ничего не выйдет. Только ежели вновь, уже в темнице Кощеевой, действо твое волшебное провернуть, правду вызнать можно. Оттого, Ясный Сокол, хоть я и не вправе, все одно просить тебя буду со мною отправиться. И, коль подсобишь, от всего царства подводного твердо говорю – проси чего пожелаешь.

– Не нужно мне наград и даров великих, царевна. С тобою отправиться – единственный способ узнать, куда государь наш пропал, тот, кому я верности поклялся да чья дочь от меня дитя ждет. Потому пойду я безо всяких условий.

– Да разве ж туда попасть можно? – Иван, глядя на их спорый уговор, взъерошил волосы.

– Можно, – Чародей кивнул.

– Да? Ну хорошо. И как же, скажите на милость? Аль, быть может, ты, Марья, и дорогу туда знаешь?

– Знаю, – Марья, решив не лукавить, ответила, как есть. – Бывала я там. Когда-то.

– Бывала?

Царевич удивленно вскинул брови, а она на мгновение унеслась вновь сердцем в далекое прошлое, что рвалось бесцеремонно из запертой давно клети небытия да рушило ее настоящее.

Давным-давно

Во дни, когда была царевна наследная Марья Моревна еще молодой совсем девушкой

и от визита второго на сушу не удержалась

Уже ступив на берег, юная царевна едва удержалась, чтобы тут же не броситься обратно в море. Сегодняшней ночью она улизнула из Хрустального дворца уже во второй раз. Хотя после первого раза, того, что был уж почти как четыре седмицы назад, ей здорово влетело. Разгневанный побегом, Володыка встретил ее тогда в водовороте бушующего его отеческим недовольством шторма и запер непослушную дочь в ее комнате под надежную стражу щук. И вот, едва все улеглось и ей вновь разрешили выходить без сопровождения несговорчивых зубастых надсмотрщиц, как она, невзирая на возможные последствия, вновь отправилась на сушу.

Девушка подставила лицо щекотуну-ветру и рассмеялась. Как же здесь все-таки было здорово! Даже звезды, по-прежнему далекие и холодные, уже не так пугали ее. Еще бы, ведь одна теперь навеки была с нею.

Марья огляделась в поисках того, кто подарил ей ее, – Чародея, гадая, каждую ли ночь он приходит на берег. Ей до жути хотелось поболтать с ним вновь. Ведь тот столько еще всего мог поведать ей о земле, о местных правилах и порядках, царствах и людях, о зверях, птицах, лесах и горах.

– Марья?!

Знакомый, полный удивления голос раздался со стороны ближайших скал и тут же добавил:

– Только не плескайся! Я это – Чародей! Помнишь, надеюсь?

Следом из-за камней на вершине склона появился и сам ее давешний знакомый. Одетый все в ту же черную одежду, на сей раз под мышкой он держал кипу плотных свитков.

– Хм, ну, даже не знаю, – Марья весело рассмеялась, а он воззрился на нее с величайшим удивлением:

– Глазам не верю, ты ли это?

Чародей принялся спускаться на берег. Торопливо, немного неуклюже, иногда путаясь в полах своего не самого подходящего для таких дел одеяния.

– Уф… ну здравствуй!

Едва оказавшись, наконец, внизу, он тяжело задышал и, отряхнув руки, радостно заулыбался.

– А ведь говорила, что не явишься больше! Прощалась, помнится! Чего же поменялось? Неужто соскучилась?

– А тебе это знать вовсе не обязательно! – Марья хмыкнула. – Может быть, поняла, что не все посмотрела? Да и расспросила тебя не обо всем!

Она заливисто рассмеялась, а затем, резко смолкнув, молвила вкрадчиво:

– А может быть, и соскучилась…

Девушка весело подмигнула Чародею.

– А ты сам-то чего здесь в час столь поздний? Никак, меня каждую ночь высматриваешь?

– Поди знай, может, и высматриваю…

Он вернул ей лукавый тон, и Марья надула губки.

– Ах, загадочный ты больно! Не хочешь – не говори. Расскажи лучше мне еще о суше да чудесах земных… Уж больно любо ты в прошлый раз все словами раскрашивал.

– Что ж, раз так, то как я откажу? – Чародей пожал плечами. – Да только сперва и ты мне на один вопрос ответь. Хорошо?

– Вопрос? Что еще за вопрос такой?

Юная царевна нахмурилась. Этого она и боялась. Что Чародей, прикормив ее историями, точно рыбешку глупую, про мир подводный начнет выпытывать. Зря. Зря она вообще пришла, зря затеяла с ним с раза прошлого все разговоры эти. Ничего рассказывать чужаку о своем царстве она, конечно, не собиралась.

– Ну нет! Честно это разве? Это ведь я пришла вопросы задавать. Так что ты, дружок, уж как-нибудь обожди!

Она скрестила руки на груди, но Чародей с улыбкой покачал головой.

– Нет. Это в прошлый раз я бескорыстно тебе все рассказывал! А теперь уж другой день! А значит, и уговор иной!

– Ах, та-а-ак?! – Марья от возмущения округлила глаза. – А ну как я развернусь и уплыву восвояси? На это что скажешь?

– Что ты так не сделаешь.

Чародей, уверенно усмехнувшись, повторил ее жест точно в зеркале.

– Ах, не сделаю?!

Марья прищурилась воинственно. Первым порывом ее было назло этому самоуверенному человечишке взять да и уплыть. Но она, конечно, сдержалась, потому как не для того рисковала недовольством Володыки, чтобы так просто сдаться.

Чародей же, помолчав, добавил:

– Не сделаешь. Не в твоем это характере, Марья, вот так просто от задуманного отказываться. Так что ты мой вопрос, по крайней мере, выслушаешь. Уж в этом я уверен.

– Ох… – царевна закатила глаза. – Что там у тебя за вопрос? Задавай поскорее, да и покончим с этим! Ночь короткая, а к утру мне во дворец Хрустальный воротиться нужно.

– Ну, собственно, вот об этом я и хотел спросить.

Чародей вдруг сделался серьезным.

– Ночь проболтаем, а поутру что же, опять прощаться навсегда будешь?

«Так вот что тебя заботит?» – юная царевна, совсем не ожидавшая ничего подобного, немного растерялась.

Она легко пожала плечами. Сейчас ей вовсе не хотелось думать ни о чем серьезном и грустном.

– Давай сперва до утра доживем! А там, глядишь, не прощай я тебе скажу, а… до свидания?

Она, жутко смущаясь, чувствуя, как ярко-пунцовыми становятся щеки, потянула за тонкую цепочку и показала Чародею подаренную им звездочку.

– Вот… Знаешь… Я ведь с тех пор ее ни на мгновение не снимала. Оберег она мой. Напоминание… о земле…

Девушка на мгновение замолчала, унимая все усиливающееся волнение, слыша, как колотится барабаном в ушах сердце.

– О том, что я все-все могу, – она сглотнула, – да о том еще… кто эту уверенность мне подарил, Чародей. И кому того я вовек не забуду. О тебе не забуду.

Поддавшись внезапному порыву, она вдруг привстала на цыпочки и поцеловала опешившего Чародея в щеку. То был робкий, осторожный, точно ранняя птаха, и колючий, как морской еж, поцелуй. Первый в жизни юной царевны. И, подарив его Чародею, она поняла, что абсолютно счастлива. Безмерно, бесконечно, необъятно. Как необъятен сам Море-Окиян, как необъятно бескрайнее, усыпанное самоцветами-звездами небо над их головами. Марья не знала, что будет дальше да как. Не желала ни о чем гадать да подгадывать, потому как в одном она в миг тот волшебный была уверена полностью – что теперь-то все у них с Чародеем будет хорошо.

Дни нынешние

Царство-Государство

– Дорогу немудрено найти, Иван, – задумчивый голос Ясного Сокола привел Марью в чувство. – Вот пройти ею – другое дело…

Он замолчал, поиграв желваками на скулах.

– По коварным трясинам Камнетопи путь тот лежит, через Калинов мост, что добела раскален, и непролазные буреломы Темнолесья. Человеку такое не под силу.

– Так ведь я и не человек, Сокол, – царевна, уже полностью совладав с эмоциями, расправила плечи. – Да к тому же и не собираюсь я по земле идти.

Иван хохотнул:

– Хех! Это как? Полетишь, что ли?

– Царевна собирается воспользоваться водными тропами. Прав я?

– Верно, Сокол.

Марья, боле не обращая внимания на спутников, повернулась к морю и широко развела руки в стороны.

«К тебе взываю, могучий Море-Окиян!»

Клич ее беззвучный пролетел над волнами и, ухнув в пучину, затерялся на глубине среди кораллов да бездонных окиянских впадин, что помнили еще зарю триединого мира. «Открой мне свои пути, проведи тропами водными, как встарь, к острову Буяну!»

Море ответило на ее зов, загудело, заволновалось, зашлось беспокойными бурунами с белой пеной. Растревоженное, хлынуло бесстрашно на берег, силясь подхватить свою царевну, повеление ее исполнить…

Да бессильно откатилось назад.

– Нет… Быть не может…

Потрясенная, Марья вновь и вновь потянулась всем естеством к воде, но исход был тот же. Без истинного Володыки все в подводном царстве, до того зиждившееся на его силе, рушилось куда быстрее, чем могла даже вообразить себе наследная царевна. Водяные тропы для нее отныне были закрыты.

Марья медленно опустила руки, вгляделась в чернильную темноту ночи и, решительно развернувшись, пошла наконец прочь от воды.

– Морских троп боле нет. Придется мне добираться до Буяна иными путями. И чем скорее, тем лучше. Покуда совсем худо не стало…

– Худо?

– Без морского Володыки стихия все сильнее буйствует. Недалек тот час, когда шторма да бури град морской рвать станут. А следом и ваших городов прибрежных черед настанет.

Иван переглянулся с Соколом и решительно сказал:

– Да уж, в таком случае и впрямь нам поспешить лучше. Но все одно, в град стольный заехать так и так придется, лошадей сменить, запасных взять да съестным каким-никаким запастись. Дорога трудная, и приключиться на ней всякое может. Так что подготовка к такому пути не помешает.

Он поглядел на Марью и, хоть та и не спорила, добавил:

– Потому как с твоей выдержкой и силою не только людям простым, но и коням не потягаться.

– Сделаем как скажешь, царевич. Верю, что лишнего ты и сам задерживаться не пожелаешь. Вот только людей твоих я советую дома оставить. Что Камнетопи, что Темнолесье, тем паче, места гиблые, а я, уж прости, за одного только Сокола держаться буду. Потому как без его волшбы нам никуда. Остальные же, кто с нами решит отправиться…

Она обвела взглядом мрачных витязей.

– Сами в случае чего на себя пеняйте.

– Не пугай, царевна. Мы тут все пуганые.

Старый десятник по-доброму улыбнулся.

– К тому ж, раз места гиблые, так тем паче вам дружина понадобится. Так оно всяко полегче будет.

– Что ж, решать тебе, царевич.

Марья, не став спорить, первой покинула брег.

Во дни возвышения Советника

Когда вернулась царевна морская во Хрустальный дворец

из разоренного Чародеем селения

– Ты на сушу выходила. Сызнова. Хоть я то строго-настрого запретил.

В тронной зале дворца стояла тяжелая, давящая тишина, нарушаемая лишь тихим, грозным гласом Володыки. С высоты своего трона он сурово глядел на непослушную дочь, и тени по углам от взгляда того, казалось, становились темнее.

– Ослушалась прямого указа отеческого и володыческого. Пошла против моей воли.

Морской царь смолк, давая ощутить царевне всю тяжесть ее вины, а затем тихо вопросил:

– Что можешь в свое оправдание ты молвить, дочь моя, Марья Моревна?

– Прости меня, отец, – она покорно склонила голову. – Прости и накажи, как того пожелаешь. И впрямь я на земле была, не сдержалась… Но оттого только, что твоим же советам верна я, Володыка.

Царевна открыто взглянула в глаза отцу.

– Забочусь я о благе царства подводного. Потому как если дать Чародею силы набраться, то…

– Довольно! – Володыка прервал дочь непривычно резким окриком, а после заговорил уже куда спокойнее и даже устало: – Вижу я, что виновной себя в том считаешь, – то зря. Потому как пустое это дело, Марья. Нет твоей вины в том, что смертный силы неподвластные подчинить возжелал. Не твой то выбор, а его собственный. К тому же, бесчинства свои он на людских землях творит. А нам до их бед дела нет, покуда сами на поклон не явятся. Вот тогда и помочь можно. Но уже со своею выгодой.

Володыка покачал головой, разочарованно цокнув языком.

– Многому, ох как многому еще научиться тебе предстоит, дочь моя, прежде чем готова править будешь.

– Прости, отец… – Марья склонила голову пуще, но глас ее, напротив, сделался жестче. – Прости и позволь возразить тебе. Не от того я Чародея остановить хочу, что свою вину в его злодеяниях ощущаю. А если есть того немного, если есть на мне вина в его злодействах, да только то не единственная причина, из-за чего я Чародея остановить хочу. А от того, что знаю его. Видела там, в сожженном селении. И твердо сказать могу – никогда он не остановится. Знаниями и силой не пресытится. Всегда ему мало будет. И рано или поздно и на нас он свой взор обратит.

– Упряма ты, Марья… – Володыка устало покачал головой и грозно нахмурился. – Да только не к месту. Напрасно стараешься меня в решении моем переубедить. Все я сказал уже. Забудь на сушу дорогу. Раз и навсегда.

Он задумчиво повел головой и уже мягче добавил:

– А за границы наши не тревожься. Нет такой силы, что с Черномором и его богатырями совладать способна. И пока на страже он, ничего царству подводному не грозит.

– Слушаюсь, отец, – Марья, поняв, что спорить бесполезно, сдалась. – Прости за то, что ослушалась и в мудрости твоей усомниться посмела. Впредь не нарушу я боле ни единого твоего указа.

– Надеюсь, так и будет, Марья, – Володыка степенно кивнул. – Ибо сейчас в тебе молодость буйная говорит. Покоя не дает, с места рвет, делом правоту доказать подначивает. Но со временем ты поймешь, что не всегда в бой рваться надо. Порой куда лучше в стороне остаться. Что до наказаний – не вижу я, чтобы они на тебя действие особенное имели. Видно, выросла ты уж из отцовских розг. Так что одна надежда лишь на сознательность твою, царевна наследная. А теперь ступай с миром.

Володыка чуть повел дланью, отпуская Марью.

– Слушаюсь, отец.

Сызнова поклонилась молодая царевна и с тяжелым сердцем покинула зал. Пусть в словах Володыки по обыкновению были и правда, и мудрость, но на душе ее все одно было неспокойно.

Дни нынешние

Где-то средь коварных трясин Камнетопи

Жалобно заржав, очередной конь повалился набок, увязнув в липкой, жадно чавкающей грязи. И ратники, споро спешиваясь в зловонную жижу, бросились сообща вытаскивать его из трясины. С тех пор, как Марья, Иван, Ясный Сокол и сопровождающие их витязи покинули стольный град, прошло уж без малого две седмицы, и еще дважды всходило солнце с тех пор, как ступили они на зыбкие тропы Камнетопи. И вот тут-то дорога, что раньше спорилась, встала на дыбы, перестав потакать своим путникам. Теперь каждый шаг, каждая сажень давались с таким трудом, что под вечер и люди, и кони валились без сил. Лишь чудодейственный отвар Ясного Сокола помогал всем к рассвету хоть немного прийти в себя. Особняком, конечно, держалась Марья. Она одна готова была идти день и ночь без передыху, хоть и на ней нет-нет да начинала сказываться усталость. Впрочем, царевича и его людей она не подгоняла и за вынужденную неспешность не корила. Так уж вышло, что они нуждались друг в друге, и за дни, проведенные вместе в пути, Марья незаметно для себя прониклась к своим спутникам если не уважением, то терпимостью уж точно. Впрочем, в том, что касается самого Ивана, терпимость ее, по правде сказать, уже куда больше походила на симпатию. Царевич, даже в трудные времена не унывающий, не лезущий за словом в карман, любящий добрую шутку, не чурающийся ее и не чувствующий себя при бессмертной морской деве иловым червем, а, напротив, держащийся с ней на равных, все больше был царевне люб.

– Проклятое болото! А ну-ка, братцы! Потянем! Э-э-э-эх!

Десятник, подбадривая ратников, что было мочи потянул животину за упряжь. Конь бился, кричал, но топь не сдавалась, не желала так просто отпускать свою жертву, и несчастная животина, вопреки стараниям воинов, продолжала погружаться в липкую жижу, вот-вот грозясь захлебнуться. К витязям присоединились Сокол с Иваном, но и их усилия оказались напрасными. Жалобно стенающий жеребец уже почти полностью скрылся под водой. А жадная трясина теперь старалась утянуть вслед за ним и кого-нибудь из людей.

– Ох, да за что же мне все это?

Глядя на тщетные потуги витязей, Марья хмуро покачала головой. Ей, в отличие от людей чувствующей злую волю болот, было ясно – топь коня уже не отдаст. Потому как того своей законной добычей считает. Впрочем, в этот раз противной жиже предстояло от своих притязаний отказаться.

– Эй вы, а ну-ка разойдитесь все, покуда сами не утопли!

Спешившись, Марья шагнула вперед, тут же оказавшись по колено в вязкой жиже. Она уже достаточно хорошо изучила Ивана, а потому точно знала, что и как будет, и не стала дожидаться мига, когда царевич попросит ее о помощи.

– Уйдите, кому говорю!

Подходя все ближе, она касалась дланью водной глади и прислушивалась к стихии. Непривычно тяжелая, тягучая, она казалась совсем чужой и неожиданно властно противилась воле наследной царевны. Марье сперва показалось – а через миг она уже уверена была в том, что воды местных болот верны не Володыке Истинному, а совсем другому хозяину. Нет, конечно, при большом желании она наверняка смогла бы упросить трясины ласкою аль убедить силою отпустить коня с миром. Но подобное действо отняло бы у нее слишком много времени и душевных сил, тратить которые в свете все истончающейся связи со стихией царевне совсем не хотелось.

А потому, растолкав с пути последних, самых нерасторопных витязей, она подошла вплотную к почти скрывшемуся, бешено вращающему глазами коню, ухватила того за сбрую с седлом и, не обращая внимания на дошедшую выше груди воду, потащила того на себя. Болото сопротивлялось, перепуганный конь кричал чайкою и все же медленно, но верно покидал топкую трясину.

– Ох… Ну, сильна, царевна! – десятник Егор, проявивший себя за время пути как удивительно душевный человек, эдакий родной дядька для всего их отряда, включая даже собственного царевича и, в те редкие моменты, когда она то позволяла, Марью, одобрительно присвистнул.

– Столько витязей не справились, а ты одна сдюжила! Спасибо! А то жалко было бы Антошку, я его еще вот таким вот жеребенком помню. С руки кормил.

– Это кто ж так коня-то назвал?

Марья, которой спасение животины далось неожиданно тяжело, отдуваясь, хмыкнула.

– Так конюх наш. Добран.

– А… – протянула, кивнув, царевна, уже и сама не понимая, к чему принялась расспрашивать десятника.

– Спасибо, – рядом остановился Иван. – Кабы не ты, сгинул бы, красавец…

Царевич с нежностью погладил тяжело дышащего коня по шее.

– А может, не только он…

– Может, – к ним подошел смурной и грязный с ног до головы Сокол. – Крепко болота за нас взяться удумали.

– Болота? – Иван вздернул брови.

– Да. Нутром чую, не рады нам здесь. Что скажешь, царевна? Тебе-то всяко виднее…

– Прав ты, Сокол.

Рассудив, что ее спутникам лучше быть готовыми к предстоящим неприятностям, Марья хмуро кивнула.

– Злые это топи, дикие. Чужие и вам, и мне. Равно как и их хозяин, впрочем.

– Хозяин? – теперь удивление Ивана переключилось на царевну. – Да неужто у болот хозяин есть?

– Есть, Иван, – за Марью ему ответил Сокол. – Слышал я о нем. Царем вод его кличут.

– Пф! – не сдержавшись, Марья фыркнула. – Мало ли кого как кличут. Времена такие нынче, что любую жабу болотную на царство возвести норовят. Да только вот никакой не царь он – проходимец, каких поискать. Оттяпал себе две чарки жижи болотной и сидит теперь в ней. Радуется, носу во внешний мир не кажет. Вот вам и весь царь.

– Ого! – Царевич присвистнул. – А ты, как я погляжу, зуб на местного царька точишь? И чем же это, позволь узнать, он тебе так не угодил?

Марья исподлобья зыркнула на Ивана, уже жалея о собственной словоохотливой несдержанности, но все же продолжила, рассудив, что коль уж начала, то надо все рассказывать, что им знать можно:

– Тем, что род его некогда пошел супротив воли володыческой. И царству морскому свои жалкие болота да речки он противопоставил. Оттого у нас с ним и вражда лютая да непримиримая. А значит…

Марья мрачно сдвинула брови.

– К любым гадостям нам быть готовыми надобно. На своей земле препятствий нам местный управленец временный может учинить немало. Уж поверьте, одними лошадьми дело не ограничится. Потому как путь наш только начался, а чем дальше забираться в топи будем, тем власть его сильнее будет. Ладно. Ехать надобно, а не разговоры разговаривать. И так двигаемся, точно улитки морские.

Она шумно выдохнула и недовольно огляделась.

– Что, никак жалеешь, что с нами едешь? – Иван растолковал ее смурной вид по-своему. – Думаешь, что как бы без нас путь держала, так уже далече была бы?

– Далече-то далече, да что толку? – Марья пожала плечами. – Мне нынче без чародея никуда. Так что и неважно, о чем я жалею, а чему радуюсь.

– Ого, радуешься? Неужто и такое есть?

– Есть.

Марья, не вдаваясь в детали, усмехнулась, а после мрачно добавила:

– Но уж точно не по нраву мне, что конец пути нашего далеко не всем твоим людям увидеть доведется, царевич.

– Раненько ты нас хоронишь, царевна, – десятник, прищурившись, хмыкнул в бороду. – Глядишь, еще побарахтаемся. Меня вот, однако, покамест больше другое тревожит…

Он повернулся к Ивану.

– Чем дальше мы в болота забираемся, тем тропки у́же да зыбче земля. И я вот чего думаю, Иван. Коль позволишь совет…

– О чем речь, Егор, говори, конечно, – Иван по-дружески хлопнул ратника по плечу.

– Коней, думаю, воротить надобно. Ничего хорошего их дальше не ждет. Полягут лишь зазря.

– Хм, а ведь прав ты, Егор, – царевич задумчиво покивал. – И сам я о том думал. Ну а раз так, знаешь, ты вот что – отряди-ка троих своих молодцев, что позеленее. Пущай назад едут да у границы Камнетопи становище разобьют, дожидаются нас. Дорога уж известная – не пропадут. А мы далече на своих двоих пойдем…

– Будет сделано, царевич.

Егор кивнул, и вскоре, уже без троицы витязей, они продолжили путь.

Не прошло и половины дня, как тропы, пускай ненадежные и коварные, но все ж такие, что могли держать коня, остались позади. Теперь же всюду, куда ни глянь, простиралось только бесконечное болото. Серо-зеленое полотно мха, багульника и осоки, расцвеченное зеркальными кляксами стоялой воды с отражающимся в них низким, затянутым свинцовыми тучами небом. Так что решение воротить животных оказалось как нельзя более верным.

– Нет дальше пути, царевич. Сам проверил. Сопротивляется болото проклятое…

Потащив на себя длинный шест, Егор потянул с головы шлем и подставил лицо моросящему дождю.

– Ничего, справимся, не впервой…

Иван, отгоняя назойливую мошкару, что роилась в воздухе несметными тучами, норовя заползти в глаза, нос да уши, залихватски подмигнул витязям.

– Нет. Наугад вы только ко дну пойдете, уж поверь. Недаром ты, Егор, тропу никак не сыщешь, – Марья мрачно поджала губы. – Его это воля злая. Хозяина. Даже я, царевна морская, безопасного пути под водою не чую. Не желает нас он пускать. И навряд ли лишь зыбкими топями удовольствуется.

– Что ты в виду имеешь, Марья?

Иван после слов царевны явно напрягся.

– Наверняка по наши души уже гнусь да погань свою выслал. Так что готовьтесь, витязи, совсем скоро и вовсе худо станет…

– До погани еще добраться надо. Брань – дело ясное, а вот как далече пройти, это вопрос большой.

Егор пожал плечами.

– Насчет того не тревожься, витязь. Я, покуда в силе своей, да Окиян-Море в моем сердце, через топи вас уж как-нибудь проведу. Пусть и не без труда, быть может.

Царевна, все обдумав, огласила наконец свое тяжкое решение. Вести несколько часов, а то и дней кряду тяжелый разговор с поправшей власть Володыки стихией – дело нелегкое. Однако ни пойди она на сей шаг, то исход их похода известен. Все как один витязи утонут в болотах. И, как придет время, Сокола ей защищать придется самой. При таком раскладе меж силою собственной, когда у тебя лишь две руки да глаз пара, и сохранением жизней витязям, что как минимум могут во все стороны разом глядеть, выбор был очевиден.

– Чую я, совсем скоро нам бой предстоит. А там каждый меч на счету будет. Так что негоже людей топям жадным запросто так отдавать…

– Что ж, вот и славно.

Егор по-отечески тепло улыбнулся, явно не поверив в исключительно корыстный подход царевны. А Марья, отчего-то рассердившись на него за это, отошла в сторону и, простирая руки над водной гладью, про себя молвила: «Камнетопь, к тебе взываю. Яви мне свои тропы тайные…»

* * *

Напали на них поздним вечером, когда солнце уже скрылось за горизонтом и на Камнетопь опустилось тяжелое покрывало ночи, едва подсвеченное болотными огнями да тусклыми, кисло-желтыми светляками. К тому времени путники как раз вышли к зарослям черной ольхи, по-осеннему отчего-то сбросившей с себя всю листву, мечтая лишь об одном – разбить привал на толстых крючьях торчащих из воды корней и хотя бы немого отдохнуть. Впервые в тот вечер среди стенающих про себя о передышке была и Марья. Благодаря ее усилиям до зарослей удалось добраться всем путникам без исключения. Но никто из них даже не подозревал, какой ценой далось царевне сохранение их жизней. Впрочем, даже при помощи Марьи дорога к черной роще все одно вышла ужасно трудной, и люди, вымокшие до нитки, валящиеся с ног от усталости, сперва даже не поняли, когда их стали убивать.

– А где Андрей?

Десятник Егор, оскальзываясь на склизких от мха корнях, постарался забраться по стволу выше и с тревогой огляделся.

– Аким? За тобой ведь он шел!

Он обратился к все еще остающемуся в воде черноволосому, с лихими усами до плеч, витязю. Ответить тот уже не успел. Сразу три неказистые, похожие на лягушачьи тени бросились на Акима из непроглядной темноты чернильной воды и, облепив точно пиявки, стремительно утянули вниз. Так споро, что еще мгновение, казалось, никто не понимал, что произошло.

– Засада!

Наконец обнажив клинок, десятник бросился на помощь своему ратнику, но Марья удержала его железной хваткою.

– Нет! Не жилец он. Они мясо людское вмиг рвут. Лучше кругом встаньте, живо!

– Все слышали?! – по взгляду царевны поняв, что с ней сейчас лучше не спорить, а бедняге и впрямь не помочь, Егор порывисто кивнул и гаркнул, что было мочи: – Живее, братцы!

– Что это за погань? – Иван, встав плечом к плечу со своими ратниками, скосил взгляд на Марью.

– Это навки. Их в здешних болотах, что твоей мошкары.

– Перебьем…

Царевич вскинул лук, с прищуром глядя, как из воды на ветви деревьев выбираются сгорбленные бледные твари с круглыми, точно блюдца, светящимися глазами. Прицелился. И выстрелил, сбивая ползучую дрянь обратно в топь.

– Ну и страхолюдина!

Ближайшая к ним навка то ли улыбнулась, то ли оскалилась, плотоядно облизнулась длинным лиловым языком и раззявила полный острых, точно иглы, зубов рот. В который тут же и получила очередную стрелу царевича.

– Неплохо…. – Марья уважительно хмыкнула. – А с теми что делать будешь?

Она кивком указала на дюжины глаз, светящихся над поверхностью топи, точно жуткие лампы.

Навки были всюду. Висели на ветвях, карабкались по стволам, являя витязям свои окровавленные, разверзнутые, точно раны, спины с торчащими наружу обломками ребер, выглядывали лягушками из воды.

– Ну… и этих перебьем… – на сей раз голос царевича звучал куда менее уверенно.

– Да и он вон на что?

Пожав плечами, он оглянулся на Сокола.

– Ты как, брат, готов по ним чем-нибудь позлобнее врезать?

– Навки – порождение Нави. Даром что живые, навроде зверя – да только шкуру их ни стрелой, ни мечом не пробьешь. Одна надежда в пасть бить. И то твари живучие настолько, что это все почти без толку.

Чародей задумался.

– А вот зато огонь колдовской с ними враз совладает. Да! Верно все! Мне нужно время!

Он попятился за спины витязей.

– Сколько?

– Сколько сможете. Костер на болоте так просто не разведешь…

Не теряя больше времени на разговоры, чародей принялся споро очищать от мокрого мха ближайший корень, а Иван, глянув на людей, молвил:

– Ну, вы все слышали сами. Держитесь, братцы.

И тут навки как по команде бросились в атаку. Первую же, показавшуюся слишком близко от рядов защитников чародея, тварь Марья обезглавила одним могучим ударом и предупредила витязей:

– Мой меч их разить способен. Но Сокол прав. Ваши тут бесполезны. Ни остроты с крепостью не хватит, ни силы даже в ударе. Но то не беда! Навки сильные, да легкие! Отшвыривайте их прочь! И, главное, не дайте себя под воду утянуть!

– Защищайте чародея, ратники! В нем наше спасение! – показывая пример остальным, Егор пинком отбросил ринувшуюся к нему навку, но следом их белесых тел стало так много, что лишь плотный строй позволял ратникам хоть немного сдерживать вражий натиск. Впрочем, долго так продолжаться не могло.

Вскоре люди стали уставать, а следом, один за одним, неспособные в полной мере разить врагов, и гибнуть. Обессиленные, облепленные бледными тварями, точно комарами, окровавленные и кричащие от ужаса и боли, находили они свою смерть в темных, мерцающих отблесками чародейского костра водах Камнетопи. И даже Марья Моревна, хоть и старалась успеть всюду, хоть делала все, что могла и даже больше, резала, рубила, колола и рвала белесые тела навок голыми руками, никак не могла повлиять на исход обреченной схватки. Она хорошо понимала, что рано или поздно враги прорвутся-таки к Соколу. А тот, скорее всего, не успеет свой обряд завершить, свое колдовское действо. Оторвав руку очередной мерзкой вражинице, она с тревогой обернулась на чародея. Его, в отличие от рядовых ратников, царевна потерять не могла. А значит, стоило что-нибудь придумать – и поскорее.

Конечно, с самого детства Марья знала – навок всегда ведет русалка. Они для речной девы – все равно что охотничьи псы для боярина. И без твердой руки разбегутся тут же. А значит, стоило только найти мерзавку, и битве конец. Вот только отыскать ее, схоронившуюся где-то окрест, было не так-то просто. К тому же покинуть круг Марья не могла. Уйди она, и навок рубить здесь совсем станет нечем, а значит, витязи не удержат и так рваный уж строй, и чародей в таком случае до ее, царевны, возвращения может и не дожить.

Оставался один лишь путь: отогнать кровожадных тварей, воззвав к стихии. На то, что ей посреди Камнетопи достанется сил умертвить их, Марья ложных надежд не питала. Но вот прихлопнуть, оглушить – так, чтоб связанная с ними мысленно русалка испытала нечто вроде того, что чувствует огретая веслом щука, – это можно было попытаться.

Царевна быстрым взором окинула круг: немногие оставшиеся в живых витязи держались из последних сил. Прямо на ее глазах навка вцепилась одному из воинов в лицо, человек, неистово закричав, попытался отодрать тварь от себя, да так и рухнул вместе с ней прямо в исходившую кровавой пеной воду. Путь к чародею наконец был открыт, и сразу несколько сестер умертвившей витязя твари ринулись к занятому волшбой чародею. Марья мигом поняла – еще немного, и спасать будет некого.

– А ну сюда идите, селедки тухлые! Чую, недолго вам осталось!

Зло оскалившись, царевна потянулась сквозь густую, смрадную пелену болот к самому естеству родной стихии. К чистоте Моря-Окияна – истока всех мирских вод, рек, озер, морей и болот.

– Внемлите мне, отец-Окиян да мать-Море! Ибо я к вам взываю, царевна наследная Марья Моревна! Прошу, помогите злобные порождения болот, Навью искаженные, одолеть. Тварей, что одним присутствием своим воды твои оскверняют!

И, чувствуя, как могучая, неодолимая сила наполнила ее члены, с силой хлопнула ладонью прямо по воде. Оглушительно, точно гром спустился с небес да расколол саму землю, громыхнуло. Воздух заполнили тучи колючих, беснующихся брызг. А когда вода с шипением осеннего ливня обрушилась вниз, Марья поняла, увидела, что большая часть навок повержена. Неподвижные, омертвевшие, подобно опавшим листьям кружили они по зеркально-черной, споро успокаивающейся глади болота. Медленно сползали с ветвей, терялись в высокой траве да всплывали на поверхность нарывами-пузырями.

Оставшихся вражениц достал наконец завершивший свое действо Сокол. Едва навки опомнились и собрались, еще не понимая, что остались без своей управительницы, в новую атаку, как со стороны чародея яростно взревело пламя. Злобно шипя, живыми змеями ползло оно от колдовского костра, обугливая ветви, поджигая немногочисленную траву, заставляя вскипать воду и пожирая, поглощая немногочисленных навок, точно оголодавшая щука. Сгорая, болотные твари пронзительно верещали, спешили убраться от жаркого пламени подальше, но оно, точно заправская ищейка, нашло всех.

Огненная круговерть продолжалась совсем недолго, но когда пожар стих, в роще не осталось ни одной неоглушенной или несгоревшей навки. Лишь витязи, ослепленные, ошарашенные, усталые и израненные, вместо отдыха принялись помогать друг другу с многочисленными ранами.

– Ну силен.

Марья, уважительно кивнув, поглядела на Сокола.

– А по мне так оба вы друг друга стоите. Такую тьму страхолюдин этих перебить… Всех одним махом прихлопнуть… – Иван ошарашенно покачал головой.

– Да уж. Жаль только, что колдовство свое явить ни у кого из вас хотя бы немного пораньше не вышло. – Чудом уцелевший десятник Егор, подойдя к царевичу, занялся его ранами. – Столько людей славных полегло сегодня. Пусть то смерть и славная. Достойная. Они ведь свой долг перед страной и государем выполняли. А вот за тех, что уцелели, – поклон тебе, морская царевна…

– Я не помогла сразу… – Марья поджала губы, – потому что никакое это не колдовство, витязь.

Ощущая усиливающуюся пустоту в груди там, где еще недавно ее наполняла стихия, царевна поморщилась.

– Всего-навсего попросила Море-Окиян о защите. И он ответил. На сей раз. Да вот только не всегда так бывает. Особенно – теперь, когда Володыка исчез. А навки…

Она оглядела неподвижные, медленно кружащие на воде бледные тела.

– Они не мертвы.

– Это то есть как, не мертвы? – Иван словно невзначай опустил руку на лук.

– Да так. Оглушены, будто рыба веслом.

– И что… нам делать, когда они проснутся? – Егор постарался, чтобы вопрос его не звучал укоризненно, и с опаской проводил взглядом проплывающее мимо белесое рыло.

– Ничего. Зато пока не проснулись, надо русалку искать. Навок завсегда русалка ведет. Отыщем ее, и они нам не страшны.

– Ну а, прости, как ты ее здесь искать собираешься?

– Теперь уж легко. Она с навками своими связана была. А значит, и оглохла вместе с ними. Если вообще не ревет где-нибудь в три ручья от боли, огнем незримым опаленная. Я найду ее, царевич. Сама вода подскажет. Потому как русалке нынче не до пряток.

* * *

– Ну, здравствуй, милая, а вот и я.

Марья, неслышно возникнув прямо за спиной русалки, приставила к ее горлу клинок, и та, все еще оглушенная отголосками чувств связанных с ней навок, испуганно дернулась. Внешне речная дева совсем не отличалась от обычного человека. Полностью обнаженная, стройная, с длинными русыми волосами и небольшой грудью, с венком болотных трав на голове, грязными ногтями да большими, красивыми, изумрудно-зелеными глазищами.

– Тш-ш, а вот этого не надо. Ты ведь порезаться не хочешь?

– Ты… Душегубица! Человечья выслужка! – русалка, стараясь все ж не двигаться, тем не менее зашипела низко и злобно, точно рассерженная мурена.

– А ну-ка цыц, чехонь облезлая, – Марья, ничуть не тронутая ее словами, равнодушно усмехнулась. – Ты лучше не зли меня…

– На что я тебе, а?..

Поняв, что царевна настроена серьезно, русалка тут же сменила тон и заискивающе улыбнулась.

– Отпусти меня, а?

– Ну нет, милая, больно скоро ты от меня избавиться желаешь. А ведь мы только встретились…

Марья недобро улыбнулась и стальною хваткой стиснула девушку за запястье.

– А ну-ка, идем, я тебя со своими товарищами познакомлю. Уверена, друг дружке вы понравитесь.

* * *

– Эм, Марья, а зачем ты привела ее?

Царевич, закрыв глаза мертвого десятника, медленно поднялся на ноги, стоило царевне с пленницей-русалкой зайти в то, что осталось от рощи.

– Она отведет нас к местному царьку, – Марья потянула речную девку за руку, вынуждая выйти вперед. – Он нас поприветствовал, так пора бы и нам в гости заглянуть.

– К царю вод? – Иван недоверчиво тряхнул головой, словно не поверил услышанному. – Но зачем нам к нему? Не он разве все это устроил?

– Вот в том-то все и дело, что он, царевич. И дальше только хуже будет. Не хочет поганец болотный, чтобы мы по его землям бродили. Потому именно и хочу я с ним разговор держать.

Марья задумчиво поджала губы и перевела взор на пленницу.

– Ну как, милая, покажешь нам дорогу?

– Ни за что, душегубица проклятая! – девушка, пригибаясь точно зверь, затравленно заозиралась. – Со смертными якшаешься… Своих насмерть режешь… Волшбой бьешь да огнем жарким жаришь. Позор! Ащ-х-х-х!

Свою гневную отповедь русалка закончила рассерженным шипением настоящего зверя, и Марья поняла окончательно, что по-хорошему договориться с ней не выйдет.

– Что, лазейку ищешь, как бы сбежать… – Марья усмехнулась. – Так забудь. И никакая я не своя тебе, дочь болот.

Царевна резко, словно та была прокаженная, выпустила руку девушки.

– Видно, не ведаешь ты, с кем говоришь, раз смелости так дерзить хватает. Так напомню тебе, нечисть. С самой Марьей Моревной говоришь ты, царевной морской, дочерью Володыки подводного.

Она пригвоздила русалку тяжелым, давящим взглядом, и та, наконец осознав, к кому в плен угодила, принялась похныкивать и причитать:

– Нет… Нет… быть не может…

– Может, погань. И я не я, коль не заставлю тебя путь во дворец хозяина вод открыть. Немедля!

Марья, резко повернув пленницу к себе лицом, заставила русалку поглядеть на ратников, волком смотрящих на пленницу.

– Оглянись, милая, видишь витязей? Твои навки их братьев убивали. Топили, заживо ели… Как думаешь, хотят они поквитаться? Я считаю – очень. Особливо, ежели шепну им, что, коль тебя в куски не порубят, навки, как очухаются, с новой силой их рвать станут. Или, быть может, самой мне начать? Например, с того, чтоб руку тебе отрубить, а?

Жестко усмехнувшись, она вытянула в сторону ладонь пленницы, а затем стремительным движением достала кинжал.

– Не надо! Прошу!

Над болотами раздался неистовый, звериный вопль стража…

– Марья!

Подобного поворота событий, кажется, не ожидала не только русалка. Царевич, тяжело дыша, явно готов был уже броситься на помощь пленнице. И лишь в последний момент его удержал Ясный Сокол.

– Царевна, постой. Не нужно членовредительства.

Убедившись, что Иван остыл, чародей поглядел на Марью:

– Ворожба ее посговорчивее сделает – средь трав, что у меня с собою есть, полынь имеется. Она над их племенем власть имеет. Отвар такой для русалки точно пламя, изнутри жечь будет. Не убьет, конечно, но это пытка настоящая. И безо всяких рук отрубленных…

Он напряженно взглянул на царевну, ожидая ее решения, и Марья тряхнула пленницу.

– Ну что, все слышала? Добровольно поведешь аль полынью потчевать тебя будем?

Та в ответ вдруг звонко, дерзко рассмеялась.

– Ничего вы мне не сделаете! Не посмеете! Чую я, как от вас страхом смердит. И все вы здесь, как один, подохнете. А ты… – она с ненавистью посмотрела на Марью. – Пуще всех страдать будешь, людская подпевала!

Марья в ответ опрокинула русалку на ближайший выпирающий из воды корень и, придавив ее руку сапогом, молвила:

– Готовь свой отвар, Сокол.

Вскоре болота наполнили крики захлебывающейся, бьющейся в припадке русалки. Отражаясь от воды и деревьев, далеко летели они над ночными топями, и болотные жители, что отродясь не слыхивали такой жути, в ужасе прятались по своим норам.

Извиваясь от дикой боли, пленница рвалась так, что витязи едва могли удержать ее, а Марья, равнодушно глядя на нее, мысленно готовилась к предстоящей встрече с царем вод. Наконец крики русалки стихли, и Сокол, тяжело дыша, с явным отвращением к самому себе сказал:

– Готово, царевна. Приказывай.

– Ты слышишь меня?

Царевна, одним взглядом поблагодарив чародея, склонилась над пленницей. Та перевела на нее затуманенный взор и тихо, с хриплым присвистом, ответила:

– Слышу.

– И все, что повелю, исполнишь?

– Исполню.

– Вот и славно.

Губы наследной царевны расплылись в довольной улыбке.

Глава пятая

О царе болот да Лукоморском дубе

Обитель царя вод, куда, повинуясь приказу, привела морскую царевну и ее спутников, средь которых было много изорванных и израненных витязей, одурманенная отваром русалка, отличалась от Хрустального дворца морского Володыки столь же разительно, сколь чистые воды лазоревые Окиянских заводей не походили на стоялые топи болот. Дикие, полузатопленные гроты с подводными пещерами, причудливо переплетенные меж собою, казалось, одной только волею случая, составляли большую часть здешних залов. Освещением там служили блекло мерцающие голубыми огнями грибы и серебрящиеся синевой водоросли, и лишь изредка перемежались они с явно рукотворными переходами да горницами, слюдяные окна которых выходили на унылые, затянутые зловонной желтовато-серой дымкой болота. Но, по какому бы залу ни проходили его незваные гости, всюду дворец царя вод сполна являл им истинную суть натуры своего хозяина. Дикую, непокорную и жесткую.

– Марья, не подумай, что мне надоело, но долго ль нам еще тут бродить-то?

Иван, уже давно сбившись со счета и потерявшись средь таких разных и таких похожих друг на друга залов, тихо кашлянул, привлекая внимание царевны. Говорил он тихо, так, словно силился не спугнуть тяжелую, смердящую затаенной угрозой тишину окутанных полумраком пещер.

– Ну, вопроса никак не расслышала? Отвечай, живо!

Марья пихнула в плечо русалку, и та, пошатнувшись и едва не упав на заплетающихся ногах, равнодушно, будто во сне ответила:

– Недалече уж. Вот-вот придем, царевна.

– Вот-вот, – Марья, пожав плечами, поглядела на царевича, мол, сам все слышал, и вновь отвернулась. Все мысли ее, с тех самых пор, как они ступили в хозяйский дворец, занимала предстоящая встреча с царем вод. И то, что разговор сей будет не из легких, она не сомневалась ни минки[14]. Ведь с каждым шагом все боле ощущала его тяжелую, подавляющую силу волю, коей пронизаны были и замершие в гротах воды, и даже сами камни. Впрочем, конечно, заставить переменить свои намерения подобные мелочи наследную царевну не могли. Марья твердо вознамерилась пройти через треклятые топи к Калиновому мосту. Пустит ее царь вод своею волей, аль придется его к тому принудить силой. Оттого, ступив, наконец, вслед за русалкой под расцвеченные зеленоватыми бликами воды вперемешку с охровыми отсветами факелов своды тронной залы хозяина Камнетопи, она не дрогнула ни на миг. Даже когда по громадной пещере, грозя обрушить свисающие крупными гроздьями с потолка каменные пики, пролетело грозно:

– Кто посмел явиться в мою обитель?

– Марья Моревна!

Царевна, ухватив русалку под локоть, с силою толкнула ту к хозяину, и она, сделав несколько неловких шагов, со всего размаху рухнула на колени прямо у подножия трона.

– Наследная царевна государства придонного, дочь Володыки истинного всех вод мирских. Решила вот тебе служку привести, что ты, Водяной, меня любезно так встречать отправил…

Марья, гордо воздев подбородок, спокойно поглядела на царя вод. Тот, вольно развалившийся на грубой резки каменном троне, ответил ей не менее ровным, чуть насмешливым взором. Рослый, с широкой грудью и крепкими, точно корни черной ольхи, руками, облачен царь вод был лишь в плетенные из сомовьей шкуры штаны да высокие, до колен, сапоги с лихо закрученными носами. Могучее тулово же его оставалось обнаженным, и длинные, вороненые волосы, вьющиеся от влаги и перехваченные на лбу стальной короной-обручем, рассыпались по нему каскадами темного водопада.

– Да уж вижу…

Малахитовые с янтарем глаза Водяного сверкнули под кустистыми бровями, и уст, скрытых под длинными усами и бородой, коснулась кривая усмешка.

Русалка тем временем неуклюже поднялась и, ткнувшись лбом в каменный подлокотник трона, жарко, с придыханием зашептала:

– Прости, государь… она… они… опоили…

– Ну а чего еще от людей ждать…

Царь вод, не сводя пристального взгляда с царевны, прошелся по щеке русалки широкой дланью, точно стирал что аль ухватить пытался. Затем вдруг сжал кулак да потянул на себя, будто бы зажат был в руке его незримый оку невод. Русалка захрипела на вдохе, дико закашлялась, и изо рта ее в длань Водяного потянулись тонкие струйки отвара. А как только последняя капля покинула ее уста, тут же взмолилась:

– Прости меня, мой царь, не справила твою волю, не совладала с царевной! Не смогла чужаков с земли нашей изгнать!

Она прильнула щекой к расслабленно опущенной на подлокотник руке хозяина и принялась ее безостановочно целовать:

– Прости! Прости, прошу, и наказывай, согласно разумению своему, как нужным посчитаешь! Все мне справедливо будет, за то, что подвела!

– Тщ-щ…

Водяной, разом остановив ее причитания, молвил тяжело, по-прежнему глядя лишь на царевну:

– Нет в том вины твоей. Коль ноша не по плечу…

Он провел перстом по шее и подбородку русалки, заставив ту враз разомлеть от столь нехитрых ласк, и Марья невольно представила ее преданным ручным зверьком в руках всемогущего хозяина.

– Морская царевна не сорожка болотная, с наскоку не совладать.

– Не с наскоку тоже.

Марья, устав от его самолюбования, громко вопросила:

– А потому говори, Водяной, почему меня через свои топи не пустил?

– Да, дерзости тебе не занимать, царевна.

Хозяин Камнетопи пригладил перстами усы и негромко рассмеялся. Впрочем, веселья в том смехе не было ни капли, а люди за спиной Марьи взволнованно переглянулись.

– Да вот только одно не пойму… – царь вод угрожающе подался вперед и, вперив в Марью тяжелый взор, вкрадчиво спросил:

– С чего я должен был пускать тебя, дочь врага своего извечного? Ту, что явилась в топи без спроса да приглашения. Людей смертных привела, навок сталью рубила, огнем жгла, да тем чуть всех со свету не свела? Неужто считаешь взаправду, что после такого я тебя хлебом-солью встречать должен? Да в своем ты ль уме, царевна?!

Голос царя вод с каждым словом становился все более грозным.

– Позабыла, никак, гляжу, царевна морская, что Камнетопь – не Окиян. Я на своей земле да в своем праве, а ты – чужая.

Водяной многообещающе покачал головой, не сводя с Марьи пристального, горящего яростью взора, – но та отступать и не думала и молвила надменно:

– Это ты, царь болотный, запамятовал, видимо, – все то, что своим считаешь, лишь Володыке морскому по праву принадлежит и одному ему лишь вовек принадлежать будет. А правишь ты здесь лишь оттого, что он позволяет покамест.

– Ах, позволяет, значит? – Водяной задумчиво опустил голову и глянул на царевну исподлобья. – А ты, стало быть, разрешение его явилась забрать?

– Нет, мне нынче до твоих луж дела никакого. Да и пришла б я разве с горсткой людей смертных, кабы царство твое болотное развалить решила? Просто сталось так, что путь наш через топи лег. Что до навок твоих – их бы и пальцем не тронула, коль вот она б их не науськивала.

Царевна кивнула на русалку, и та, потупив взгляд, пуще прильнула к длани своего царя.

– Науськивала, говоришь… – Водяной недобро усмехнулся в бороду. – Что ж, пусть так. С русалкою да навками ее ты сдюжила. Так чего же теперь желаешь?

– Вели Камнетопи пропустить нас, не чини препонов, и разойдемся с миром. До поры до времени.

– Предложение твое занятное, царевна, до только замест него я свое к тебе имею. Да куда более разумное и щедрое. Поворачивай назад и покинь мои топи, так, чтоб и духу твоего здесь не осталось. На все тебе – три дня кряду. После – всех погублю.

Водяной повел рукой, отсылая царевну морскую, точно мелкую сошку, и в жилах ее вскипела ярость.

– Да как ты смеешь, ротан болотный?! – она опасливо прищурила глаза.

– Смею. Ибо все, что округ видишь, – не владения твоего отца боле. Камнетопь не волей свободною, а по праву сильного у него отобрали, и не тебе, девка морская, здесь свои права выказывать. Так что поумерь пыл с дерзостью да благодарной будь, что я тебя за просто так отпускаю, после всего, что учудила.

Первым и единственным желанием царевны после подобного оскорбления было лишить Водяного его никчемной болтливой головы. Длань ее уже легла на рукоять меча, когда царевна вспомнила о людях за спиной. Их схватки с Водяным, как бы она ни закончилась, они вполне могли и не пережить, а такого допускать было нельзя. Уж кем-кем, но Ясным Соколом Марья рисковать не могла. Потому перста ее обреченно соскользнули с перетянутой гладкой кожей рукояти, и царевна уже собиралась согласиться на позорное предложение хозяина болот, когда вперед вдруг шагнул сам чародей.

– Разреши слово молвить, государь?

Голос Сокола, звонкий и ясный, колоколом зазвенел под сводами залы, и Водяной удивленно вскинул брови:

– Ну, говори, коль не шутишь, человече.

– Прощения я твоего просить смею. За то, что в земли в твои без спросу вторглись, что навок загубили…

Речью своей Сокол явно желал предупредить возможную схватку меж Водяным и морской царевной, но результат оказался прямо противоположным.

– Скажи… – царь вод молвил вкрадчивым голосом, – уж не тот ли ты самый чародей, что русалку мою полынью травил?

– Он! Он это, живодер проклятый! – обиженная речная дева, сверкая глазами, полными смеси ярости со страхом, зло зашипела.

– Я, – Сокол отпираться от очевидного не стал. – И за то я тоже прощения прошу. У тебя, царь водный, и у тебя…

Чародей перевел взгляд на русалку.

– Никогда бы я на то не пошел. Никто бы из нас не пошел, – он обвел взором своих спутников и царевну, – кабы нужда нас великая не заставила. Прости еще раз покорно и пропусти, прошу, через добрые земли свои, ибо вопрос это для нас жизни и смерти.

– Хм, складны твои речи, человече, – Водяной вновь погладил усы. – Да только прощение не алтын медный, его заслужить надобно. А кровь, как известно, только кровью смывается.

Недобро ухмыльнувшись, он поглядел на Марью.

– Вот что, царевна, передумал я. Коль уйти желаешь – чародей твой здесь останется. В уплату за проход да беды, что натворила.

Ответ царевны Водяной прочитал уже лишь по ее взгляду. А в следующий миг она, крикнув Соколу: «В сторону!», потянула из ножен меч, глядя, как царь вод вдруг взвился в воздух, а из пудового кулака, ударив струями шипящей и пенящейся воды, засверкал бронзой вострый трезубец.

– Умри, девка!

В один могучий прыжок оказавшись рядом, Водяной нанес удар, и сила его оказалась столь чудовищной, что Марья, отбивая нацеленные в сердце острия, не выдержала и пала на одно колено, чуть не выронив клинок. Где-то за спиною ее имя выкрикнул Иван, а в следующий миг царевна уже едва успела увернуться от новой атаки. Трезубец с громким скрежетом прочертил на каменном полу глубокие борозды, а Марья, ловко перекатившись в сторону, уже ударила сама, метя врагу в живот. Водяной отбил ее клинок окованным сталью наручем и тут же широким взмахом оружия заставил Марью отскочить назад. Тем временем повылезавшие невесть откуда навки взяли людей в плотное кольцо. Витязи одновременно с этим споро закрыли своими спинами чародея, но шансов, случись нападение, у них не было. Темных тварей вокруг собралось куда больше, чем в ольховой роще. Марья понимала: единственный способ им всем уберечься – это или прикончить поскорее царя вод, или убедить того отступить.

– Водяной!

Решив идти обоими путями разом, царевна, с именем врага на устах, ушла от его удара в сторону и с силой рубанула трезубец сверху вниз. Острия грозного оружия вонзились в каменный пол, и Марья, оттолкнувшись от его древка, едва не достала горло Водяного кончиком собственного меча.

– Да приди ж ты в себя, сом лежалый!

Отшатываясь, царь вод выпустил оружие и отскочил назад. Но не успела Марья порадоваться своему успеху, как трезубец, так и не ударившись о камни, истаял в пузырящемся потоке и вновь очутился в хозяйской руке, а Водяной метнул его ей прямо в лицо. На сей раз, чтобы перехватить острия, ей пришлось выпустить из рук собственный меч. Лишь миг под перстами она чувствовала бронзовую сталь оружия Водяного, а затем трезубец вновь исчез, и в грудь царевны тараном влетел сам царь вод. От удара Марья потерялась, оказалась на полу, кувырнулась в сторону, уходя от очередного удара трезубцем, услышала испуганный вскрик Ивана:

– Марья!

И, подхватив собственный клинок, тут же вскочила на ноги.

– Ели бы… Володыка… приказал идти… на тебя войной… – тяжело дыша, она не прекращала попыток достучаться до Водяного, – то войну… ты и получил бы…

Царь вод не слушал. Взревев разъяренным медведем, он напал вновь, и Марья, отступая под градом его ударов, неспособная сама перейти в атаку из-за большой разницы в длине их оружия, поняла: «Нет, так его не одолеть. Ну хорошо, сейчас ты у меня попляшешь, карась иловый!»

С трудом отбив очередной удар, она потянулась к дикой, беснующейся вокруг стихии.

«Воды стоялые, к вам обращаюсь и велю ответ держать! Вспомните, повелеваю, где ваши истоки да кто ваш хозяин истинный! Обратите свою силу вспять супротив хозяина болот да во благо дочери морей! Помогите сразить самозванца!»

На одно короткое мгновение Марье показалось, что топь откликнулась. Колыхнулись, как под ударом, замершие у стен воды, потянулись живыми змеями к Водяному, точно желая опутать его своими мерцающими оковами, но тут в груди царевны будто что-то оборвалось. Сердце ее рвануло болью, Марья оступилась, теряя равновесие, а затем Водяной, выбив меч из ее рук, ловкой подсечкою уронил противницу на пол.

– Водяной…

Его очередной удар Марья вновь поймала в длани от собственного лица. Но на сей раз трезубец, находясь в руках царя вод, не истаял, а продолжил под его диким давлением ползти к фарфоровой коже царевны.

– Ну вот и все, Марья. Сейчас ты умрешь.

Водяной победно усмехнулся, и она, понимая правоту его слов, отчаянно выкрикнула:

– Володыка исчез!

– Исчез?

Царь вод замер на миг и пуще прежнего рассмеялся:

– Вот так вести благие! И что ж, быть может, скажешь, что сама ты к тому руку приложила? Коль так, смотри, быть может, и пощажу.

Враг явно насмехался, но Марье было не до шуток:

– Очнись, глупец. Что б ты там ни думал…

Говорить и одновременно с тем удерживать острия трезубца было непросто:

– Да только и твои болота силу от Володыки истинного брали. И коль он на трон хрустальный не воротится, не только морское царство, весь триединый мир под угрозой окажется. Ибо вода все связывает. И топи твои первыми высохнут.

– Почем мне знать, что ты насчет отца не врешь?

– А ты прислушайся, водный царь… и сам все узнаешь.

Водяной подождал лишь еще один краткий миг, а затем с разочарованным ревом отбросил трезубец прочь и с силою провел рукой по волосам, закидывая их назад. Чувства его явно вторили тому, что сказала Марья.

– Что ж, твоя взяла, царевна, – по мановению[15] его руки навки, оставив людей в покое, точно пауки, расползлись по щелям, из коих и явились. – Сказывай все как есть, да не таи ничего. Ибо знаешь, чем может закончиться мое недовольство.

– Да уж знаю…

Марья, смерив Водяного испепеляющим взором, поднялась и в скупых словах поведала тому всю историю с самого начала, вплоть до того часа, когда Сокол своей волшбой явил им видения ворона, а морские тропы оказались закрыты.

– Вот оттого я через топи твои и пошла, что теперь в Навь мне нужно. На Буян. А то путь самый короткий.

– Хм… так вот оно в чем дело… – Водяной тихо рассмеялся. – Выходит, считаешь ты, что враг давний вновь свои бесчинства затеял. И во крепости его старой ответы найти чаешь аль ниточку какую, что к нему приведет?

– Так и есть. Ну что, пустишь меня?

– Хм, – Водяной погладил усы. – Пустить можно, да только все одно в толк я не возьму, какой мне с того прок? Володыка, чую теперь, и впрямь сгинул, но я-то покамест в полной силе…

– Ты в самом деле так глуп аль прикидываешься? Неужто и впрямь не понимаешь – отсидеться не выйдет. Да, пусть пока болота трон пустой и не почуяли, однако ж вскоре и твоя сила на убыль пойдет. Иного не дано. Сколь еще сумеешь продержаться, пока твоя лужа до конца не пересохнет? Год, дюжину? Седмицу? Что глядишь муреной? Знаешь ведь, что права я.

Марья вскинула голову, и Водяной покривился:

– Да… Невеселую картину ты мне пишешь, царевна. По всему выходит, что у нас всех дела скверные?

– Вот именно, – Марья кивнула. – Так что не чини препоны. Пропусти и сиди себе средь осоки с ряскою дальше. Я сама все сделаю и Володыку разыщу.

– Сама, значит? – Водяной опустился на трон. – А знаешь ли ты, Марья, что даже коль пущу я тебя, все одно на Буян ты таким путем не попадешь, сколь ни силься.

– Это еще почему?

– Дорога на остров Кощеев идет через Навь Темнолесья, куда провести может только Баба-яга, что в лесу за Калиновым мостом живет. Ну да это ты и без меня знаешь.

Водяной хмыкнул, а Марья кивнула:

– Знаю.

– Зато не знаешь, потому как путем тем не ходила никогда да про него не любопытствовала, что мост Калинов сторожит Одноглазое Лихо. Чудище страшное, что Кощей из самых темных трясин Нави выдернул да подступы к крепости своей сторожить поставил. Чтоб ни одна душа Смородинную реку не перешла.

– Ошибаешься, Водяной. И про Лихо-то мне ведомо. Да только забота это не твоя. Твое дело меня через топь пустить, а уж с чудищем Кощеевым как-нибудь совладаю. Тем паче, что далеко не каждому оно дорогу заступает. Иначе б неведомо никому было ни о Темнолесье, ни о Яге.

– Да, что верно, то верно – не каждому. Вот только готова ль ты, царевна, на авось такой полагаться, – царь вод, смеясь, покачал головой. – Нет. Не совладаешь ты с ним. И даже коль мы вместе к нему на бой явимся – не одолеем. Потому как Лихо побороть невозможно. Не договориться с ним, не обойти да не объехать.

– К чему ты клонишь, Водяной? Что не пропустишь?

– Да нет. К тому лишь, что, коль хочешь ты реку огненную перейти, чьи воды еще сам Кощей поджег когда-то, то тебе поддержкою заручиться надобно. Да не абы какой. Потому как один лишь богатырь великий, силой благодатной Прави отмеченный, такое зло одолеть может. Вот и скажи мне, Марья, есть средь вас такие? Я вот что-то не наблюдаю.

– Богатыри не один век уж как перевелись. Последние, говорят, еще в войну Кощееву пали. Так что спасибо за научение, Водяной, да только слова твои – пустая трата времени. А справляться мне так и так самой придется.

– А не спеши, погоди с выводами, царевна. Коль уже мы с тобой в одном болоте очутились да дела наши промеж собою теперь связаны, то выходит так, что и мой интерес в успехе твоем немаленький. И вот что я предлагаю, Марья. Не в Темнолесье, к мосту, тебе идти надо. А назад, напротив, к дубу Лукоморскому. И там с котом ученым, Баюном, разговор держать.

– С Баюном? – голос впервые подал Иван. – Слыхал я о нем. Зверь то лютый и опасный.

– Для вас, людишек смертных, и гнусь болотная опасна, – Водяной смерил царевича презрительным взглядом. – Но насчет Баюна ты прав, впрочем. Тварь то серьезная. И коварства ему не занимать. Да только с тем вместе не счесть, сколь он на свете живет. Повидал много, а знает еще больше. Так что ежели кто и сможет подсказать, как Лихо пройти, так только он.

– И откуда мне знать, что ты правду говоришь? – Марья подозрительно прищурилась. – Что попросту избавиться от меня не желаешь?

– Коль желал бы избавиться, так мог бы не языком болтать, а дело довершить, что мы недалече, как минок десять назад затеяли, – Водяной хмыкнул. – Да к тому же я с тобою пойду. Сделаю одолжение. Пригляжу, где надобно, а коль драка выйдет, так и подсоблю. Ведь выходит так, что коль ты в своих поисках сгинешь, то и болото мое следом потянет.

– Ну уж нет! – царевна решительно мотнула головой. – И не думай даже.

– Это почему же, позволь узнать?

– Да потому, что я тебе не доверяю. А коль не доверяю, то и проку от тебя чуть.

– Ясно! – Водяной коротко хохотнул. – А от них, значит, проку много? – он кивнул в сторону витязей. – Ну… раз ты их с собой чуть ли не в подоле таскаешь, точно икринки малые. А вообще, конечно, славные у тебя дела выходят, царевна морская. Людям – почет, а тому, кто в случае чего с Баюном сладить поможет, – от ворот поворот? Знаешь, вот ведь диво, и не пойму я даже, с той ли дочерью Володыки говорю?

Царь вод подозрительно, с великим сомнением оглядел Марью с ног до головы, и та недовольно скривилась.

– С той. Вот только речами своими ты меня не смутишь. Никто из людей этих убить меня не пытался. Это в отличие от тебя.

– Да? А ты и по их земле смерчем водяным без спросу прошлась? – Водяной вздернул бровь.

– Ладно, скат с тобою, коль хочешь, иди. Может, и впрямь с тебя какой прок будет. Только знай, я с тебя глаз не спущу. Удумаешь воду баламутить, пеняй на себя.

– Сильное заявление для той, кто недавно совсем под трезубцем моим лежал.

Водяной скрестил руки на груди.

– Лежала, да вот только слухи ходят, что вне болота своего ты далеко не так силен, а, царь? Вот ежели чего, мы это и проверим.

– Ты вон их, – хохотнув, Водяной кивнул в сторону витязей, – людей стращай. А меня пугать не надо. Глядеть же можешь, сколь влезет.

Он довольно ухмыльнулся и нарочито огляделся.

– Я здесь, знаешь ли, к вниманию девичьему привычный.

Марья закатила глаза, подумав: «Вот же губан болотный!»

А Водяной, меж тем подумав, уже куда серьезнее добавил:

– Что до слухов, оно ведь, царевна, всякое говорят. Например, что тебя не одно желание Володыку сыскать на Буян ведет, а вина. Оттого так отчаянно ты туда и рвешься…

– Вина? О чем это он толкует, Марья? Какая еще вина?

Иван с удивлением воззрился на Марью, и та, ругнувшись про себя, подивилась только, откуда местному царю известно столько про ее прошлое.

– Ага, – Водяной расплылся в широкой улыбке. – Я гляжу, ты со своими спутниками правдой не поделилась?

– Какой правдой?

– Не волнуйся, царевич, ко дням нынешним она отношения не имеет. Царь болотный на то намек держит, что я с тем, кого ты как Кощея знаешь, когда-то зналась. Давным-давно.

Марья хмуро глянула на Водяного. Тот, хоть и явно не согласен был с ее трактовкой давних событий, молчал.

– Что ж, знала и знала, – пожал плечами Иван. – Быть может, оно и вообще к лучшему. Того, кого знаешь, и искать проще. Вы мне другое скажите лучше, коль, как я погляжу, договорились уже. Как нам с ранеными быть? Твои навки ведь, царь вод, крепко витязей моих потрепали.

– М-да, а запросы ваши не по часам, по минкам растут, – Водяной хмыкнул. – Ну и чего ж ты для них хочешь выхлопотать, человечий царевич?

– Не знаю.

Иван, поджав губы, оглядел измотанных ратников. Из двух дюжин, что покинули с ними стольный град, в живых осталось чуть больше половины. Две трети из которых были изранены, а двое и вовсе готовились отправиться за грань до наступления следующего рассвета.

– Но людей своих я здесь умирать не брошу.

– Ждать, пока оправятся, нам тоже совсем не ко времени, – Марья нахмурилась.

– Хм, не надо ждать, – царь в который уж раз погладил усы. – О раненых ваших мои русалки позаботятся.

– Позаботятся? Как навки?

– Лучше! – Водяной рассмеялся, глядя на полного странных подозрений царевича. – Да не бойся, человече! Все чин по чину будет. Даю слово тебе царское. Они у меня в этом деле ух какие мастерицы. Да и не только в этом, кстати. Так что те, кто с нами уйдут, пущай оставшимся завидуют!

Помолчав, он добавил:

– Ну а чтобы волю мою добрую явить, на рассвете тризну по погибшим справим. Честь по чести.

Иван, принимая добрую волю хозяина вод, поклонился.

– Благодарю, царь. Признаться, такого от тебя не ждал.

– И правильно, – Водяной ухмыльнулся. – Ладно. Коль уж так все завертелось, что мы с самой царевной морской нежданно-негаданно товарищами стались, дело это я предлагаю отпраздновать. Да не спорьте. Считайте это моим царским гостеприимством!

Пир, кой по случаю примирения болот и моря объявил Водяной, состоялся в необъятном гроте, потолок которого терялся где-то в сгустке темноты далеко над головой, а пол наискось пересекала узкая бездонная расщелина. Через которую из недр земных с оглушительным гулом рвалось ярко-синее с голубыми да белыми всполохами пламя. И пляска его рождала на неровных каменных стенах причудливые, пугающие тени. Вокруг в нестройном хороводе бесновались русалки. Нагие, извивающиеся, точно мурены, безумно хохочущие. Глухо топоча и звонко шлепая себя по телу в такт громоподобного боя ростовых барабанов, гортанно подвывая да улюлюкая, они пели песнь топей. Яростную и дикую, как сами речные девы.

Время от времени из нестройной толпы их бешеной пляски вырывались одна или сразу несколько русалок. Одни, разбегаясь, прыгали прямо сквозь пламя, ничуть не боясь опалить волосы и кожу. Другие же бежали к напряженно сгрудившимся в кучку ратникам Ивана.

Облепив людей точно пиявки, они принимались гладить их, тереться обнаженными телами о сталь кольчуг, оставляя на белой коже сочащиеся кровью царапины, смеялись в лицо и тянули за собой, силясь вовлечь в свой безумный танец.

И вскоре люди стали сдаваться. Сначала один, затем другой, третий. Не прошло и часа, как уже все воины, не обращая внимания на собственные раны, влились в русалочий хоровод и затерялись среди обнаженных девичьих тел. Лишь один Егор, старый десятник, поглядывал на все происходящее со все возрастающим неодобрением.

– И что мы здесь делаем, Иван?

– Тешим самолюбие хозяина.

За царевича ответила Марья, мрачно кивнув на Водяного. Тот, сидя, как и совсем еще недавно незваные, а теперь почетные гости, за столом, установленным на выпирающем из скалы широком уступе, с довольною улыбкой наблюдал за развлечениями своих дев и как раз отказался от поднесенной ему чаши навьей икры.

– М-да. Надобно было мне с людьми остаться, – Егор покачал головой.

– Не тревожься шибко за своих витязей, десятник, – царевна хмыкнула. – Уж в чем Водяной не соврал, так это в том, что русалки свое дело знают. Ночь с речной девой почище иного колдунства силы им восстановит. Вот увидишь.

– Да, а я вот совсем обратное слыхал.

Царевич, мягко, но решительно убрав с шеи руки подбежавшей к столу очередной нагой девушки, хмуро посмотрел на одурманенных пляской воинов.

– Что они и силы, и даже жизнь через чресла выпить могут.

– Могут, да не будут, – Марья, приняв кубок из рук русалки, отсалютовала им в ответ на приветственный тост царя вод. – Покуда мы его гости. Так что, коль развлечься желаешь…

– Не желаю, – он мотнул головой резко, явно завидуя Соколу. К чародею русалки не лезли, явно его побаиваясь. А затем, наклонившись, тихо спросил: – Скажи лучше, отчего ты вдруг так ему доверилась? Вот только вы друг друга едва не поубивали, а теперь Водяной нас гостями кличет да на пир этот дурацкий зазвал. Вот только какие ж мы гости? Гости уйти вольны. А я как-то очень сомневаюсь, что он нас так просто выпустит. Недаром вон из каждой щели погань его болотная глазищами зыркает. Да и братьев-ратников раненых на русалочьем попечении оставлять я, ежели честно, не шибко хочу. А ну как только мы за порог, так они им, как курям, шеи посворачивают?

– Не думай, царевич. Не доверилась я ему. Как и он мне, – Марья качнула головой. – Просто Водяной враг страшный. С таким худой мир куда лучше войны доброй, а нынче мы с ним на одной стороне, пусть и вынужденно. Он то понимает не хуже нас с тобою.

Она пригубила кислое, вяжущее брусничное вино.

– Впрочем, как я уже сказала, чем он дальше от болота своего, тем и убить его проще. А собираемся мы, царевич, ой как далеко.

Столкнувшись взглядом с царем вод, Марья даже не моргнула и добавила Ивану:

– А насчет людей своих не беспокойся. Коль Водяной слово дал, так сдержит. Будь уверен.

* * *

Едва пир, продлившийся далеко за полночь, наконец закончился, Марья тотчас отправилась в скупо обставленную пещеру, что Водяной, крепко уж, впрочем, захмелевший, гордо именовал покоями. Только теперь она поняла, как все-таки дико утомилась. Бесконечная гонка по дорогам и болоту, борьба с неподатливой стихией в поисках безопасной тропы через топь, битва с навками и, наконец, самим царем вод вконец выбили ее из сил. И, опускаясь тяжело на укрытое мягкой подушкой из трав и водорослей ложе, Марья была на себя откровенно зла.

«Да уж, хороша царевна. Гнала людей без продыху и толку, за проволочки да усталость шпыняла, а сама вон, гляди ж, без сил упасть готова да в сон провалиться, точно окунь по зиме…»

Взъерошив рукой волосы, она повела головой. Здесь, в чуждых гротах болотистых топей Водяного, под сенью пещеры, у стен которой скопилась кристально-чистая студеная вода, морская царевна чувствовала себя куда лучше, чем на суше. Пусть дворец хозяина вод и не находился под водой, как ее родной дом, все одно – близость стихии здесь ощущалась куда сильнее, и даже сам воздух, казалось, был пропитан ею. Влажный и свежий.

Царевна прикрыла глаза, гадая, как обстоят дела в покинутом ею, казалось, уж вечность назад подводном царстве. Пред глазами ее встала острое к подбородку, упрямое и красивое лицо сестры. Как она поживала? Справлялась ли с обязанностями, что возложила на нее, уезжая, Марья? Царевна печально вздохнула. Ответов на эти вопросы у нее не было. В путь далекий отправляясь, она обещала сестре, что воротится с Володыкой. Да только покамест поиски ее не только ни к чему не привели, но и грозили увести наследную царевну еще дальше от родного дома. Так, в тревожных, полных сомнений и воспоминаний мыслях Марья и сама не заметила, как уснула. А грот, нерукотворный, выточенный за века упрямыми течениями и теперь служащий ее опочивальней, принес из прошлого очередной, полный горечи сон.

Во дни возвышения Советника

Когда минул уж не один год со встречи памятной

Марьи и Чародея в разоренном им селении

– Отец, что стряслось?

Встревоженная щукой, принесшей срочное послание Володыки, Марья спешно вошла в полутемный, естественный грот, так не похожий на остальные залы Хрустального дворца, и замерла на мгновение, привыкая к темноте. Единственным источником света здесь служил круглый, забранный толстой стальной решеткой пролом в потолке. Через него, едва пробиваясь сквозь водную толщу, едва видимая со дна, робко заглядывала далекая монетка-луна, и серебристые лучи ее падали тусклым пятном точно на груду старых, разномастных мечей. Они покоились тут столько, сколь Марья себя помнила.

Старую оружейную – естественную, нетронутую резцами мастеровых залу дворца, за исключением, быть может, володыческих темниц, что таились глубоко под морским дном, она всегда считала за старый ларь, куда Володыка стащил всю эту ржавую кучу железа, отчего-то упорно не желая с ним расставаться. Порой, играя в детстве в прятки с сестрами, она забредала сюда и всякий раз находила одну и ту же картину: гора потупленных, просоленных временем клинков в бледно-желтом или серебристо-сером круге света. И лишь сегодня, впервые за долгие лета, что-то переменилось.

Мечи, прежде сложенные в пусть и неаккуратную, но ладную кучу, теперь были в беспорядке разбросаны по полу. Так, словно кто-то в спешке откидывал, рылся в них, ища лишь что-то одному ему известное в горе старого железа. Никто из обитателей дворца на подобное бы не решился, а значит, произошло доселе немыслимое. Здесь побывал кто-то еще.

– Отец? – царевна в тревоге замерла подле Володыки. – Кто это мог сделать?

– Чужак… – отец ответил ей непривычно тихим, задумчивым голосом.

– Что он взял?

Имени Володыка не назвал. Но отчего-то сердце Марьи кольнуло недоброе предчувствие. И причин тому было несколько. Во-первых, сама не зная откуда, она истово верила, что знала виновника произошедшего. А во-вторых, одного взгляда на отца наследной царевне хватило, чтобы понять: пропало нечто действительно ценное.

– Меч… – Володыка наклонился и поднял один из проржавленных клинков.

– Меч? – царевне дико хотелось добавить такое будничное «и всего-то?», но она, конечно, от подобных глупостей удержалась.

– Особенный. Единственный в своем роде… – царь взглянул на дочь. – И имя ему – Кладенец…

– Кладенец?! – царевна не поверила своим ушам. – Неодолимый меч, что саму смерть пронзить может? Да разве ж он существует?

– Существует, – протянув ответ, Володыка степенно кивнул. – Я и сам, знаешь ли, поначалу не верил. До той поры самой, покуда не раздобыл его. Давным-давно, в недрах Медной горы, где тот был выкован двенадцатью кузнецами-месяцами, детьми самого времени безмерного. Добыл, умертвив, как со старины промеж Старшими водится, его Хозяйку. А затем принес сюда….

Он ткнул клинком в кучу оружия.

– Да и спрятал навек среди трех сотен других. Похожих и непохожих. Дабы сохранить мир не только в морском царстве, но и во всем мире триедином. Ибо страшен тот клинок и в злых руках много бед натворить сможет.

– Н-но как? – царевна тряхнула головой. – Кто мог сотворить подобное?

– А вот это уже тебе предстоит выяснить, Марья, – Володыка вздохнул и поглядел на изъеденное временем лезвие меча в своей руке. – Да только знай, что вор мерзкий никак о мече том и не разведал, коль бы не помогли ему.

– Не помогли? – Марья помолчала миг, а затем задала-таки крутящийся на языке страшный вопрос: – Неужто считаешь, отец, что тебя посмел предать кто-то? Здесь, во дворце.

– Не во дворце, пожалуй.

Тяжело уронив слова, Володыка пронзил Марью взглядом.

– Никто здесь супротив меня козни не стал бы строить. В том я твердо уверен. Да вот только, Марья, не одна ведь дочь моя на сушу была отправлена, век смертный доживать. И не все той участи были рады. И такие находились, что дар как наказание принимали да обиду на сердце грели. Знать, кто-то из таких и сумел разведать про Кладенец. А затем… – Володыка нахмурился и грозно молвил: – И разболтать.

– Нет… не может быть…

В голове молодой наследной царевны не могло уложиться, что кто-то из сестер, пусть и отпущенных на землю, осмелился предать Володыку. Пойти против своего отца и самого Моря-Окияна.

Она невольно сжала зубы, и царь молвил:

– Да, в беспечной любви своей к дочерям и я тоже так думал, Марья. Да вон оно как все обернулось. Вышло нынче, что ошибался я. А Кладенец – украден. Видишь теперь, к чему ошибки володыческие приводят? Учись, покуда на троне я. И запоминай, дабы оплошностей таких не совершать.

– Да, Володыка. Я запомню, – Марья покорно склонила голову.

– Вот и славно. А теперь слушай мой приказ, царевна.

Володыка бросил клинок в груду мечей, и по пещере заметался грохот стали о сталь.

– Вороти Кладенец. Накажи предательницу! А вора – убей.

Дни нынешние

Дворец Водяного

Проснулась Марья от того, что щеки ее нежным ручейком коснулось мягкое чужое дыхание, и рука ее с зажатым в ней кривым кинжалом взлетела к горлу чужака прежде, чем царевна сама распахнула очи. Раздался тихий писк, нависший над ней незнакомец замер, и Марья с удивлением увидала в ладони от своего чела лицо русалки. Товарки той, что на болоте травила витязей и ее саму навками. Только, в отличие от пойманной в ольховой роще речной девы, эта была не русой, а ржаво-рыжей, с яркими голубыми глазами, курносым носом, веснушками и узким, клиновидным личиком.

– Ты чего здесь забыла?

Голос царевны сквозил недовольством и неприкрытой угрозой. Вырванная из сна-воспоминания, она первые несколько мгновений всерьез раздумывала над тем, чтобы прикончить незваную гостью, лишь с некоторым трудом сдержавшись от такого, несомненно, недружественного по отношению к хозяину вод шага.

– Водяной прислал?

– Я… нет…

Русалка сглотнула. И в горящем средь ночи взгляде девушки Марья с удивлением обнаружила дикую помесь страха, благоговения и животной, безумной похоти.

– Я… сама пришла… Я Белава… Ты, царевна, не ведаешь, да только я весь пир с тебя взору не сводила.

– Ну и зачем?

Не спеша отнимать клинок от горла русалки, Марья прищурилась.

– Слыхала я, как ты Славку к ногтю в роще ольховой прижала… Все мы слыхали…

– И что, никак отомстить за подружицу собралась?

– Нет! Нет, что ты! Наоборот! Славка – гадина еще та. Зазнайка поганая. Шельма! Все внимание хозяйское на себя тянет. Так что мы не передать, как рады все, что ты, царевна, ей по носу щелкнула.

Белава на миг замолчала, а затем, пожирая Марью лихорадочно блестящими глазами, горячо зашептала:

– Позволь мне возлечь с тобою, царевна. Клянусь топью, ты не пожалеешь! Исполню я все, что только не удумаешь, что не прикажешь, – она безумно хихикнула. – Поверь, я мно-о-ого чего умею! Настоящая кудесница!

– Даже не сомневаюсь, – Марья медленно убрала кинжал и увидела на бледной коже русалки алый след тонкого пореза. – Да только не ко времени ты со своими уменьями. Нет у меня желания сегодня с тобою забавляться. Ищи любви в другом месте.

Марья поднялась с постели, подаваясь на Белану и заставляя ее невольно отстраниться. Пятясь и сползая с ложа, та двигалась ловко и плавно, точно ручеек, обтекающий горные камни. Стройная, тонкая.

– А мои покои покинь немедля.

На последних словах голос царевны зазвенел сталью, и испуганная русалка, пискнув «Слушаюсь», шмыгнула вон из опочивальни. А Марья, устало опустившись на ложе, покачала головой и вскоре вновь погрузилась в беспокойный, на сей раз никем не потревоженный сон.

* * *

А поутру, едва первые рассветные лучи коснулись стоялой воды топей, Водяной, как и обещал, справил по воинам царевича тризну. Для того царь вод привел своих новоиспеченных гостей к небольшой тихой заводи. Окруженная стражницами-ивами, обласканная мягким светом утреннего солнца, она дышала покоем и умиротворением.

– Хорошее место. Доброе.

Иван, с уважением поглядев на царя вод, тут же перевел взор на укрытых погребальными саванами ратников и уже не увидел, как Водяной, явно польщенный похвалой, хмыкнул. Тела павших в битве с навками воинов ночью принесли родичи тех, кого они убивали в ольховой роще.

– Да… – десятник Егор, наклонившись, поправил сбившееся покрывало на одном из мертвых. – Главное – чин по чину все будет. И не в болоте братья наши гнить станут, а в матушке-земле покой найдут.

– Проститесь с усопшими, царевич, – Водяной, уперев руки в бока, поглядел в спины людям. – А после справим по ним последнюю тризну.

Иван, чуть обернувшись, молча кивнул и сделал несколько медленных шагов к укрытым саванами ратникам.

– Покойтесь с миром.

Старый десятник, поднявшись от тела воина, тяжко вздохнул, а затем подошел к царевичу и по-отечески огладил его спину.

– В бою они ушли, с честью воинской, как воинам и подобает. Ратного дела не посрамив.

– Да.

Иван, приложив ладонь к груди, в пояс поклонился погибшим. Вслед за ним жест его повторили Ясный Сокол и десятник Егор.

– Что ж, справляй свою тризну, царь, – царевич повернулся к Водяному. – Простились мы с ними.

Водяной коротко кивнул, и на телах, точно одеяла, вдруг распустилась густая поросль пуховицы. Произошло это так быстро, что Марье на мгновение показалось, точно то сами облака опустились на землю, чтобы воздать последние почести павшим ратникам. И легкий ветерок принялся лениво играть с ее белою ватой. А затем вдруг он подул злее, налетая откуда-то со спины, и белые облака взмыли в небо. Закружили там, над головою, заплясали да понеслись прочь, по вольным просторам, унося с собой души славных воинов.

Под сенью их белоснежного кружева царевна подошла к Ивану.

– Егор прав. Они бились славно. Жаль, что такие воины ушли так рано.

– На то и воины, что их долг – сражения. Правда, оттого тех терять, с кем столь всего прошел бок о бок да не один год знал, тяжко…

Голос царевича был тих и надломлен, и Марья, сама того от себя самой не ожидая, коснулась осторожно его плеча. И вздрогнула, когда Иван вдруг накрыл ее ладонь своей. Вздрогнула не от неприязни, а от тепла, что прошлось вдруг волною по телу, согревая сердце да смущая наследную морскую царевну до мурашек. И пусть они с Иваном уже и целовались даже, кроткий жест этот показался ей вдруг куда большим и куда более важным. Марья словно провалилась куда-то в далекое прошлое, оставаясь меж тем мыслями в самом что ни на есть настоящем. Сколько к ней никто уже так не прикасался? Просто, по-человечески, меж делом, когда мостом вдруг единятся две души, пусть во многом разные, но вдруг, хотя бы на краткий миг, понявшие друг друга. Марья не помнила. И нынче ей уж казалось, что такого никогда, быть может, и не было. Мысли же ее тем временем вернулись к их с царевичем поцелую. Она почти не думала о нем с тех самых пор, как покинула дом царевны Ольги. Но теперь вдруг принялась гадать, зачем Иван тогда это сделал? Только чтобы правдоподобнее выглядел его рассказ? Хотел подразнить? А может, было в том что-то еще?

«Ох, нет. Чего это я…»

Марья, испугавшись собственных мыслей, вдруг осознала, что они с Иваном смотрят друг другу в глаза. Царевич улыбался. Бледною, едва различимою, но все же лучащейся истовой благодарностью улыбкой. И тогда Марья, вконец сбитая с толку, кротко кивнула ему и отошла прочь. Позже, конечно, объяснив самой себе свое смущение тем, что не желала мешать Ивану прощаться со своими воинами.

– Не ждала я от тебя подобной милости.

Остановившись подле замершего неподалеку Водяного, она скрестила руки на груди.

– Прими мою благодарность, царь вод.

Она задумчиво посмотрела на по-прежнему кружащиеся в небе пуховки. Водяной кивнул и остро покосился на царевну.

– Негоже было б им почесть не воздать. Всякий, кто того достоин, уважения заслуживает, особенно последнего.

– И даже враг?

– А они мне не враги.

Водяной равнодушно пожал плечами.

– Врагов на чужой земле бьют, а витязи эти из-за тебя полегли.

– Из-за меня? – Марья вскинула брови. – А не твои ли навки их топили?

– То разве важно? Что с тварей безмозглых возьмешь? Вот только ведь на болота привела ты их, царевна. И вот, гляди теперь на последствия.

В последний раз взглянув на Марью, Водяной пошел прочь, и она не стала его окликать, спорить и что-то доказывать. Хотя о последствиях она знала, наверное, как никто во всем триедином мире. А пушицы долго еще летали над тихой, утопающей в солнце заводи, кружились над нею, царевичем и витязями, точно прощаясь. Вскоре последние из них унес беспечный ветер, а там, где лежали когда-то укрытые погребальными саванами воины, остались лишь едва заметные холмики земли, поросшие сырой от утренней росы травой.

* * *

К тому времени, когда ранним вечером с высоты очередного холма открылся, наконец, вид на Белокаменный Град Лукоморья, царевна и ее спутники были в пути уже не первую седмицу. За это время они успели не только покинуть болота Камнетопи, воссоединившись сызнова с отправленными назад витязями, но проехать не одну сотню верст по дорогам и весям Царства-Государства. Были на том пути и короткие визиты во дворец Ольги, где Иван вновь изображал из себя жениха, а Марья, уже не так противясь, ему подыгрывала, и остановка в стольном граде. Там, несмотря на все протесты старого десятника Егора, царевич велел витязям и остаться, после чего в дальнейшую дорогу путники отправились уже вчетвером. Водяной, как и хотел, отправился с Марьей. И за время долгой дороги Водяной и царевна постепенно научились вполне мирно уживаться друг с другом. Хоть тень недоверия меж ними так до конца никуда и не делась, а к ней добавились еще и ставшие как-то незаметно привычным делом словесные перепалки Ивана и царя вод.

– Вот дела! – Водяной, угрюмо оглядев цепочку обозов и телег, тянущихся к городу, присвистнул. – Это ж сколько мы внутрь попадать будем?

Перед ними, у громадной излучины Окияна, раскинулся казавшийся необъятным Лукоморский град. Самый крупный порт на тысячи верст окрест, знаменитый далеко за пределами окрестных земель своими белокаменными стенами, домами и башнями, что укрывали зеленые, словно вечерняя трава, крыши. Сюда стекались торговые пути не только из соседствующего с ним на севере Царства-Государства, но и из куда более отдаленных стран. Поговаривали, что даже степняки Тугарина нет-нет да захаживали в белокаменный город, сбывая добытые в далеких набегах шелка, пряности да специи. А из шумного, вечно неспящего порта ходили челны во все стороны света. И даже в Дивен-Град, жемчужину Востока, и само Заморское царство можно было попасть из Лукоморья. Оттого нисколько не удивительно выглядели длинные, в версту и боле, вереницы обозов, конных и пеших, что запрудили широкие, подступающие к граду дороги.

– А ты думал, что они все куда-то в иное место едут, когда все последние дни меж телег толкался? – Марья насмешливо фыркнула.

– Да, тут тебе не твои топи, братец, – Иван поглядел на царя вод со снисходительной гордостью за весь человеческий род. – Здесь люди живут и царствуют.

– Ну, это пока, – Водяной широко ухмыльнулся и заговорщически добавил: – Ежели царевне нашей верить, этих-то первыми смоет.

Марья в ответ на такое предположение смерила царя вод под грозным взглядом, и тот поспешно добавил:

– Это ежели только мы не справимся, само собою.

Он хохотнул, скрестив на груди могучие руки, и беззубая, укутанная, несмотря на жару, в толстую шерстяную шаль старуха из толкающейся в веренице желающих попасть в град телеги, глянув на него, зло сплюнула на землю:

– Тьфу! Срамота! Хучь[16] бы прикрылся чем, детина окаянный!

– Пф, поговори мне еще, старая, – царь вод хмуро покосился на нее, и не думая ничего делать.

А следом ему прямо в лицо прилетела объемистая хламида.

– Эй, ты чего творишь?

Свирепо сдернув ту с головы, Водяной вопросительно поглядел на Ивана.

– Вот. Прикройся уже, – тот ничуть не смутился. – Чай в град стольный едем, а не в луже плескаться. Да и железку свою со лба стяни, а то уж больно много к тебе внимания лишнего.

– А ты, никак, завидуешь?

– Ну да, конечно, – царевич покачал головой. – Сплю и вижу, чтоб в одних портах[17] по весям мотаться.

Он закатил глаза и, поглядев на Марью, пояснил:

– Я собираюсь до врат прогуляться да о проходе договориться. А не то мы здесь, на дороге, еще три ночи кряду ночевать будем, не меньше.

– Да, то дело славное, а сумеешь?

– Сумею, – Иван подмигнул Ясному Соколу. – Чай я не торговец простой, а царевич. Вот только с царевичем и люди достойные должны быть. А не вот это вот.

Он кивнул в сторону Водяного.

– Точно к нам нищий какой прибился.

– Нищий, говоришь? Да я, быть может, побогаче тебя буду, человечишка!

– И все ж укройся. Да и корону, пожалуй, сними. Хватит с компании нашей одного царевича.

Исполнил Водяной его просьбу с явной неохотой, еще пуще рассвирепев после одобрительного бурчания все той же старухи. Ивана, впрочем, слова ее только развеселили. Залихватски подмигнув бабке, тут же расплывшейся от того в беззубой улыбке, он тронул коня пятками:

– Ну что, вперед? Сейчас вы узнаете, каково это – с царевичами путешествовать!

* * *

– И как ты только сумел это, шельма?

Чуть позже, когда они, как и сказал Иван, уже без препонов и очереди въезжали в высокие, в пять человеческих ростов, украшенные резными ладьями врата, Водяной воззрился на того с толикой нескрываемого расстройства.

– Что, впечатляет? – Иван лишь довольно ухмыльнулся. – Меня держитесь. А то тут толчея такая, что коль толпа нас разнесет, так седмицы две аукаться будем.

Как бы невзначай ухватив Марью за руку, Иван потянул ее вперед. Столпотворение на отнюдь не узких, мощенных серым камнем улицах было и впрямь грандиозным. Люди шли одновременно во всех направлениях, и потоки их переплетались не хуже, чем полоски сомовьей шкуры в штанах возвышающегося над головами, точно дуб, и рассекающего людские волны, словно челн, Водяного. Тут и там возникали стихийные рынки, завлекали народ зазывалы и скоморохи, шныряли мелкими рыбешками меж ног воришки. Лукоморье даже в самый что ни на есть обыденный будний свой день был куда шумнее, ярче и суматошнее иного града в разгар летней ярмарки.

И, следуя за руку с ловко пробирающимся в толпе Иваном, Марья в который уж почувствовала то, что не чувствовала так давно и только теперь в полной мере осознала, что именно. Здесь, сейчас, чувствуя под перстами тепло кожи царевича, она впервые за долгие годы ощущала себя не царевной, а простой девушкою…

Давным-давно

Во дни, когда юная царевна и ее возлюбленный Чародей

еще ни разу вместе Буян-островне покидали

– Идем! Идем же скорее! Ну же, поспешим!

Чародей, крепко ухватив Марью за руку, тянул ее за собой по ступеням винтовой лестницы, которой, казалось, не будет конца и края. Сюда, в не виданную доселе высокую башню, он повел ее перед самым рассветом, когда звезды уже начали тускнеть, но солнце еще не покинуло уютной гавани в глубинах Моря-Окияна, и юная царевна в который раз подивилась тому, сколь огромен старинный замок, в котором обитал в полном одиночестве ее возлюбленный.

Однажды она уже спрашивала у Чародея, как так вышло, что здесь, на небольшом, в общем-то, острове, оказалось столь величественное строение, и тогда он ответил, что когда-то Буян был больше. А замок, по слухам, возвел один из Старших. Возможно даже – сам Богатырь Вольный Ветер. А может быть, и еще кто – поселившимся в опустевшем, но все еще добротном замке доподлинно то было неведомо. Самих же их привлекла уединенность острова. В ту пору чародеев, ведающих в тайном и непознанном, было куда больше, и, дабы знания новые постичь, требовались им покой и тишина. Однако ж и те времена остались в далеком прошлом. Сам Чародей, прибыв на Буян, жил здесь с одним лишь старцем-учителем. А после его смерти остался и вовсе один, занимая одну, самую, наверное, маленькую из бесчисленного сонма светлиц, гридниц, залов и опочивален древнего замка.

– Ну же, царевна! Чего ты как… фух… сонная муха? Говорю же, поспешить нам… над… надобно…

Чародей тем временем потянул ее с новой силою.

– Да куда?! Куда ты тянешь-то меня, скажи хоть? Да и остановись, пожалуй, передохни, а то воздух хватаешь, как рыба на песке!

Девушка, звонко рассмеявшись, чуть потянула Чародея на себя, предлагая сбавить шаг, но тот упрямо мотнул головой:

– Н-нет… фух… Нам… нам спешить надо! А т… не то… не… не… успеем…

Бросив на Марью мимолетный взгляд, он вымученно улыбнулся и вновь потянул ее наверх.

– Ну, как скажешь!

Юная царевна, в отличие от запыхавшегося, тяжело топающего по ступеням человека, ступала по лестнице легко и невесомо.

– Главное, без чувств не вались…

– Не свалюсь… – ворчливый тон из-за сбитого дыхания парню удался не слишком.

– Ну-ну…

– Ой, да ты, погляжу… не веришь?

– Верю-верю, – Марья и не пыталась скрыть насмешливый тон.

– Ну все… так, – он резко встал. – А хочешь, я тебя понесу?

– А не уронишь? – Марья ехидно вытянула личико. – Вниз-то кубарем седмицы три катиться! Давай-ка я тебя лучше понесу.

Она оценивающе оглядела парня, его ошарашенное лицо и добавила:

– Ну а что? С виду ты легкий. Сколь в тебе? Пудов пять, а то и четыре! Да не переживай!

Царевна шутливо пихнула Чародея в плечо:

– Мне не сложно вов…

Договорить юная царевна не успела. Он, рыкнув зло-хохочущее «Ну все! Допрыгалась!», оказался вдруг рядом, подхватил ее и закинул на плечо. Марья взвизгнула, расхохоталась, а Чародей принялся широкими шагами подниматься по лестнице, приговаривая на громких вдохах:

– Д-дальше н-на мне… фух… поедешь! Чтоб меньше хоро…хори… лась!

Хватило его, впрочем, ненадолго. И уже через несколько витков царевна участливо склонилась над своим «лестничным скакуном», который, отчаянно кашляя, согнулся в три погибели и, опершись на колени, тяжело дышал.

– Ну, ты как, родной? Ох, не стоило тебе меня носить. Говорила ведь…

Марья с жалостливым видом погладила его по спине.

Чародей с видимым трудом разогнулся, и лицо его исказилось от боли.

– Да ты чего… Сейчас мы это… ох… дальше поедем…

– Уверен?

– А то! Я себя вели… великолепно чувствую!

– Хм, знаешь, давай в другой раз? – Марья по-доброму рассмеялась. – Не то чтоб я в тебе сомневалась, жеребец ты мой ретивый, не подумай, но, кажется, все же отдохнуть кое-кому не помешало бы.

– Да уж, твоя правда, что есть, то есть. Не помешало бы, – Чародей, к тому времени уже присевший прямо на ступени, согласно покивал, а затем, бросив взгляд в стремительно светлеющее окно, сказал: – Ох, идем! Вот-вот опоздаем…

Плотно сцепив зубы, он одолел еще несколько десятков ступеней, но затем вновь сел и, кажется, подняться был уже не в силах.

– Сейчас… сейчас…

– Так, хватит! Устал так устал, чего страшного?

Не сомневаясь ни минки, Марья подхватила любимого на руки и легко преодолела остаток подъема.

– И чего мы вообще сюда так спешили?

Отпустив Чародея, она огляделась. Вокруг была совершенно пустая крохотная круглая зала с единственным огромным окном до пола и в половину стены.

– Сейчас увидишь! – Чародей улыбнулся. – Ага! Вот зачем мы здесь! Идем!

Вновь ухватив ее за руку, он подвел девушку к окну:

– Смотри!

Царевна вскинула взор, куда он указывал, и обомлела. Пред ней – всюду, куда ни глянь – простиралось бескрайнее, сверкающее смесью рассвета и звезд Моря-Окияна.

– Что за диво! Будто птицею вольной летишь!

Девушка восторженно улыбнулась, глядя, как от восходящего далеко на горизонте солнца прямо к подножию башни медленно разлилась река расплавленного золота.

– Только что ж я, моря не видела? Стоило ли так убиваться?

– Хах, думаешь, я тебя воду привел смотреть? – Чародей хохотнул и покачал головой. – Нет. Рассвет – то лишь для глаз услада. Да и то в сравнении с тобою вид тот меркнет.

Он поглядел на Марью влюбленным, сияющим взором, и та почувствовала, как у нее розовеют щеки.

– Ты дальше смотри, моя царевна! Там ведь не только Море-Окиян! Там – целый мир! Бескрайний! Удивительный! Представь, сколько ты всего не видела? Там, за морем, ведь столько земель, Марья! Городов! Людей!

Чародей широко повел рукой:

– И белокаменное Лукоморье, и сказочный Дивен-Град! Озера, леса! Весь мир триединый! И все это я обещаю когда-нибудь показать тебе! Только решайся!

Чародей, наклонившись, заглянул Марье в глаза:

– Решайся, царевна! Ведь мир – это не этот замок, не Буян! Мир – он вон там! Скажи только, согласна ль ты со мною вместе его познать, и он наш будет, вот увидишь!

– Согласна.

Марья ответила не раздумывая, и вот они уже слились с Чародеем в чувственном, полном пылкой юношеской любви поцелуе. Чистом, страстном и невинном.

На вершине башни они провели еще почти час. Болтая, милуясь и любуясь, как просыпается, точно готовясь к их визиту, мир. И лишь под самый конец, когда уже собрались спускаться, Чародей вдруг спросил:

– Марья, прости, но… зачем ты меня на руки подхватила? – он глянул на нее необычайно хмуро. – Считаешь, сам бы не дошел?

– Пф, что за глупости, – она беспечно отмахнулась. – Сам же сказал – опаздываем. Вот я и подсобила, а что?

– Да… ничего…

Он помог ей подняться и вдруг вновь молвил:

– Просто выходит по всему, что без толку я здесь годами пылью книжной дышу.

– Что за глупости?

Марья, еще не понимая до конца, к чему он клонит, чуть нахмурилась. Речами своими Чародей портил чудесный момент, и девушке это было не по нраву.

– Забыл никак, сколько всего знаешь, сколько умеешь? Как-никак, чародейское ремесло в руках твоих – не икра чухонья.

Она чмокнула Чародея в щеку и, думая, что разговор исчерпан, шагнула к выходу. Но тот лишь нахмурился пуще прежнего:

– Ремесло, – короткий вздох. – В том-то все и дело, что, коль честно, самому себе по правде сказать, сколь ни бейся, а по праву рождения я все одно – никто. Ничтожество.

– Да какое ж ты ничтожество? – Марья, начиная злиться за испорченный момент, наконец повернулась к нему. – Да что ж это нашло на тебя? Послушай, как по мне, так ты вполне хорош! Для смертного мужа…

– В том-то все и дело, что для смертного, – Чародей, заиграв желваками на скулах, покачал головой.

– Да что на тебя нашло, никак я в толк не возьму? – юная царевна начала сердиться на него по-настоящему. – Неужто из-за моей шутки невинной все? Ну хорошо, коль уж ты так оскорбиться удумал, то вот, на…

Она поклонилась:

– Прости великодушно! Доволен теперь?

– Да нет. Не в том дело ведь. Знаешь, давно у меня мысли такие были. Еще до нашей встречи, а уж теперь… – Чародей мрачно усмехнулся. – Да даже супротив тебя, Марья, вспомни! В нашу первую встречу. Я ведь поделать ничего не мог! Только языком чесать да надеяться, что ты меня не утопишь с перепугу. Так скажи, какой прок в моем искусстве? Коль я так обычным человеком навек и останусь?

– Да ну конечно! Тоже мне, нашелся обычный! – Марья, уже порядком осерчав на него и растеряв весь благодушный настрой, все же сумела взять себя в руки: – Никак шутишь ты? Давно ль ты люд простой видел? Судя по речам твоим, думается мне, что очень давно! Да и вообще, забыл ты, видно, с кем здесь сейчас миловался? Так глаза раскрой и взгляни на меня! Разве я, царевна морская, на обычного человека внимание бы обратила? Разве…

Она запнулась вдруг, робко отведя взгляд. Подобные признания, несмотря на месяцы, проведенные вместе, и все, что меж ними было, все еще давались ей с трудом:

– Разве… мил бы мне был так простой смертный?

– Да… – Чародей, взглянув на ее сдвинутые брови и пунцовые щеки, виновато улыбнулся. – Прости… прости меня, моя царевна. Что-то я раскис, что хлебный мякиш в молоке, да не к месту и не по делу. Эх, слабиной своей такой миг душевный испоганил!

Он удрученно покачал головой, и Марья улыбнулась:

– Это ничего.

Она нежно провела ладонью по щеке любимого:

– Знаешь, отец мой, Володыка истинный, говаривать любит, что каждый с тем живет, что по рожденью получил, и нечего над этим кручиниться. И не все у тебя так плохо, как думаешь. Взять вот меня хотя бы. Покажи мне второго такого, у кого своя царевна есть?

Подавшись вперед, она слилась с Чародеем в поцелуе, что разом смыл все печальные думы, обиды и грусть.

Дни нынешние

Царский дворец в Белокаменном Граде Лукоморья

– Эй, царевна, ты с нами?

Водяной, стоя подле Марьи в роскошных белокаменных палатах властителя Лукоморья, чуть пихнул ее плечом в плечо.

– А? – она рассеянно взглянула на него.

– Зовут нас, а ты замерла, точно столб соляной, – царь вод кивнул на замерших напротив глашатая, молодого, с лихими усами и в расписном буром кафтане, мужчину, да на почетный караул-охрану: стражников в светлых одеждах, вооруженных короткими клинками и бердышами[18]. Тех же самых, что двумя неполными дюжинами сопровождали гостей царя с той самой поры, стоило путникам переступить порог верхнего града.

– Задумалась, – смущенная собственной невнимательностью, царевна Марья недовольно скривилась и шагнула следом за глашатаем в тронную залу.

– Приветствуйте, гости дорогие! Царь Дадон – государь законный, властитель и охранитель Града Белокаменного и Лукоморья всего!

Глашатай с поклоном отпрыгнул в сторону, и Марье открылся вид на трон. Сперва царевне почудилось даже, что на нем и вовсе никого нет. Лишь ворох бесчисленных шуб и мехов, что грудой покоился на резном деревянном кресле. И лишь когда откуда-то из недр этой груды раздался сухой, скрежещущий, точно несмазанные дверные петли, голос, она поняла, что ошиблась.

– М-да… Нечасто таких гостей мне встречать доводилось на своем веку… А век у меня… хе-хе… ух и долгий выдался…

Царь Дадон, крохотный, изъеденный временем, сгорбленный старик, тяжело спихнул на пол шкуры и поднялся с трона, принявшись медленно спускаться по ступеням. Облаченный в длинную, в самый пол шубу, он всякий шаг опирался обеими руками на резной, украшенный каменьями и златом посох.

– Да… Пожил я немало…

Бесцеремонно тыкая в каждого пальцем, точно пересчитывая, он принялся перечислять гостей:

– Чародей. Хозяин топей с болотами и…

Старик поклонился:

– Сама наследная царевна морская, прекрасная Марья Моревна… И чего же ради вы такой пестрой братией в мой град пожаловали? Навряд ли дивом дивиться да питьем пьяниться… Хе-хе-хе…

Он захихикал все тем же старческим голосом, и от смеха его, неприятного, резкого, у Марьи по спине побежали мурашки отвращения. Заговорила она, однако, со всем привечанием да почтением:

– Я пришла к тебе, царь Дадон, просить встречи с котом, которого Баюном кличут. Что скажешь, сумеешь мне с ним такую встречу устроить?

– С Баюном?

Царь удивленно повел головой и, пройдя к окну мимо застывшего живым изваянием стражника, с неожиданной силой захлопнул его.

– Проклятая сырость. Что ни день, кости ломит да в ушах грохочет, – он стянул покрепче меховой воротник на шее. – А все от моря…

Царь вздохнул.

– А на что, тебе, царевна, мой кот, скажи на милость? – Дадон хитро зыркнул на Марью и тут же махнул рукой. – Впрочем, не отвечай. Коль такие гости явились, уважу. Тем паче, что к Баюну попасть немудрено, желающих только не видно. Хэ-хэ-хэ-хэ…

Он вновь рассмеялся:

– Потому как кто ж к чудовищу на обед сам ходит, верно? Но вы-то, ясно дело, не все и каждый. С вами погань эта шерстяная, не сомневаюсь, поговорит. Хоть бы и для начала.

– Вот и славно, царь, – Марья, порядком раздраженная разглагольствованиями старика, все ж терпеливо попросила: – Коль так все, то прошу уважь и в том меня, чтоб не томить ожиданием долгим. Уж больно мало у меня времени. Оттого желаю я поскорее с котом твоим увидеться. Скажи, где его держишь?

– Подскажу, чего не подсказать-то… – очередной смешок. – Да только, уж прости, не сразу. Потому как не могу я гостей таких важных да никак не привечать. Не по-людски это будет. А я в жизни привык человеком быть. Потому, коль уж я тебя уважаю, так и ты меня уважь, царевна, да прими заботу мою старческую. Во-первых, баньку посетите, пыль дорожную смахнуть – она уже истоплена, то времени много не займет. Да со мной хлеб хозяйский преломите, с икрою да чаркой соленки, что горло обжигает да сердце радует и мысли отпускает тяжкие. А кот, царевна, он не убежит. Уж поверь.

* * *

– Ха, а здесь весьма недурно! – Иван, оглядев бани, одобрительно покивал.

– Давайте покончим со всем поскорее. Нам еще ужин ужинать. Не хотелось бы к коту за полночь явиться.

Марья, уже избавившаяся от сапог и все еще хмурая от того, что пришлось уступить Дадону, принялась сноровисто расстегивать ремни брони. Делать это самой было не слишком удобно, что ничуть не добавляло настроению морской царевны приятностей.

– Да я ж разве против, – царевич вдруг оказался рядом и осторожно перехватил ее руки. – Позволь?

– Да, пожалуйста.

Мгновение подумав, Марья перекинула на одну сторону длинные волосы, обнажая вместе с плечевой застежкою и длинную лебединую шею.

– Да, ловкие у вас мастера, – Иван, возясь с ремнями, склонил голову, и она почувствовала на коже его горячее дыхание.

– Я вам не мешаю? – хозяин вод ухмыльнулся, но под его насмешливым взором, к немалому удивлению царевны, они с Иваном не только не отпрянули друг от друга, но даже и не вздрогнули.

– Не мешаешь, – царевич, продолжая возиться с ремнями, и не взглянул на Водяного. – Но коль скучно, так не жди, иди в баньку первым, чтоб потом никого не задерживать. А то, брат, смердит от тебя, как в портовом закоулке.

– Брешешь! Себя сперва вымой, выпь потная!

Царь вод нахмурился, но затем все ж подхватил двумя пальцами ткань дарованного Иваном плаща и осторожно понюхал:

– Хм. Да, схожу, пожалуй. Ну а чего вы хотели – в такое-то пекло да без водицы чистой сутками?

Махнув рукой, он ушел, и Марья с Иваном остались в светлом предбаннике одни.

– Рубаху кольчужью тоже помочь снять?

Покончив с броней, царевич вопросительно взглянул на повернувшуюся к нему лицом царевну.

– Ну попробуй, – Марья, сглотнув, ответила тихим, непривычно робким голосом и подняла покорно к сводчатому потолку руки.

– Ну попробую.

Уста Ивана тронула мягкая улыбка, когда он, чуть поведя ладонями по ее бедрам, хватился за крайние звенья и потянул кольчугу вверх, освобождая плечи царевны от немалого груза.

– Ой… – в самом конце Марья, не удержав равновесие, чуть покачнулась, ткнувшись упругой грудью в грудь царевича. И тут же смущенно сдула расплескавшиеся по челу волосы. – Прости.

– Да… ничего, – теперь и сам Иван говорил хрипло, будто через силу.

– Порты тоже?

– Пожалуй.

Царевна чуть прикусила губу, когда он, опустившись на колено, потянул с ее округлых бедер тугие, крепкой акульей кожи штаны. Сперва с одной ноги, затем со второй.

– Обычную рубаху… – чуть задержавшись у пола, он наконец поднялся и тяжело сглотнул. – Тоже помочь?

– Ее-то? – Марья, опустила взор вниз.

Туда же, где блуждали неотрывно глаза Ивана.

– Обойдешься. Пойду я.

Хмыкнув, она отвернулась и, оставшаяся теперь в одной лишь широкой, быстро влажнеющей от пара длиннополой рубахе, направилась ко второй помывочной.

– Марья, что ж ты… гхм… совсем одна будешь париться? И… спинку не потереть даже? – смущенный, как и сама царевна, он постарался напоследок укрыться за шуткою.

– Знаешь… – Марья сделала вид, что задумалась. – В другой раз, может. А сегодня…

Она, отворив дверь, тут же оказалась средь густых клубов молочно-белого, вырвавшегося из помывочной пара и выскользнула через широкий ворот рубахи, оставшись совершенно нагой.

– Коль одному скучно, иди вон, Водяного попарь…

Одарив напоследок царевича многообещающей улыбкою и по его глазам не сомневаясь, что уж он-то средь пара успел углядеть все, что нужно, она шагнула в парилку.

Во дни возвышения Советника

Спустя несколько нелегких часов после разговора Марьи с Володыкой

в разграбленной чужаком старой оружейной

– Знала я, что ты придешь… – не отворачиваясь от окна в собственной опочивальне, Марья поприветствовала сестру.

– Так ведь и сама не спишь… – Варвара хоть, судя по голосу, и улыбалась, но все ж была встревожена.

– Как уж тут уснуть, – Марья порывисто повернулась к сестре. – Когда такие дела творятся…

Она встала и прошлась по комнате.

– Да уж, есть о чем подумать, – Варвара удрученно вздохнула.

– Ах, Варя, дивлюсь я твоему спокойствию! – остановившись резко, Марья заглянула в глаза сестре. – Неужто не понимаешь, что приключилось?

– Понимаю, конечно, сама ведь мне все недалече как час назад рассказала, – Варвара нахмурилась. – Оружие страшное у нас украли!

– Да в том ли дело! – Марья покачала головой, и сестра наконец поняла:

– Погоди! Неужто ты и впрямь считаешь, что кто-то из сестер мог отца предать?

– Не я, Володыка, – Марья ровно вздохнула. – А ему, сама знаешь, все ведомо.

Она подошла к малахитовому столику и, взяв гребень, принялась расчесывать волосы, глядя на себя в серебряное ростовое зеркало.

– Ты не помнишь уж, малая совсем была. Да только не все сестры участи, что отец им уготовил, рады были. Не все удела смертного желали. Та же Чернава, как узнала, сперва совсем не обрадовалась.

– Ах! – Варвара испуганно прикрыла рот ладошкой. – Да нешто можно так? Воле Володыки противиться?

– Противиться, может, и нельзя, – Марья отложила гребешок. – А вот отомстить за участь свою… Такое, как по мне, вполне быть может! Хоть то и глупость непомерная.

– Что ты говоришь такое, Марья! О сестрах ведь наших! – Варвара вдруг осеклась и осторожно спросила: – Марья… И… что ты делать собираешься?

– Исполню волю Володыки. Во что бы мне то ни стало.

Наследная царевна жестко взглянула на сестру.

Дни нынешние

Лукоморье

– Так вон он какой…

Тем же, уже совсем поздним вечером Иван, остановив коня по правую руку от Марьи, покрепче сжал поводья. Впереди, недалече чем в двадцати шагах, на излучине берега прямо из воды рос старый необъятного хвата кряжистый дуб. Могучие корни его омывали волны казавшегося кроваво-красным в закатных лучах увядающего солнца моря, а израненную, подранную кору опоясывала в несколько слоев тонкая, подернутая окислом и ржавчиной граненая цепь. Местами столь глубоко она въелась в мягкую плоть древа, что из него, будто кровь, сочился и стекал к липкой уже земле сок.

Царевне с первого взгляда стало яснее ясного: места сего, до коего добирались они от дворца Дадона почти час, коснулась Навь.

– Видите его? – голос Ивана с лихвой выдавал его волнение.

– Пока я вижу только следы его трапезы…

Ясный Сокол с отвращением кивнул на людские останки, обломанными зубами торчащие из мокрого песка.

– Вижу.

Вся собравшись, царевна вместе со столь же зорким Водяным наблюдала, как среди ветвей зашевелилась громадная уродливая тень.

Глава шестая

О челне, сестрах да Дивен-Граде

Тень, появившись меж изъеденной хворью скудной листвы да сухих веток, плавно стекала вниз. Все отчетливее вычерчиваясь средь кроны, постепенно она обретала формы и чресла. Вот стало видно худощавое, гибкое, точно змея, тулово. Длинные, мощные лапы, что ловко цеплялись за ветви. Изломанный на конце могучий хвост, пушистый, словно воротник Дадоновой шубы. И просвечивающая багрянцем заката дыра, что зияла на месте глаза.

– И это они котом зовут? Да это ж чудище настоящее!

Царевич невольно опустил руку на колчан, и тут в головах путников раздался вкрадчивый, мелодичный голос:

– Кто и з-зачем явился сюда?

Баюн – а то был, вне всяких сомнений, именно он – говорил с нарочитой леностью, растягивая с придыханием слова.

– Говорите… ну-у же…

И, прежде чем Марья успела что-либо молвить в ответ, сам же пояснил себе:

– Ах да-а… в-вижу… чу-у-ю… знаю… Марья Моревна… Наследная царевна государства подводного, дочь Володыки Истинного. И что ж-же ты хочешь от меня, дева Моря-Окияна?

Баюн, по-прежнему скрываясь средь кроны дуба в виде устрашающей тени, не спешил являться пред очи своих гостей, и Марье приходилось прилагать немало усилий, чтобы не терять ее из виду и при том стараться отыскать самого обладателя вкрадчивого голоса.

– Помощи.

– Помощи? – насмешка на один короткий миг переплелась в голосе кота с явным удивлением, а затем тут же сменилась равнодушным раздражением. – Так иди прочь, ибо никому я не помогаю… – Баюн замолчал, точно для него разговор их был закончен, но затем вдруг быстро добавил: – А вот совет дать могу.

– Помощь, совет, называй, как нравится, – хозяин вод, теряя терпение, закатил глаза. – И спускайся уже, серьезный разговор глаз требует.

– Как нравится… что ж… – глас кота, который царь вод, казалось, и не услышал, сделался задумчивым. – Хорошо. Да вот только совет мой заслужить надобно. А можно… – кот вновь замолчал надолго, скользя меж ветвей, роняя вниз сухие листья и скрежеща о кору острой цепью. – И силою взять… Как ты предпочитаешь, Марья, дочь Володыки?

Баюн, грациозно спрыгнув на нижнюю ветвь дуба, что тяжело качнулась под его немалым весом, наконец показался во всей красе, ничуть не похожий на собственную тень, что была, как теперь уже Марья точно поняла, не чем иным, как мороком. Сам же он выглядел, в отличие от нее, ничуть не опасно, а скорее одновременно жалко и, быть может, слегка лишь отталкивающе.

Телом Баюн напоминал обычного кота, хоть и довольно крупного. С грязной, всклокоченной серой шерстью, что тут и там была вымазана темно-бурыми пятнами запекшейся крови да блестела белыми полосами лысых старых шрамов, и с острыми серпами стальных когтей.

Граненая, местами проржавленная, а местами покрытая солью, дубовым соком и патиной, цепь туго перетягивала его шею и кое-где протерла шкуру под собой до дыр с алеющим в них лоснящимся маслом волокнистым мясом. А единственное оставшееся и надорванное ухо, обломанный стальной клык и слепой, затянутый бельмом глаз на исполосованной нитями былых ран мордой довершали невеселый образ Баюна.

– Хах, экий красавец, а! – Водяной, ничуть не смущаясь, многозначительно присвистнул, а затем, наклонившись к Марье, тихо добавил: – Какой-то он больно хлипкий на вид. Кажется, такого и ногой придавить можно. Быть может, мы… ну… и попробуем, чтоб на разговор шибче пошел?

– Хлипкий. Однако ж все боятся.

Марья ответила столь же тихо, решив, дабы не пороть горячку, сперва все же поговорить с котом, а затем громко молвила, обращаясь уже к Баюну:

– Ну, чего за совет свой хочешь?

Ответ его, однако, радости царевне ничуть не добавил. Конечно, она не надеялась даже, что кот ограничится какой-нибудь малостью, в виде куска сочного мяса и доброй ласки за единственным оставшимся ухом, но и такого точно не ждала.

– Свободы…

* * *

Спустя пару дней после разговора с котом путники с первыми лучами солнца направились в Лукоморский порт. Там, несмотря на ранее, еще даже не расцвеченное солнцем утро, кипела жизнь. Самый разномастный люд спешил спозаранку решить свои дела, покуда остальные не подсуетились раньше.

Тут были и купцы, спешащие поскорее да повыгоднее обменять или отправить товары, и моряки, возвращающиеся на корабли после ночных гуляний, и праздно шатающиеся зеваки, и представители иного, куда более лихого люду. Не обходилось и без загорелых, высохших от тяжкой работы двужильных портовых грузчиков, бурлаков и, конечно, редких, зачастую зевающих во весь рот, пришлых гостей града из числа тех, что намеревались уплыть на одной из красавиц-ладей, лениво покачивающихся на волнах у причала.

– И помните, кормчему о том, кто вы, – ни слова.

Иван-царевич, то и дело оглядываясь, вел спутников вдоль воды в поисках нужного челна.

– Да уж запомним как-нибудь… – Водяной в который раз одернул так и норовивший сползти с плеч плащ и зло сплюнул на причал. – За две-то дюжины раз…

Сокол, глядя на это, лишь неодобрительно покачал головой, но смолчал. Настроение у него, как и у остальных путников, было хуже некуда. Потому как просьба Баюна, в обмен на исполнение которой кот обещал раскрыть способ перейти Калинов мост, сулил им всем очередную задержку и немалый крюк, длиной в сотни, если не тысячи верст.

– Все одно не пойму я… – Марья хмуро взглянула на Ивана. – Дадон ведь самолично дал нам грамоту с печатью своей царской. Так разве ж по ней не должны хоть корюшку со всеми почестями привечать? С каких это пор слово царское уже не закон?

Наследную царевну, помимо Баюна с его непомерными запросами на свободу, помимо Дадона, на ту же свободу с запросами куда большими, помимо собственной неуверенности в том, что на удила тем двоим себя поймать дозволив, да на требования их согласившись, не ошиблась она жестоко, раздражало теперь еще и то, что ей, словно лягушке какой средь болот, предстояло ближайшие седмицы таиться и скрывать свою суть от чужих глаз. Марья нет-нет да задумывалась о том, что, возможно, стоило ей выбить совет из треклятого кота силой, как того настойчиво предлагал сделать Водяной. Пусть царь вод и допускал, что во время драки имелся немалый риск ненароком Баюна зашибить. Однако ж намедни Марья от предложения Хозяина Камнетопи отказалась. И дело было даже не в Иване, что не горел желанием биться с чудищем и считал, что куда лучше договориться. Да не в Соколе, который опасался, что взятый силой совет может быть губителен. Просто что-то в том здорово потрепанном жизнью коте остановило ее от поспешного решения. И теперь царевна усиленно гнала от себя мысли о том, что этим «чем-то» была боязнь возможную драку проиграть.

Вот так вот и вышло, что, переждав ночь после разговора, путники все вчетвером отправились обратно во дворец к Дадону. Где тот, радостно потирая морщинистые, с узловатыми костлявыми пальцами ладони, поведал, что цена свободы ученого кота – перо Жар-птицы. Той самой, что живет в садах царицы Несмеяны – владычицы далекого жаркого Дивен-Града. Царь давал гостям сколь угодно времени на раздумья, но, не воспользовавшись его щедрым предложением, Марья сразу согласилась отправиться в путь. После чего не скрывающий радости Дадон вверил царевичу подорожную грамоту с указанием имени кормчего да и отправил гостей со своим царским благословением. Которые, впрочем, как теперь выяснялось, никакой панацеей в Лукоморье не были.

– Ну… – Иван взъерошил волосы на затылке и невесело усмехнулся. – Закон-то оно, конечно, так. Закон. Да вот только, видишь ли, Марья, в Лукоморье много чего на кормчих держится. Основа они и их челны и для казны царской, и для силы воинской, и для могущества общего. И, какова бы ни была царская воля, да все ж напрямую супротив них он идти не может. Слишком велик риск. Тем паче, что много у кого из местных на твоего батюшку зуб. Кто с Володыкой морским о проходе безопасном договориться не сумел, кого он штормом потрепал, а у кого и вовсе родных сгубил. И даже если сами кормчие, это в чем я сомневаюсь сильно, на грамоту Дадона еще хоть с какой-то оглядкой дела делать будут, то за каждого хмельного матроса никто отвечать не может. Мало ль что тому в голову взбредет!

– А при чем здесь Володыка? – Марья недоуменно вскинула брови. – Скорбь тех, кто товарищей в море оставил, мне хотя бы понятна в мере малой. Обида дурная в них говорит. А вот остальные уж могли бы поумолкнуть со своими пересудами. Окиян-Море на то и стихия, что на воде всякое случиться может – и тишь, и шторм. А коль люди принять того не могут, то пусть к нам и не суются.

Царевна угрюмо глянула на первого попавшегося прохожего, словно тот собирался с ней поспорить.

– Так ведь Володыка – стихия и есть, не зря ж они с ним договариваются, а не с каракатицами да китами, – Водяной, напротив, изрядно их спором развеселенный, хохотнул и в который раз уже вновь поправил сползающий плащ.

– Ай, да что б тебя, морошка болотная! Кстати, царевич, ладно Марья, дочь морей. А вот я-то отчего скрываться должен? Объясни толком, будь добр? В топях моих и ладей-то отродясь не было!

– Ох! Ну, хоть ты им объясни, Сокол, – Иван, за утро порядком устав от недовольства спутников, с тоскливой мольбой взглянул на товарища, и тот, сжалившись, пояснил:

– Боюсь, в случае чего народ местный до того, чтоб разъяснения наши слушать, не дойдет. Обиды людские вообще далеко не всегда здравым рассуждениям поддаются, а уж тут, супротив, простите великодушно, нелюди. Никто, коль заварушка какая начнется, разбираться не станет, с болот ты, озер аль сам Володыка.

– Ну коль кто выслушать не пожелает, я ведь и по-другому могу объяснить, не утружусь, – Водяной скривился. – И вообще, кабы так сталось, вот было б славно! Хоть куда-то настроение поганое бы спустил…

– Понять тебя я могу, – Сокол участливо кивнул. – Вот только кому от того в конечном итоге хуже будет? Кормчие лишь озлобятся больше. У них тут братство. Хоть промеж собой грызутся как хорьки в клети, да супротив общего врага общей стеной встанут, и не сомневайся. Смести тебя, конечно, не сметут, не сомневаюсь. Но отправимся мы в Дивен-Град вплавь.

– Пришли, – Иван кивнул на покачивающую пузатым боком ладью под цветастыми, солнечными с белыми и красными полосами парусами, а после, заприметив кормчего, шепнул:

– Я с ним сам потолкую, а вы помалкивайте.

– М-да, навроде как настоящая… – загорелый крепкий мужик, с блестящей на солнце лысиной и выгоревшей соломенной бородой, угрюмо оглядел их. – В Дивен-Град, значит.

– Туда, Глеб Казимирович, туда, – Иван дурашливо покивал.

– А сами-то чьих будете?

Кормчий с прищуром оглядел путников, на что царевич обезоруживающе улыбнулся:

– Так ведь из Царства-Государства мы. Я вот – Иван. Царевич тамошний. Это Марья – невестушка моя драгоценная, брат названый Сокол Ясный, чародейских дел мастер, да, – он хохотнул, – Дубиня, служка наш.

– Да… Далече… – кормчий покивал, заметив испепеляющий взгляд, кой бросил в спину Ивана Водяной. – А на юга чего?

– Так ведь страсть как на Дивен-Град поглядеть охота! Там, говорят, чудес – видимо-невидимо!

– Чудес? За чудесами – это вам в Заморское царство надобно. К царю Гвидону. Вот там – диво так диво! Одна белка чего стоит! М-да…

Поняв, что сделался чересчур словоохотливым, кормчий вновь посуровел.

– Но раз в грамоте Дивен-Град написано, туда и поплывете.

Он посторонился, пропуская своих гостей на помост, и Марья, ступив на него следом за остальными, не к месту вспомнила встречу, что случилась у нее невесть сколь времени назад.

Во дни возвышения Советника

Когда царевна наследная после кражи дерзкой волю володыческую исполняла,

виновников разыскивая

Толкнув тяжелые дубовые двери, царевна вошла в просторную залу. Некогда наполненная уютом и светом, теперь она смердела стылой мглой и сыростью, а единственным огоньком, лучиком былого тепла, оставалась одинокая, горящая тусклым, бьющимся от сквозняка огоньком сальная свеча. Ее едва хватало на то, чтобы осветить лицо Чернавы.

Облаченная в темные траурные одежды, с глухо покрытыми волосами, она замерла на троне недвижимой статуей. И лишь мерно вздымающаяся грудь да блестящие от огня свечи глаза говорили о том, что старшая сестра Марьи еще жива.

Подойдя к ней почти вплотную, наследная царевна вгляделась в до боли знакомое лицо. Чернава за те долгие годы, что они не виделись, сильно изменилась. И теперь Марья с содроганием глядела на паутинку морщин, вуалью укрывших лик некогда вечно молодой и прекрасный морской девы. Фарфоровая, без единого изъяна кожа ее иссохла, потеряла былой лоск и цвет. Чернава постарела.

«О, Море-Окиян, что же с тобой сталось, сестра моя…»

Видеть, как время касается ту, что не должна быть ему подвластной по праву рождения, было страшно. Отвратительно. Жутко. Одна мысль о подобном пугала наследную царевну, и на краткий, незримый миг она подумала, что понимает тех сестер, что противились смертному уделу. Ведь она почти видела, осязала сейчас их ужас перед неизведанным. Перед конечным.

– Здравствуй, Марья.

Вопреки всем переменам, голос старшей сестры, хоть и подернутый дождливой пеленой незатихшей скорби, остался прежним. Звенел властью, силою не смолкшего еще шторма и грозовой бури, отголосками плещущейся еще в жилах силой родной стихии. Мерным шумом Моря-Окияна. Их родного истинного дома.

– Здравствуй.

Марья ответила спокойно. Сестру видеть она была рада и ссору чинить, как бы то ни было, вовсе не желала.

– Что привело тебя?

– Воля Володыки, – царевна ответила буднично, а затем жестко взглянула на Чернаву и отчеканила: – Что ж, как то всегда и бывает.

Та мерно кивнула.

– Скажи, Чернава, слышала ли ты о мече, что Кладенцом кличут?

– Единственный меч… Слышала. Давно когда-то.

Вновь кивок. Спокойный, медленный. Глядя на который Марья замерла, осознав, что ответ на следующий ее вопрос, возможно, разрешит их с Чернавой судьбы.

– Хорошо. Меч, что Кладенцом именуют, вчера ночью был похищен из старой оружейной Хрустального дворца. Скажи, слышала ль ты о таком?

– Я? Нет, с чего бы? – Чернава равнодушно пожала плечами. Казалось, беда в давно оставленном доме ее нисколько не тронула. И это Марью задело. А сестра ее меж тем, словно бы и не желая знать ответ, спросила: – И кем же, позволь узнать?

– Уверена ль, что не знаешь? – Марья вместо ответа нахмурилась. – Прости, но сказать я должна, чтоб ты со мною откровенной была. Потому как последствия слов неверных аль того, что ты скрыть чего удумала, будут… удручающими. Я лично всем сердцем желаю тебе поверить, но меж тем и помню, как ты восприняла веление отца выйти замуж за земного царевича.

– Удручающими? – Чернава усмехнулась и тут же грозно молвила: – Не забывайся, младшая сестра!

– Младшая ли? – Марья опасливо прищурилась.

– Да, теперь чую… наследная царевна? Что ж, прими мои поздравления, Марья. Отец давно тебя ждал. Сколь его помню… да вот только здесь не Окиян-Море, а земля. Мое царство, где муж мой покойный правил. А ныне я властвую, и будут властвовать мои дети. Чего тебе… – Чернава жестко усмехнулась, – наследница трона придонного, вовек не видать.

Она вдруг откинулась назад, обессиленная, тяжело дышащая. И Марья вдруг поняла, что ей, раздавленной горем своей утери, было совсем не до их проблем.

– Ты, Марья, совсем малая была. И запомнила оттого все не так, как то на самом деле было, – Чернава заговорила тихо и устало. – Да, и впрямь, едва отца услышав, я разбушевалась, да только стоило мне с Игорем моим Лучезаровичем увидаться, как любовь меж нами со взгляда первого вспыхнула такая, что сам Окиян, казалось, иссушить может. Да, не гляди волком, Марья.

Чернава грустно, но по-доброму усмехнулась.

– Того ты тогда не заметила, да и нынче для тебя слова мои жутко звучат, да только оттого все, что ты сама чувства такого необъятного, что небо, и земля разом, никогда не знала.

Марья знала. А потому заместо обвинения молвила:

– Просто не я разделила с тобою твою скорбь, сестра. Не представляю, каково это – мужа потерять. И представлять не хочу даже. Впрочем, зато я ясно знаю, как с сестрою расставаться.

Наследная царевна тепло улыбнулась:

– И раз это точно медузий ожог сердце режет, так то тогда, что ты чувствуешь, должно быть самой смерти подобно.

– Ах, Марья, то во сто крат смерти хуже. И до того это больно, что думаю я порой – лучше б мне вовек его не встречать аль не влюбляться, как иные из сестер наших. Но затем, знаешь, вспоминаю все былое. Детей наших вижу. И что-то во мне оживает. То, что с ним будто умерло. И лишь одно меня страшит…

Она взглянула на свечу вдруг заблестевшими очами.

– Сколько еще мне на моем веку родных с близкими пережить суждено? Покуда сила Моря-Окияна, что жизнь во мне держит, не схлынет отливом в ночь лунную.

Марья, не найдя что ответить на это, лишь потрясенно потупила взгляд. То, что она видела пред собою, совсем не похоже было на то, что ей сказывал в Хрустальном дворце про смертный удел Володыка. Для Чернавы земная жизнь медленно, но верно оборачивалась страшною пыткой. Жуткой и неотвратимой. Когда сладкий мед как-то незаметно сменяет навек черный горький деготь.

– Ну да ничего, – Чернава вдруг улыбнулась. – Прости, что мыслями смурными тебя расстроила, Марья. Что до меча единственного, сожалею, но никогда я не ведала, где Володыка его прячет. И не видела даже ни разу. Лишь слушала отцовские байки вечерами, что он когда-то сказывать нам любил, поучения в качестве. И о том, в числе прочего, как он тот клинок добывал. Вот и все.

Чернава подняла на Марью усталый взор.

– Так что, что б ты ни думала, не могла я помочь никому его выкрасть. Ты ведь об этом спросить пришла? Верно?

– Верно. Об этом.

Марья стойко выдержала взгляд старшей сестры, и та мерно кивнула, подтверждая свою и ее правоту.

– Ну, вот ты все и знаешь, что мне самой ведомо. Верить иль нет – дело уж твое. А лишь добавить могу, что жаль мне истово, что не смогла помочь тебе, наследная царевна. Ибо тебя сызмальства помню. Да и долг в том каждой из нас, в крови он нашей и сердце – Окияну-Морю помогать. А теперь ступай, прошу. Одна я хочу побыть. Наедине со скорбью по своему мужу.

– Что ж… Прощай, Чернава, – Марья, медленно повернувшись, пошла прочь, но остановилась, услышав тихое и задумчивое:

– Марья. Ищи Моряну – она тебе нужна, думаю.

Дни нынешние

На пути в Дивен-Град

Ладья с наполненным ветром пузатым парусом невесомо скользила по волнам. Лишь изредка ее изогнутый нос вспарывал особенно крупные водяные буруны, поднимая в воздух мельчайшую, сверкающую на солнце мириадами крошечных вспышек взвесь. Прохладным, нежным бархатом оседала она на щеках и лбу Марьи, стоявшей на самом носу ладьи, и в такие моменты наследная царевна искренне улыбалась, чувствуя себя как никогда близкой к родному дому. Здесь, наедине с водою, она и предпочитала проводить большую часть пути. Лишь изредка отвлекаясь на беседы с царевичем и Соколом.

Вновь чувствовать на своей коже дыхание Моря-Окияна было непередаваемо. Все время, пока была царевна на суше, она и не подозревала даже, насколько соскучилась по его ласкам. Как не хватало ей этого могучего, мерного биения волн и успокаивающего, гулкого шепота Окияна. Такого родного и навевающего прекрасные видения прошлого…

Давным-давно

Когда была Марья еще совсем юной девушкой

и впервые собралась с любимым Чародеем мир повидать

– Да не стану я на него залазить! Чем тебя лодка-то не устраивает?

Чародей, стоя по пояс в воде неподалеку от брега Буяна, опасливо смотрел на пританцовывающего на месте морского конька.

– Тем, что она очень медленная! Состаришься, пока доплывем! Залезай уж, давай, не упрямься толстолобиком! Или боишься? – юная царевна насмешливо вздернула бровь.

– Я?

– Ну не я же! Давай, давай! – теряя терпение, она чуть подтолкнула парня в спину. – Тебе вообще стыдно должно быть. Как меня на подвиги подбивать, так ты, значит, мастер!

Она низким голосом принялась передразнивать слова Чародея:

– «Марья, посмотрим мир, решайся!»

И тут же продолжила уже обычно:

– А сам чего? В муренью норку решил залечь? Обидно, – царевна надула губки. – Я-то на твои уговоры поддалась! Решилась мир посмотреть! А ведь, между прочим, девица малая!

– Ни в какую норку я не полез. Что за глупости? – Чародей возмущенно покривился. – Просто… А ну как[19] соскользну? Там же места-то на одного только. Да и вон он как хвостищем бьет! А тебя в воде, случись чего, разве докричишься?

– Шагай, – Марья с каменным лицом встретила очередную отговорку и прямо-таки потащила Чародея к коньку.

– Постой! Эй! А дышать-то я как под водой буду? – тот предпринял последнюю попытку спасения.

– Не переживай! Покуда со мной – не утонешь. Я пред стихией уж за тебя словечко замолвлю.

Марья подалась вперед и чмокнула любимого в щеку, и тот наконец сдался:

– Ох, ну хорошо! Чего ради тебя ни сделаешь, моя царевна. Ну-ка, дружок, плавай поровнее, что ли?

В несколько гребков оказавшись подле покатого, искрящегося вороненым перламутром бока конька, он неловко взобрался на спину и едва не свалился с другой стороны, вызвав у Марьи приступ веселого, совсем не обидного и звонкого, точно молодой весенний ручеек, смеха.

– Ну держись!

Вскочив на спину конька позади Чародея, он ударила могучего зверя пятками, и тот в туче брызг рванул вперед, унося двух седоков в большой мир. Навстречу беззаботным приключениям и любви.

Дни нынешние

На пути в Дивен-Град

– Любуешься видами?

Водяной, большую часть пути предпочитавший проводить в гордом одиночестве, вдруг подошел и встал рядом, скрестив руки на груди.

– Любуюсь, – Марья коротко улыбнулась Окияну, покосившись на хозяина вод.

– А как по мне, так слишком… водно. И людно.

Он бросил недобрый взгляд на моряков, и царевна покачала головой:

– Ты бы поумерил свою гордыню, Водяной. Сам ведь говорил, мы в одном болоте. А что воды касается… так мы ж в Окияне!

Марья усмехнулась, а Водяной, напротив, нахмурился пуще прежнего. Настроение его, с тех пор как ладья вышла в открытое море, ухудшалось с каждым днем, вскоре сделав из царя вод столь невыносимого ворчуна и склочника, что его старались избегать не только моряки, но и сама Марья.

– Так то временно. Долго нам еще плыть? Болтаемся в море уж вторую седмицу кряду.

– У кормчего не мог спросить? – царевна вздохнула, но все же ответила: – Да уж, почитай, к утру должны в порту Дивен-Града быть. А отчего тебя это так заботит?

– Не нравится мне здесь, – хозяин топей в который раз угрюмо огляделся, точно ища, на ком бы выместить свою злость, и видавшие всякое, не самого робкого десятка мужики спешно тупили взгляды, дабы только не попасть под горячую руку странного, здоровенного детины-служки.

– Ничего, потерпишь! – Марья ухмыльнулась. – Я ведь на твоих болотах сидела! Вот и ты перетолчешься. Тебя, напоминаю, за собой силою никто не тянул. Своей здесь волей.

– Своей, – Водяной ухмыльнулся, странно глянув на нее.

– Ну вот, – Марья пожала плечами равнодушно, как бы говоря: «Тогда и не ной».

Он кивнул и пошел прочь. А она, вновь оставшись наедине с собой и Окияном-Морем, вдруг почувствовала смутную тревогу. Однако причиной внезапного беспокойства будто был вовсе не царь вод. От него, даром что в пути они провели не одну седмицу, Марья как раз вполне ожидала подвоха. Нет, было что-то еще. Но что именно, понять она никак не могла. Беспокоясь все пуще, царевна потянулась в своих чувствах к родной стихии, надеясь попросить совета у Окияна, но ей не дал этого сделать Иван.

– Не помешаю?

– Нет, что ты.

Марья улыбнулась, испытывая на самом деле весьма противоречивые чувства. С одной стороны, она была рада царевичу, все больше свыкаясь с той мыслью, что меж ними что-то происходит. Что-то странное, непонятное, почти ею забытое. Наследную морскую царевну тянуло к земному царевичу, и отрицать это она не могла уже при всем желании. Но, с другой стороны, именно теперь, в этот миг, все думы ее были заняты совершенно другим, и вереница желающих поболтать заметно раздражала Марью, и она надеялась, что хотя бы Ясный Сокол не найдет повода перекинуться с ней парой-тройкой слов.

– По дому скучаешь? – Иван поглядел на искрящиеся солнечным светом волны.

– Скучаю, – царевне друг захотелось быть с ним откровенной. – А ты нет?

– Знаешь… – он задумался. – По домам да земле… нет, наверное. Я по людям скорей скучаю. По живым да усопшим.

Иван чуть помолчал.

– Знаешь, я ведь так и не поблагодарил тебя, морская царевна Марья Моревна! Ведь, кабы не ты, вовек бы Водяной не стал по витязям моим тризну править. Так что прими мой поклон. Спасибо тебе! От души и от сердца!

– Не стоит, царевич, сами они это заслужили. Тем, какие были и как сражались.

Марья покачала головой, невольно вспомнив слова царя вод, сказанные им ей там, в тихой, поросшей пушицей заводи, – о том, кто виноват в смертях ратников, и ей стало не по себе. Царевич же воспринял ее молчание по-своему.

– Все в порядке, Марья? – он как-то легко, будто так и нужно было, накрыл ее ладонь своей.

– Не знаю, – царевна осталась откровенной и теперь. Удивительно, но Иван отчего-то вызывал у нее странное доверие. Ему не хотелось лгать, с ним не было нужды лукавить. А еще, будто бы он даже не требовал от нее быть сильной или слабой, и Марья могла попросту вести себя так, как чувствовала в каждый отдельный миг.

– Чувство у меня странное, будто произойти что-то должно, – она чуть прикусила нижнюю губу. – А что, не пойму никак. Вот и стою здесь, пытаюсь в себе разобраться.

– Это м… как-то с ним связано?

Иван глянул в сторону кормы, где под натянутой в виде палатки парусиной скрылся Водяной.

– Чего ему надобно было?

– Не знаю, – Марья пожала плечами. – Заскучал, наверное.

– Хм, не понимаю вообще, для чего мы его взяли?

– Потому что он может помочь. Пусть и нехотя. Водяной – могуч да силен, царевич. И, как я уже однажды тебе сказала, лучше его в даже бледном подобии дружбы держать, чем врагом открытым.

– Ох, надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Марья.

Иван хмуро покачал головой, явно показывая свое несогласие, и еще некоторое время они простояли молча, глядя, как сопровождают их челн веселые дельфины. И все это время рука царевича покоилась поверх ладони Марьи, и оба будто бы не замечали этого, делая вид, что все идет ровно так, как нужно, а царевна, страшась спугнуть этот молчаливый уговор, даже позабыла о своих давешних дурных предчувствиях.

Вернулась ее тревога с новой силою уже поздним вечером, разбудив при том мирно дремавшую под парусиной царевну и заставив ее распахнуть очи с единственным словом на устах:

– Беда…

Стоило Марья проснуться, как с палубы донеслось громогласное:

– Гро-за-а! На горизонте гроза!

Царевна вскочила, выглянула из-под парусины наружу и обомлела. Черная, как ночь, стена переливающегося фиолетовыми огнями шторма закрыла собой, казалось, весь горизонт. Она шла к челну под углом, с запада, и моряки, судя по всему, надеялись избежать с нею встречи.

– А ну все на весла, щучьи дети! – кормчий, перекрывая общий гвалт, зычным голос принялся отдавать команды. – Недалече как парус придется сворачивать! А ну взялись! И-и-и-и р-р-раз! И-и-и-и р-р-раз! И-и-и-и р-р-раз!

Под его стройный ритм весла ударили о воду, и ладья, будто подпрыгнув, пуще прежнего понеслась по волнам. Марье же, прильнувшей к борту, хватило одного взгляда на далекие грозовые тучи, чтобы понять – они не успеют. Моряки меж тем, не жалея спин, налегали на весла, еще не ведая о том, что все их усилия тщетны. На душе морской царевны, перекликаясь с волнующимся вдалеке морем, поднималась буря.

– Иван, найди линь покрепче, обвяжи себя да Сокола и меня держитесь!

Бросившись к царевичу, Марья горячо зашептала ему на ухо указания.

– Марья!

Он удержал ее за руку, желая что-то спросить, но, едва лишь только глянув в глаза царевне, тут же спешно кивнул, сразу уяснив – дела плохи. А вскоре их нагнала гроза.

– Держись, братцы! – кормчий, вцепившись мертвой хваткой в рулевой шест, едва успел закричать, когда в борт с силою разъяренного кита ударил первый из многих громадный водяной вал. Под его напором ладья, жалобно заскрежетав, дрогнула, застонала, точно раненый зверь. Вверх взлетели брызги ледяной воды, стремясь, казалось, достать до самих черных туч, что нависли над головой.

– А-а-ах! Пропасть!

Один из сбитых с ног моряков с грязной руганью поднялся, а следом его окатила вторая волна, забрав с собою в бушующие воды Моря-Окияна. Крик тонущего заглушил яростный рев ветра. Кормчий грозно взревел, в сердцах хватив кулаком о борт.

– Кому говорил, привяжитесь, лягушкины вы потроха!

А следом ладью заметало по рваной, беснующейся водяной круговерти, точно детскую лодочку, и люди на палубе болтались, привязанные к бортам линями, точно тряпичные куклы.

– Эта посудина вообще такое выдержит?

Иван, силясь перекричать вой шквального ветра, уцепился Марье за плечо. Царевна, ничуть не опасаясь разделить незавидную участь смытого волной несчастного, одной только рукой крепко держалась за толстый ствол мачты.

– Боюсь, что нет, царевич, – отбросив с лица мокрые волосы, она наклонилась к самому уху Ивана. – То, что ты видишь, – ведь это только начало. Гроза такая грядет, что эту лодочку по бревнышку раскатает, уж это я верно чувствую. Все утонут, чую, жаждет их душ Море-Окиян!

– Что же нам делать? – Сокол, держась подле Ивана, щурился и кривился от хлещущего по лицу острого ледяного ливня.

– Вы ко мне, не к челну привязаны, так что не потонете…

– Сейчас, кажись, потонем!

К ним присоединился Водяной. Несмотря на ярость бури, он играючи передвигался по трещащей от ударов волн палубе и легко перекрикивал рев шторма.

– Без тебя знаю, ты-то чего волнуешься? Чай, не захлебнешься…

– Купаться не хочу!

– Так чего делать будем? Прыгать? – Иван с сомнением поглядел на очередной водяной вал и крикнул: – Берегись!

В следующий миг волна окатила их с головой, и в ее стремительном потоке Марья почувствовала, как натянулся привязанный к спутникам линь. Море попыталось забрать Ивана с Соколом себе, но отступило, поняв, что в планы его царевны это не входит.

– Ох, вот это искупались!

Царевич с трудом поднялся на ноги, подтянутый к себе Марьей, а команда ладьи меж тем недосчиталась еще одного моряка. Его линь, в отличие от такового у царевича, все же оборвался. Волны меж тем становились все более грозными, ладья под их могучим боем стонала все сильнее, уже едва не переворачиваясь от каждого удара набок, и Марья поняла, что решаться на что-то надобно как можно скорее. Царевна предполагала, что сможет упросить Окиян оставить их челн в покое, вот только подобное действо наверняка привлекло бы внимание спасаемых ею моряков, чего строго-настрого наказывал не допускать царь Дадон. Впрочем, второй дорогою для нее было просто шагнуть за борт да и бросить ладью и команду вместе с кормчим на потеху морю. В том, что она сумеет доставить царевича и Сокола на брег в целости и сохранности, у Марьи сомнений не было. Как и в том, что туда же сам доберется Водяной. Впрочем, как раз его судьба заботила в тот миг царевну меньше всего.

– Ах, будь что будет!

Наконец решившись, Марья отпустила шест мачты, не глянув даже на оставленные на твердой древесине вдавленные следы от пальцев, и, широко раскинув ладони, потянулась словно вглубь себя. Туда, где бушевал вторящий грозе вокруг яростный шторм. И усилием воли, увещеванием да ласкою постаралась унять бушующую в груди чужую и такую родную злобу.

«Отец Окиян-Море, к тебе взываю! Прошу, огради свою дочь от грозы! Уйми ярость шторма! Дай нам до берега далекого добраться…»

И Море, точно соскучившись по своей царевне, откликнулось на ее просьбы с необычайной легкостью. Прошел лишь миг, считаные удары сердца, и вот – там, где бушевала, рвала и металась буря, разразилась тишь. Ушли, разгладились складки-волны, стих ветер, перестал лить дождь, и вот уже потрепанная стихией ладья опять мерно скользила под звездами по вновь успокоившейся зеркальной водной глади.

– Да… ну и дела. Так вот, значит, кого мы везем… – стоило людям немного прийти в себя, как к Марье подошел, хмурый, точно грозовая туча, кормчий. – Скажу как есть, морская ведьма. Знал бы – не взял тебя на борт, и никакая грамота бы не помогла.

Он пожевал губу и добавил нехотя:

– И не оттого, что ты мне лично неприятна. А потому, что на ладье мир и порядок быть должен. Но коль так вышло, знать, то судьба, не иначе. Не первый год я в море. Знаю, что кабы не твоя помощь – кормить нам всем рыб. Так что прими мою благодарность, ведьма. Спасибо тебе. Хоть, уверен, и не меня ты спасала, не людей и не ладью, а одну себя только.

Кормчий смерил Марью недовольным, полным хмурой злобы на нее, себя и Дадона взглядом.

– Да, Глеб Казимирович, однако, дивный у тебя способ благодарности выказывать, – стоящий рядом Иван говорил шутливо, но глаза его сверлили кормчего совсем не по-доброму. – Кабы я тут не был, подумал бы, что ты Марью во всем винишь, а не почести ей воздаешь.

– Иван, не надо… – Марья, немало удивленная неожиданным заступничеством царевича, хотела сказать еще что-то, но уже не успела:

– За моих мальца и жинку!

Один из моряков, соломенноголовый и голубоглазый, подкравшись сзади, занес над ней кривой кинжал. И тут же отлетел прочь, сбитый вонзившимся в грудь трезубцем Водяного, заливая мокрые доски ярко-алой кровью. Не успел человек затихнуть, как события понеслись вскачь.

– Наших бьют!

Крик, раздавшийся на ладье, прилетел отовсюду сразу, и остальные моряки, точно разом озверев, не обращая никакого внимания на гневные окрики кормчего, кинулись на чужаков.

– Назад! Рыбьи выкормыши! Выпотрошу как треску!

На глазах царевны Глеб поймал одного из спешащих на подмогу бунтовщикам парня за шиворот и одной рукой опрокинул того навзничь.

– Лежа-а-ать!

Здоровенный мужик, он прижал мальчишку к полу ногой, а мимо него к царевне прошмыгнули еще пятеро моряков.

– Куда!

Самого шустрого тут же одним метким ударом гарды[20] меча в челюсть успокоил Иван, а следом на него тут же бросились еще двое.

– Вяжи паскуду!

– Эй, человечек, ну куда же ты?

Где-то справа, меж тем, яростно хохоча, Водяной схватил в охапку сразу двоих отчаянно кричащих людей и легко швырнул за борт.

– Надеюсь, тут водится чего покрупнее пескаря? – перегнувшись через балясину, он поглядел в море и гаркнул: – Налетай, морская живность! Будет пир!

«Вот тебе и помогла!»

Злясь на себя и людей, Марья тыльной стороной ладони отмахнулась, точно от назойливой мухи, от загорелого тощего моряка, который норовил ткнуть ее под ребра коротким клинком, и хмуро огляделась.

– Всех сгною! – кормчий остановил еще одного из двоих жаждущих поквитаться с царем вод подопечных. Второй, оказавшись без подмоги, получил короткий удар под дых и как-то сразу кулем осел на палубу – вполне возможно, что в последний раз. Еще одного успокоил, отправив поплавать, Иван, а другой, увидев клинок в руках вконец рассвирепевшей царевны, остановился сам. А следом бунт вдруг сам собой закончился. Закончился полной победой спутников Марьи и бесславной гибелью нескольких из поддавшихся мести, спустивших себя с поводка моряков. Двоих из которых успели сожрать приплывшие на шум боя акулы.

– Говорил ведь, будет беда…

Кормчий наконец выпустил из крепкой хватки молодого юнца и поднял на царевну мрачный, полный невысказанных обвинений взгляд.

* * *

А утром следующего дня челн их ударился о причальные бурдюки в Дивен-градском порту.

С ладьи Марью и ее спутников выпихнули едва ли не силой, и, едва сойдя на брег, они оказались в галдящей, душно-влажной, пахнувшей смрадом протухшей рыбы и немытых тел, разноцветно-смуглой толпе. Порт Дивен-Града по толчее, шуму, количеству народа и размерам, казалось, ничуть не уступал, а может быть, и превосходил Лукоморский.

– Да, кажется, назад мы с ними не поплывем, – Иван, отогнав от себя чернокожего паренька с чернявыми жесткими кудрями, который растерянно что-то кричал ему прямо в лицо на незнакомом никому из четверки языке, растерянно почесал затылок.

– Хорошо хоть сюда добрались. Если бы не царевна… – Сокол покачал головой, отвечая то ли царевичу, то ли облаченному в халат и тюрбан господину, что с молчаливой улыбкой предлагал ему купить у себя мешочки с чем-то остро пахнущим перцем, тимьяном и корицей с медом.

– Надо было их всех добить, – Водяной бросил на кормчего и его челн хмурый, многообещающий взгляд. К нему, торчащему посреди портовой набережной точно маяк, никто не лез. – Чтоб знали, с кем связываться стоит, а с кем нет.

– Ну да, мертвые ведь так хорошо уроки запоминают, – Иван закатил глаза. – А вот как назад добираться будем, то и впрямь большой вопрос.

– Как возвращаться, решим после. До этого еще далеко. А сейчас нужно до дворца добраться.

Марья с легкой тоской оглядела галдящую, пеструю, точно пряничный пирог, толпу. Оттуда, где они стояли, дворца Несмеяны видно не было, и куда идти ни она, ни ее спутники даже не представляли.

– Сдается мне, во дворец нас, быть может, и проводят, – царь вод, погладив усы, кивнул в сторону спешащей к товарищам стражи. Облаченные в черные с белым одежды, с узкими овальными щитами, по которым ползла, обвиваясь вокруг пустынной розы, песчаная змейка, в затейливых шлемах и с закрытыми алым полотном лицами, они грубо распихивали толпу с явным намерением познакомиться с новоприбывшими. И никто из встречавшихся им на пути людей не спешил чинить препоны вооруженным легкими острыми пиками да кривыми саблями воинам.

– Любопытно мне, чего это они? Неужто кормчий наболтать успел, – Иван качнул головой.

– Может, и успел, – Марья пожала плечами. – Какая теперь разница? Тем паче, что нам все одно к царице местной надобно. А стража в этом случае – лучший способ. Надеюсь, с собой у тебя Дадонова грамота?

Во дни возвышения Советника

Когда царевна наследная, володыческую волю исполняя,

уж держала разговор с Чернавой и отправилась дальше, на поиски Моряны

Осторожно озираясь, почти бесшумно ступая по заваленному обломками крыши полу, наследная царевна вошла в разваленный тронный зал. Напряженная, готовая ко всему, с зажатым в чуть подрагивающей руке мечом. Привели ее сюда, во дворец царя далекого, забытого всеми царства, что влачило остатки своих дней на окраине мира среди стылых пустырей Степь-тайги, долгие поиски пропавшей, казалось, с концами старшей сестры Моряны.

Она уже бывала здесь когда-то. В этих неприветливых, истощенных суровыми зимами и голодом землях. Давно, в час, когда отправилась попрощаться в последний раз с тем, кого звала когда-то своим Чародеем, а много после узнала сначала как Зримира и Советника. И теперь, когда погоня за покинувшей море сестрой вновь привела ее сюда, Марья до сих пор не могла толком осознать и поверить, что и Моряна побывала здесь однажды. Зачем, для чего? Доподлинно ей то было неведомо, но догадки, рождающиеся в голове морской царевны, были одна хуже другой. Ведь, по всему судя, выходило, что это он, ее Чародей, сумел прознать про Кладенец и выкрасть его. А подсобила ему в том предательница Моряна, чьи пути-дорожки тоже невесть каким образом пересеклись с ее бывшим возлюбленным. Как все это получилось, Марья даже вообразить не могла. Но собиралась обязательно выяснить, ежели только найдется, у кого.

И в прошлый раз, когда она бывала здесь, в этом царстве властвовали страх и нищета, но теперь же все стало куда хуже. Уже долгие дни пробираясь по стылым, состоящим из промерзшей, казалось, навсегда, изрытой копытами грязи, она не встречала ни единой живой души. И, ступая под своды дворца, уже почти жаждала, истово надеялась хотя бы здесь повстречать кого-то. Потому как от целого мертвого царства даже у нее кровь стыла в жилах. Но во дворце, как и во всех деревнях, городках и селах, что она проезжала, Марью встречали лишь трупы. Иссохшие, потемневшие, смердящие Навью.

– Да что же тут приключилось?

Тихий, казалось, шепот упорхнул испуганной птицей и заметался где-то под сводами навсегда погрязшего в стылый мрак дворца. Марья бросила взгляд на огромную прореху в потолке, через которую непрерывно хлестал ледяной, вперемешку со снегом, дождь. Начался он, видно, когда она уже ступила под крышу. А значит, наступала весна.

– Ты опоздала…

Смех, безумный, захлебывающийся, вдруг раздался совсем рядом, тут же сменившись глухим, мучительным кашлем.

– Кто ты и откуда меня знаешь?

Царевна, резво повернувшись на голос, встала было на изготовку, но тут же поняла – человек, кулем лежащий среди обломков, угрозы боле ни для кого не представлял. С одного взгляда на него было ясно – немолодой уже мужчина не жилец. Марья равнодушно осмотрела его истлевшую руку, черную, впавшую до зубов щеку и пустую глазницу с затекшей в нее сталью расплавленной прямо на голове короны. По всему судя, человек этот должен был давно умереть – и все же он жил.

– Теперь вижу… Берендей, – Марья наконец узнала его, виденного ею единожды. В ту самую ночь, когда она побывала в замке у Советника.

– Да… это я….

Марья обвела усталым, печальным взглядом разрушенную залу и почерневшие, точно сучья в костре, трупы.

– И до чего ж ты довел свое царство…

– И я знаю, кто ты…

Словно не слыша ее, умирающий ткнул в царевну грязным пальцем. Слова давались ему с трудом, зато единственный глаз лихорадочно блестел смесью дикой боли и навязчивого безумия.

– Марья… Царевна морская…

– И что с того? – Марья презрительно скривилась. – Скажи лучше, о чем мелешь? Куда это я опоздала? Аль ты просто время тянешь?

– Нечего тянуть… Уж все свершилось.

Человек вновь рассмеялся и неуклюже подергался, пытаясь освободить придавленную ногу.

– Отныне тебе не совладать с ним, царевна. Никому не совладать. Ибо даже сама смерть над ним власть утратила.

– Смерть утратила власть? Что за вздор? О чем ты говоришь?

По спине Марьи могильным холодком пробежала нарастающая тревога, и она, не сдержавшись, повысила голос, вопросив грозно:

– Что Чародей сделал? Отвечай!

– Нет больше твоего Чародея. Хе-хе-хе…

Зыркнув на царевну единственным глазом, Берендей гадко рассмеялся.

– За грань Нави он ушел на веки вечные. И я сам то видел.

– За грань? Хочешь сказать… – царевна запнулась. – Он… мертв?

– Нет…

Губы Берендея растянулись в радостной улыбке.

– Нет… не мертв… не жив… он теперь выше всего этого.

– Что ж, пусть так.

Марья не стала допытываться у безумца о том, что именно он имеет в виду. Отвращение к этому человеку росло с каждым мгновением, и она вместо расспросов бросила презрительно:

– Только вот ты-то тогда чему радуешься? Ведь все это ценой жизни твоего же царства свершилось…

– Н-не… не важно, – царь закашлялся. – Ибо… Не будет скоро царств… А я зато к чуду прикоснулся истинному… к силе… К-кладенца…

Марья внутренне дрогнула, начиная осознавать, что, возможно, все слова Берендея могут быть правдивы, но внешне постаралась оставаться спокойной и отрешенной. Царь, однако, точно ротан кровь, каким-то непостижимым образом почуял ее смятение и зло расхохотался:

– Вижу… Страшишься… Ты страшишься, Марья! Я все вижу!

Царевна же, не проронив в ответ ни слова, поглядела на него в который раз и поняла, что с такими ранами человек жить не может и давно уже должен был уйти за грань. Берендей, однако, жил. И все хохотал и хохотал, точно безумный, будто не в силах остановиться. И тогда Марья, потеряв к нему всякий интерес, просто пошла прочь. Что бы здесь, в разрушенной, залитой ледяным дождем тронной зале ни произошло, все уже случилось, и нынче ей тут делать было явно нечего.

– Царевна!

Когда Марья достигла разваленных в стороны дверей, смех, все летевший ей в спину, вдруг прервался испуганным возгласом:

– Куда ты? Не оставляй меня! Вытащи! Царевна! Прошу!

Марья не обернулась. Просто пошла прочь, оставив новорожденное умертвие один на один с бесконечностью и тишиной. И слышала его визгливые, жалостливые крики, даже когда покинула дворец.

Дни нынешние

Дивен-Град

– Ну как там, все справно?

Водяной под красноречивым взором царевича с ухмылкой поглядел на главу окружившей путников городской стражи. Его, в отличие от Ивана, явно не беспокоили воины вокруг. Но человек с подведенными сурьмой черными глазами даже не поднял на него взгляда, продолжая изучать переданную царевичем грамоту. Делал он это уже так долго, что Марья стала всерьез сомневаться в его умении читать.

– Да, кажется, это не подделка, и вы те, о ком принесла вести птица, – наконец оторвавшись от свитка, стражник поглядел на царевну. – Идите за мной. Царица Дивен-Града вас примет.

По его кивку стража ловко взяла Марью и ее спутников в кольцо и повела через кишащий людьми, точно муравьями, порт к крытой повозке, запряженной сразу двумя быками цвета выгоревшей на солнце травы. С огромными горбами, широкими рогами, могучие звери стояли, точно две высеченные из песчаника статуи, и совершенно не обращали внимания на галдящих у них прямо перед носами прохожих. Лишь длинные толстые хвосты с бурыми кисточками на концах время от времени плетьми били по их покатым бокам, отгоняя назойливых мух.

– Сюда.

Страж указал царевне на повозку, и та, не видя смысла спорить, выполнила его просьбу. Следом за ней разместились и ее спутники. Воины же оседлали стоящих подле коней, легковесных и быстроногих, с длинными гибкими шеями да короткими гривами, после чего процессия тронулась с места.

Ехать через толчею города, ничуть не уступавшую, а кое-где и превосходившую портовую, оказалось куда удобнее, чем идти пешими. Могучие быки, точно два челна, рассекали людскую толпу, и даже на самых запруженных улочках прохожие умудрялись убираться с их пути, всеми силами стремясь не попасть под копыта и колеса повозки. Наиболее же нерасторопных подгоняли звонко щелкающими хлыстами стражники. И все же, даже несмотря на все эти хитрости, путь до дворца царицы, что отделяли от порта сразу четыре кольца стен, высоких и мощных, занял почти два часа. Дивен-Град оказался невероятно огромным, и в размерах своих, как поняла Марья, вполне мог поспорить с даже необъятным подводным городом Володыки. Впрочем, изысками своими он ее родному дому все же уступал. Пусть местные статуи, фонтаны, башни да украшенные цветастой мозаикой дома и растущие пред ними диковинные растения, напоминающие мохнатые резные столбы с уложенными на макушках листьями, и превосходили любые, ранее виденные Марьей на земле, города.

– Ожидайте. За вами придут.

Проведя путников во дворец сквозь многочисленную охрану, глава стражников, который так и не удосужился назвать свое имя, не прощаясь, вышел, а Марья с товарищами осталась одна в пестрящем светом, золотом, зеленью растений и обилием цветастых подушек зале.

Туда же почти сразу явились и слуги. Молчаливые, никогда не смотрящие в глаза, облаченные в одинаковые белоснежные тюрбаны, широкие штаны и свободные рубахи, они принесли с собою три огромных, в человеческий рост чаши. Вереницей кувшинов наполнили их водой с лепестками роз, а затем, разложив вокруг каждой купели непрозрачные балдахины, помогли гостям своей царицы омыться. Завершились приготовления к встрече с Несмеяной тем, что пред путниками разложили подходящие случаю одежды. Легкие, светлые, воздушные, из нежнейшего шелка и украшенные тончайшей серебряной нитью. А затем принесли и угощения: кувшины с терпким, разбавленным льдом вином, тарелки с сыром, липкими янтарными сладостями, орехами и многочисленными фруктами всех цветов, размеров и вида.

– Да… ох, как у них тут устроено-то…

Царевич, переодевшись в чистое, только присвистнул, дивясь тому, как ладно и гладко все спорится у прислужников царицы.

– М-да, недурно… Хоть одеяния и девичьи. Тебе, царевич, кстати, вполне к лицу!

Водяной, не став переодеваться, все свое внимание уделил яствам. Выбрал чешуйчатый, точно рыба, плод с колючим кустистым навершием. Откусил здоровенный кусок – и тут же сплюнул обратно в чашу:

– А вот жратва – гадость! Тьфу!

Он недовольно оглядел остальные угощения, присматривая очередное на пробу. И как раз в этот момент из-за ширмы показалась облачившаяся в струящийся по гибкому, сильному телу шелк Марья.

– Что за диво, никак, я брежу… – Иван, подняв на нее взгляд, замер.

– Ну ты и словоблуд! – царь вод, впрочем, и сам не донес до рта круглый, желтый, точно солнце, плод. – Но выглядишь ты, царевна, и впрямь… по-царски!

– Переоденься и ты, прошу, – Марья приняла их восхищения как должное. Со снисходительной, сдержанной улыбкою.

– Слышала я, что Несмеяна весьма охоча до того, чтобы все чин по чину было. Не желаю, чтоб из-за твоего упрямства она отказала нам в нашей просьбе.

– Да, – царевич тут же поддакнул ей с ехидной улыбкой. – Мне так вообще купцы говаривали, что тех, кто ее гостеприимством пренебрег, царица конями рвет на четыре части. А головы с туловами на стене вешает.

– Не видел я никаких голов… – Водяной с неохотой, но все же схватил с мягкого пуфа рубаху.

– Порты не сменю, и не просите. И тряпку на голову вязать не буду, – куфия[21] полетела на пол. – Пусть Несмеяна трижды царица, да только и я царь.

– Не тревожься, царь. С девой не перепутают, – Иван, с сомнением оглядев Водяного, покачал головой. Сам он волосы укрыл весьма охотно.

Марья же, слушая их уже ставшую привычной перебранку вполуха, медленно прошлась по зале и неожиданно для себя самой остановилась у резного комода, привлеченная лежавшим на нем небольшим ручным зеркальцем. Старинное, сделанное явно не руками здешних мастеров, оно, тем не менее, привлекло царевну отнюдь не внешним видом и изысками. А тем, что ее собственное отражение в нем внезапно улыбнулось Марье. Сперва царевне подумалось даже, что ей привиделось. Но стоило только, подчиняясь наитию, осторожно взяться за резную рукоять и заглянуть в истертое временем серебряное оконце рамки, как улыбка повторилась.

– Ты можешь взять его, дочь вод.

В этот же миг двери залы бесшумно распахнулись, и позади Марьи раздался надменный, властный и глухо звучащий голос.

– Когда-то мы с этим зеркальцем недурно проводили время.

Неспешно вернув находку на место, Марья обернулась и увидела высокую, точеную, словно из мрамора, деву. С ног до головы она была укрыта в тяжелую, плотную белоснежную парчу, укрытую поверх невесомой, парящей, казалось, от любого дуновения и движения полупрозрачной светлой тканью. Поняла царевна, и отчего голос незнакомки звучал так странно. Виной тому была скрывающая лицо, глухая, даже без прорези для рта, серебряная маска. Украшенная искусной витиеватою резьбой, она, как подумалось Марье, наверняка в точности повторяла скрытые под собой черты. И сквозь ее надежную защиту видны были лишь глаза незнакомки – щедро подведенные сурьмой, глубокие, точно два темных омута. Прекрасные и печальные одновременно.

– Да, – незнакомка невесело усмехнулась, не обратив внимания на преклонивших головы Сокола и Ивана. – Однако же с некоторых пор беседы наши стали… Натянутыми. А потом и вовсе на нет сошли. С того времени оно так тут и пылится. Жалко его, если подумать. А с тобою оно вполне поладить сумеет: падко зеркальце мое до красы девичей. А ты, Марья, прекрасна, как звезды над великой Пустынью.

– Благодарю, – Марья едва склонила голову, продолжая ловить взглядом каждый жест незнакомки.

– Нет нужды благодарить, царевна, – та остановилась напротив, в свою очередь, разглядывая лицо своей гостьи. – Ты знаешь, кто я?

– Знаю. Царица Несмеяна.

– Идем… – хозяйка дворца под маской явно улыбнулась.

Вслед за Несмеяной путники прошествовали по залитым ярким желтым светом и теплом галереям и вышли в просторную, сотворенную невиданными умельцами из стекла, дерева и злата залу. Здесь, среди воздуха и света, царила напитанная запахом многочисленных растений и цветов прохлада, а слух ласкало задорное журчание воды в небольшом питьевом фонтане. Подле него, и не думая прятаться среди листвы, по устланным мелкими разноцветными камешками дорожкам вольготно расхаживали горделивые, непуганые пестрые птицы. С яркими перьями, роскошными хвостами и сладкими голосами.

– Добро пожаловать в мои сады, – царица неспешно опустилась в плетеное кресло, и двое стоящих по бокам слуг тут же заработали огромными опахалами. – Я не люблю духоту дворца и предпочитаю принимать просителей здесь.

– А мы просители? – Водяной недобро хмыкнул.

– Разумеется. А как ты думал, хозяин вод, коль вы с просьбой пришли, а не с дарами?

– Хм…

Царь вод, не ответив, сжал зубы. Ему ни слова, ни голос Несмеяны явно не понравились, и Марья поняла, что если Водяного не остановить, то он может наговорить много лишнего.

«Вот ведь ерш буйный! Ну нет, не для того я в такую даль тащилась», – царевна чуть нахмурилась и шагнула вперед, решив взять разговор в свои руки, покуда хозяин Камнетопи своей вспыльчивостью все не загубил.

– Ты верно все говоришь, царица. Есть у тебя то, что мне нужно.

– Знаю, – Несмеяна перевела взор сверкающих в прорезях маски глаз на Марью. – Перо Жар-птицы. Дадон давно его жаждет. Молодость былую да силу вернуть хочет. Жизнь сызнова начать. Я ему уж не раз и не два отказывала. Вот он вас и подослал.

– Что ж, раз ты все знаешь, и все же мы здесь, знать, за что-то все же ты с пером расстаться готова, – губы Марьи тронула улыбка. – Назови, за что? Быть может, сговоримся мы?

– Верно мыслишь, Марья. Кое-что мне надо. А на свете этом ничего за просто так получить нельзя. И перо я бы отдала за свою нужду с радостью. Да только кому его дать, не я решаю, а сама Жар-птица. Так что я лишь могу одного из вас к ней допустить.

– Что мы должны сделать?

– Я допущу тебя или одного из твоих спутников к Жар-птице, морская царевна, и расскажу, как можно добыть перо, если ты убьешь для меня Тугарина Змея.

Во дни возвышения Советника

Когда царевна наследная, покинув разоренные земли Берендея,

продолжила поиски Моряны и Чародея

Глядя на неказистую, покосившуюся избу, построенную на обрыве кем-то не слишком умелым, Марья улыбалась. С тех пор, как след Чародея затерялся где-то среди бескрайних равнин Степь-тайги, она, отчаявшись нагнать его, ускользавшего, точно вода сквозь пальцы, все свои усилия направила, чтобы разыскать это место. И на то ушла не одна седмица.

Марья уже сбилась со счету: сколько верст она прошла, скольких людей опросила, грозя, подкупая и уговаривая? И все ради того, чтоб здесь сейчас стоять. Там, где обосновалась Моряна, дочь морского Володыки и некогда морская царевна.

Ощущая легкий трепет, Марья пошла к дому. Чинно, неторопливо, словно неосознанно оттягивая миг встречи с сестрой, которую до того не видела ни разу в жизни. И которую, вероятнее всего, сегодня ей придется покарать. Едва протоптанная, то и дело теряющаяся в выгоревшей траве тропинка под ее сапогами явственно говорила о том, что хозяйка неказистой избы нечасто выбирается из дома. Как и любой, впрочем, кому есть, что скрывать да от кого прятаться.

– Нет, постой…

В тот момент, когда Марье осталось пройти не больше двух дюжин саженей, дверь дома вдруг с грохотом распахнулась и наружу, спиной вперед, споткнувшись о высокий порог, едва ли не вывалилась женщина. Одетая в простецкую спальную сорочку, с растрепанным венком из васильков и любистка на голове, она попятилась спиной прочь от двери и не отрывала взгляда от кого-то, все еще остававшегося в избе. Марья еще не видела лица незнакомки, но самой кровью почуяла.

– Моряна!

Крик отчаянья, надрывный, хриплый, сам собой вырвался из груди царевны, когда в темном проеме показался человек. В тот же миг сестра бросила на Марью мимолетный взгляд и вновь отвернулась. А ее преследователь, двигаясь медленно и неотвратимо, уже переступил порог. И сама Навь, казалось, была ему саваном. Закованный в черную, как сама ночь, граненую броню, венчанный тяжелою железной короной, прямо перед собой он держал длинный волнистый меч. Совсем простой, ничем не отличающийся от сотен, тысяч таких же. И – это Марья знала точно – единственный на всем свете.

«О Могучий Море-Окиян, да что же это…»

Марья не сразу узнала его нового хозяина. Того, кого некогда звала Чародеем. Больше не своего – теперь уже окончательно и бесповоротно. Да и осталось ли в нем хоть что-то, что можно было узнать? Лицо, некогда живое, с вечной насмешливой улыбкой, умерло. Сменилось холодной, твердой, точно мрамор, бледной маской с выцветшими бельмами бесконечно ледяных глаз.

– Моряна! – уже на бегу вынимая из ножен меч, видя, как сестра обернулась, Марья закричала вновь: – Беги! Беги!

Бросив на нее отчаянный взгляд, сестра попятилась к обрыву. Оступилась, испуганно сжалась, почуяв за спиною пропасть. А затем Чародей одним, полным грубой силы ударом пронзил Моряну насквозь.

– Нет! Нет!

На мгновение взгляды сестер встретились. А затем убийца резко выдернул волнистый клинок из живота бывшей морской царевны, позволив ей упасть за край обрыва.

– Моряна! Нет!

Через мгновение Марья была уже совсем рядом. Готовая к битве. Готовая к мести. Но стоило Чародею поднять в ее сторону распростертую, закованную в когтистую сталь длань, как члены ее наполнила неимоверная тяжесть. Выронив меч, царевна безвольно повалилась на колени, неспособная ни пошевелиться, ни слова молвить.

– Знаю, что ты хочешь, – лишенный всяких чувств, бесцветный, мертвый голос был совершенно незнаком ей. – Не стоит. Она свое заслужила.

Тот, кто некогда был Чародеем, обернувшись громадным черным вороном, резко взмыл в небо. И лишь тогда, наконец обретя способность двигаться и говорить, Марья в бессильной злобе закричала.

Глава седьмая

Про Несмеяну с Тугариным да перо Жар-птицы

– Пф, делов-то! – Водяной грубо хохотнул и, мотнув головой, скрестил на груди могучие руки. – Обожди минки две, благородная царица, мы и обернемся! Успеем ведь, а? Как считаешь?

Он с нескрываемой усмешкой посмотрел на Марью, но та осталась серьезна.

– Значит, смерти Тугарина желаешь…

– Желаю, – Несмеяна спокойно кивнула, и царевна твердо поглядела ей прямо в глаза, позволив легкой усмешке лечь на свои уста.

– Да… воистину твоя помощь на вес золота, царица. Голову врага опасного в обмен не на перо даже, лишь на возможность получить его. Занятно.

– Над птицей дивной у меня власти нет, лишь над замком от ее клети, – Несмеяна пожала плечами. – Но, тем не менее, считаю я, что плата награды достойна.

Глаза царицы Дивен-града глядели сквозь прорези серебряной маски все так же холодно и равнодушно.

– К тому же не принуждаю я тебя ни к чему, морская царевна, – Несмеяна с ленцой обвела взором сад. – Ты вольна соглашаться, а вольна восвояси уйти. То как пожелаешь. Однако, сдается мне, что плата назначенная вполне тебе по силам, не так ли?

Марья, глядя на бездушное серебро маски, могла бы поклясться, что губы царевны под ней улыбаются.

– Может, и по силам…

Наследная царевна ответила неспешно и задумчиво, хотя внутри нее бушевал настоящий шторм. Куда более яростный, чем тот, что им довелось пережить на пути в Дивен-Град. Хитрая щука Несмеяна, пользуясь безвыходным положением Марьи, решила сгрести чужими руками весь ил. И морскую царевну это приводило в исступление. Без сомнения, посмей царица просить ее о чем-то подобном в иной раз, то за столь вопиющую дерзость ей пришлось бы держать ответ сполна. Не помогли бы ни замки, ни ворота, ни стража. Однако ж нынче Марье не оставалось ничего иного, кроме как соглашаться на требования зарвавшейся царицы Дивен-Града. Впрочем, душу наследной царевны грела мысль о том, что времена быстро меняются и с Несмеяной она еще сможет поговорить после.

– Тут думать надобно. Да со всей степенностью. Тугарин Змей не карась чахлый. Он противник серьезный. С наскоку такого не взять, – Марья нахмурилась. – Да и после на одну лишь милость Жар-птицы мне полагаться придется. А от чего она зависит, только ей одной ведомо.

– Все верно говоришь, царевна. И желание твое все взвесить да обдумать я уважаю. Сама поспешных решений не люблю да не жалую. Так что, хочешь думать… – царица повела рукой. – Изволь. Времени у нас вдосталь. Будешь моей гостьей, как и твои спутники. Тем паче, что к становищу Тугарина, что в степях затеряно, через Пустынь Великую дорога лежит. А туда, ближайшие дни ход заказан. Бури песчаные там царствовать будут, и единственное, что ждет путника, – это смерть.

– Благодарю, царица. Мы подождем, – Марья благодарно склонила голову, стараясь не думать о том, сколь далеко будет от нее в том походе Окиян-Море.

«Что ж, ежели для того, чтобы Володыку воротить, Тугарину умереть надобно, то так тому и быть».

* * *

– Вот стервь сушеная! – едва безмолвный слуга, проводивший их в отведенное для гостей крыло дворца, ушел, Водяной без стеснения пинком запустил плетеное кресло в стену. – Удумала из нас душегубов ручных сделать!

– Ты бы потише голосил, горлопан болотный, – Иван с некоторой опаской покосился на закрывшуюся за слугой дверь.

– Что, поджилки затряслись, царевич? – хозяин вод, предвкушая знатную перепалку, тут же закусил наживку, точно голодная щука. – Испугался бабенки?

– Не в том дело… – прежде чем Иван успел ответить, за него вдруг вступился Сокол. – Мы в чужом дворце. Тут даже у стен могут быть уши.

– И что с того?

Водяной грозно оглядел покои, точно надеясь, что прямо сейчас пред ним явятся десяток-другой врагов, готовых вкусить гнев хозяина вод.

– Пусть правду о себе послушают!

Рухнув в ближайшее кресло, он бухнул пудовым кулаком о стоящий рядом столик, и глиняные кувшины на нем разом подпрыгнули.

– Ага, пускай, – Иван покачал головой. – А после нас вместо Тугарина на плаху отправят.

– Хотел бы я поглядеть, как у них это получится.

Водяной, придирчиво осмотрев устоявший пред его гневом столик, схватил кувшин вина и сделал добрый глоток.

– Опять вы завелись, гляжу, караси боевые? – Марья неодобрительно переглянулась с Соколом, а затем, вконец нахмурившись, выхватила из рук хозяина вод питье и вернула на столик.

– За плаху, царевич, можешь не тревожиться. Что бы Водяной ни говорил, царица нынче все стерпит.

– Слыхал? – царь вод, подхватив второй кувшин, с удовлетворением отсалютовал им Марье.

– С чего ты взяла? – Иван, старясь не глядеть в сторону Водяного, нахмурился.

– Для нее возможность от Тугарина избавиться любых слов дороже. Так что, пока я ответ не дала, все будут точно веслом оглушенные.

– Да, так оно, конечно, так… – царевич недовольно покивал. – Да только это все, покуда есть шанс, что мы Тугарина убивать отправимся. Ясное дело – он царице поперек горла. А вот о том, что после будет, вы, как я погляжу, совсем не думаете.

– А что после? – Водяной, нахмурившись, хлебнул из кувшина.

– Ну… – Иван ловко выхватил у него вино и наполнил им резные кубки себе и Соколу. – Может, у вас, в подводном мире, все всегда честь по чести. И долг платежом красен. Да только мы не под водой. И вовсе я не удивлюсь, если Несмеяна обо всех уговорах резво так забудет, стоит нам с головой Тугарина воротиться. Дело-то уже сделано будет. Здесь Несмеяна в силе. Возьмет да и передумает нас к Жар-птице пускать. А против целого войска не повоюешь.

– М-да, ну и нравы у вас, у людей, – Водяной покачал головой. – Готовы друг дружку в любой миг сожрать, только зазевайся, что твой налим!

– Что есть, то есть… – царевич отсалютовал ему кубком.

– Ну и что тогда делать будем? – хозяин вод, осушив свой кувшин, заглянул одним глазом в горлышко. – Пойдем Тугарина умертвлять? Али как?

– Пока не знаю… – Марья задумчиво поглядела на него. Она, как и Иван, не доверяла Несмеяне. И, как и Царевич, понимала, что супротив целого войска они ничего сделать не сумеют.

«Теперь-то уж точно…»

Царевна вздохнула:

– Спать пойду. Утро вечера мудренее, авось что и придет в голову. Да и вы допоздна не засиживайтесь.

Она оглядела своих спутников и покинула общий зал, скрывшись за дверьми своей опочивальни. За ней, пожелав всем доброй ночи, отправился и Сокол. Чародею, как никому другому, требовался ясный разум.

– Ну, до утра так до утра.

Водяной, проводив их взглядом, равнодушно пожал плечами и расслабленно откинулся в кресле:

– Лично я могу ждать хоть до щучьего раскаяния. Главное… – он надолго припал к кувшину и, полностью осушив уже второй, отбросил в сторону. – Чтоб вино не кончалось.

Под грохот катящегося по цветастой плитке пола кувшина Водяной постучал себя кулаком по груди, потянулся к столику за новым и вопросительно глянул на царевича.

– Присоединишься? Аль тоже бока отлеживать отправишься?

– Почему б и нет… – после недолгого раздумья царевич пожал плечами. – Голову малость прояснить не помешает.

– Или замутнить… – Водяной усмехнулся и отсалютовал Ивану кувшином. – Знаешь, а я ведь заметил, как ты на царевну нашу смотришь… Что, люба тебе Марья?

Он пронзительно посмотрел на царевича.

– Может, и люба… – Иван задумчиво пригубил вино. Говорил он ровно, с ленцой, словно и без интереса даже. Но ясные небесно-голубые очи стали вдруг глядеть чуть острее. – Сложно говорить, покуда я ее совсем не знаю. Но чего не отнять, красы Марья неописуемой. А… твой каков интерес? – Иван нарочито беззаботно хохотнул. – Кажется, вы не слишком ладите?

– Пф… То мелочи. Надо будет – поладим мигом, – Водяной фыркнул.

– Ого, да, значит, сам на Марью виды имеешь?

– Хах! Так я того и не скрываю! – царь пожал могучими плечами. – Скопцом надо быть, чтоб пред красой царевны наследной не пасть. Вот только мой интерес ясен.

Он вдруг прищурился.

– Мы с Марьей, почитай, одной крови. К тому ж союз наш, коль возможен был бы… Топи с Морем-Окияном объединит. А вот в чем твой интерес, земной царевич, мне не ясно…

– Ну, так мой интерес тебя и не касается, Водяной, – Иван, ухмыльнувшись, неспешно пригубил вино.

– Хорошо, пусть так, – царь вод легко согласился. – Вот только не забываешь ли ты, человече, что мы не о девке деревенской, не о русалке какой говорим? А о царевне морской Марье Моревне. Той, что ни одному мужу вовек обещана не будет. Наследнице самого Володыки, с троном хрустальным венчанной. Знал ты о таком? А… – хозяин вод равнодушно махнул рукой. – Не отвечай, вижу, что не знал, – он хохотнул. – Ну, зато теперь знаешь – Марья ни одному из нас не достанется. Впрочем, даже коль бы и не трон, сдается мне, ничего бы то не поменяло.

– Это еще почему же?

– Хах!

Очередной смешок.

– Чудной ты, царевич! Или… Хм… Многого, как я погляжу, ты о нашей Марье не знаешь. Скажи вот…

Водяной с азартом подался вперед.

– А слыхал ли ты, что царевна наша не просто Кощея знала, как она во дворце у меня говаривала. Нет. Ее с Бессмертным давняя вражда связывает. А может, и не только вражда…

Сально ухмыльнувшись, Водяной глотнул вино.

– Это ведь она его на Буян-острове заточила. И ни Кладенец Кощею в бою том не помог, ни сама сила всей Нави. Вот как так вышло? М?

– И что ты в виду имеешь? – Иван нахмурился. – Не юли. Говори прямо.

– А я прямо и говорю. Ты-то в таких делах несведущ – все задолго до твоих прадедов было. Да только Кощей Бессмертный такой силой обладал, что и вообразить трудно. И орды под его дланью собрались немалые. И людей, и тех, кто людьми умер. Вот и выходит, что такого, как он, только хитростью взять можно было. Чарами, что ни одному мужу недоступны да пред коими каждый муж падок. Даже немертвый[22].

Царь вод, чей лоб покрыли мелкие капельки пота, медленно погладил усы.

– Смекаешь, о чем я толкую, царевич?

– Смекаю. Да только нам дело какое до того, что пес знает когда было?

– Что с того, говоришь? – от выпитого вина язык Водяного начал заплетаться. – Я вот что сам себе думаю… Уж не Марья ли сама Володыку извела? А теперь, с нашей помощью, любовь былую освободить хочет? Вину, – он с шумом выдул воздух, – загладить… С тех пор времени прошло много… А обиды… они забываю… тся… Топнут, что путники в болоте. Это в отличие… от любви.

– Пьян ты, Водяной, вот и несешь чего попало… – Иван неодобрительно покачал головой, но глаза его оставались серьезными.

– Да нет, человече… – Водяной тряхнул головой. – Вино, оно… мне мысли… не вяжет. Только язык. И коль я прав, царевич? Что тогда?

– Мне все равно, – Иван ответил не сразу. Точно все тщательно взвесив. – Покуда есть шанс батюшку моего, царя Еремея отыскать, я хоть в пасть Змея Горыныча за ней прыгну. Так что давай о том не будем больше. Скажи-ка лучше мне, вы́ходят ли витязей моих твои русалки?

Царевич испытующе всмотрелся в хмельные глаза Водяного.

– Вы́ходят, – хозяин вод махнул рукой и усмехнулся. – Даже не сомневайся. И вы́ходят, и еще кой-чем подсобить смогут…

Он захихикал.

– О! За то и выпьем!

Царь вод, бухнув кувшином о кубок царевича, залпом опрокинул в себя остатки вина, сильно запрокинув голову. Затем сосуд выпал из его внезапно ослабевших пальцев, и Водяной громко захрапел.

– Да. Твое здоровье.

Иван-царевич, отсалютовав спящему собутыльнику, отставил кубок и вышел из зала.

* * *

Буря в пустыне не стихала еще несколько дней. Ее, громадную, необъятную, похожую на упавшую с небосвода грязно-бурую тучу, хорошо видно было со стен и башен дворца Несмеяны. Царица Дивен-Града не лукавила – пройти сквозь такую смог бы, пожалуй, лишь сам Вольный Ветер. И Марья, всякий раз глядя на бушующую круговерть песка, молний и пыли, разрывалась в своих чувствах. С одной стороны, буря давала им передышку, время на то, чтобы крепко обдумать предстоящее дело. Но, с другой, Марья буквально всей кожей чувствовала – каждая минка, что она бездействовала, была смерти подобна для придонного царства. И оттого царевна мрачнела все больше с каждым днем вынужденного безделья.

Единственным отвлечением в то тяжкое время стали для нее прогулки с Иваном. Хотя первая из них и не задалась.

В тот вечер Марья поднялась с кресла, в котором провела почти весь вечер, и вознамерилась отправиться к себе в покои, как Иван вдруг сказал:

– Царевна, раз дела такие, что и разговоры все выговорили, и буря стихает, не соизволишь ли ты со мною пройтись?

– Пройтись?

– Ну да. Прогуляемся, красоты здешние поглядим. Дворец-то ведь страсть какой красивый, а ты его, почитай, и не видела. Идем? Когда еще доведется владения самой Несмеяны повидать? – он сделал шаг к Марье и, видя явное нежелание на ее лице, с нажимом добавил: – Позволь настоять.

Он чуть поклонился, предлагая царевне руку, и она, мимоходом улыбнувшись, благосклонно молвила:

– Ну, раз так даже, отчего бы тогда и не прогуляться…

– Да, лепота…

Неспешно шествуя с Марьей вдоль дивного сада, огороженного высокой, укрытой буйной зеленью и яркими белыми да охровыми цветами оградой, Иван со значением покачал головой.

– Ну, недаром ведь град сей Дивным называют. А дворец – его жемчужина.

Марья охотно подхватила разговор. Почти с самого начала их внезапной прогулки ее охватывало странное, отнюдь не достойное наследной морской царевны смятение. В голову лезли, совсем не ко времени, чудные помыслы да думы. И не раз ловила себя царевна на том, что нет-нет да поглядывает на Ивана, а уста ее при том озаряет блаженная улыбка. Замечала она и то, что, поддерживая беседу с ним, сама задним умом думает внезапно вовсе не о том, что должно. Не о скорейшем возвращении Володыки на трон, а про то, как ей, Марье, нынче хорошо, уютно и спокойно подле этого смертного. Царевич, с коим свели ее судьба да злой рок и который был обещан ее сестре, нежданно, должно быть, для них обоих, смог дать царевне то, что доселе удавалось лишь одному Чародею. Давным-давно, совсем в другой жизни. И теперь Марья, к стыду своему, поняла, что была бы, наверное, совсем не против быть Ивану суженой вместо Варвары.

Именно на этих пугающих мыслях и завел царевич разговор о красотах сада. И Марья, в тщетной попытке отрешиться от не подобающих царевне слабостей, уцепилась за его слова, точно щука за удила.

– Говорят, его без малого век строили, что по меркам людским срок немалый…

– Немалый, – Иван кивнул отрешенно, а затем, словно сам для себя, добавил: – Только я о дворце разве?

Царевич хитро улыбнулся.

– Сколь гуляем, не заметил я ничего вокруг, что тебя бы, Марья, было прекраснее.

– Что говоришь такое? К чему?

Марья нахмурилась, силясь недовольством укрыть смущение.

– Говорю правду, как есть. А к чему? Да к тому, что не могу иначе. Гляжу на тебя, и сердце само устами глаголет. Почитай, против воли…

– Ох и сладки же твои речи, царевич… – Марья невольно улыбнулась. – Словно мед гречишный. Только ты мне лучше вот что скажи, а будет ли в том меде ложка дегтя?

– Куда ж без нее… – Иван, поджав губы, вздохнул. – Не стану скрывать, если любоваться красой твоей можно век без устали, то вот понять тебя мне, к сожалению, пока не по силам.

– Да? Любопытно, отчего же так?

– Хм, знаешь, коль уж ты сама спросила, так скажу, как есть. Не серчай…

Он взъерошил на затылке волосы.

– Вот вроде бы ты не человек. И мыслишь совсем иначе, и живешь столько, что для тебя жизнь людская – лучина тонкая и значения иметь не должна никакого. И не оттого, что ты плохая. Просто разумение у тебя иное. Не как у людей. Да только все одно. На моих глазах собственных ты жизнью своей рисковала, чтобы витязей от Водяного уберечь. Сиротке безызвестной помогла и даже животину безголосую из болота вытащила. К тому ж…

Иван задумчиво поглядел на царевну.

– О батюшке своем ты совсем как девушка простая, дочь любящая, беспокоишься. Вот и никак я в толк не возьму. Как это все в тебе уживается?

Слова Ивана неожиданно задели Марью куда больше, чем ей бы хотелось.

«Ах вот оно как, значит? Пока я здесь в кисель расплываюсь, ты меня, точно ракушку диковинную, поразглядывать решил?»

Обозлившись на себя за собственные недавние мысли, царевна холодно молвила:

– Дивлюсь с тебя, царевич. Разве вы, люди, сами не такие? Али, может, ты один не такой? Скажешь, не уживается в тебе самом и любовь, и гнев, и добро со злом? На тех же, к примеру, кто отца твоего похитил? Да не отвечай!

Она презрительно скривилась, видя, что Иван собирается заговорить.

– Уж я-то точно знаю, что уживается. А в прочих ваших еще и не такое в водоворот единый сходится.

Пред глазами царевны, выплыв погребальным челном из далекого прошлого, встал Чародей. Марья явственно вспомнила, как он менялся, погибая в бездонной пучине Нави. Взор царевны потух, рука ее выскользнула из-под локтя Ивана, и вновь заговорила она уже тихо и спокойно:

– Или, по-твоему, это лишь вам, смертным, все дозволено? И ошибаться, и сомневаться? Ты сам-то скажи, не сомневался, когда, меня защищая, моряков в Навь отправлял?

– Прости, – царевич покачал головой, явно раздосадованный. – Не желал я тебя обидеть. И сомнения, конечно, да прочее все не одним лишь людям присущи. Вот только в бою том я ни минки не раздумывал. Потому как знал, что по правде поступаю да по чести.

– Хм, коль так, отрадно слышать.

– Так. И так впредь будет.

Иван говорил твердо и уверенно.

– Но раз уж мы начистоту заговорили… Давеча у меня с царем болотным один прелюбопытнейший разговор случился. И поведал он мне, что с Кощеем Бессмертным тебя, Марья, дела стародавние связывают. Да и во дворце своем он упоминал, что вина тебя гложет. Я тогда значения словам тем не придал, но… Теперь, быть может, расскажешь? Все ж путь наш на Буян лежит и…

Он сглотнул.

– От тебя во многом и моего батюшки судьба зависит.

– Ничего из того, что тебе теперь бы пригодилось, меж нами с Кощеем не было. То я уже говорила раз.

Марья ответила хмуро и резко, порядком раздосадованная тем, что беседа их с Иваном зашла совсем не туда, куда бы ей еще совсем недавно хотелось, а прогулка, до того по-настоящему сказочная, была теперь безнадежно испорчена.

– Что до остального… – она заговорила вновь не сразу, неожиданно даже для себя самой. – Кощей Бессмертный когда-то погубил человека, что был мне дорог, – остановившись, она поглядела Ивану в глаза. – Давно. Не счесть уж лет сколько…

– Однако ты по человеку тому до сих пор скорбишь. То была любовь, да?

Царевич не спрашивал – утверждал, и Марья медленно, против воли, кивнула.

– Любовь.

Она вновь взяла Иван под руку и повела вдоль благоухающего сладкой горечью сада.

– Он убил его? А ты не смогла спасти, от того вина твоя?

– Хм, можно и так сказать. Не смогла. И убил.

Царевна коснулась кончиками пальцев лепестка крупного белого цветка. Бархатистого и нежного.

– Тот, кого я любила, ступил на темный путь и стал Кощеем Бессмертным. Со временем. А затем я одолела его и заточила в башне на Буяне. И сделала бы это еще дюжину раз, коль потребовалось. Так что тревога твоя напрасна, царевич. Тот, кого я любила, давно мертв. А Кощей Бессмертный мне лишь враг, и ничего боле. Рука моя в случае чего не дрогнет, уж поверь. И уж тем паче никакое прошлое мне Володыку вернуть не помешает. А значит, и твоего отца мы обязательно разыщем.

– Да…

Иван молча кивнул, явно жалея, что вообще завел этот разговор, и они пошли дальше – теперь уже молча. Вскоре, впрочем, как-то незаметно вновь начав разговор, да так и прогуляв по залам, башням, садам да галереям до самого рассвета. И встретили восходящее над градом солнце на вершине одной из многочисленных дворцовых башен, укрывшись одним на двоих пледом да вкушая стянутый из-под носа нерасторопной служки виноград.

– Хорошо…

Иван, закинув в рот ягоду, покосился на Марью, и та улыбнулась, понимая, что все это время он глядит вовсе не на рассвет.

– Хорошо…

Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Сейчас морской царевне не хотелось думать ни о предложении Несмеяны, ни о том, что время, судьбою отведенное, неумолимо близится к концу и буря в Великой Пустыне рано или поздно стихнет, а она, Марья, все никак не может решить, как поступить. В тот миг, сидя рядом с Иваном-царевичем, чувствуя его плечо под своею щекой, слыша его дыхание, теплое и живое, ощущая жар его тела и сильную руку позади своей спины, наследная морская царевна Марья Моревна хотела быть просто девушкой. Беззаботной и слабой.

* * *

Иссякать буря стала к вечеру, на четвертый день их пребывания в гостях у Несмеяны. Тогда же царевич, как и Марья, полюбивший коротать время за прогулками по дворцу, предложил ей пройтись в последний раз.

– Марья, кажется, все… стихает ветер, да и небо над пустыней яснее с каждым часом. Пожалуй, пора настала и с дворцом прощаться.

– Дворец не человек. Переживет, – царевна покачала головой. – Завтра царице ответ давать надобно. Тем с утра и займусь, потому нынче спать лечь пораньше стоит.

Она поднялась с кресла, но Иван, преградив ей путь, настойчиво сказал:

– Идем.

А затем, не дожидаясь боле согласия, потянул ее прочь из залы.

– Да, сад все ж знатный.

Немного погодя, когда они уже какое-то время бродили по галереям дворца, а Марья все не могла отделаться от чувства, что сегодня что-то в их прогулке отлично от обыкновенного, Иван как бы невзначай огляделся. Поодаль от них, наверняка так же прогуливаясь, шли двое укутанных в белые шелка мужчин.

– А уж в садах я, поверь, толк знаю! В детстве все окрест дворца излазил. Яблоки воровал, знаешь ли, с ловкостью исключительной!

Царевич залихватски подмигнул Марье.

– А ты, царевна? Как твое детство прошло? Доводилось тебе делать что-нибудь этакое? За что потом ух как влететь может? И ведь знаешь, что влетит обязательно, а все одно тянет на сумасбродство?

– Да уж на месте не сидела…

Вспомнив, как впервые сбежала из дому на сушу, Марья невольно с теплотою улыбнулась.

– Да и попадало мне тоже часто.

– М-да, что на земле, что на дне морском, у детей забавы одинаковые. Как же радостно мне, знаешь, что не такие уж мы с тобой и разные, царевна.

– Поди знай!

Марья, ухмыльнувшись, с хитринкой взглянула на Ивана, и, как всегда в такие мгновения, укутали ее точно пледом мягким тепло и спокойствие. Так, продолжая пребывать в своем уютном настроении, она не заметила, как царевич, уже не на шутку взволнованный, привел ее на крышу одной из многочисленных башен дворца. Здесь они уже бывали не раз, и ничего удивительно в выборе места Марья не углядела. Покуда Иван, воровато оглядевшись, вдруг не зашептал:

– Вот, здесь нас точно никто не услышит!

Оставив на миг царевну, он проверил уходящую вниз винтовую лестницу и плотно притворил за собою дверь.

– Да уж куда там…

Марья усмехнулась и, все еще не желая разделять с Иваном ее тревогу, подошла к невысокой, по пояс, каменной ограде, что шла по краю крыши.

«Слишком хорошо мне сейчас…»

Пред ней как на ладони раскинулся ночной Дивен-Град. Усыпанный гроздьями уютных желтых огней, он мирно дремал под бескрайним небом пустыни. А покой благословенного града охранял серебристый серп стража-месяца, зорко бдящего за врагами его царицы.

– Здесь нас разве что ветер да звезды подслушать сумеют! Дивное место. А мы, стало быть, секретничать собрались?

Улыбнувшись, она взглянула на Ивана, убирая с лица растрепанные ветром волосы. Однако царевич остался серьезен.

– Можно и так сказать. Рассказать я тебе кое-что хочу. Без лишних ушей.

– Знать, серьезное дело у тебя, Иван, – Марья наконец нахмурилась, удрученная тем, что сегодня он не дает ей, как это бывало обычно, побыть простой девушкой.

– Верно, уж непростое, – взъерошив волосы на затылке, он кивнул.

– Ну что ж, сказывай как есть. Коль уж не на красоты местные ты меня любоваться привел.

Марья едва не пустила в голос такое человеческое и неуместное сейчас сожаление и тут же одернула себя. Слабость, которая овладевала ей наедине с царевичем, одновременно нравилась ей до дрожи и злила до желваков на скулах.

– Что приключилось? Не томи…

Волнение царевича наконец передалось и ей, а в голову полезли тревожные мысли о том, что, вероятно, на пути их возникли новые препоны, о которых уже известно Ивану, но все еще не знает она.

– Давеча ночью, как мы разошлись, ходил я в сад, чтоб мысли в порядок привести, – царевич, в очередной раз оглянувшись, наконец начал свой рассказ. – Бродил, гулял – глянь, а за воротами золотыми клеть золоченая стоит. Совсем пустая. Да только прутья у нее точно жаром опаленные, так и светятся! Что за диво, думаю. И решил я задержаться, выяснить, что к чему. Затаился в тени. И минки не прошло, как ее увидел. Птицу Несмеянину, представляешь?! Ту самую, чье перо Дадон жаждет.

– Жар-птицу? – царевна взволнованно подалась вперед. – О ней говоришь? Не обознался ты?

– Да как здесь обознаешься? Красы невиданной! Перья жаром горят, что смотреть больно! Есть разве на белом свете вторая такая?

– Но как же это возможно?

– Ну, видимо, не такая уж и надежная клетица у Несмеяны. Заперла она в ней Жар-птицу, а та, все одно, выбирается по ночам да по саду летает. Фруктами сладкими лакомится. И я вот чего думаю…

Голос царевича стол едва слышен за шелестом ветра.

– Может, и не нужно нам Тугарина по Степям да Пустыням искать? Жар-птица-то вот она, только руку протяни! А уж в сад я как-нибудь проберусь. Не впервой.

Иван, сложив руки на груди, залихватски усмехнулся.

– Ну, что скажешь, царевна?

– Мысль твоя, она, конечно, дельная… – Марья заговорила не сразу и очень медленно, полным задумчивости голосом. – Но и опасностей таит немало. Тебя ведь схватить могут. И уж тогда представить сложно, какое наказание Несмеяна за этакое вероломство назначит.

– Да уж, царица Дивен-Града сурова, – Иван покивал, невесело усмехаясь. – Пощады от нее точно не дождешься.

– Вот именно. Потому, прежде чем решать что-то, знать я должна, отчего ты один за всех рисковать желаешь?

– А с чего ты взяла, что мне разрешение твое надобно?

Царевич нахмурился и скрестил руки на груди.

– Оттого, быть может, что, будь иначе все, ты б уже птицу в саду ловил, а не здесь со мной разговоры разговаривал.

Марья с насмешкой заглянула ему в глаза.

– Твоя правда… – Иван вздохнул. – Что ж, коль уж в одной мы лодке, желание твое справедливое. Хочешь причину – слушай. Вот она.

Он заговорил с жаром.

– Птицу я изловить предлагаю, потому как шансов на успех в этом деле куда больше. А от пера треклятого и то зависит ведь, разыщем ли отцов наших, и, значит, рисковать нельзя. К тому ж Тугарина убить пытаться уж больно опасно. Пострадать кто-то из нас может. Наверняка пострадает, а я…

Он нахмурился, запнулся. Замолчал. А затем, выдохнув, вдруг шагнул к Марье, взял ее руки в свои и молвил:

– А я, Марья… – он заглянул ей в глаза. – Скажу, как есть… Не могу я позволить, чтобы ты пострадала. Даже мысли об этом допустить не могу. Потому как… дорога ты мне стала, морская царевна. Сердечно дорога.

Он замолчал, точно ожидая ее реакции, а Марья, не в силах вымолвить и слова, просто глядела на него и понимала, что одного хочет. Нырнуть в его бездонные очи рыбкою, точно в Окиян-Море, да никогда оттуда не выныривать.

– Дорога?

Голос царевны был тих и растерян, а от сказанного сердце ее замерло, застыло испуганно, да и понеслось затем вскачь по захлестывающему разум океану волнения. И Иван понял ее чувства.

Прочел по глазам смятение, увидел мелькнувший шустрой плотвою испуг. Улыбнулся мягко и молвил:

– Сам я не заметил, как это произошло. Да только с каждым днем ты мне все ближе. Со всеми своими противоречиями, с волею железной и сердцем трепетным, точно глубоко на дне окиянском спрятанным. Знаю я, что разными дорогами судьбы наши идут и не быть нам никогда вместе. Да только против себя бы пошел, как бы все тебе не рассказал, во всем не признался. И, коль у тебя хоть толика тех же чувств есть, что меня изнутри рвут, скажи только. О большем и не прошу.

– Иван… – Марья, против собственной воли, отняла руки. – Ты прав. Во всем прав. И в том, что открылся мне….

Она сглотнула в пересохшем, точно песок в Пустыне Великой, горле ком.

– И во всем остальном тоже.

Смолкла вновь. Отошла прочь и взглянула на ночной город. Где-то там мирно спали люди.

И невдомек им было, сколь тяжкий разговор ведут двое столь близких уже и бесконечно далеких чужестранца на крыше высокой башни.

– Не бывать нам вместе.

Марья порывисто повернулась и взглянула на царевича так, словно молила о спасении.

– Прости. Раньше я должна была это тебе сказать. Ведь, от тебя в отличие, видела все. Понимала, к чему идем мы. И должна была, обязана остановить. Одуматься. Да смалодушничала, все тянула… – Марья вздохнула. – Счастьем кротким наслаждалась украдкою, – она с горечью покачала головой. – Вот только правда в том одна, что не стать мне никогда ничьей невестою. Подле отца и трона морского быть вечно. Вот моя судьба. А ты сестре мой обещан, Варварушке.

– Судьба? Да разве ж то важно! Ах-ха-хах!

Царевич, рассмеявшись, легко, беззаботно, точно камень с души скинул, подбежал, подхватил вдруг Марью на руки и закружил ее на месте.

– Разве ж все это важно, ах-аха-ха!

– Да разве ты меня не слушал, царевич?

Марья, не заметив, как сама улыбается, с возмущением воззрилась на него.

– Да пусти ты! Поставь меня на место, немедля!

– Да слышал, слышал! Ах-ах-ха! – Иван, не прекращая ее кружить, вновь рассмеялся, понимая, что девушка и не думает сопротивляться. – Послушай, глупая!

Он все смеялся, а в глазах Марьи вспыхнул гнев:

– Глупая?!

– Ну а как же! Коли уж так сталось, что любы мы друг другу, – разве ж, думаешь, мы с остальным не совладаем? Ведь сестру твою я даже в глаза не видел. А на тебя…

Иван вдруг остановился, опустил Марью на ноги, взял ее лицо в ладони нежно-нежно и сказал:

– На тебя могу век любоваться.

А в следующий миг расцвел меж Марьей и царевичем поцелуй. Первый их настоящий поцелуй, тот, что не для показа, забавы ради аль обмана, а по любви меж устами случается. Трепетный, как пташка ранняя, что на крыло робко становится. И хоть понимала царевна в тот миг, что вряд ли тропинка, избранная волей судьбы, слабости да случая, их к счастью приведет, да только все равно ей было. И желала Марья лишь одного, чтоб не отпускал ее царевич, а время безжалостное замерло, остановило свой бег, оставив их здесь хоть ненадолго. Вдвоем, под бескрайним, усыпанным бесчисленными самоцветами-звездами ночным небом Дивен-Града. Да только такое разве что в сказках бывает. И потому царевна первая отстранилась от Ивана.

– Послушай, насчет предложения твоего…

Словно только что не целовались они, Марья взглянула на царевича. Теперь ее уже, родного, и он принял ее игру, деловито вздернув бровь.

«Как быть? Что выбрать, когда выбор меж плохим и худшим? Какой путь к успеху приведет, а на каком мы головы сложим? Никто того не знает. Никому сие не ведомо. А меж тем решать что-то нужно. Мне решать. Не сейчас, так позже».

– Прости, но не могу я тебе позволить рисковать так.

«Особенно теперь…»

Видя, что Иван собирается возразить, она покачала головой:

– Не спорь. Все одно, меня не переубедишь. И насчет битвы с Тугариным – за меня не беспокойся. Ничего он мне не сделает. А коль вдруг за Сокола беспокоишься, то я и за ним пригляжу.

– Что ж… – Иван сжал до желваков на скулах зубы. – Не скажу, что решение твое одобряю. Но и перечить не стану. Будь по-твоему. Я Соколу о твоем решении сообщу.

– А я Водяному.

– Водяному? А он-то здесь каким плавником?

Царевич нахмурился, а Марья со смешинкой подумала вдруг: «Уж не ревнует ли?»

– А таким, что коли до битвы дойдет, его-то слово веское. Да и не смотри, что он бахвалится постоянно да шутейки скабрезные отпускает. Хозяин вод силен, хитер и мудр. На то и царь.

– Что ж, на том и порешим.

Обо всем условившись, на короткий миг Марья с Иваном встретились взглядом, поцеловались на сей уж раз кротко, точно привыкая друг к дружке сызнова, и пошли прочь.

Во дни возвышения Советника

Когда царевна принесла к Володыке вести печальные о смерти сестры

– Стало быть, нет больше на свете дочери моей, Моряны…

Володыка, преисполненный скорби, тяжко вздохнул и осторожно опустился в каменное кресло трона. А воды Моря-Окияна в окне над его головой, еще мгновение назад мятежные, беснующиеся, вдруг разом омертвели, позволяя опуститься на дно истрепанным обрывкам водорослей да песчаной взвеси.

– Умерла…

Сейчас отец впервые вдруг показался наследной царевне древним, усталым старцем. А затем Марья вспомнила пронзенную мечом сестру, и ее лицо исказил гнев:

– Убита.

– Тяжелое это бремя – отцу дочерей хоронить. Даже когда они своею смертью уходят, жизнь прожив достойную. Все одно. С каждой из твоих сестер я сам раз за разом умирал. А то, что с Моряной сталось…

Володыка опустил лицо в длань, прикрыв глаза.

– Володыка… Отец…

Взволнованная, царевна порывисто шагнула к трону, но родитель жестом остановил ее:

– Я в порядке, Марья. А Моряна… Несчастное, заблудшее дитя мое…

– Заблудшее? – Марья нахмурилась и решилась задать вопрос, что не давал ей покоя: – Володыка, скажи… Как вышло так, что Чернаву время коснулось, а Моряна, куда более старшая сестра, да настолько, что я и не слыхала о ней даже, осталась молода в меру и прекрасна?

– Как вышло? – Володыка взглянул на дочь. – Знаешь ты уже, что не все сестры твои уделом уготованным довольны. А Моряна поболе прочих воле моей противилась.

– Почему?

– Считала, что наследницей достойна быть, трон морской после кончины моей занять…

– Наследницей?

Марья, услышав о том, что когда-то могло случиться так, что ее место могла занять другая дочь, нахмурилась: «А ну как однажды и меня на месте том кто-нибудь сменить сумеет?»

– Да. И не просто так, конечно же. Во многом Моряна на тебя похожа была, Марья. Так же мудра, сильна. Почти так же достойна трона хрустального.

– Почти?

– Почти. В том-то и дело… – Володыка досадливо покачал головой. – Гордыня была ей пороком. Не смогла она с нею совладать. Как не смогла принять и мой отказ. Недостойным ей царевич суженый показался. А доля смертная, что уготовила судьба, – наказанием. Гордыня… Она ее в конечном счете и погубила. Не окончился еще пир свадебный, там, на суше, как извела Моряна мужа, не пожелав возлечь с ним, да и сбежала из дворца царского. А потом уж, сил своих лишенная, от стихии родной, Моря-Окияна отрезанная, не смирилась она со своею участью. Да к силам злым обратилась.

– К Нави…

Слова свои Марья выплюнула, точно ругательство.

– К ветрам ее, дыханию да отголоскам лишь. Колдовство темное могуче, хоть и цена его высока.

Володыка вздохнул.

– С тех пор шла Моряна своею дорогой. И вот к чему пришла. Мертва. Как это произошло?

Володыка, не глядя на дочь, повел головой.

– Ее убил Кощей Бессмертный. Пронзил мечом, точно острогою.

– Кладенцом?

– Да.

Володыка поднял на дочь тяжелый взгляд, и течение, наконец ожив, мягко толкнуло царевну в грудь. А затем морской царь, повысив голос, позвал:

– Пескарь!

– Слушаю, Володыка.

В залу мгновенно вплыл старый советник.

– Вели щукам броню снести крепкую да сталь острую.

– Слушаюсь, Володыка.

Глубоко поклонившись, пескарь уплыл, и почти сразу замест него явились щуки, а Марья, глядя на то, как стражницы вплывают в залу, лишь удивленно качнула головой:

«Неужто наперед отец знал, как все обернется?»

А Володыка, подняв на нее взор, задумчиво сказал:

– Настало время воевать.

Дни нынешние

Дивен-Град

Как и сговорились, с башни Марья сразу отправилась на поиски хозяина вод и нашла его нашла в одной из купален дворца. Там Водяной вольготно расположился в компании сразу двух юных, прелестных наложниц.

– Отдыхаешь? – Марья скользнула равнодушным взором по обнаженным девицам.

– Царевна…

Водяной, ухмыльнувшись, приветственно кивнул и с довольным видом огляделся:

– Отчего нет? Коль уж на пути нашем столь досадная задержка.

– Так и гляжу, как с досады помираешь.

– Врать не стану. С гостеприимством у Несмеяны порядок полный.

Хозяин вод приобнял девушек, и те охотно прильнули к нему, тут же принявшись ласкать и целовать.

– И освоиться уже успел?

Царевна кивнула на плавающие по воде кувшинки.

– Решил, здесь не помешает немного жизни.

– Что ж, понимаю. Только уж позволь прервать твою негу. Разговор есть.

Переведя холодный взгляд на девушек, царевна властно приказала:

– Оставьте нас.

Те, разом поняв, кто здесь главный, спешно вылезли из воды и шмыгнули прочь из залы. А Водяной, не без сожаления поглядев вослед девушкам, дождался, пока они покинут залу, и сказал серьезно:

– Я слушаю.

– Я только что виделась с царевичем, и рассказал он мне одну любопытную историю…

Мерно пройдясь вдоль кромки купальни, Марья кратко поведала Водяному о том, что царевич предложил выкрасть перо. А досказав, задумчиво спросила:

– Ну, что скажешь? Так поступить стоит?

– Вот дела. А Иван-то наш не промах. Хитер, точно щука, – царь вод осклабился. – И не гляди, что хлипковат да то ль дурашлив, то ль бахвалист не в меру. Знать, крепко ты ему в душу запала, раз он на такой риск ради тебя идти хочет.

Он остро глянул на Марью.

– А я-то здесь при чем? – она удивленно вскинула брови. – Он всего лишь отца поскорее найти жаждет. Да Сокола уберечь, пожалуй. Как сестре обещал.

– Ну-ну… – хозяин вод насмешливо фыркнул, и Марья нахмурилась:

– Скажешь-то что?

– Ну… – Водяной задумчиво погладил усы. – С одной стороны, конечно, мне по Пустыни да Степям за Тугариным бегать совсем не улыбается. Да только это уговор честный. Мы Несмеяне – голову врага. Она нам – птицу, и там уж как судьба рассудит. А вот царевич обман и воровство предлагает. Хоть и из самых благих побуждений. Да все одно, оно ничего не меняет. Обман – он обман и есть. Лишь беду принесет, вот увидишь. Так что я за честный уговор.

– Что ж, услышала я тебя, – Марья задумчиво кивнула.

– Услышала. Но не советоваться пришла, а лишь о решении своем сообщить, верно?

Царь вод пытливо прищурился. Ему сие обстоятельство явно было не по нраву.

– Так и есть, – царевна, которой было не до чувств спутника, кивнула. – Но коль тебе от того легче будет, я поступлю так же, как ты бы посоветовал. Соглашусь на требования царицы.

– Стало быть, потащимся в пески Тугарина прикончить?

– Да. Но ты пока отдыхай до завтра. Утром к Несмеяне отправимся. Но, прежде чем уйду, хочу я, Водяной, тебя кое о чем спросить…

– Я само внимание, царевна.

Царь вод потянулся к кувшину с вином, что стоял у кромки купальни, и тряхнул его, пытаясь на слух определить, сколь вина в нем осталось.

– Да уж вижу…

– Даже не сомневайся, – царь вод пожал плечами. – Ну, так о чем узнать хотела?

– Зачем защищал меня на ладье?

– Чудная ты, Марья.

Водяной грубо хохотнул и пригладил усы.

– Кабы не я, тот морячок тебе бы шкурку подпортил. Или считаешь, вопли кормчего его остановили бы?

– Нет, не считаю, – Марья покачала головой. – Да только ведь не об этом я. Сам знаешь, мне бы тот человек ничего не сделал.

– Хм. Ну, чего ж… Коль желание есть, давай начистоту.

Водяной отставил кувшин и подался к Марье, чуть привстав из воды, и пара лилий скатились с его пошедших буграми сильных рук.

– Не слишком я смертных жалую. Не по нраву мне, когда всякая гнусь смертная на царевну морскую руку поднимать смеет. Мы с тобой, Марья, пусть и враги исконные, да все лучше их. И всяко ты мне ближе, чем любой из людишек. А тут такая удача подвернулась – и нужда и повод! Вот я того морячка на трезубец и насадил. Да остальных тоже бы извел, кабы кормчий их не унял.

Пронзительно взглянув царевне в глаза, Водяной расслабленно окунулся в воду, вынырнул и вновь потянулся к кувшину.

– Как, устраивает тебя такой ответ, а, царевна?

– Устраивает. Значит, не жалеешь, что со мною отправился?

– А я никогда ни о чем не жалею.

Царь вод пожал могучими плечами.

– Ежели о содеянном жалеешь, так и в себе сомневаешься. А в себе я уверен.

– Да, – царевна ухмыльнулась. – Уж это-то я с первого взгляда заметила. Вот бы только и мне в тебе столь же уверенной быть.

– Уверенной, говоришь? – Водяной отпил вина и хохотнул коротко. – Оглянись вокруг, Марья. Нас ведь двое всего. Остальные – люди. Так скажи мне, в ком ты еще, окромя меня, уверенной быть можешь? Уж не в Иване ли царевиче? Что молчишь?

Водяной огладил усы и с силой укусил нижнюю губу.

– Вижу, очаровать он тебя сумел…

– Может, и сумел. Иван, хоть и смертный, а убить-то меня не пытался. В отличие от тебя. И с царством подводным у него вражды нет.

– Хм, ну что ж. Услышал я тебя, дочь Володыки.

Хозяин вод взглянул на Марью свысока. Услышанное ему явно пришлось не по нраву.

– Смотри, как бы разочаровываться не пришлось. Я-то, тебя убить пытаясь, всего-навсего тогда свою сторону защищал. Дом, на который отец твой не раз посягал. И не одну войну довелось ему проиграть, да не одному богатырю морскому голову в топях моих сложить, прежде чем он бросил он это дело.

– Ох, не зазнавайся, Водяной. Ежели б хотел Володыка, смел бы и тебя, и твое болото. А коли позволил тебе над стороной царствовать, знать, для чего-то ему это надо.

– Считай как хочешь…

Водяной равнодушно пожал плечами, но кривая усмешка его явно говорила о том, что с царевной он не согласен.

– Главное, что теперь мы с тобой в одном болоте. И, чтоб из трясины выбраться, доверять друг другу хочешь не хочешь придется.

– Что ж, поживем – увидим.

Марья развернулась, чтобы уйти, но хозяин вод, повысив голос, молвил ей вослед:

– Я ведь серьезно, царевна. За меня, покуда Володыку на трон не вернем, можешь не беспокоиться. Сама же сказала, не разыщем его – все сгинем. Стало быть, мне теперь без тебя никуда. А вот за царевичем да чародеем его лучше в оба гляди. Людям веры нет. Помяни мое слово.

– Веры нынче никому нет. Но за меня не тревожься. Моего внимания на вас всех хватит.

Она вновь пошла к двери, на ходу уже бросила:

– Девиц я кликну.

И, не дожидаясь согласия, под кривую ухмылку Водяного покинула купальню.

* * *

– Царевна…

С рассветом следующего дня, тихим и веющим прохладой с моря, царица Несмеяна, не поднимаясь с кресла, кивком поприветствовала представшую пред ней Марью.

– Я ждала тебя, – она поглядела куда-то вдаль, точно могла узреть, что творится за стенами дворца. – Вижу, ты готова дать мне ответ?

– Готова.

Марья кивнула. Спокойно. Степенно. Ибо она все решила для себя еще вчера. А правильность выбора подтвердил весьма неожиданный собеседник, которому, впрочем, отчего-то верилось.

* * *

Сразу после разговора с Водяным Марья отправилась в свои покои. За окном, рассыпавшись самоцветами звезд по темному покрывалу неба, давно властвовала ночь, и до рассвета оставалось лишь несколько часов. Но сон не шел, и потому, плотно притворив за собою дверь, Марья медленно прошлась по уютно, хоть и пестровато обставленной опочивальне. Оглядела разноцветные, разновеликие подушки с золотыми кисточками. Кувшины с вином и водой подле резной серебряной чаши с фруктами на изящном, точно сотканном из воздуха, столике, мягкую перину укрытой покрывалом кровати. И остановилась на зеркальце, подаренном Несмеяной в день их прибытия во дворец.

Как-то так вышло, что с тех пор, оставив его тут, на дутом с росписью рубинов сундуке, Марья так ни разу и не воспользовалась им. Рассеянно подняв зеркальце, царевна погляделась в него и отрешенно попыталась припомнить слова царицы.

«Что ж она о нем говорила? Вроде, что понравлюсь я ему или вроде того?»

Марья усмехнулась и спросила у собственного отражения:

– Ну, хоть ты мне скажи, коль права Несмеяна и по нраву я пришлась тебе, верно ли поступаю, что на уговор с царицей иду? Аль с Иваном соглашаться надобно было? И прав царевич в своих опасениях? Убью Тугарина, а Несмеяна свою часть уговора выполнять не станет…

Марья все говорила и говорила, будто сама с собой, а затем собственное ее отражение в зеркальце вдруг ухмыльнулось без ее ведома и молвило:

– Станет.

«Что за чудеса? Никак, привиделось!»

Порядком удивленная, Марья вгляделась сама в себя, и та, что была в зеркальце, закатила глаза:

– Ну чего смотришь? Дыру проглядишь! Не чудится тебе это! С волшебством могучим судьба тебя свела. За что, прямо скажу, должна ты быть ей ой как благодарна, морская царевна Марья Моревна.

Отражение ухмыльнулось и, немного подумав, добавило:

– Ну и родителям, конечно, за красу свою, если посудить справедливо.

– Могучее волшебство, значит? – Марья уже пришла в себя и уселась на кровать. – И откуда ж ты меня знаешь?

– А я все про тебя знаю. Чай, не простое зеркало с сундука прикроватного, – отражение хмыкнуло и тут же взвилось: – Ты, гляжу, меня не слушала, что ли?

– Слушала-слушала. А раз волшебное, так, может, и ответ на вопрос мой знаешь?

– Может, и знаю.

Отражение состроило важную мину и на вопросительный взгляд Марьи торжественно заявило:

– И даже скажу, ежели пообещаешь с собой меня взять.

– С собой? И зачем мне это?

– Это ж как зачем?!

Отражение округлило пятаками глаза, и Марья невольно ужаснулась: «Это что ж, у меня такой вид глупый, когда я удивляюсь?»

А зеркальце меж тем продолжало:

– Вот ты возьми и увидишь, как я тебе пригожусь! Да и кто вообще в уме своем от зеркальца волшебного отказывается, что само в руки идет?

– Волшебство волшебству рознь, – подумав, Марья кивнула. – Ну ладно, обещаю…

– Ох и славно!

Отражение тут же расплылось в довольной, точно кот, переевший масла, улыбке, и Марья поняла наконец, что ужимки, что оно корчило, были вовсе не ее собственные, а принадлежали точно кому-то иному.

«Самой сути зеркальца».

– Не представляешь даже, как мне здесь тоскливо было, покуда ты не появилась! Ни поглядеть на кого, ни поговорить с кем! То-то дело раньше, до того…

Оно осеклось вдруг и сообщило радостно:

– А насчет решения своего не волнуйся! Царица слово твердо держит. И ты тому – прямое подтверждение.

– Я? Ты о чем?

– О том самом. Много лет уж минуло, как Несмеяна обещала Тугарину, что причиной его кончины безвременной станет. И вот, нате. По его душу сама Марья Моревна идет, да не одна, а с Водяным, чародеем да царевичем под руку. Знать, не сносить Тугарину головы.

– Это понятно, – Марья похвальбу пропустила мимо ушей. – Но как же птица? А ну как она перо дать откажется?

– Не откажется, – если бы в зеркальце отражалась рука Марьи, кажется, оно бы ей махнуло. – Жар-птица, конечно, та еще злюка да вредина, но коль цель у вас добрая да сердце чистое, то она поможет. Даже не сомневайся. Цель-то… добрая?

Марья пытливо взглянула на отражение, и то тут же зашикало, покосилось на дверь, подмигнуло и враз стало обычным. А через мгновение в покои постучали безмолвные слуги Несмеяны.

* * *

– Ну так каков же он будет?

Царица словно бы даже равнодушно поглядела на Марью темными сапфирами подведенных сурьмой очей, что сверкали сквозь прорези стальной маски. Но царевну ее напускное спокойствие не обмануло. Она-то уж точно знала, что Несмеяна жаждет услышать то, что она сейчас скажет.

– Какой? Так ведь ответ ты мой и так знаешь, царица. Ибо сама мне выбора не оставила.

– Выбор всегда есть. Но твоя правда. Что скажешь, знаю я.

Несмеяна позволила голосу стихнуть, и Марья зычно молвила:

– Я убью Тугарина. А взамен ты допустишь меня до Жар-птицы.

– Убей… – впервые в спокойном голосе Несмеяны полыхнула жгучая, сухая ненависть и ликующее, злобное предвкушение. – Убей его для меня, и пущу тебя к птице. Даю слово!

– Уговор, – Марья кивнула, скрепив договор словами Володыки.

Во дни возвышения Советника

Когда царевна, спустя не один год после встречи с Чародеем в разоренном селении,

сызнова решилась на сушу отправиться

Тихо прикрыв за собой дверь, царевна оглядела пустынную галерею. И тотчас, словно только того и ожидая, из-за угла выплыла пара щук-стражниц.

– Царевна…

Хищницы разом изогнулись в поклоне, и одна щелкнула пастью:

– Володыка не велел вам покидать покоев в столь поздний час.

– Я уже не дитя малое, сама решу, что мне делать, – Марья встретила их предупреждение с хладнокровным спокойствием. – Не спится мне что-то. Прогуляться немного желаю. Да, может, вокруг дворца на коньке прокатиться.

– Но, царевна… – щуки замялись, явно желая возразить, и она вздохнула:

– Коли желаете, отцу можете обо всем доложить. Да только утром.

– Будет сделано, царевна.

Поклонившись, хищницы переглянулись и поплыли прочь, а Марья, захлестнутая воспоминаниями, направилась к конюшне. И все вокруг, каждый шаг, каждый поворот и даже оставившие ее стражницы напоминали ей ту самую, первую ночь.

– Ты к нему идешь! Опять!

Варвара, выскочив невесть откуда, заступила Марье путь и не спрашивала. Утверждала.

– А если и к нему?

Царевна поджала губы и приготовилась осадить младшую сестру.

– Ай, глупая! – та всплеснула руками и топнула ногой с досады. – Да ведь отец запретил тебе! Не помнишь разве? Строго-настрого!

– Да. Мне щуки уж напомнили, – царевна ухмыльнулась, но, увидев неподдельную тревогу в глазах сестры, подошла, приобняла ее и куда мягче молвила: – Ты не волнуйся за меня, Варюша! Просто пойми, прошу. Ну не могу я так просто все это оставить! Должна я поговорить с Чародеем. В последний раз поговорить. Пойми.

– Да о чем? – Варвара, вырвавшись из объятий, отошла на шаг да заглянула ей в глаза. – Сколько лет уж прошло, а ты все не уймешься? Не понимаешь ты разве – бесполезно это? Только сердце свое разбередишь без толку. А он… – она тяжело вздохнула. – Уж потерян твой Чародей. Сама говорила мне. А теперь будто забыла.

– Помню. Но все равно пойду, – Марья решительно поджала губы. – Не тревожься за меня, сестренка. Ничего худого не станется, вот увидишь.

В последний раз взглянув на сестру, она поспешила в конюшню.

Дни нынешние

Великая Пустынь

Водяной, только что кубарем скатившийся к подножью бархана, вскочил и свирепо зарычал.

– И долго нам еще тащиться по этим проклятым пескам?! Еще пара дней здесь, и я иссохну, как карась без ила!

Он с досады пнул песок, и тот засверкал золотой пылью под палящими лучами знойного пустынного солнца. Вокруг, куда ни глянь, были лишь бескрайнее ярко-голубое небо да бесконечные тускло-рыжие с краснотой горы, что тонули в плывущем мареве зноя. Среди этого однообразия Марья и ее спутники брели уже далеко не первый день. И царевна все больше тосковала не только по прохладным водам Моря-Окияна, но даже и по коварным трясинам Камнетопи, что казались ей не такими уж враждебными.

Их хозяин, впрочем, страдал не меньше. Уже к исходу третьего дня Водяной сперва перестал отпускать свои колкие шутейки в сторону царевича, а к полудню пятого стал откровенно невыносим и ворчлив, точно старый налим.

– Потерпи, водный царь, – Сокол, приподняв куфию, утер лоб платком. – Сдается мне, осталось совсем немного. Скоро пески пойдут на убыль, и мы попадем в царство Тугарина.

– Да? – Водяной хмыкнул. – Надеюсь, хоть его не надобно будет с огнем по степям рыскать.

– Ох, и ворчливый ты, друже, – Иван покачал головой и похлопал своего верблюда по шее. – Представляю, что было бы, кабы мы пешком шли. Вообще бы нас всех затюкал.

Марья в их разговоре не участвовала. Воспользовавшись внезапной остановкой, она соскользнула с седла и, укрываясь в тени зверя, достала зеркальце, чтобы добавить темной сурьмы под уставшие от слепящего солнца глаза. Однако вместо собственного отражения увидела там своего ухмыляющегося двойника.

– Не переживай, царевна. Тугарина долго искать не придется, – зеркальце явно слышало весь разговор. – А может, так и вовсе сам он вас найдет. Как бы там ни было, на запад идите. Там его стоянка.

– А ты почем знаешь? – Марья говорила не таясь, уже успев до того рассказать остальным про их нового спутника.

– А я вообще много чего знаю да вижу, – царевна в зеркальце приосанилась. – Только спешите! Буря, что в Пустыни бушевала, в Степи ушла. Ее коноводы обычно на постое пережидают. Да только на их стороне она уж не так сильна и стихнет быстро, а до постоя отсюда-то еще три дня ходу! Так что задержитесь – рискуете не застать Тугарина. А уж тогда ищи его свищи. Но, коль успеете, то можно и под прикрытием ветра с пылью к нему подобраться.

– Что ж, спасибо за совет добрый, – Марья улыбнулась, достала бурдюк и глотнула воды.

– Добрый. Ага, а чего сидишь?

Царевна в зеркальце нетерпеливо нагнулась вперед, точно хотела заглянуть за рамку.

– Глаза-то дай подвести! А ну брысь!

Усмехнувшись, Марья тряхнула зеркальце и за серебряной гладью вновь увидела лишь свое собственное отражение.

* * *

Волшебное зеркальце не обмануло. На то, чтобы пересечь Пустынь, ушло без малого десять дней, и к исходу третьего дня с их разговора, лишь чуть не успев прибыть вместе с бурей, путники вышли к столь огромной стоянке кочевников, что не заметить ее было просто невозможно. Целые табуны коней и сотни голов скота, гул мириадов мух и далекий гомон тысяч людей, укрывающихся в своих приземистых серых кибитках, со стороны которых ветер доносил едкую смесь вони немытых тел, навоза, кумыса, острой бастурмы и дыма.

– Ну и как мы среди этой толчеи Тугарина вылавливать будем?

Прячась, как и прочие, в ложбине неподалеку от становища, Водяной глянул на товарищей.

– Он как вообще выглядит?

– Самый богатый, – Иван пожал плечами и поглядел на Сокола. – Что ж, брат, пожалуй, сызнова нам сила твоя колдовская пригодится.

– Сделаю, царевич.

Тот с улыбкой кивнул, а затем, без предупреждения, вдруг перекинулся в усевшегося на руку Ивана сокола. Мигнув круглым глазом, птица щелкнула раз острым клювом и взмыла в небо. А вскоре, воротившись, вновь обернулась в чародея.

– Ну и жара. Едва все перья не спалил, покамест над стойбищем кружил.

Отдуваясь, он оглядел спутников.

– Да Тугарина все ж нашел. И его самого, и шатер его. Вот только нелегко будет к нему подобраться. Хоть думаю, я вас сверху провести и сумею.

– Так и сделаем.

Подумав, Марья кивнула.

– Только, быть может, ночи дождемся?

– Нет, – Иван покачал головой. – Степняки – народ подозрительный да с глазом зорким. А сокол – птица дневная, ночью на охоту не выходит. Коль увидят его в свете звезд – враз собьют. Так что сейчас надо идти.

– Ага, птица подозрений никаких не вызовет, – Водяной ухмыльнулся. – А мы? Или ты глаза умеешь раскосыми делать да ноги кривишь как скоморох заправский?

– Проклятье, – Иван, явно раздосадованный, покривился.

– Все хорошо будет, – Марья, желая подбодрить, положила ему руку на плечо.

Но хорошо не вышло. Нет, какое-то время путники, вошедшие в становище, успешно обходили патрули и прятались меж шатров. Но вот когда они уже забрались достаточно далеко и уверовали в то, что им удастся осуществить задуманное, когда впереди, недалече как в семи аршинах, наконец показался богато украшенный шелком, парчой да самоцветами шатер, все пошло кувырком.

В тот миг Марья как раз увидела его. Человека с тысячей имен, тех же, что носили до того его отец, и отец его отца, и их деды, множа их согласно своим заслугам. Бич Востока, Великий Вождь, Тугарин Змей. К чужим именам их сын добавил и свое – Объединитель Степей. Статный воин с властным взглядом колючих раскосых глаз, облаченный в роскошную с мехом и златом броню, спустя почти два десятка лет разрозненности он вновь собрал под своей твердой дланью всех кочевников, как удавалось это сделать когда-то его прадедам. Достойное имени свершение. Которое, впрочем, ничем не могло помочь ему при встрече с морской царевной.

Марья уже собиралась было ринуться к своему невольному врагу, когда он, растянув обветренные губы в улыбке, вдруг глянул в небо, нахмурился, а затем змеею кинулся к лежащему у шатра луку. Схватил его да выстрелил, не целясь.

«Нет!»

Рядом с Марьей всем телом дернулся и глухо зарычал Иван, глядя, как сокол, пробитый насквозь черной стрелой, камнем падает вниз. А затем, не успели путники опомниться, как из окружающих шатров выскочили степняки и споро взяли их в кольцо.

– Ну что, попались, крысы?

Щербатый, кривоногий главарь злобно ощерился и приказал связать пленникам руки, и под остриями пик погнал их к своему вождю. Марья не стала тому противиться, рассудив, что сперва надобно узнать судьбу чародея. И ее терпение было вознаграждено. Когда они предстали пред Тугариным Змеем, туда же привели и сильно раненного, но все еще живого Сокола. Чародей, уроненный степняками в пыль к ногам вождя, даже не открывал глаз. Был залит кровью из страшной раны, но, по крайней мере, хоть и тяжело, дышал.

– Так-так. Что тут у нас?

Прищурившись, Тугарин пихнул сапогом Сокола и, не обращая внимания на исказившееся гневом лицо Ивана, прошелся вдоль пленников. Остановился он напротив царевны. И тут же, резко обнажив клинок, приставил его к ее горлу.

– Сама Марья Моревна. Ну что за… – он усмехнулся хищно. – Улов, а? Не всякий день такая удача выпадает – с самой царевной морской поквитаться за обиды кровные, что богатыри твоего отца нанесли моему отцу.

От отставил клинок и подошел к Ивану.

– Царевич. Надо же, да сегодня, пожалуй, мой день! Два врага разом! На такую удачу я и рассчитывать не мог! Степной ветер мне явно благоволит! Хоть великий поход начинай!

При этих словах Тугарин тихо рассмеялся, и степняки вокруг закричали и заулюлюкали, потрясая оружием. А он меж тем подошел к Водяному:

– Ну а ты кто таков, образина?

– А ты меня развяжи, тогда и узнаешь.

Царь вод свирепо ухмыльнулся. Тугарин же в ответ лишь ухмыльнулся, а потом приказал:

– Отрубите им головы!

– Довольно!

Царевна, легко разорвав путы, что стягивали ей руки, отбросила оборванные веревки в сторону.

– А, что, уже?

Водяной, глянув на нее, пожал плечами и сделал то же самое. А затем с ухмылкой подмигнул не способному провернуть такое Ивану.

– Позер болотный.

Царевич в ответ лишь со вздохом закатил глаза, а Марья меж тем под изумленным взором ощетинившихся сталью степняков молвила:

– Прав ты, Тугарин. Я Марья Моревна, дочь морского Володыки. И я вызываю тебя на поединок! Пусть ветер степной решит нашу судьбу! Отказывайся и отпусти нас или…

Она растянула губы в улыбке:

– Дерись и умри.

С того самого момента, как решила убить Тугарина, Марья подспудно рассчитывала именно на исконное и священное для степняков право боя. Потому как не чаяла даже проникнуть в становище незамеченными.

«Один на один. Это куда легче, чем рубить бесконечные орды его коноводов».

– Ну, что молчишь?

Она усмехнулась, краем ума страшась, что Тугарин откажется, но тот вдруг ухмыльнулся и сказал:

– Я согласен.

Услышав его ответ, Марья сперва даже не поверила своей удаче и удивленно вскинула брови.

«Да, а смелости ему не занимать. Знает ведь, что помрет! Куда ему супротив меня».

Она поглядела на Тугарина новым взором, а он тем временем молвил:

– Да вот только только, коль ты дева. Пусть и морская, – презрительный смешок. – Предлагаю тебе право выбора! Коль пожелаешь и спутники твои согласятся, один из них супротив меня выйти сможет.

– Я готов.

Царевич, с ненавистью взглянув на Тугарина, выплюнул:

– Позволь, мне, Марья, на бой выйти? За сотни невинных, павших от рук его степняков, отомстить.

Водяной же, с удивлением взглянув сперва на Ивана, до того кровожадностью на его памяти совсем не отличавшегося, а затем на Тугарина и Марью, сказал:

– Ну, мне ему мстить не за что. Но я тоже, в общем-то, подраться не прочь. А ты с виду воин неплохой…

– Да… Сколько охотников, – Тугарин, ничуть не стушевавшись, ухмыльнулся: – Ну и кого ты выбираешь?

Царевна вскинула голову:

– Сама тебя убью. Ни к чему мне помощники.

Не сводя взгляда с противника, она вытянула в сторону руку, призывая степняков вернуть ей меч. И, ощутив шершавую рукоять в ладони, приглашающе взмахнула клинком.

Тугарин атаковал стремительно, точно гюрза. Под крики и улюлюканье своих воинов, орудуя сразу двумя клинками, он устроил настоящий смертельный вихрь вокруг царевны. И уже в первые мгновения боя успел оставить две глубоких зазубрины на ее броне да глубокий порез на щеке.

– Ну, все еще надеешься меня убить, ведьма?

Степняк зло рассмеялся, глядя, как Марья утирает текущую по лицу кровь.

– За дерзость мне ответишь…

Царевна, глянув на притихшего Сокола, ударила широко, вынуждая противника сначала отступить, а затем принять ее клинок на скрещенные в защите сабли. Вот тут-то человеческая природа подвела и степного воина. Он попросту не выдержал могучей силы удара морской царевны. Сабли со звоном выскочили из рук Тугарина, и сам он, скривившись от боли, пал на колени да так и остался пред Марьей, зло плюнув:

– Ну же, не тяни. Пред смертью скажи только, кто послал тебя по мою голову? Не сама ведь в такую даль забрела?

– Несмеяна.

Марья краем глаза увидела, как принялись хлопотать над Соколом Иван с Водяным.

«Жив…»

А затем увидела и тень боли, скользнувшей по лицу степняка.

– Ну конечно… – он невесело усмехнулся и гордо поднял голову, открывая шею. – Что ж… я готов.

– Скажи, с чего вражда меж вами такая? – вместо удара Марья выбрала вопрос. – С чего вдруг такая покорность? И такая у царицы ненависть к тебе? Не похоже это на войну обыкновенную. Слишком личного в ней много.

– Личного, говоришь?

Тугарин поднял на нее пронзенный болью взгляд и, как водится, не стал таиться пред той, кто его одолел. Ведь теперь по законам степняков он и его память принадлежали ей. Царевне.

– Личного – много. Права ты. Росли мы с прекрасной Несмеяной вместе.

– Прекрасной? – Водяной вскинул брови. – А ты почем знаешь? Никак видел, что у ней под маской?

– Видел. И теперь. И… раньше. Не всегда она такой была, – степняк сокрушенно покачал головой. – Давно мы друг друга знаем. С той поры самой, когда меж Степью и Дивен-Градом был заключен мир, и дабы его закрепить, отец отдал меня в город заложником. На воспитание отцу Несмеяны, чтоб рос я вместе с нею и тем самым союз Степей и Пустыни креп. Дивные были времена. Беззаботные и веселые.

Тугарин горько усмехнулся, поднял глаза на Марью, и та мгновенно поняла: «Он ее любит…»

– Целых пятнадцать лет то длилось. А затем Тугарин Змей, вождь степняков, мой отец, нарушил перемирие. И не посмотрел, что меня тут же казнить должны были, – он усмехнулся. – Сильный был вождь. Да… – он помолчал. – Несмеяна меня спасла. Выкрала от темницы ключ да сбежать помогла. Только не успели мы немного. Степняки напали на город и, взяв его, как водится, устроили резню да пожары. А потом так вышло, что, сбегая, наткнулись мы на отцов наших, в смертельной схватке схлестнувшихся. И я, думая, что за мной родитель пришел, – Тугарин сглотнул, – бросил Несмеяну и сделал, что должно. Помог отцу врага одолеть.

Он поглядел на царевну.

– Царь Дивен-Града пал от моей руки, а Несмеяна…

Продолжил степняк после долгого молчания.

– Сильно она тогда в огне обгорела. Из-за меня. Из-за того, что ее бросил. Не раскрыл я тогда ее имя настоящее никому. Только своей спасительницей назвал. Увез в степь, выходил, а после тайно в Дивен-Град вернул. Только кольцо ее на память и оставил.

Тугарин горько усмехнулся.

– Такая вот моя история, а теперь не тяни, царевна. Заканчивай поручение Несмеянино…

– Будет с тебя.

Марья, чуть подумав, убрала клинок в ножны, не преминув заметить, как степняк при том тихонько выдохнул.

«А все ж боишься ты смерти…»

– Что, жизнь мне оставишь?

– Оставлю.

Он помолчал. Посмотрел царевне в глаза:

– Я не забуду этого.

Она кивнула:

– Само собой. Однако и к Несмеяне я воротиться с пустыми руками не могу.

– Вот.

Тугарин, стиснув зубы, стянул с пальца украшенный камнем перстень, и от того на смуглой, загорелой коже осталась белая, точно снег, блестящая полоса.

– Возьми. Покажешь его Несмеяне, и она поверит, что я мертв. Даю слово.

– Я тебе верю. А потому сейчас мы уедем. Приготовь для нашего раненого волокушу[23].

Царевна грозным взором обвела покорно опустивших головы степняков, и вскоре, никем боле не удерживаемые, они покинули стоянку вместе с так и не пришедшим в себя Соколом.

* * *

– Да. Его я и из тысячи узнаю…

Многим позже, уже когда они, вновь преодолев Пустынь и лишь каким-то чудом не потеряв при том за гранью Нави Сокола, предстали пред Несмеяной, та, держа в руках окровавленное кольцо Тугарина, подняла на Марью взгляд:

– Стало быть… он… мертв?

– Мертв.

Царевна кивнула, без удивления отчего-то отмечая, как тих и печален голос царицы.

«Странно для той, кто так ликовал, когда я согласилась на уговор, и вполне понятно для той, кто, как и он, еще любит. И впрямь, значит, под серебряной маской твоей, Несмеяна, да за величием и холодностью еще теплится юное девичье сердце».

– И мы немалую цену за это заплатили.

– Да, вашим чародеем занимаются лучшие мои врачеватели. Даю слово, мы поставим его на ноги.

– Славно.

Марья постаралась не выказывать своей досады. Она не сомневалась, что Сокола выходят, но лечение его займет не одну седмицу, а столько времени у них не было. Значит, вскоре им придется оставить чародея здесь и отправляться на Буян самим, где уже без его силы колдовского дыма попытаться выяснить правду.

– А теперь, царица, настала пора свою тебе часть уговора выполнить.

– Все верно. Признаю, – Несмеяна кивнула, – этот перстень Тугарин Змей живым никогда бы тебе, царевна, не отдал. Хотя вместо этого…

Она повернула кольцо меж пальцев.

– Я бы предпочла его голову.

– Я тебе не мясник.

– Охотно верю. Как он умер?

– В бою. Я вызвала его на поединок и вонзила клинок в сердце.

– Да…

Несмеяна повела закрытым маской лицом.

– Что ж, сегодня, как отдохнете, один из вас, тот, кого я выберу, узрит Жар-птицу.

– Лишь один? И тот, на кого сама укажешь?

– Да. И будешь это ты, Иван-царевич.

– Я?

Иван удивленно схватился за волосы, а Марья нахмурилась:

– Что ж, пусть так. Хоть я с твоею волей и не согласна.

– Не согласна, но принимаешь ее покорно? – в голосе царицы послышалось любопытство. Она даже чуть склонила голову, точно диковинная птица.

– А что мне остается, покуда я не в своем дворце, а в твоем?

– Мудро.

Несмеяна усмехнулась сквозь маску, но добавила уже куда мягче:

– Тем паче, что и выбор мой не случаен. Я ведь хорошо понимаю – не для того ты через Пустынь Великую перешла да по степям Тугарина искала, чтоб несолоно хлебавши уйти. Нужно тебе перо. И могу я представить, на что ты решиться можешь, коль его доброй волей не получишь.

Она замолчала, давая понять, что представляет опасность разъяренной морской царевны.

– Потому и говорю: пойдет царевич. Птица моя доброе сердце любит да помыслы чистые. А из вас всех никто с Иваном и рядом не стоял.

* * *

Тем же вечером они уже следовали за Несмеяной к саду, в котором обреталась Жар-птица.

– Слушай меня, царевич.

Встав у золотых ворот, подле которых стояли стражи, за которыми раскинулся буйством цветов и зелени сад, царица поглядела на Ивана сквозь прорези маски.

– Слушай, да не говори ничего и не спрашивай. Делать ты лишь так должен будешь, как я скажу тебе, ни на шаг от слов моих не отступая.

Дождавшись кивка, она приказала отпереть ворота и провела царевича в сад, оставив Марью и Водяного наблюдать снаружи, глядя туда, где, укрытая в прохладной тени деревьев, стояла высокая золотая клеть. Прутья горели от жара, внутри, на исходившей дымом жерди, сидела птица, краше которых свет не видывал. Перья ее горели ослепительно-белым огнем, острый, точеный клюв был загнут, точно у орла, а пышный хвост вольно свисал меж прутьев почти до самой земли. Цепляясь острыми когтями за точеную обожженную перекладину, Жар-птица грозно наблюдала за незваными гостями багрово-черным глазом.

– А теперь, царевич, слушай внимательно. Сперва возьми у слуги блюдо.

Несмеяна кивком указала на золотую чашу, что держал безмолвный слуга-муж.

– Это – пшено Белоярово, на вине заморском настоянное, что из самого царства Гвидонова привезено. Как открою я клеть, поставь блюдо перед собой да сам отойди с поклоном. А затем, как вылетит Жар-птица из клетки пшено клевать, ты недвижимо стой. Жди. Да смотри не спугни ее. Ежели верно все сделаешь, то птица, как наестся, начнет над тобой кружить. То знак – отдает она перо. Обходи ее боком, в глаза не глядя, да хватай смело за хвост. Ну а ежели ошибешься и кричать она начнет – то беги, иначе не сносить тебе головы. Все запомнил?

– Запомнил…

Царевич кивнул и, приняв чашу, в последний раз глянул на Марью да, получив ее ободряющую улыбку, принялся за дело.

Во дни возвышения Советника Царство Берендея

К

онь царевны неспешно ступал по тракту, то и дело увязая в жадно чавкающей под копытами грязи.

Первые заморозки, пока еще неуверенные, некрепкие, еще не успели сковать лужи и заметно скрадывали скорость Марьи. А меж тем она уже потеряла счет дням, которые оставила здесь, в этих неприветливых северных землях. И все же царевна не поворачивала назад. Потому как верила – цель ее близко.

О том, что над окрестностью держит глаз некий Советник, доверенный царя самодержавного Берендея, она узнала в небольшой деревушке, жители которой в страхе шептались о новом властителе. И немедля направилась в сторону замка, где он обретался[24], по дороге всюду встречая одну и ту же картину.

Марья с тоскою взглянула на дерево, усыпанное, точно яблоня плодами, висельниками. И от зрелища этого сжималось в страхе ее сердце. Страхе не за себя, а за то, как далеко зашел по темным тропам ее Чародей.

– Но! Но!

Всадников, одетых в черное, на вороных да гнедых конях она заметила издали. Да только ни с тракта сворачивать, ни таиться не стала. Потому как хотела, чтобы ее нашли. Чтоб к тому отвели, кто повинен во всем, что она увидела, пока ехала по неприветливым северным землям. Во всех жертвах невинных, селах, живущих в страхе, да угнанных в неволю крестьянах.

– Тпру-у-у! А ну-ка осади коня, родная!

Сально ухмыльнувшись, царевну еще издали окликнул всадник, ехавший первым. А подъехав ближе, окинул ее липким взглядом и спросил:

– Это ж какими судьбами к нам такую красу занесло? Никак, ты заблудилась? Так мы поможем, дорогу подскажем.

Он глянул на своих воинов.

– Верно я говорю, мужики? А ты нас взамен тоже ласкою одаришь… а?

«Ох, и приласкала бы я тебя, морда карасья…»

Царевна хмуро оглядела всадников и с удовлетворением заметила, как они задергались, не увидев в глазах одинокой путницы страха.

– С тобой разговор держать я не намерена, отребье рыбье.

Голос Марьи был сер и скучен.

– Ах ты, лярва!

Всадник с искаженным от гнева лицом замахнулся рукою для удара, да только так и не успел притронуться к царевне. Ибо стоило ей повести рукой, взывая к Окияну-Морю, как вода, повинуясь воле царевны, поднялась вверх по ногам и бокам стоящей в грязной луже лошади, затекая прямо в рот ее словоохотливому хозяину. Мужик, схватившись за горло, дико закашлялся, захрипел и свалился с седла в грязь, где захлебнулся, дико извиваясь и дергаясь.

– Ну, есть еще тут охотники до меня?

Царевна грозно обвела взглядом воинов.

– Ч-чего тебе, ведьма?

Один из воинов в задних рядах, с ужасом глядя на мертвого товарища, в страхе закусил губу.

– Ведите меня к Советнику.

Сказ третий

Смертушка

По полям и весям, в городах и здеся

И в былом и в яви, песни распевая,

Широко шагает, жатву собирает

Волею, не волей, смертушке – раздолье…

Глава восьмая

Про богатыря, Лихо да любовь с прощанием

– Скорее! Скорее! Пустите, пропустите их! Немедля!

Взволнованные, хриплые возгласы Дадона Марья услышала еще у дверей залы. А вскоре и своими очами увидела, как старый царь, пытаясь спешно подняться с трона, призывно машет руками, завлекая их.

– Идите! Идите! Мои хорошие, мои славные! Идите скорее!

Он рассмеялся и, тут же закашлявшись, прикрикнул на прислужника-писаря.

– Да закрой ты уже это поганое окно, дурень!

Тот, вздрогнув, тут же принялся оправдываться:

– Так ведь закрыто, Царь-батюшка!

– Так распорядись, чтоб законопатили! Чего телком[25] встал?

– Это сделаем, это мы сию минку…

Писарь со всех ног бросился из залы, а царь недовольно проскрипел:

– Закрыто у него… Вас всех закрыть надобно…

Затем он вновь перевел взор на Марью и расплылся в улыбке, стоило той остановиться напротив.

– Марья! Кудесница моя! Вернулась! Воротилась! – Дадон мелко покусал иссохшие, бескровные губы. – Принесла? Добыла?

– Добыла.

Наследная царевна спокойно кивнула, и царь, судорожно дернувшись, хлопнул в ладоши и ликующе расхохотался.

– Вот ведь раз! Ах! Вот ведь! Так покажи, покажи мне его скорее, прошу! Не томи старика!

Марья взглянула на Ивана, и тот открыл принесенный с собою ларец. Комнату тут же озарили яркие переливы багрово-золотых всполохов.

– Вот оно! Во-о-от… Давай сюда, скорее! Давай!

Дадон протянул дрожащие руки к ларю, но Марья покачала головой, и царевич, точно заправский скоморох, тут же с усмешкой захлопнул крышку. В зале, казалось, разом наступила кромешная тьма.

– Э нет, государь. С этим мы повременим покамест.

На уста царевны легла мягкая улыбка, но сама она оставалась серьезной и настороженной. Ведь сейчас, в сей решающий миг, Марья вовсе не уверена была в том, что Дадон станет держать свое слово. И лишь одно успокаивало ее – не было в триедином мире стороны более к Окияну-Морю близкой, чем Белокаменный Град Лукоморья. А потому, в случае чего, царевна была уверена, что сумеет убедить государя поступить честь по чести.

– Для начала слово свое выполни. Помнишь ведь наш уговор? Перо за свободу Баюна?

– Помню, помню! Как не помнить… – Дадон, казалось, почти не слыша ее, не отрывал лихорадочно блестящего взгляда от закрытого ларца.

– Во-о-от! Вот он! – запустив узловатые пальцы в длинный рукав кафтана, он вытянул на свет ключ на длинной тонкой цепочке. – Ключик от Баюновой свободы. Всегда при мне…

* * *

Вскоре они уже спускались от повозки по кривой к растущему у Лукоморья дубу, и Дадон, семенящий первым, не переставал нетерпеливо причитать:

– Скорее, быстрее. Негоже котика заставлять ждать…

– Столько лет ждал и еще подождет.

Водяной хмыкнул, с сомнением глядя, как царь, путаясь в подоле тяжелого мехового кафтана, тяжело стучит посохом по земле.

– Ты лучше не спеши так, государь, да гляди не споткнись. А то и сам убьешься, и нас подставишь…

Он вдруг замолчал и буркнул в бороду:

– Хотя…

Марья покосилась на него с усмешкой, догадавшись, что имел в виду царь вод. Теперь, когда они знали, где ключ, Дадон был им, в общем-то, без надобности. Конечно, случись что, две дюжины сопровождавших их ратников вряд ли бы стали сиднем сидеть в сторонке. Но здесь, у самой воды, они, конечно, морской царевне были не помеха.

Впрочем, опасения Водяного были напрасными. Дадон, воодушевленный скорой наградой, даже ни разу не споткнулся, и вскоре все они благополучно спустились к истерзанному цепью дубу.

– Зачем пришел? Пленитель, – из кроны тут же раздалось грозное шипение. – Опять про то, как молодость вернуть, выспрашивать? Так подходи… Шепну тебе на ушко…

– Не дождешься, погань… – Дадон, замерев на почтительном расстоянии от дуба, рассмеялся. – Не нужен ты мне боле. А пришел я нынче затем, чтоб тебе свободу даровать. Чтоб шел на все четыре стороны. Так что говаривал бы ты со мной поласковее, а то как бы не передумал…

– Свободу?

В голосе кота, казалось, удивление смешалось с надеждою, и Марье на миг стало жалко эту несчастную нечисть.

– Свободу, свободу, не ослышался ты…

– Хмр… Добыла, значит, – кот мягко спрыгнул с ветвей на землю, вперив взгляд желтого глаза на Марью. – Перо Жар-птицы чудесной.

– Добыла. А ты, Баюн, не передумал?

– Не передумал…

– Свободу за совет. Таков уговор был.

– Таков.

Марья кивнула, и Иван по ее взгляду протянул царю Лукоморья ларец. Дадон, с благоговением приняв ларь, весь аж затрясся, и тут же прижал его к груди, точно родное дитя:

– Ну, вот и славно. Вот и дивно. Спасибо тебе, царевна, уж услужила так услужила! Век твоей помощи не забуду. Слово даю. Один ведь я, судьба наследником не одарила, паскуда такая. Думал, уж так и помру, царство стервятники расхватают… А нынче ты, царевна, мне, почитай, жизнь вторую из Дивен-Града привезла.

– Освободи кота, Дадон, и мы в расчете, – Марья, которую передернуло от слов царя, кивнула на Баюна, но тот покачал головой.

– Э нет, царевна. Котик этот на меня давно зуб точит. Так что извиняй, сам я к нему и близко не подойду. Тебе ключик отдам. А дальше уж сама. Да только обожди, прошу, не спеши. Погоди, пока я куда подальше уберусь.

Сорвав цепочку с рукава, Дадон швырнул Марье ключи и поспешил прочь.

– Ну что ж, вот она, твоя свобода.

Царевна, не глядя боле на государя, повернулась к коту, и тот, как завороженный глядя на ключ, встрепенулся и принялся бродить туда-сюда.

– Ну же, ну же… Открывай, быстрее…. Освобождай… быстрее… быстрее…

– Сперва совет, – Водяной скрестил на груди руки.

– Сперва свобода, – Баюн, прекратив выхаживать, резко уселся. – Таков уговор был.

– А ну как мы твой ключик заветный в море утопим? – царь вод усмехнулся.

– Не утопите…

Горящий желтым огнем глаз кота был обращен на Марью.

– Потому как совет тебе, царевна, пуще, чем мне свобода, нужен, – Баюн дернул взволнованно сбившимся в колтуны длинным хвостом. – Открывай. А я не обману. Я – не человек.

– Хорошо.

Марья, сжав ключ в руке, медленно пошла к дубу, но ее вдруг схватил за руку Иван.

– Нет.

– Не тревожься, все ладно будет.

Марья, поглядев в глаза царевичу, плавно попыталась отнять руку, но он не пустил:

– Не спорь, прошу. Коль чего, вы с Водяным тут же его скрутите. Так куда разумнее будет. Доверься мне.

Иван улыбнулся и, вытянув цепочку с ключом из пальцев Марьи, опасливо подошел к Баюну. Тот тут же вскочил на ноги и беспокойно взрыл стальными когтями землю.

– Не бойся, царевич. Открывай скорее! Спасителя не трону, хоть о том уговора и не было.

Кот стрельнул желтым глазом на Марью, и у той по спине пробежал холодок нехороших предчувствий.

«Ох, чую, не так-то все просто с ним будет…»

А в следующий миг замок щелкнул, и Баюн, звякнув соскользнувшей со шкуры цепью, разом взлетел на дерево и скрылся в ветвях.

– Что ж он, думает, сбежал так? – Водяной недоуменно поглядел на спутников.

Марья подняла голову, всматриваясь в крону.

– На дереве не спрячешься. Тем паче – у воды.

Она хмыкнула, глянув на хозяина вод, и в тот же миг сверху раздался голос:

– И не думал я прятаться. Незачем мне бежать от вас. А теперь слушай совет обещанный, Марья Моревна, дочь Володыки подводного. Дабы Лихо Одноглазое одолеть, что мост Калинов сторожит над рекою Смородиною перекинутый, тебе подмога нужна. Без того никак.

– Это я и без тебя знаю. Что же это за подмога? Говори толком!

– Скажу, а как же, а иначе какой же это совет?

Баюн прошелестел где-то в ветвях, и Марья с недобрым предчувствием на сердце пуще вгляделась в крону старого дуба.

– Богатырь тебе нужен.

– Да ты, никак, издеваешься, пушистая морда? Будто мы про богатыря без тебя не знали? – не выдержав, Водяной едва не зарычал от досады и покосился на царевну. – Дай-ка я его шкуру плешивую с дерева сниму!

Не дожидаясь ответа, он грозно двинулся к дубу, а Баюн в кроне зашипел:

– А знаешь ли ты, царь вод, где богатыря искать?

– Искать? – Водяной расхохотался. – Снова брешешь? Ведь сгинул богатырь последний! Да уж давненько…

– Не сгинул. Один он остался. Последний, Правью отмеченный. Тот самый, что изловил меня когда-то. Столб железный повалил.

– Хорошо, пусть так. И как же нам его отыскать, коль слова твои правда? – Марья нахмурилась.

– Правда, правда. Уговор есть уговор. А вот искать не богатыря тебе надобно, царевна. А ту, кому служил он верой и правдой и чью волю век выполнять клялся…

– Пусть так, – царевна терпеливо вздохнула, мирясь с тем, как кот тянет с ответами, точно наслаждаясь ее ожиданием.

– И где же нам искать… ее?

– В деревеньке безымянной, что у истоков реки на самой границе Камнетопи, там, где сердце тебе подскажет, найдешь ты ее, Марья. Сестру свою. Чернаву.

– Чернаву?! О моей сестре родной говоришь ты, кот? Сказать хочешь, что Чернава, царевна морская, жива до сих пор?!

Марья, не поверив собственным ушам, шагнула к дубу, вглядываясь в высокие ветви. Но ответом ей была лишь тишина. Баюн, выполнив уговор, ушел.

Во времена Кощеевы

Где-то в северных землях

Звуки битвы Марья услышала задолго до того, как выехала к поваленному поперек дороги дереву.

Вот уже несколько седмиц она металась по всему северу, пытаясь найти очаги сопротивления растущей мощи Кощея Бессмертного. Но всюду находила лишь тлен, разорение да пустоту. И ни одного покойника. Ни брошенного, ни преданного земле. И это последнее обстоятельство беспокоило Марью куда больше прочих. Заставляло спешить, гнаться в тщетной попытке обогнать само время. День и ночь. Без сна и отдыха. Пока тени слухов да духи недомолвок не обрели, наконец, форму, и она узнала о том, что в одной из разрушенных войною крепостей собирается совет царей да воевод, осмелившихся дать Бессмертному бой.

Так морская царевна и оказалась здесь – поздним вечером, на размытой дождем, истоптанной в грязное месиво сотнями ног дороге в дремучем, мрачном осеннем лесу.

– Бей их, братцы! Руби, что есть мочи!

Один из воинов, зычным голосом подбадривая товарищей, изо всех сил наотмашь ударил врага.

Тот рухнул как подкошенный в противно чавкающую жижу, а витязь повернулся к следующему противнику. А затем произошло то, чего Марья боялась больше всего. То, что заставило ее пустить лошадь галопом, спеша на выручку попавшим в засаду людям.

– Давай, родимая, скорее!

Поверженный враг встал. Легко и споро, точно и не был мгновение назад рублен тяжелым клинком.

И тут же, безо всякой подготовки, проткнул проржавленным, грязным мечом свалившего его человека. А Марья, теперь уж подъехав ближе, смогла разглядеть убийцу во всех его омерзительных подробностях.

Тот был, как и прочие нападавшие, мертв уже не первую седмицу. Царевна чувствовала смрад, что испускали их искалеченные, гниющие тела, закованные в изрубленные напрочь доспехи. Слышала свист, вылетающий из раззявленных в бесконечном крике глоток.

– Берегись!

Не сбавляя хода, она обнажила меч и рубанула нежить. Но, даже лишившись большей части тела, разрубленный от плеча до бедра, тот продолжал искать живых…

– Отводи людей, чтоб нежить за ними следом погналась! А я с ними разберусь!

Мигом оценив расклад боя, Марья повернулась к рубившему мертвяков воеводе. Русобородый, со сведенным в брезгливом оскале лицом, он выделялся среди прочих алым плащом да золотой пикою шлема.

– А ты еще кто такая?

Ногой опрокинув врага на поваленное дерево, витязь подхватил с земли оброненный кем-то меч и пригвоздил им нежить, точно зловонную муху. Мертвец, не обращая внимания на торчащую из грудины сталь, продолжил тянуть к нему руки.

– Живо, кому говорю…

Нахмурившись, царевна заставила скопившуюся под ногами дождевую воду затечь в немертвое тело, а затем одним движением длани разорвала того в клочья. Строптивому воину для того, чтобы прийти в себя, хватило лишь мгновения.

– Все ко мне! Назад! Живо!

Призывно размахивая руками, он принялся собирать вокруг себя немногих уцелевших ратников. А Марья, дождавшись, покуда все люди окажутся в безопасности, покончила со всеми умертвиями разом: собрала воду в большое облако да хлестнула ею, точно молотом, по их хрипящему скопищу…

– Ну… Прими, прошу, мою благодарность, незнакомка.

Когда все было кончено, воевода, с отвращением глядя на все еще трепыхающихся в грязи, точно дождевые черви, но боле совсем не опасных живых трупов, поклонился. – Кабы не ты, все бы мы тут и полегли. Я Ратибор.

– Неужто тот самый Ратибор? Царь лесов да полей окрестных?

Марья, не веря в собственную удачу, убрала меч в ножны и вгляделась в лицо воеводы. Тот, как теперь она видела, был весьма недурен собой, а серые глаза под упрямыми бровями смотрели спокойно и твердо.

– Тот самый.

Утирая грязь и пот с лица, невесело усмехнулся Ратибор и оглядел прочих воинов, стоявших за ним полукругом.

– Только, выходит, не царь больше. Потому как какой царь без царства быть может? Мое же теперь – земли Кощеевы.

Он сплюнул в лужу.

– А ты, выходит, Марья Моревна. Прости великодушно, не признал я тебя, царевна, в горячке боя. Но наслышан о тебе с лихвою. Говаривают, ты та, кто по следам Бессмертного идет. Супротив него встала и конец ему положить чаешь.

– Верно. Все так и есть, – Марья благосклонно кивнула. – За тем я здесь, чтобы помочь тебе да остальным Кощея из земель исконных выбить. А орды его немертвые – обратно в прах обратить.

– Стало быть, и впрямь судьба, – Ратибор стянул с головы шлем и с силой провел ладонью по затылку, ероша русые волосы. – Да вот только разве возможно это, силы темные победить?

– Со мною – можно.

Царевна усмехнулась, забавляясь плещущимся в глазах воина сомнением, а затем со значением перевела взгляд на перемешанных с грязью и мокрым песком неупокоенных.

– Аль ты сомневаешься?

Дни нынешние

Безымянная деревенька севернее Царства-Государства

– Это она? Твоя сестра?

Иван вместе с прочими замер поодаль от совсем запущенной, как и вся остальная деревенька, крохотной избенки. Покосившаяся, ветхая, она, казалось, чаяла уйти по полную прорех крышу в грязь да и схорониться там наконец навек, уставшая страдать под ветром и дождями. А на ее кривенькой завалинке тихонько сидела в одиночестве сгорбленная, укутанная в грязные тряпки старушка. К дому ее от Лукоморского дуба путники добрались довольно споро. Даже несмотря на то, что по дороге заезжали в дом царевны Ольги, дабы сообщить ей о том, что Соколу пришлось остаться в Дивен-Граде. Заезжали и в стольный град Царства-Государства сменить коней да остановиться на короткую передышку.

– Она… – Марья ответила едва слышно.

– Ты уверена? Вы не слишком-то с ней…

Водяной, не договорив, умолк под тяжелым взглядом царевны.

– Я уверена.

«Сердцем чую…»

Марья со страхом вгляделась в почти незнакомое лицо, в котором от ее гордой, прекрасной сестры Чернавы осталась лишь бледная тень, и внезапно поняла Варвару. Страшиться такого удела было вполне естественно. Ведь то, что она теперь видела пред собой, было вовсе не даром, как говорил Володыка, а истинным наказанием. Марья содрогнулась и украдкой глянула на Ивана.

А готова ли сама она была на такой удел? Ждать свою смерть как избавление. В одиночестве. В безвестности. В грязи и унынии. Когда царство твое так давно сгинуло, что его уж и не помнит никто из живущих, а кости детей твоих, да и их детей давно истлели. Вынужденная влачить жалкое существование здесь. Царевна с отвращением огляделась. Не видь она своими глазами нескольких исхудавших, чумазых деревенских, то никогда бы не подумала, что тут живет хоть кто-то.

Однако люди жили. Точнее, выживали и доживали свой тяжкий век. В этой забытой всеми, умирающей вместе с последними жителями деревеньке, что осталась на земле едва ли не единственной памятью от некогда сильного царства Чернавы. Одного из многих, что не сумели пережить войну с Кощеем Бессмертным.

– Чернава?

Наконец решившись, Марья шагнула к дому. Старуха, сморщившись еще пуще, завертела головой, вглядываясь в вечную темноту слепыми, затянутыми бельмами глазами. А затем, вдруг замерев, хрипло, точно разучившись давно говорить да не веря самой себе, просипела:

– Марья?

– Да, это я.

– Я ждала тебя.

Чернава степенно кивнула, чуть распрямилась, приосанившись, и в голосе послышались не ушедшие до конца еще рокот мерных волн да шум прибоя. Даже спустя столько лет бывшая морская царевна Чернава все еще сохранила связь с Окияном.

«А значит, она знает, что Володыка исчез. Ай да Чернава…» – царевна с уважением взглянула на сестру.

Та оказалась во сто крат сильнее, чем она представляла. И оттого еще горше казалась Марье та тяжкая доля, что выпала ей. Окиян-Море чуять да знать, что никогда больше с силою его не соприкоснешься.

– Володыка пропал… – Чернава, задумчиво пожевав беззубыми деснами губы, подтвердила догадки сестры. – Чую я это… В воде чую… всюду…

Бывшая морская царевна вздохнула и тяжело оперлась узловатыми руками о корявую палку, что служила ей клюкой, разом растеряв проявившуюся было стать. Став еще меньше, еще более хрупкой и старой.

– Пропал, – Марья кивнула.

– Ну а ко мне ты зачем пришла?

– За помощью…

– За помощью?

Чернава повернулась всем телом к Марье, порядком удивленная, и тонкие, потрескавшиеся губы ее скривила улыбка. Безрадостная и жуткая, обнажающая воспаленные, с остатками-пеньками зубов, десны.

– И чем же немощная старуха помочь тебе может, могучая Марья Моревна, морская царевна, наследница самого Володыки?

– Советом да словом добрым. Всегда сестра старшая младшую научить чему-то да может. Подсказать, что та не знает…

Марья хмыкнула, и Чернава раздраженно дернула иссеченной, сухой, точно давно не орошенная дождем земля, щекой.

– Хватит лить на меня елей. Не ломоть я хлеба, чтоб меня умасливать, – голос Чернавы захрипел и стих, она громко кашлянула и вопросила властно: – Говори прямо, чего надо? Сызнова к Моряне уж не отправлю. Получила и она свое, как я слыхала.

Старуха недобро усмехнулась.

– Знаю я, что тебе когда-то служил богатырь.

– Служил…

Чернава ответила не сразу, и голос ее полон был печали и задумчивости.

– Микула Селянович.

– Микула? – Марья прищурилась. – Знакомо мне имя это. Вот только считала я, что сложил сей богатырь голову еще во времена, когда Кощей на земли те пришел, что некогда твоим царством были. Пал, сторону свою защищая.

– Не пал, – Чернава поджала губы, точно от боли. – Моей волей так вышло. И с тех пор обещала я, что не потревожу его боле без крайней надобности. Зачем он тебе?

– Убить Лихо, что мост Калинов сторожит. Мне надобно на Буян.

– Зачем? Сказать хочешь, что враг стародавний вновь козни строит?

В сухом шелесте голоса Чернавы послышался страх вперемешку с осуждением.

– Не знаю. Пока уверенности полной у меня в том нет. Но… – Марья, помолчав, коротко выдохнула. – Вполне статься может, что и так. Оттого и прошу, должна я поскорее в темницу его попасть. А пути водные с тех пор, как Володыка исчез, для всех закрыты.

– Что ж… – Чернава поерзала, стараясь усесться поудобнее. – Коли уж так вышло… скажу я тебе, где найти его. Но ты обещать мне должна, царевна наследная да сестра моя младшая, как сестре старшей… Что, коль уж так станется, что сызнова Кощеевы это козни, то на сей раз все ты сделаешь, дабы конец им положить навсегда.

– Сделаю. Будь уверена.

Голос Марьи не дрогнул.

– Ну хорошо… Живет Микула нынче в деревеньке, что Малым Перепольем зовется. А чтоб богатырь последний тебя слушать стал, отдай ему вот это.

Покопавшись в грязных тряпках, заменяющих ей одежду, старуха извлекла на свет потускневшее от времени кольцо. Серебряное, с черной жемчужиной, что застыла на резной волне с белой глазуревой шапкой.

– Скажи, я велела исполнить свою последнюю просьбу. А теперь ступай. Устала я.

– Спасибо тебе, сестра, – Марья поклонилась, хоть Чернава того и не могла видеть, да спросила, стараясь не допускать в голос жалости: – Могу ли я в благодарность что-нибудь сделать для тебя?

– Ничего мне не надо, – старуха мотнула головой. – Ступай уже. Иди. Иди, кому говорю.

– Прощай, Чернава…

Поклонившись, Марья пошла прочь с тупою болью в сердце, зная, что они никогда боле не увидятся. А вечером того же дня Чернава тихо умерла. И в миг тот у сестры ее, наследной царевны хрустального трона, где-то далеко в пути кольнуло внезапной тоскою сердце.

* * *

– И все одно, никак я поверить не могу, что мы к богатырю настоящему путь держим.

Когда ранним утром третьего дня пути из безымянной деревеньки Чернавы вдали показалось Малое Переполье, Иван в который раз уж завел свой излюбленный теперь разговор.

– И уж тем паче, что он в захолустье таком обретается.

– А что такого-то? Деревня как деревня. У вас, людей, таких немало. И все на одно лицо. Чем тебе эта не угодила? – Водяной с интересом поглядел на царевича.

– Дивлюсь я с тебя, царь болотный, ты, быть может, часом, вообще о богатырях не ведаешь? О подвигах, что они совершали? Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович да Никита Кожемяка. Тебе имена эти говорят о чем-нибудь?

– Ну, может, и говорят, – царь вод равнодушно пожал плечами. – Село-то здесь при чем?

– Ай, вот привязался к селу своему, точно пиявка! Я ж тебе о людях глаголю. О тех, про кого нынче лишь сказания одни ходят! Богатыри – это ведь тебе не воеводы какие аль витязи славные! Они ого-го чего могли! И ударом одним семерых, и деревья с корнем рвать, а уж коль супротив нечисти аль нелюди какой выходили, так только берегись! Ты пойми, это ж воины величайшие, коих не одолеть было. Говаривают, они от самого Святогора силушку берут, а тот, почитай, ровней был и Володыке морскому, и Ветру Вольному, и Матушке-Земле с Пращурами прочими. Вот и не понимаю я, ежели Микула Селянович жив-здоров да в силе полной, отчего он не в ратном деле, а в селе каком-то захудалом мается? Ведь, ежели сказаниям верить, он тот, кто в одиночку три дня и три ночи орды Вольхи сдерживал, покуда рати остальные не подоспели. А уж ежели он и впрямь Баюна изловил, так вообще…

Иван качнул головой, посчитав, что сказал достаточно.

– Ну, положим, насчет того, что одолеть богатырей нельзя, ты малость хватил, Иван, – Марья задумчиво качнула головой. – Своими глазами видела я, как пал один из них в сражении с ратями Кощеевыми. Гаврилой его кликали. Да и не он один в те времена страшные голову сложил за правое дело. Так что, коль и впрямь уцелел Микула в те дни далекие, так, думаю, ратного дела он уж сполна хлебнул. Наелся им досыта, вот и нашел здесь свое пристанище. В тиши да покое.

– Но разве так можно? Коль силою такой наделен, разве не надобно ее на дело доброе пускать, а не от мира целого прятать?

– Ну, богатыри, как ни крути, те же люди. А люди, как и нелюди, впрочем, все разные. И не у всех духу хватает до дня своего последнего из руки меча не выпускать.

– Считаешь, попросту устал он?

Иван с недоверием поглядел на Марью.

– А вот сейчас ты его сам и спросишь, – Водяной кивнул вперед.

Они как раз подъезжали к пахотному полю близ села, в надежде в сей ранний час застать кого-нибудь из местных на поле да расспросить о богатыре. Но того делать не понадобилось.

Микулу Марья узнала сразу. Его просто невозможно было ни с кем перепутать. Богатырь возвышался над черным, взлохмаченным полем точно сосна, словно гора аль солнце. Могучий, высокий, крепкий, аки дуб, он мерно и безо всякого усилия пахал плугом поле, пока два быка, от ярма освобожденные, мирно паслись в сторонке. Завидев приближающихся к нему путников, богатырь оставил пашню, глотнул из кувшина, что стоял у ног, холодного квасу и, утерев лоб тыльной стороной ладони, прикрыл глаза от солнца.

– Здравствуй, Микула Селянович, богатырь славный.

Подъехав к нему, Марья спешилась.

– Ну, здравствуй, коль не шутишь… – Микула неодобрительно прищурился, – морская царевна. Чего надобно?

– А ты не слишком-то приветлив, – царь вод хмыкнул.

– А с чего бы мне с тобой приветливым быть, Водяной? Я вот вас не звал.

– И все же я здесь. И пришла получить долг.

– Долг? Хэх… – протянул Микула, качнув головой. – Не припомню, чтоб я тебе чего-то должен был. Уходи. Поле само себя не распашет.

Отвернувшись, точно забыв о них, он взялся за плуг.

«Да, так просто его не возьмешь», – Марья задумчиво поглядела на широкую, точно дорога, спину богатыря.

– Чернава мертва.

Микула, остановив плуг, распрямился и вздохнул. Глубоко, ровно, спокойно, будто у него с плеч груз непомерный свалился.

– Это хорошо. Давно она эту землю топтала. Даже слишком.

– Знать, не шибко ты ее любил, раз смерти рад, – царь вод хмыкнул, но Иван покачал головой:

– Не смерти он радуется, избавлению ее. Верно говорю? – он пытливо взглянул на богатыря.

– А ты мне под кожу не лезь, молодец, – Микула нахмурился. – Да и вообще, сказал же – уходите. А не то, стало быть, я вас сам уйду…

– Прости, но нет, – Марья, удержав за руку уже шагнувшего было вперед Водяного, протянула богатырю раскрытую ладонь, на которой покоилось кольцо Чернавы.

– И чего? Я ей слово давал, не тебе. Так что хватит мне побрякушками тыкать. Уходите, говорю. Пока чего не вышло.

Микула вновь вернулся к работе, легко вонзая лемех[26] глубоко в землю. Но Марья не собиралась никуда уходить.

– То была ее последняя воля, – она положила руку на плуг, остановив пахоту. – А значит, ты теперь мой должник, богатырь. И я желаю свое забрать немедля.

– Немедля? – Микула недобро хохотнул. – Ну и чего же ты хочешь, царевна?

– Хочу, чтобы ты помог мне одолеть Лихо.

– Ли-и-ихо… Хм. Высоко замахнулась. И почто оно тебе?

Богатырь, заставляя Марью отпрянуть, потянул плуг из земли и, удерживая одной рукой, с силою потряс. На поле с мягким шелестом посыпались комья сырой земли.

– Хочу за Калинов мост перебраться. А без тебя с Лихом не сладить.

– А со мною, значит, сладить?

– Ты мне скажи. Не сказки ль то, что такие, как ты, Правью самой отмеченные, от Святогора-богатыря первого силу обретающие, для того на свет рождаетесь, дабы со злом бороться да его побеждать?

– Конечно, сказки, а то что ж еще, коль звучат сказочно? Люди сперва наболтают невесть чего, а потом сами в то же и верят.

Микула закинул плуг на плечо, взял быков под уздцы, а затем повернулся к незваным гостям спиной и побрел прочь. Так, точно они и не держали только что разговор с ним.

– Ну так что, богатырь, ты подсобишь мне?

Царевна, не став идти следом, окликнула его чуть погодя.

– Подсоблю. Вот только булавку свою захвачу да своим скажу, что не ворочусь покамест. Пущай животинам едьбу[27] с водой сами вечером ставят. А вы тут обождите.

Он остановился, повернулся и хмуро глянул на Марью.

– Нечего по селу шастать да пересуды плодить. От слухов и так житья нет никакого, а мне по страднику[28] еще здесь репу сеять. А в ином месте не хочу. Уж больно землица в сторонке этой хороша. Поняли?

– Поняли.

Марья вновь остудила пыл Водяного.

* * *

Микула не слукавил. Сборы его и впрямь были на удивление спорыми. Не прошло и получаса, как богатырь вернулся на поле, а за спиной его, увязанная на посохе толщиною с добротное молодое деревце, мерно покачивалась котомка.

– Ну, идем.

Богатырь запустил большой палец под ремень, поправляя врезавшуюся в живот петлю многопудовой шипастой палицы. Такой, что при взгляде на нее Марья всерьез сомневалась, что сумеет подобной громадиной орудовать.

– Раньше выйдем, раньше воротимся.

Не останавливаясь, Микула прошел мимо своих незваных гостей, и им не оставалось ничего иного, кроме как отправиться следом.

Путь до Смородинной реки, даже несмотря на то, что Малое Переполье стояло недалече от Камнетопи, а сами трясины путники по воле царя вод преодолели даже быстрее, чем могли бы проехать по добротным дорогам, занял поболе дюжины дней. И немало из этого времени царевна гадала, как Водяному удалось в своих болотах наладить нечто вроде морских троп.

Впрочем, все ее мысли о том разом вылетели из головы, когда вечером третьей седмицы она услышала впереди громкий рев пламени. Эхом отдаваясь меж вставших вот уже как два дня кряду вокруг деревьев, что сменили низкую поросль топей, он нес с собою прогорклый дым и смрад пожара.

То, что последние пару дней с каждым шагом все ближе они к огненной реке, царевна чувствовала давно, задолго до того, как ноздри защекотала гарь. Сперва стало меньше, а потом и вовсе пропало зверье, затем увяла от ползущего по земле яда листва, а вскоре голые, так напоминающие скелеты диковинных чудищ деревья укрыл толстый слой копоти, а шаги стали мягкими от легшего на землю пепла. Последним, сменив мертвенную тишину, пришел и тот самый рев. Сперва далекий, а затем и бурлящий тревожным свербением в груди. Чуть погодя к гулу огня добавились и багряные, лениво пляшущие по земле отсветы. А затем уж и Микула, выйдя к полыхающему жаром провалу Смородинной реки, кивнул спутникам.

– Ну вот – мост.

Он взглянул на царевну. Впереди, точно как сказывалось в преданиях, виднелся перекинутый через пропасть огненной реки мост. Грубо скованный из железных листов, почерневший от копоти, он со всей тяжестью врезался в края обрыва, и земля, казалось, стонала под его полным весом.

– А вон и Лихо, – богатырь указал на одинокую фигурку, застывшую прямо посреди пропасти.

– Ребенок?

Голос царевича сквозил неподдельным изумлением, и Марья хорошо понимала его. Сперва то, о чем говорил Микула, она и сама приняла за человеческое дитя. За девочку. Но затем почти сразу поняла – нечисть, стоявшая на мосту, с людским ребенком сходство имела весьма отдаленное.

Неказистое, изломанное, в рваном, испачканном кровью сарафанчике, Лихо стояло к ним спиной и с первого взгляда вызывало необъяснимое отвращение и оторопь, густо перемешанные с острым смрадом опасности. Нечисть стояла босыми ногами прямо на раскаленных плитах моста, и от обгоревшей плоти стоп ее с противным шкварчанием шел дым да ползли по железу лопающиеся тут же пузыри горелого жира. Скользнув взором выше, Марья увидела на щиколотке Лиха, до кости изодранной, чернеющую подкопченной сталью тугую колодку.

– Эта кривенькая девчонка? – Водяной погладил усы. – Одноглазое Лихо?

– Ну да… – Микула равнодушно кивнул. – А что тебя смущает, болотный царь?

– Ну, знаешь, как сказать помягче… Я рассчитывал на что-нибудь покрупнее.

– Уж поверь, оно тебя не разочарует…

Отстегнув с пояса булаву, Микула поиграл ее рукоятью в руке, точно примериваясь к весу да удобству, и как- то устало шагнул к мосту.

Стоило богатырю приблизиться к обрыву, как Лихо судорожно дернулось, развернулось рывком, звякнув тяжелой цепью, да уперлось в Микулу блестящим взглядом единственного глаза. Налитого кровью и выпученного, точно белесый фурункул. Морду Кощеевого стража, несуразную, точно вылепленную в насмешку над человеческим дитем, еще пуще уродовал жуткий шрам. Он протянулся от подбородка через щеку, нос, глаз да лоб и терялся где-то в спутанных, грязных волосах, мокрых то ли от пота, то ли от чего похуже.

– Прочь! – голос чудища оказался хриплым и надрывным, точно кричали с дюжину прогнивших глоток разом. – Дороги дальше нет.

– То пока…

Микула, все так же спокойно глядя на него, вздохнул и ступил на железные плиты, после чего Лихо еще взревело пуще прежнего.

– Прочь!

– Пусти нас! Чего нам делить? – царевна, в которую спокойствие богатыря хоть и вселило немалую уверенность, все же решила попробовать для начала сговориться с нечистью миром.

– Никому дороги дальше не будет, – Лихо рывком посмотрело на нее. – Будь ты хоть царица или служка простая. Кто б на мой мост ни взошел, найдет здесь лишь смерть. И ты, Марья Моревна, средь прочих не исключение. Так что иди прочь. Или…

Лихо дернуло детской ножкой, внешне вяло пытаясь оборвать цепь, но царевна даже издали услышала, как скрежетнула по кости колодка, а плоть на пятках зашкварчала сильнее.

– Взойди на мой мост. И умри.

– И на что тебе моя смерть?

– Такова моя служба… Кощеем назначенная.

– Стало быть, это правда… – Иван взъерошил волосы на затылке и переглянулся с Водяным. – Самому Кощею Лихо служит.

Царь вод в ответ неодобрительно поджал губы, словно говоря: «А ты в моих словах сомневался»?

– Верно, царевич.

Лихо, хоть до него было добрых восемь саженей, Ивана услышало и кивнуло так, что казалось, голова у него отвалится.

– Кощей заманил меня судьбами людскими. Сладкими… – оно закатило глаз, а с полопавшихся, кровоточащих губ потянулась на грудь тонкая ниточка вязкой слюны. – А потом приковал к мосту цепями нерушимыми и стеречь его наказал. Покуда вечность не истечет. А там…

Мечтательный вздох.

– И отпустит…

– Ну, это он явно слукавил, шельмец! – Водяной хохотнул. – Наивная душа… Нет ведь у вечности конца и края.

– Конец есть у всего, царь вод. И ваш уже близок.

– Стало быть, не по своей ты здесь воле, – Марья, отчаянно пытаясь придумать, как избежать битвы с опасным противником, заговорила вновь: – И Кощей тебе такой же враг, как нам. А коли так, то и тем паче нет нам смысла смертоубийство учинять. Пусти нас, и слово даю, что заставлю Бессмертного тебя освободить. Уговор?

Марья твердо посмотрела на нечисть.

– Что ж… – Лихо облизнулось. – Хорошо. Можешь ты на ту сторону перейти, царевна. Да только не так. Разруби сперва три дюжины цепей, что меня на мосту удерживают. Дай мне вольную – я и уйду. А уж тогда иди куда вздумается. Ну что, Марья… – по кровоточащим губам вновь прошелся, собирая черно-алый сок, длинный язык, и Лихо вперило в царевну взгляд истекающего слезой глаза. – Уговор?

– Ну вот, стало быть, и поговорили.

Марья же в ответ лишь усмехнулась и переглянулась со своими спутниками. Выпускать подобную образину, охочую до людских жизней, на свободу она, конечно, не собиралась.

– Теперь и к делу приступать можно.

– Ну, вот так бы сразу, – Микула невесело вздохнул, в очередной раз взвесил в руке истертую рукоять булавы и ступил на мост. – Чай, не разговоры пришли разговаривать.

– Вот это по мне! Прикончим нечисть, и дело с концом! – свирепо оскалившись, хозяин вод ринулся следом за богатырем.

– Иван, ты издали бей. С лука, – Марья, перед тем как пойти за ним, придержала за руку царевича.

– Ого, да ты, никак, обо мне беспокоишься? – он усмехнулся, ничуть не оскорбившись ее просьбой.

– Вот еще, – царевна хмыкнула. – Просто на мосту нам всем сразу все одно тесно будет. А стрелы только у тебя. Бей без промаха.

– С промахами я не умею.

Иван ухмыльнулся, они кивнули друг другу, и Марья поспешила в бой.

– Смерть!

Стоило богатырю пройти несколько шагов по раскаленным плитам моста, как девочка-Лихо яростно завизжала. Громко, пронзительно, точно обезумевший от боли хряк в руках неумелого мясника. А затем вдруг прогнулась назад, живот ее набух кровавым пузырем, пошел буграми, сперва засочившимися кровью, а затем сменившимися глубокими, вскрывающими требуху лопинами[29]…

И вот уж на ее месте возникла огромная, опутанная, точно паутиной, множеством цепей нечисть.

Лихо в своем истинном обличии одновременно напоминало и паука, и рака, и самый чудовищный кошмар: то, что только что было туловом изувеченной болезнью девочки, теперь покоилось на огромном, пульсирующем щетиной, вытянутом червем брюхе, из которого торчали дюжины разномастных суставчатых лап. Каждая длиной с тройку человечьих ростов и оканчивающаяся трехпалыми костистыми дланями с острыми серпами когтей.

– Вот это я понимаю – Лихо! – Водяной, с диким смехом внезапно рванув вперед, обойдя богатыря и оттолкнувшись от моста, прыгнул, в следующий миг вонзив свой трезубец прямо в жирное брюхо твари.

Лихо оглушительно завизжало, дернувшись всем своим громадным телом, а затем сокрушительным ударом отбросило хозяина вод прочь. Так, что тот лишь чудом умудрился приземлиться у самого края обрыва, а не угодить в пылающий багрянцем огонь Смородинной реки.

– Смерть! – сызнова взревело чудовище и тут же получило стрелу в разросшийся до размеров добротной репы, заполнивший все, что некогда было лицом уродливой девочки, глаз.

– Да! Получай, страховидло! – Иван удовлетворенно рассмеялся, глядя на мечущееся из стороны в сторону Лихо. – Слепого-то всяко удобнее убивать будет!

Но его смех тут же умолк, когда стрела упала на мост вместе с выдавленным из глазницы, сдувшимся точно бурдюк глазом, а на морде нечисти фурункулом набухло новое око. Через миг Лихо сызнова было зрячим и наконец схлестнулось с богатырем.

– Смерть!

Сразу несколько лап, точно колья, упали на Микулу сверху, но он, неожиданно ловко для своих размеров отпрянув в сторону, взмахнул своей страшной палицей, и лес ног под ней переломился, точно сухая щепа. Лихо завалилось набок, припадая к шипящим от черной крови плитам, а затем грозное оружие опустилось уже на его брюхо, проламывая до требухи щетинистую чешую. Раз, другой, третий. Чудище ревело, силилось подняться, но всякий раз булава вновь прибивала его к мосту.

– Вот это дело, а, Марья? Повалили, а теперь, глядишь, и зарубим!

К Микуле присоединились сперва царевна, а затем и Водяной. Втроем они принялись бить, рубить и колоть Лихо с новой силой, однако издыхать нечисть не спешила. Раны от трезубца и меча на его тулове затягивались белыми бельмами, как только острия покидали плоть, а ноги отрастали столь споро, что с каждым ударом их, казалось, становилось только больше. И лишь сочащиеся черной кровью провалы от булавы Микулы никуда не девались. Правь, бьющая нечисть вместе с шипастой тусклой сталью, не давала Лиху восстановиться, и в том была истинная сила богатыря.

Однако ж, даже несмотря на их совместные усилия, вскоре бой обратился вспять, и вот уже все трое вынуждены были отступать под градом ударов разъяренного чудища, а о недавнем успехе напоминали лишь несколько ран да переломанных, волочащихся по раскаленным плитам ног.

Пострадали во время схватки и опутавшие Лихо цепи. Оборванные, перерубленные, они плетьми хлестали вокруг чудища, высекая из стали моста ярко-рыжие искры, а затем, вдруг ожив, точно змеи поползли по крутым бокам нечисти, стремясь вновь оплести его своими нерушимыми путами.

– Так вот отчего оно само отсюда убраться не может! – Водяной глянул на Марью.

– Все одно с цепями осторожнее надо быть, а то упустим!

Бросившись вперед, она проскользнула меж длинных ног и точным ударом рассекла нечисти щетинистый бок. Вниз бурным потоком хлынула липкая жижа. Лихо взревело, сжимаясь в ощетинившийся лапами комок, но вскоре рана затянулась, и бой, в котором никто не мог взять верх, продолжился.

Царевна, Водяной и богатырь без устали били чудище, порой отваливая от того целые куски смердящей плоти, но почти все утерянное тотчас отрастало вновь. Не поспевали, несмотря на всю осторожность воинов, возвращаться на свое место лишь перебитые да перерубленные цепи-путы.

– Упустим! – полный страха грядущего поражения крик вырвался из груди Марьи, когда она увидела, что тех осталось меньше дюжины.

«Быть может, в том и был коварный Кощеев замысел? – подумалось вдруг царевне. – Что даже те, кто Лихо одолеть в состоянии, того не сделают, потому как раньше, чем чудище смерть настигнет, оно до свободы желанной доберется? А такого никто в уме твердом не захочет. Вот и выходит, что невозможно мост этот треклятый перейти».

Марья, во злости зарычав, отсекла тройку бьющих по ней лап, готовясь к тому, чтобы кликнуть «Отходим!», но тут в Лихо, ломая ноги и обрывая последние цепи, тараном врезался Микула.

– Не упустим!

И одновременно с тем, как булава его проломила нечисти грудь, в труху перемалывая кости с плотью, могучей рукой обхватил он его тулово и принялся тянуть за собою вбок. К краю моста. Лихо рвалось, билось, полосовало широкую спину богатыря острыми когтями, что не замечали почти надетую на него загодя кольчугу. От истошных воплей чудовища, казалось, шли волнами сами железные плиты Калинова моста, но освободиться от хватки Микулы у него не выходило.

«Упадут!»

– Нет!

Понимая, что хочет сделать богатырь, повинуясь внезапному наитию, морская царевна в отчаянном порыве потянулась к родной стихии. Всем естеством потянулась, всей надеждою.

– Река Смородинная, не счесть лет уж, сколь в плену ты Нави. Да только все одно, истоки твои в Окияне-Море. Часть ты его, как и я. Так внемли ж к сестре своей, прошу я о помощи! Выйди из берегов, покарай врага моего! Спаси богатыря!»

И вдруг, оскверненная исконной противницей всего живого стихия, река, обращенная в пламя, до того точно мертвец молчавшая, разом обрушилась на Марью всей невыносимой тяжестью. Захлестнула темной силою самой Нави. Опалила огнем, обожгла, хлестнула искрами разум, точно плетью, сломить стараясь, подчинить. И не смогла совладать с стальною волей наследной царевны – нахлынула лишь, точно волна на нерушимые скалы, да откатилась назад, оставив в ладони частичку своего гнева. Марья закричала.

Дико, страшно, заполненная без остатка болью и ликованием. А затем взмахнула рукою, дернув за силу эту, точно за вожжи, и река, повинуясь ее воле, поднялась вверх да обрушилась на мост, огненным валом накрыв Лихо с богатырем. И, схлынув, оставила после себя на раскаленных, дымящихся плитах лишь опаленного, израненного богатыря.

– Ну вот и все…

Когда Марья подошла к Микуле, он еще дышал. Открыл глаза даже и поглядел на нее осмысленно, однако ж боли от раскаленных, точно сковорода, плит под своим туловом уже не чувствовал.

– Нет больше Лиха, царевна.

– Да.

Марья, не без труда подняв громадного богатыря на руки, унесла его с моста и опустила на землю подальше от края обрыва.

– Славно потрудились…

Микула устало посмотрел на Марью. Дышал медленно и сипло, точно пробитый кузнечный мех.

– Да, драка знатная вышла, – Водяной, встав подле, болезненно повел спиной и отбросил копье, тут же истаявшее паром на горячих плитах моста. – Ты молодец, богатырь.

– А я-то думал, тебе все мало.

Уста Микулы тронула легкая улыбка.

– А оно точно… ну… того? – Иван, опустившись подле богатыря, принялся было за его раны, но все одно косился на пропасть.

– Не гляди. Сгинуло, – Микула отстранил его руки, не давая заняться собой. – Точно знаю. Чую, словно для того и землю топтал все время это.

– Стало быть, твой долг уплачен, – Марья, стоя на одном колене у плеча Микулы, склонила голову, отдавая почести последнему богатырю. – Благодарю тебя за службу, Микула. От меня и Чернавы.

– Да нет… это… пожалуй, тебе спасибо.

Говорить ему становилось все труднее.

– Скажи, царевна, не говорила ли тебе Чернава, отчего вышло так, что… трое богатырей… что ей в войне той давней служили… головы на полях бранных сложили, а я – нет?

– Нет, не говорила, – Марья медленно качнула головой.

– С моей помощью царица род свой спасти чаяла… внука… младенца малого. Вот и слово с меня взяла, когда война уж в дверь стучалась… что заберу я дитя с собою. Да сберегу вдали от всех. Не смог я ей отказать тогда, горем по стороне своей да детям убитой… Все почти уж ко времени тому пали… Забрал дитя да ушел. Вот только и сам себя простить боле не смог. За то, что братья мои на поле гибли… тогда как я прочь бежал. Оттого, царевич…

Микула перевел взор на Ивана.

– И поселился я в глуши той. И ратное дело забросил… что не мог больше в глаза товарищей глядеть. Стыдно было, а теперь… теперь я открыто могу любому в очи заглянуть. За то и спасибо…

Богатырь устало закрыл глаза, но Марья, пораженная его словами, не дала ему уснуть.

– Микула, прежде чем за грань уйдешь, скажи, что с ребенком тем стало? Внуком Чернавы?

– Не выжил он… горячка забрала. Через два лета…

Микула крепко сжал зубы, и глаза его странно заблестели.

– Что ж, твоей вины в том нет.

– Нет… – согласился богатырь, а затем вдруг схватил Марью за руку и горячечно уже зашептал: – Царевна… путь твой ведь в Темнолесье лежит… Нет иной здесь дороги. А значит… к домовине Яги ты идешь.

– Иду, – Марья не стала отнекиваться.

– Так вот… послушай… Во-первых, чтоб домовину ту найти, которую сыскать невозможно, тебе затеряться в лесу этом надобно будет…

Он сглотнул и закрыл глаза.

– А как найдешь Ягу… прошу… ежели будет у нее ученица, забери ее с собой. Сделаешь?

– Сделаю… – царевна ответила после короткого раздумья. – Ежели скажешь, на что оно тебе?

– Нельзя ей с Ягой, нельзя… Давно я бывал там, одну уже в этой домовине не сберег… Смалодушничал… Так ты, молю… хоть эту сбереги…

– Хорошо, я постараюсь…

Марья кивнула, но Микула Селянович, последний из богатырей, ее уже не услышал.

Схоронили его здесь же. Недалече от Калинова моста, где одержал великий воин верх в своей последней битве. В простой могиле, под небольшим камнем с вырезанным Марьей именем, ратным подвигом да прислоненной к нему сбоку многопудовой шипастой булавой.

Во дни возвышения Советника

Берендеево царство

Молчаливые да пришибленные после устроенной ей показательной казни воины, сопроводив Марью до замка, привели ее прямиком в громадную, тускло освещенную неровным, бьющимся светом факелов залу и поспешили убраться прочь. А она, не удостоив их даже взглядом, услышала тотчас его. Советника.

– Ну здравствуй, Марья, душа моя…

Голос, до боли знакомый, родной, такой усталый, но в то же время спокойный, разливающийся твердой уверенностью да звенящий булатом властности и силы. Он заставил сердце морской царевны зайтись в беспокойном бое, и голова ее пошла кругом.

– Так ведь водится любимую после долгой разлуки приветствовать, верно?

Чародей, Зримир или, как он теперь именовал себя, Советник царя Берендея, сидевший во главе длинного стола, упер взор в собственные покоящиеся на шершавом дереве руки и недобро усмехнулся.

– Позволь привечать тебя да потчевать со всем разумением. Или, быть может, иначе сказать стоит? Ведь, помнится, я предупреждал тебя о новой встрече…

Советник перевел наконец взгляд на Марью, на лицо его легли оранжевые отсветы стоящих напротив свечей, и царевна подивилась тому, сколь разительно отличается этот человек от того, с кем видалась она в разоренном им селении. Хоть время и оставило на нем свой отпечаток, однако не было больше в Чародее ни той безмерной, почти предсмертной усталости, ни болезненной худобы. Напротив, пышущим силой показался он ей, с воистину статной уверенностью и даже мудростью. Пусть суровой, даже злой, но мудростью.

– Я помню… – Марья спокойно кивнула. – Вновь миром мы не разойдемся, так ты сказал тогда. А ныне уж… говори, как знаешь… Мне теперь без разницы.

Она усмехнулась и неторопливо прошла к столу, скрывая за океаном спокойствия бушующий в глубине души, рвущий ее на части шторм. Ведь несмотря ни на что: ни на время, что разделило их, ни на путь его, что увел от нее Чародея, с того самого момента, как она вошла в этот зал, как увидела его, Марья сразу поняла: «Проклятье! Я все еще люблю его… Все еще… Проклятье!»

Она поджала губы и горделиво вздернула подбородок, оглядев убранство стола. В двух разных концах его стояли подносы с богатыми, а оттого казавшимися еще более дикими в этой суровой стороне яствами: печеный поросенок в яблоках, тыквенный пирог, вино, сыр.

– Ждал меня?

– Сядь, – вместо ответа Чародей властно кивнул на стул. И Марья, не видя смысла перечить, подчинилась. Подчинилась при том с неожиданною охотой, отчего тут же разозлилась на себя. Раскисать и поддаваться глупым чаяниям да памяти по былому было не время и не место. Впрочем, уже опустившись за стол, царевна подумала вдруг, что в безволии ее может быть вина того, кто сидел сейчас напротив. И открытие это отнюдь не обрадовало ее.

– Что ж, понапрасну стращать друг друга не будем. Чай, не чужие мы друг другу, Марья, да и ведомо мне, не просто так ты здесь. А потому обещаю, я выслушаю тебя со всем почтением. Да только сперва давай встречу справим.

Плеснув вина в украшенный рубинами серебряный кубок, Чародей поднял его в воздух.

– За тебя. Да за встречу нашу. Пусть нежданную, но, как и бывало порой прежде, славную.

«Да, а ты возмужал еще пуще прежнего, мой Чародей, да поднаторел в речах церемонных, – Марья с улыбкой воздела свой кубок. – Только ведь и я уж не та девочка, что от отца к тебе сбегала. Не та, что словам твоим на том поле верила. И не та, что в корчме когда-то на милость твою слабости свои сдавала».

Не дрогнув и бровью, царевна отогнала прочь мрачную птицу тоски и, повторив жест Чародея, выпила вино до дна.

– Недурно ты устроился, Чародей. Да только как же башня в замке на Буяне? Как же тяга к знаниям, о которой ты некогда мне все уши прожужжал?

– При мне. Все при мне, Марья, – он усмехнулся, ничуть не сердясь за то, что она называет его не по званию аль новым именем, а по старинке. – Да только в башне много знаний не высидишь, покуда они по миру разбросаны. Приходится в люди идти…

Он отпил вина, не отрывая от нее остро блестящих в трепещущем огне глаз.

– К тому же… Молодой Берендей – царь всех рек, лесов и полей окрестных – оказался не по годам смекалист. И по мудрости своей поставил меня советником. Да, как водится, отрядил земель, сей замок да дружину.

– Так эти бандиты, что привели меня, – твоя дружина? – царевна вздернула бровь.

– Чего, не по нраву пришлись они тебе разве?

– Ну отчего же, по нраву. Особенно тот, который дохлым на дороге остался, – Марья недобро усмехнулась. – Впрочем, лучше куда, чем тот сброд, что в разоренном тобою селении бесчинствовал. Они это все деревья по дороге разукрасили?

– Иначе, увы, порядка не добиться, – Чародей пожал плечами. – Люд сам не знает, чего хочет.

Марья прищурилась.

– А ты, как я погляжу, все на других свои бесчинства сваливаешь. Да считаешь, к тому же, что лучше всех все знаешь?

– Знаю. Уж всяко лучше них, – Чародей ничуть не смутился. – Ибо сам я прошел этот путь. Из беспросветной тьмы незнания и погони за несбыточной мечтой до понимания. Обретения знания сокровенного. Главного знания, Марья.

– И в чем же оно заключается?

– А в том, что нет в мире ни добра, ни зла. А есть лишь сила и воля железная. И коль в достатке и того и другого, все обрести можно и все одолеть. Даже саму смерть побороть. Вот она – истина! – Чародей говорил все жарче, громче. – И каждый, кто на тропу ведовства встает, именно этого жаждет. Да только все боятся даже себе в том признаться. Лгут, лукавят, в высоких башнях за наблюдением звезд запершись. Один я не побоялся. И со мною правда. Видишь, как все просто, Марья?

Чародей глубоко вздохнул, восстанавливая мерное дыхание, и медленно откинулся на спинку кресла.

– Что людей простых касается, то со стороны – оно всегда виднее. Особенно, ежели ты во сто крат мудрей. Да и нужды у черни простые – отсутствие выбора да пастух строгий.

– Вот оно как, – царевна, пораженная переменами в Чародее, не нашлась боле, что сказать. Тот, кого она некогда знала совсем другим, казалось, вновь открыл пред нею душу. Но увиденная тьма Марье не понравилась.

– Именно так, – Чародей кивнул. – И тебе, наследная царевна, стоило бы это понять уже. Коль надеешься ты когда-нибудь трон хрустальный занять. Что ж воинов касается…

Он усмехнулся вновь. Холодно, равнодушно.

– Коль уж так не понравились, так убила бы и остальных. Зачем на одном остановилась?

– Это всегда успеется, – царевна вернула ему усмешку. – К тому же не хотела я сама дорогу к тебе искать. Да и нагрянь я внезапно, как бы ты стол накрыть успел…

– Может, оно и верно…

Чародей вновь пригубил вино, а царевна, пытливо глядя на него, все пыталась понять, к чему они ведут всю эту неспешную беседу? Зачем он тянет время? Для чего? Попросту играет или что-то готовит? Пытается укрыть от ее глаз?

– Уж прости мне всю эту церемонию… – словно прочитав ее мысли, Чародей улыбнулся одними губами. – Редки встречи наши, и на вес золота каждая. Вот и не хочется время торопить.

– Времени у меня в достатке, – Марья усмехнулась. – В отличие от тебя.

– Ну к чему же ты опускаешься до недостойной царевны грубости, Марья? Побольнее ударить хочешь? Так не получится. Давно я со своей участью смирился. И уж на пути, чтоб самому участь смирить. Так зачем ты здесь, царевна?

Марья отставила кубок.

– Как верно заметил ты, по делу я пришла. А не от того, что по тебе соскучилась.

– Да? И по какому ж? – Чародей подался вперед, вглядевшись в нее коршуном. – Чего ищешь? Тени былого? А может, искупления? Или…

Он сверкнул глазами.

– Смерти?

После этих слов в зале вдруг повеяло столь отчетливой опасностью, что царевну невольно взяла оторопь.

«Да что ж ты познал такое, что даже меня от твоей силы пронимает?»

– Отвечай же, царевна. Отвечай!

Чародей впервые повысил голос, выдав, видно, свои истинные чувства, и Марья едва удержала себя от того, чтобы вздрогнуть, а он меж тем добавил куда спокойнее, точно жалея о собственной несдержанности:

– Я жду.

Однако той крохотной вспышки, этого отголоска грозы, что прорвался из-за ледяных дверей его разума, царевне вполне хватило, чтобы понять: не для нее одной встреча эта была важна. Не одна она ее ждала да жаждала. И эта крохотная, точно маленькая рыбка, мысль поплыла по разуму Марьи, разрослась, напиталась надеждою наивною, да так быстро, что она и опомниться не успела, как гадать принялась и надеяться. Надеяться на то, что вдруг не все еще для них двоих потеряно. Гадать о том, можно ли воротить ей своего Чародея. Ведь он, живой, пусть и заблудший, ушедший не по той тропе, сидел сейчас напротив, лишь стоило протянуть руку – и можно коснуться.

Марья уже поднялась, сама не зная зачем, оглушенная боем барабанов собственного сердца, поймала тень удивления в серых, точно осеннее море, глазах Чародея, замерла. А затем наваждение схлынуло, точно волна на скалах растворяется обрывками рваной пены. И царевна спокойно молвила:

– Я пришла попрощаться.

– Попрощаться? – кажется, он ждал чего угодно, даже объявления войны, яростной, кровопролитной битвы, но не этого.

– Да, – Марья кивнула, лишь теперь окончательно узнав ответ на тот вопрос, что задавала ей Варвара.

«Зачем тебе это? Зачем хочешь с ним увидеться?» – вопрошала она тогда, вглядываясь в глаза сбегающей из дворца царевне.

Она пришла сюда для того, чтобы примириться с собою. Понять да осознать наконец, что все закончилось.

«Что любовь наша закончилась…» – Марья глядела на Чародея, но видела лишь разоренный город, безвинных людей, загубленных им. Видела висельников на деревьях и следы темного ритуала в келье.

– Прощай, Чародей. Прощай и слушай. Коль пересекутся наши пути-дорожки, тогда уж точно вновь мы миром не разойдемся. Теперь это я тебе говорю. И, в отличие от тебя, слово свое я сдержу, будь уверен.

Отвернувшись, царевна стремительно пошла прочь, но тут Чародей вдруг вскочил, бросился за ней и, схватив за руку, грубым рывком развернул к себе.

– Что ж, так и уйдешь навсегда?

– Пусти.

Марья заиграла желваками на скулах.

– А не то что?

Он рванул ворот ее рубахи и ликующе усмехнулся.

– Все еще с тобой.

На груди царевны в свете факелов сверкала бесчисленными искрами подаренная им когда-то давно звезда.

– Пусти, сказала!

Марья вырвала руку, но Чародей вновь схватил ее и развернул к себе.

«Шельмец!»

Не раздумывая, она залепила ему звонкую пощечину. В глазах Чародея вспыхнул гнев, Марья приготовилась к ответному удару…

А в следующее мгновение он сначала хищно улыбнулся, облизывая текущую по лицу кровь, а затем притянул к себе царевну и впился жадным, страстным поцелуем в ее губы. Не выпуская, не давая вздохнуть и отстраниться.

«Как? Что? Почему?! Я не за тем здесь!» – пронеслись в голове Марьи стайкой испуганных рыбешек мысли, а затем сменились одним-единственным вопросом: «Или… за тем?»

А Чародей все целовал ее, и оттого словно поменялись для царевны местами земля и небо, а суша стала водою. Сердце ее колотилось в груди безумной птицей. Зал вокруг поглотила тьма, точно и факелы, и каменные стены смыл, утянул с собою глубоко в пучину Окиян-Море. Оставил от целого мира лишь их с Чародеем жар поцелуя да привкус крови на губах.

– Н-нет! – наконец, насилу вырвавшись, Марья отступила на шаг, выставив пред собою ладонь, как защиту. – Подойдешь – убью…

– Убивай.

Он шагнул к ней – не раздумывая, бесстрашно. И царевна тут же ударила вновь, метя все в ту же щеку. Вот только на сей раз поймал ее ладонь Чародей. А затем схватил второй рукой другую руку, глянул в глаза свирепо, так, что по спине Марьи побежали мурашки оторопи. Заломил их с недюжинной, нечеловеческой силою царевне за спину да, притянув к себе, вновь поцеловал.

На сей раз коротко, играючи будто. Дразнясь. После чего заглянул лукаво ей в глаза, и не думая отпускать.

– Убью!

Царевна дернулась в тщетной попытке вырваться и с ужасом осознала, что не в силах совладать с железной хваткой Чародея.

«Да как же это…» – паническая мысль утонула в новой ухмылке и насмешливом, как никогда, живом голосе Чародея.

– Слышал уже.

Он резко поднял ее руки вверх и одновременно с этим толкнул назад, заставляя повалиться спиною прямо на стол.

– Чего ж не убиваешь?

Новая ухмылка. Долгий взгляд. И вот уже, тяжело дыша, с невольным оскалом, царевна наблюдала, как Чародей медленно, неотрывно глядя ей в глаза точно опасному, дикому зверю, убирает одну руку, продолжая удерживать оба ее запястья другой. Наблюдала покорно. Недвижимо.

– Погоди… убью… еще…

Голос Марьи хриплый, взволнованный, смешался с судорожным вздохом.

– Я ведь не остановлюсь…

«Знаю… и молю о том…»

Она попыталась сглотнуть пересохшим горлом. Попыталась ответить, но не смогла молвить и слова.

Да только Чародей и так все понял. Прочел в ее покорности. Увидел в очах, затянутых туманной поволокой разгорающегося желания. Постыдного и всеобъемлющего.

– Да… ты ведь того и не хочешь…

Он рванул с силою нагрудную пластину ее брони, и кожаные тесемки, не выдержав, с треском лопнули, слегка обжигая при том кожу даже сквозь рубаху.

– Хочу…

Никого не сумев обмануть уже совсем бессильным возражением, Марья вздрогнула всем телом, когда отброшенная, не нужная более сталь грохнулась о плиты. А Чародей, наконец медленно отпустив и вторую руку, плавно отстранился.

– Да? Ну что ж, вот ты и свободна. Самое время нападать.

Он замер на мгновение и потянул с себя рубаху, становясь на миг пред нею беспомощным. А когда снял ее, то увидел, что Марья так и осталась недвижима.

– Ну так нападай…

Наконец совладав с голосом, наследная царевна сказала совсем не то, что должна была. Как и делала в миг этот вовсе не то, что должна. Но зато то, что хотела.

– Как прикажешь…

Чародей судорожно выдохнул, за ухмылкой скрывая волнение. Наклонился, с нежностью провел ладонью по волосам Марьи, дотронулся до щеки, коснулся губ, шеи. И, схватив за ворот толстую холщовую рубаху, одним рывком разорвал ее, оголяя полную грудь царевны. Замер, глядя на нее с ликованием, океаном, плещущимся в глазах, а затем, так и не притронувшись, опустился ниже, стягивая с Марьи порты. Оставляя ее полностью обнаженной пред собой. Здесь, на столе, среди огромной пустой залы и потрескивающих в абсолютной тишине факелов да биения двух живых сердец. И только после наклонился, покрывая ее гладкую белую кожу поцелуями. Горячими, точно пламя. Неторопливо, пядь за пядью поднимаясь все выше. А уж когда добрался до губ, Марья, словно ожив, сбросила оцепенение и ответила ему: обвила ногами страстно, прильнула, извиваясь ласкою, отдавая страсти всю злость, отчаяние, тоску и боль, что накопились за эти годы. Оставляя глубокие, алые борозды царапин на сильной, оголенной спине.

– Постой… погоди…

Оттолкнув Чародея от себя, она заставила его распрямиться. И, глядя в глаза, распустила завязки его одежд, уронив тяжелую ткань на пол.

– Так лучше…

Она призывно откинулась назад, покорно подняв руки над головой. А потом Чародей взял свою морскую царевну. Сильно, грубо. И, быть может, это была странная любовь. С поцелуями до крови на губах, с укусами, царапинами и ударами. С безумными криками и хриплыми, на грани смерти стонами. Но это была любовь, без сомнения, истинная. Такая, которой предстояло умирать еще долгие и долгие годы. Так же, как умирали в тот вечер несколько раз наследная царевна и ее Чародей. Умирали и возрождались вновь.

А после, когда они, наконец, сполна насытились друг другом, а в узкие бойницы залы упал окрашенный разведенным багрянцем рассвет, Марья подхватила свои вещи и просто ушла. И не было в то раннее утро ни неги в объятиях, ни разговора по душам. А лишь пустота и тоскливая печаль по несбыточному.

«Прощай, Чародей…»

Глава девятая

О Бабе-яге, Василисе Прекрасной и войне

На закате времен Кощеевых

В тот день, когда свершилась решающая битва супротив орд Бессмертного

Дождь хлестал не переставая. Уже давно превратил он поле в топкое, чавкающее болото. Размыл остатки старой дороги да выплеснул из берега реку, превращая ее мерное течение в шипящую злобной муреной пену. Но все не прекращался, продолжая стегать измученную землю своими колючими стрелами. А бесчинствам его радовались белящая небо ослепительными вспышками гроза да трескучий, рвущий душу гром, что заглушал надолго монотонный гул ливня.

– Царевна!

Ратибор, прикрывая глаза от беспрестанно текущих по лицу крупных капель, с трудом, оскальзываясь в глинистой грязи, взобрался на высокий, покатый холм, с которого Марья неотрывно наблюдала за рекой.

– Боюсь, не сдюжим! Невозможно это, такую тьму сдержать…

Тяжело дыша, он оскалился, когда очередная вспышка, пробежав по небу ветвями белого древа, осветила несметные полчища немертвых, заполнивших, казалось, весь мир до самого горизонта.

– Да еще и дождь этот треклятый мешает… – слова, сказанные воеводой будто бы для себя, утонули в шуме ливня. – Тут не то что воевать, ходить невозможно, ноги вязнут…

Он, видя, что царевна по-прежнему не сводит глаз с реки, ухватил ее за локоть и повернул к себе.

– Марья!

– Я слышу, Ратибор, – сверкающий молниями взор царевны наконец был направлен на воеводу. – Держитесь, сколь можете! Всеми силами держитесь. Хоть зубами за землю цепляйтесь, а дайте мне время!

Она тряхнула головой, отбрасывая с лица мокрые локоны, и, уцепившись витязю за плечо, прильнула лбом к его лбу.

– Держись, родной, держись. Знаю, как тяжко тебе. Да только нет у нас с тобой другого выхода. Потому как не для того мы с тобою столько всего сделали, кровь лили да все земли северные от скверны и нечисти очищали, чтобы сызнова их Кощею воротить. Нет.

Она покачала головой, не отрывая лба от воеводы.

– Все решиться должно, здесь и сейчас. Здесь и сейчас, слышишь? А дождь, Ратибор… – морская царевна чуть отстранилась и ободряюще улыбнулась. – Дождь – это хорошо.

Воспользовавшись очередной вспышкой, Марья оглядела кишащее, бурлящее, точно колдовское варево, черное море воинства Кощея.

– Дождь поможет нам, реку наполнит, сил Окияну-Морю придаст, что у него для небес заимствовал.

Она заглянула в глаза воеводы.

– Не твои витязи решат исход этого боя – да и войны всей, ты знаешь. Я всегда откровенна с тобой была.

– Знаю.

Ратибор, ставший ей за годы войны не только верным соратником, но затем и другом, а после и тем, с кем делила Марья ложе, кивнул. Не споря, ничего не выясняя. Так, как делал всегда. Это спокойствие, уверенность и доверие, наверное, и сблизили их с Марьей. А еще, конечно, война. Когда день за днем рядом одни и те же лица, когда вместе радуешься победам и оплакиваешь павших, это сближает. Сблизило и царевну с воеводой. И пусть не было меж ними любви, но зато было безмерное уважение да взаимовыручка. А больше Марье, испившей и наевшейся той любви еще с Чародеем, было и не надобно.

– Да. Вот только без вас и я не справлюсь. И не помогут мне все силы Моря-Окияна. Но коль выстоите – обещаю тебе, я погублю их всех. Всех до единого. Ворочу сызнова в сырую землю, где им самое место.

– Неужто и впрямь сдюжишь?

Ратибор поглядел на царевну со смесью сомнения и надежды.

– Неужто ты все еще сомневаешься? – она нахмурилась. – После всего, чего нам добиться удалось с той встречи на лесной дороге? Скажи, а не в твоей ли гриднице мы совсем недавно о битве этой разговор держали? Не в той ли, что Кощею принадлежала совсем недавно? Аль забыл ты, благодаря кому все это свершилось – мечты ваши да надежды несбыточные?

– Не забыл. Помню я, что все, чего мы добились, то благодаря тебе лишь.

– Не мне, а нам, – Марья нахмурилась. – Но, если все помнишь и до того ты в мою силу верил, так отчего ж, скажи, теперь стушевался? Неужто вдруг, после всего, войска Кощеева несметного испугался?

– Ах, Марья, неверно ты слова да взгляды мои толкуешь, – Ратибор осторожно убрал затянутыми в кожаные перчатки ладонями мокрые волосы с лица царевны и улыбнулся печально. – В тебя я верю больше, чем в себя. А сомнения мои… То лишь страх говорит во мне. Не поражения, а победы. Потому как ясно вижу я ее. Так же, как тебя сейчас. Вижу, как к утру уже все переменится. И оттого мне страшно. Потому как с рассветом, уверен, все иначе совсем будет. И в мире, и меж нами. А я, признаться, хоть и устал от войны, да только вместе с тем и привык к ней. К тебе привык. А ведь как солнце взойдет, то и война, и мы уж в прошлом останемся.

– Нет! Зачем ты так говоришь? – Марья тряхнула головой, но возражения ее вышли тихими да неубедительными.

– Потому что знаю, – Ратибор грустно улыбнулся. – Что давешняя ночь наша последняя была на ложе. А эта – и на земле.

– Давай после это обсудим. Утром, – Марья отошла прочь и, повернувшись, взглянула в глаза воеводе. – А нынче, Ратибор, одно тебе знать надобно. Сила Моря-Окияна сильнее любого воинства. И сегодня все люди наши в том раз и навсегда убедятся. Коль только вы свою часть дела сделаете. И времени мне вдосталь дашь…

– Все сделаем, царевна, – он уверенно улыбнулся. – Костьми ляжем, но дадим тебе времени столько, сколь понадобится.

Воевода собрался было уходить, когда Марья окликнула его:

– Ратибор! Доживи до утра. Помни, что нас еще разговор ждет.

– Хорошо.

Вновь улыбка.

– Обещаешь?

– Обещаю.

В последний раз поглядев на нее, Ратибор ушел, а Марья, до последнего проводив его взглядом, вновь перевела взор на реку и медленно, с трудом преодолевая всю тяжесть навалившейся на длань стихии, воздела руку. И вода, повинуясь воле морской царевны, забыла о берегах да матушке-земле и с ревом, перекрывающим шум дождя и гром, потекла прямо в небо, разливаясь там по черным грозовым тучам среди сверкающих где-то в вышине белых грозовых вспышек, словно по сукну. А затем Марья резко опустила руку, и полотно реки обрушилось с небосвода ее гневом, на лету обращаясь в сверкающие молниями водяные копья. Падая вниз, точно звезды, без промаху разили они немертвых воинов Кощея, разваливая их в шкворчащую горелую плоть и прах. На несколько долгих мгновений ночь на горизонте озарилась бело-голубыми вспышками погибающей от смертоносного дождя нечисти. Десятки и сотни врагов перестали существовать, пока падали с неба стрелы-копья. А после, когда их ливень наконец утих, царевна с удовлетворением оглядела поредевшее воинство Кощея и обратилась лицом к далекому Окияну. Настала пора готовиться к главному.

* * *

«Прошу, Окиян-Море, наполни реку-дочь водами своими до самых берегов и выше, дабы вдосталь было в ней силы в час решающий».

В который раз уж Марья отчаянно воззвала к родной стихии, нутром ощущая, как родилась далеко в море волна. Родилась да покатилась к берегу, все боле силой грозною напитываясь.

«Больше!»

«Больше!»

Царевна стиснула зубы, не позволяя себе расслабиться ни на мгновение. Не для того много долгих месяцев она собирала людское войско. Не для того отбивала она у нечисти каждую, даже самую малую деревеньку. Не для того вынудила Бессмертного воинство свое на битву решающую выставить. На поле бранное вывести, чтобы сегодня проиграть.

«Нет, Кощей. Сегодня владычеству твоему конец настанет. А после – и тебе».

– Увидим…

Холодный глас, казалось, донес сам дождь. И, когда молнии высветили в тучах черный, с развевающимся плащом силуэт, Марья невольно вздрогнула. Как ни отрицала она пред собой очевидное, как ни гнала мысли постыдные прочь, да только куда больше битвы предстоящей она страшилась боя другого. С самим Кощеем Бессмертным. Того, что один на один ей предстоял. Того, который она страшилась проиграть. Страшилась проиграть столь же сильно, как и одержать в нем верх. А затем началась, наконец, битва. Последняя, решающая в войне, что длилась не один год.

С криками, полными ужаса и отваги, безумия, страха и лютой злости, живые столкнулись с немертвыми. Словно волна на оскалившийся кольями берег, нахлынуло несметное темное воинство на казавшуюся Марье с холма совсем небольшой горстку витязей, да как волна отступило прочь, оставляя на земле изрубленную пену – тела. Да только за первой волной была вторая, а за ней третья и четвертая, и не было тем волнам ни конца ни края. И хоть витязей под рукой Ратибора собралось много тысяч, ни единого шанса в той битве выстоять у людей царевне не виделось. А потому, глядя на то, как десятками гибнут далеко внизу люди, Марья думала лишь об одном. Лишь бы живые выстояли, не побежали от мертвых. При всем ее могуществе, что даровал царевне Володыка морской, все сейчас зависело лишь от них одних. Простых смертных людей. Выстоят – и победа будет за ними. Дрогнут, не сдюжат, пропустят нежить Кощееву к ней, и битва будет проиграна, а все смерти напрасными.

«Ну же! Скорее. Скорее, могучий Окиян-Море!» – Марья, сосредоточившись на своих чувствах, постаралась отрешиться от всего вокруг. Забыться и слышать лишь глас родной стихии. А огромная, точно гора, волна меж тем добралась наконец с бескрайних просторов Моря-Окияна до брега. И там, вливаясь с гулом в устье реки, покатилась по нему могучим валом, забирая с собою камни, ил да все деревья, до которых могла добраться.

На поле же первым предвестником спешащей на подмогу своей царевне стихии стал ветер. Яростный, дикий, подул он с юга, ударил в Марьину спину, сметая воду с плеч да сдувая капли дождя прямо в воздухе, завыл, смазывая на небе низкие тучи. Следом задрожала под ногами земля. Застонала под гнетом тяжкой, катящейся по ней силы, загудела тревожным рогом – а затем пришла по реке и сама волна. Стеною воды, камней и бревен, что доставала, казалось, до самих туч. Неудержимая и грозная.

Царевна, напитанная ее яростным гневом, закричала, заглушая гром и грохот, заполняя гласом своим землю и небо. А где-то внизу запели отступление рожки. Люди, заранее зная, что вскоре произойдет, споро и без лишней суеты карабкались на холм. А затем вскинула Марья руку, и воды реки дикими конями-бурунами вышли из берегов да обрушились волной яростного гнева на темное воинство, поглощая его все разом и без остатка. А схлынув, оставили после себя лишь перепаханное с щепой, бревнами, прахом да камнями поле.

«Вот и все. Выстояли…»

В наступившей следом мертвенной тишине Марья, не удержавшись на ногах, тяжело осела наземь. Через миг воздух сотрясло громогласное:

– Победа! Победа!

То неистово, до слез на глазах радовались уцелевшие в битве воины. И, к вящему удивлению Марьи, их оказалось немало. И царевна, глядя на воздевших мечи, копья и топоры людей внизу, устало, но радостно улыбалась.

Утро встретило поле великой брани тусклым, едва пробивающимся сквозь тучи рассветным солнцем да тщетно кружившим в поисках поживы вороньем. Много добрых воинов полегли в той страшной битве. Пал, не сумев сдержать данное Марье обещание, и сам Ратибор. Царевна не смогла отыскать его, по словам воинов, до последнего прикрывавшего отход своих людей, хотя бродила по непроходимому месиву поля не один час. Воевода, ставший для нее за эти годы по-настоящему родной душой, сгинул без следа, и все, что оставалось ей теперь, это память. О том, кто сумел сделать почти невозможное положенное на него дело. Сдержал воинство Кощея и дал ей, Марье, так необходимое для победы время.

– Прощай, Ратибор, царь победоносный. Я тебя не забуду.

Марья, оглядев пустынное, израненное битвой поле, неторопливо пошла прочь. В отличие от павшего воина, ее главная битва была еще впереди.

Дни нынешние

Темнолесье

Почти перебежав на ту сторону Смородинной реки и оказавшись, наконец, в Темнолесье, Иван остановился, точно прислушиваясь.

– Чего встал? Устал, что ли? Аль от белок приглашения ждешь?

Водяной, шедший следом, нахмурившись, обошел царевича стороной.

– Да нет… – Иван взъерошил волосы на затылке. – Просто вот он, Калинов мост. За спиной. И навроде как что-то да поменяться должно. Как-никак в Темнолесье ступаем. Сколь про него были и небылиц сказано? А так глянь – лес как лес. Дремучий больно только.

Он с сомнением поглядел вперед, где заросшая тропинка, что вела от моста, терялась в непроходимом буреломе мрачного, полного причудливо вывернутых, корявых деревьев бора.

– Даже зверье навроде как какое-то слышится.

– А чего ты ждал? – Водяной усмехнулся. – Темнолесье – то тебе еще не Навь, царевич.

– Этот лес когда-то был частью Степь-тайги. А никакой Смородинной реки и вовсе не было. Как, впрочем, и пропасти с мостом Калиновым тоже, – Марья вздохнула. – Давным-давно, не счесть сколько лет назад, еще до Кощея, была это простая речка. Полноводная, сильная, красивая, на гордость отцу Окияну-Морю. Поговаривают, что одна из первых, что сотворил Володыка. День и ночь ходили по ней ладьи, до бортов груженные яствами, шелками да диковинными товарами. Жизнь здесь цвела полным цветом. А потом…

Царевна вскинула на Ивана жесткий взгляд.

– Появился он. Кощей Бессмертный. И такова была сила его, что сама Навь, надежно прежде в тенях да за пеленою ночи укрытая, прорвалась в мир триединый. Не здесь, конечно, это было. Далеко. За морем и лесом.

– На Буяне.

– Да, – Марья кивнула на догадку царевича. – Только и до здешних краев зло добралось. Конечно, с Кощеем воевали многие. Да только лишь росло его воинство, за счет павших врагов пополняясь. Однако, однажды, быть может, от набегов устав, а быть может, дабы войска, реку стерегущие, освободить, все ж решил Бессмертный подходы здешние к царству своему обезопасить. И темным, злым колдовством поджег саму реку, обратив воду в огонь. Столь жаркий, что прожгла она саму мать сыру землю, а от смрада, собою испускаемого, Смородинной рекою с тех пор зовется.

– А мост? Он и его построил?

– Нет, конечно. К чему? Мост этот строили люди. Безумцы, грезящие мечтой о славе. О том, как убьют того, кого нельзя убить.

«Уж я-то знаю, что нельзя…»

Марья горько про себя усмехнулась и продолжила:

– Кощея Бессмертного. Но прежде, конечно, надобно им было суметь туда попасть, куда живым ход заказан. На Буян. В Навь. Вот и взялись они за мост. Было это в те годы, когда земли местные принадлежали еще людям да царствам вашим. Тем, о которых и памяти уже не осталось. Много тогда их погибло, подсобников, воинов да мастеровых, прежде чем последняя плита брега противоположного коснулась. Да, главное, все напрасно было. Потому как рати, что реку перешли, Кощей самолично встретил. И не осталось вскоре ни правителей, дерзость такую задумавших, ни их воинов. Все здесь и полегли. Так что ныне мы по костям их идем. А Кощей, в насмешку над храбрецами, желающими рискнуть, не стал мост рушить, а поставил Лихо ему вечным стражем. Дабы каждый, что великим воином себя мнит, попробовать мог мост сей перейти. Ну а лес, что теперь Темным зовется из-за близости Нави да от мира остального Смородинною рекою отгороженный, постепенно стал меняться. И обратился со временем в то, что видишь ты пред собою: былую, искаженную тень себя самого.

– Стало быть, вот оно – царство Кощеево… – Иван оглядел окрестности новым взором.

– Когда-то, но не теперь. Нет ныне у Кощея царства, и никогда уже не будет. А одна лишь тюрьма ему уготована да заточение вечное. Впрочем, и туда попасть отсюда не так-то и просто.

– Ага, ты слышал чего-нибудь о Бабе-яге, а, человече? – Водяной с шутинкою во взгляде пихнул царевича под ребра.

– Кто ж о ней не слышал… – тот хмыкнул.

– Вопрос в том, что ты слышал, Иван… – Марья задумчиво взглянула на царевича.

– Да то же, что и все, – царевич нахмурился, припоминая. – Живет в избе средь Темнолесья в глуши глубокой старуха жуткая, то ли колдунья, то ли нечисть. И, коль понравишься ей, то помочь может. А коли нет – сожрет, и вся недолга[30]. Притом вторых, которые на обед идут, куда больше. Оттого у нее ожерелье из костей, а дом, что на ногах куриных стоит, черепа живые охраняют…

– Что ж, в общем-то, все верно, – Марья улыбнулась. – Да только нам иное важно: Баба-яга не в избе живет. А в домовине. И обиталище ее – ныне единственный путь в Навь. Никак иначе нам на Буян не попасть.

– Ага, а вот чтобы к ней в гости зайти… – Водяной хохотнул. – И то самое забавное, надобно уже знать, где она живет. А вот где, никто не ведает. И отыскать ее никак нельзя.

– Это как же так? Дурость какая получается, – Иван взъерошил волосы. – Как найти то, чего найти нельзя?

– Очень просто, – Марья поглядела вперед. – Для того нам надобно потеряться. Богатырь не зря про то упомянул.

– Да, будем надеяться, то был не горячечный бред, – Водяной погладил усы.

– М-да, – царевич качнул головой. – Кажется, теперь я понял, отчего лес этот такой непролазный.

– Ладно, хватит разговоры разговаривать. Идти надобно.

Марья первая двинулась в лес.

– Ну да. Идем.

Тяжело вздохнув, Иван принялся следом за ней продираться через колючий бурелом Темнолесья.

* * *

– Ну и где эта треклятая домовина?

Водяной, с остервенением отломив ветвь разлапистой сосны, мешавшую ему пройти, зло отбросил ту в сторону.

– По мне, так мы уже с дюжину раз заблудились. Куда уж глубже-то?

– Видно, есть куда.

– Да нет… – не оборачиваясь, Марья ответила без особой охоты. – Так что иди себе дальше. Все одно боле делать нечего. Назад уж не воротимся.

– Да, твоя правда, – царь вод выместил досаду на очередной ели. – Вот ведь Микула, ох, удружил напоследок! А ведь помнится, говорил богатырь, что знает, где домовина Яги.

– Он говорил, что знает, как ее найти. А это не одно и то же.

Царевич вступился за погибшего, и Водяной явно собрался ему что-то ответить, но их обоих, грозно зашипев, прервала Марья.

– Эй вы, а ну-ка тихо!

– Чего? – Иван спросил прежде, чем сам услышал откуда-то слева приглушенные людские голоса. Несколько грубых мужских и один, звонкий, женский.

– Никак дева в беде какая-то…

Он с сомнением поглядел на Марью.

– Есть тут девы? Аль притворяется кто?

– Есть, отчего ж нет. Люди везде живут.

– Идем. Не наше это дело… – Водяного чужая беда ничуть не интересовала.

– Нет, нельзя мимо проходить! Вдруг мы помочь сможем?

– Ну, так иди помогай, – царь вод скрестил на груди руки. – Я лично собираюсь заблудиться.

– Нет, Иван прав. Поглядеть надобно, кто там галок пугает. И не гляди так, – она ответила хмурым взором на удивленный взгляд Водяного. – Заблудились уже вроде. Не шибко это помогло. Теперь чего другое пробовать будем.

– Ну, как знаете…

Водяной, пожав плечами, первым принялся пробираться на шум голосов.

– Ну что же ты такая несговорчивая-то, курочка? – хрипло усмехнулся одетый в потрепанную бурую безрукавку, рубаху, черные штаны да бобровую шапку мужик.

Стоило им подобраться ближе, Марья первым делом заприметила его и молодую черноволосую девицу, вольно разодетую в рубаху без плеч да обрезанную юбку со штанами. Она была привязана к стволу корявого дерева, что росло на окраине небольшой проплешины дремучего леса. Его, поигрывая щербатыми ухмылками, окованными железом дубинами да кривыми кинжалами, окружили пятеро разбойников. Одним из которых был увещевающий девушку мужик в бобровой шапке. Еще трое уже лежали недвижимо на земле. И отчего-то у царевны не было никаких сомнений в том, что тела на земле – покойники, а не раненые.

– День не задался, петушок! – приторно ухмыльнувшись, темноволосая чмокнула воздух, и тут же в змеином выпаде попыталась достать лбом до кривого носа обидчика.

– Тю, не брыкайся, не попадешь.

Тот рассмеялся.

– Да? А ты меня вот развяжи, и у тебя не задастся! Вон, на этих глянь, – девица кивнула на мертвых подельников разбойника.

«А она не промах!»

Марья с ухмылкой переглянулась со спутниками. Судя по лицам, у них было точно такое же мнение. Правда, у царевича в глазах еще читалось явственное желание поскорее ворваться на поляну да подсобить пленнице лихих людей.

– Хорош с ней баловаться. Кончать ее надо!

Второй, щуплый, невысокий и сутулый, сплюнул на землю.

– А лучше – ноги уносить.

– Да-да. Галка верно чешет.

Один из пока еще живых подельников угрожающего девушке разбойника со страхом заозирался.

– Чую я неладное…

– Заткнись, Кукуха! Тебя тута никто не спрашивает, – рыкнул на него бобровая шапка и вновь повернулся к пленнице:

– А ну-ка, милая, говори, куда травки-муравки свои спрятала? Или не поздоровится тебе!

– Ой, и что ты мне сделаешь, дурень?

– Ну… Например…

Мужик резко схватил девушку за привязанную к дереву руку, наклонился и недобро клацнул челюстями.

– Буду по одному откусывать твои маленькие пальчики! Рано или поздно все расскажешь. Смотри, не тяни только, а иначе травку дергать нечем будет…

– Постой! – голос девушки впервые зазвучал испуганно, но Марья ей отчего-то совсем не поверила.

А рядом суетливо завозился Иван:

– Надо помочь ей…

Он глянул на Марью.

– Погоди, мы не знаем пока, кто она.

Та покачала головой.

– Тебя не смущает, что по Темнолесью в одиночку девица бродит да разбойников в Навь отправляет?

– Ну…

– А меня не смущает.

Водяной, явно устав сидеть в кустах, без лишних раздумий поднялся во весь свой немалый рост и шагнул к разбойникам. Следом за ним тут же рванул Иван, и Марье уж не осталось ничего иного, окромя как, ругаясь про себя, последовать за ними.

– А ну-ка отойди от нее, линь плешивый, – она окликнула бобровую шапку.

– Ч-чего? А ты еще кто такая?

Рывком развернувшись, разбойник нехорошо принялся поигрывать дубинкой. Но быстро растерял свой воинственный задор, стоило взгляду его упасть на ее спутников.

– Говорил же… беду чую… Вот пропасть! Не губите! – сутулый Кукуха тут же рухнул на колени.

– Раньше думать надо было!

Пленница, пока на нее никто не глядел, невесть каким образом сумела не только освободиться, но и раздобыть кривой нож. Которым как раз и провела по глотке вымаливающего спасения разбойника. Острая сталь легко рассекла кожу и плоть, чиркнула по кости, и человек, захлебываясь кровью, завалился набок.

– Врассыпную! – истошно завопив, Галка кинулся к деревьям, и давешняя пленница точно разъяренная рысь бросилась за ним. Прыгнула, уцепившись беглецу за ноги, повалила наземь и, едва он перевернулся к ней лицом, принялась безостановочно бить ножом. По груди, щекам, лбу, глазам и рукам, которыми безуспешно пытался прикрыться разбойник.

– А! Пусти! Помогите!

Мужик истошно орал от боли, тщетно отбиваясь и пытаясь скинуть с себя девушку.

– Да, видно, сильно вы ей насолили, – Водяной, впечатленный таким зрелищем, даже забыл о драке.

– Ежели она не с вами, так, может, разойдемся? – предложил бобовая шапка.

Он и еще двое подельников, молчаливые, угрюмые и коренастые, убегать не спешили.

За его спиной умирающему разбойнику все же удалось ударить незнакомку по лицу, но та лишь пуще оскалилась, обнажая окровавленные зубы, и зарычала, что дикий зверь.

– Сдохни! Сдохни! Сдохни!

Удары ее стали сильнее, лезвие проникало глубже, мужик на несколько коротких мгновений завизжал, точно испуганный кролик, задергался беспорядочно, сжался в комок, прекратив всякое сопротивление, а затем наконец его крики перешли в глухое гыканье, и он совсем затих.

– Ну а теперь ты, петушок.

Встав с трупа, незнакомка рукавом утерла с лица кровь, чужую да собственную, и хищно шагнула к бобровой шапке. В этом момент разбойники, поняв, что отпускать их не планируют, напали.

Правого прибил к ближайшей сосне своим трезубцем Водяной, второго его же дубиной приголубила Марья. Бобровый же, видя столь скорую расправу над подельниками, драться передумал и попытался сбежать. Но почти сразу рухнул, вопя, со стрелой Ивана в ноге. Незнакомку, однако, это не устроило.

Не обращая внимания на Марью и ее спутников, она подошла к своему пленителю и, запрыгнув на него верхом, схватилась за стрелу.

– А, лярва!

– Еще какая! Говорила же, петушок, день у тебя не задастся…

Девица с силой рубанула разбойника ножом в основание шеи, разом отправив того в Навь.

– Хм… А вы не местные…

Как ни в чем не бывало она поднялась и подозрительно посмотрела на своих спасителей-путников.

– Это ты по одежде нашей поняла? – Иван усмехнулся.

– Нет, – незнакомка вернула ему ухмылку. – Одежи и в Темнолесье разной хватает. А вот помогать чужим тут не принято.

– Как ты здесь оказалась? – Марья держалась спокойно, но настороженно.

– Я травница.

Девушка пожала плечами. Голос ее теперь звучал необычайно мягко, лаская слух, точно теплое южное течение. А лицо, не искаженное яростью, даже в чумазом виде казалось прекрасным и пленительным, поражая какой-то дикой, звериной красой. Чуть раскосые яркие глаза цвета молодой зелени, с легким изгибом полные губки. Не портили незнакомку ни свежая земля под ногтями, ни влажные от росы, едва вьющиеся спутанные волосы, ни даже немного торчащие смешные уши. И царевна с удивлением вдруг поняла, что невольно засматривается на эту странную девушку, в которой непостижимым образом сочетались озорство с серьезностью, а грубость с мягкостью. Что бы она ни делала – просто улыбалась ли, хмурилась, просто говорила аль шла, на нее хотелось глядеть не отрываясь.

– Дело мое такое – по лесу бродить да травки-муравки разные собирать. Так и сюда пришла. Да только вот не ко времени. Свела меня нелегкая с этими вот.

Скривившись, она походя[31] пнула труп одного из разбойников.

– Что они от тебя хотели?

– Известно, что… – незнакомка ухмыльнулась. – Ну, то есть помимо того, чего обычно такое вот отребье от девушки хорошенькой получить хочет. Хотя этим-то и страхолюдина, наверное, никогда не перепадала. В общем, в основном-то им моя сума была нужна.

– Сума? – Водной удивленно вздернул брови.

– Ну да.

Лукаво улыбнувшись, незнакомка неторопливо подошла к тому самому дереву, где была привязана, и, легко подпрыгнув, вытянула спрятанную в листве котомку. В глубине ее, чуть развязавшейся, Марья успела заметить нечто круглое и белое.

– И на кой ляд им твоя сумка? – царь вод по-прежнему ничего не понимал.

– Ну как же! Отнять хотели мой сбор, а там и продать кому подороже.

– Нешто так много в Темнолесье охочих до лебеды всякой?

– А я лебеду не рву, Водяной.

Водяной наклонился и сорвал первую попавшуюся травинку.

– Охотников везде хватает. Травки-муравки разные бывают. За иную копейку немалую выручить можно. Особливо ежели травка та по ту сторону растет.

Девушка странно улыбнулась.

– Меня, кстати, Василисой кличут.

Она посмотрела прямо в глаза Марье.

– Ну а вы кто такие да куда такой пестрой братией путь держите? Ежели не тайна.

– Не тайна, – подумав мгновение, царевна представила себя и спутников.

– Да, вот дела. Уж таких спасителей я точно не ожидала, – Василиса своего удивления не скрывала, и Марья поняла, что она совсем еще молода.

«Не более дюжины с полудюжиной годков от роду…»

– Ну а идете куда?

– К Яге, – ответил Василисе явно не желающий больше бродить туда-сюда по лесу Водяной.

– К Бабе-яге? – Василиса сперва удивилась, а потом хмыкнула: – Впрочем, чего это я. Конечно, к Яге, иначе б ни в жизнь такой пестрой братией не собрались бы. Да и нет, если подумать, в Темнолесье больше ни одной души, к кому бы сама царевна морская в гости б сваталась. А почто тебе Яга, Марья? Неужто в Навь желаешь отправиться?

– Желаю, – царевна не стала лукавить. – Дело у меня там.

– Ох, даже боюсь представить, какое, – Василиса вновь хмыкнула. – Впрочем, повезло вам. Сама я к Яге иду, так что могу и вас провести.

Она лукаво подмигнула, и Марье показалось, как в ее суме на миг полыхнул отсвет пламени.

Давным-давно

Когда была Марья еще совсем юной девушкой

и впервые выбралась с любимым Чародеем в мир

– Ай да простор, ай да лепота!

Рассмеявшись, Марья побежала по полю, широко расставленными руками касаясь тяжелых от семян колосков.

– Разве можно такое себе вообразить да представить, если своими глазами не увидишь? Да ни в жизнь! – радостно покачав головой, она ответила сама себе.

А Чародей, глядя на нее с теплой улыбкой, спросил:

– Ну что, стоило оно того, Марья?

– Это ты мне ответь.

Лукаво ухмыльнувшись, царевна с задором ткнула его в бок и даже прикусила губу от игривости.

– Кто из нас не желал на коньках морских плыть, а? – она ткнула его еще раз.

– А? А?

Еще и еще.

– А ну-ка отвечай, проказник! Ведь кабы мы на лодоньке твоей плыли, так аккурат к посевным бы добрались!

– Ах, это я-то проказник?

Чародей, до того лишь вяло прикрывавшийся от ее нападок, вдруг кинулся вперед да, подхватив Марью на руки, повалился с ней наземь. Девушка, падая, взвизгнула и тут же задорно рассеялась, шуточно ударив его по плечу:

– Дурак!

– Да? А не твои ли коньки меня трижды сбросить хотели?

Нависнув над расслабленно лежащей под ним Марьей, он прищурился:

– Впрочем, ради такого потерпеть и конька твоего «нестроптивого и доброго» стоило. Ну, того, что меня трижды сбросить хотел, помнишь?

– Четырежды… – Марья хихикнула.

– Чего? – опешив, Чародей недоуменно взглянул на нее.

– Четырежды, говорю, вообще-то.

– Так это ты-ы-ы-ы? – Чародей взвыл не хуже домового.

– Ну да, – вновь задорный смешок. – Шибко спасти тебя хотела…

Марья в притворном стыде отвела взгляд, но почти тут же, нарочито задумавшись, рассмеялась:

– Ну и позабавиться, конечно! А то ты вцепился, аки краб, в конька бедного, чуть всю чешую ему не поломал!

– Ах ты проказница маленькая!

Лицо Чародея исказилось в поддельном гневе, и он бросился на нее с новой силой, стараясь щекотать девушку везде разом.

– Защекочу до смерти!

– Ай! Ай!

Визжа, точно просто девчонка, Марья закаталась по земле в тщетной попытке спастись, но Чародей вдруг поймал ее, взглянул в глаза на миг, и вот они уже целовались. Пылко, неумело, обнимая друг друга, совершенно счастливые, что здесь они сейчас. Вдвоем.

– Ей, вы чегой-то там делайте, ироды!

Внезапно от дороги раздался рассерженный вопль.

– А ну как пшеницу нашу топтать удумали! Да я вам за это! А ну-ка поди прочь! Кому сказано?

– Ой, это кто?!

Марья в испуге оттолкнула Чародея, но тот с обезоруживающей улыбкой, ничуть не таясь, поднялся на ноги.

– Не серчай, старче. Ничего с твоей пшеницей не будет.

Он протянул руку Марье, помог ей встать и вывел едва сопротивляющуюся царевну на дорогу.

– Вот, гляди.

Обернувшись, Чародей повел рукой, шепча наговор, и все примятые колоски вновь заглядели в небо.

– О, дела! Колдун, что ли?

Крестьянин, сидящий на запряженной быком телеге, в удивлении раззявил рот.

– Чародей, – то ли поправил его, то ли представился с поклоном спутник Марьи.

– А! Вон оно чего… – мужичок озадаченно почесал затылок, едва не сбив с себя шапку. – Да… ну ты енто… не серчай уж, мастер! Я в ентой вашей братии не разбираюсь! По мне – главное, чтобы человек был хороший. Ой! – крестьянин, вдруг вскрикнув, всплеснул руками, и Марья невольно отшатнулась:

«Ишь, размахался…»

Мужичок оказался первым человеком, встреченным ею на земле помимо Чародея, и, непривычная к таким знакомствам, молодая морская царевна никак не могла успокоиться.

– А знайте чего? – меж тем предложил он. – А давайте-ка к нам? А? В деревеньку?

Крестьянин радостно расхохотался, точно его предложение уже приняли.

– Ну а чего! У нас ведь ента, свадьба сегодня! Нюрка за Борьку выходит! Всем селением гулять будем! Пир, как грится, до небес! А ежели их еще и чародей поздравит да благословит, это ж какое в жизни подспорье! Как молодые-то рады будут! Не пересказать! Ну что, поехали, а?

– Что скажешь?

Чародей взглянул на Марью, и в глазах его она уже увидела ответ. Царевна особенным желанием куда-то с кем-то ехать явно не горела.

– Давай соглашайся, вот увидишь, как весело будет…

Ее спутник, однако, сдаваться не спешил.

– Ай, ну ладно, – наконец согласилась царевна после недолгих уговоров. – Гулять так гулять! Только ненадолго, ладно?

– Ура! – рассмеявшись, Чародей подхватил ее на руки и закружил в танце.

Дни нынешние

Где-то в Темнолесье

Идти вслед за Василисой оказалось куда проще, чем пробираться через буреломы мрачных чащоб самим. Дорога спорилась. Темнолесье, казалось, само расступалось перед девушкой, услужливо подкладывая под ноги тропинки, убирая крючья-коренья да руки-ветки в сторону. И вот совсем уже скоро Марья и ее спутники не заметили, как вышли на большую, укрытую клочьями тумана прогалину.

На ней, окруженная кольями с насаженными на них горящими человеческими черепами, стояла изба. Совсем небольшая, с низкой, покосившейся крышей, скособоченная и перекрученная, точно покоилась она на множестве корявых столбов-ног, так напоминающих птичьи лапы. В неровном, бьющемся под порывами невидимого ветра пламени факелов Марье казалось, что изба время от времени шевелится, перебирает лапами на месте, взбивая в те самые клочья лениво ползущий по земле туман.

– Ну, вот мы и пришли.

Василиса, оглянувшись через плечо, улыбнулась и, сунув руку в суму, достала оттуда белый человеческий череп. Едва оказавшись в ее ладошке, он тотчас сам собой загорелся тихим пламенем, лизнувшим опаленный покатый лоб с царапиной от сильного удара. Словно в ответ, огонь черепов на частоколе тут же полыхнул ярче, вспышкою вырвавшись из пустых глазниц и застывших навсегда улыбок. И Марья тут же поняла, что это стражи.

Удержав Василису за руку, она сказала:

– Постой, стало быть, ты своя здесь?

– Своя, конечно. Иначе как бы я избу нашла? – Василиса хихикнула. – В Навь-то мне не надо.

Она задумалась и добавила странным голосом:

– Рановато пока вроде.

А затем, видя хмурый взгляд Марьи, созналась:

– Ученица я ей. Живу тут. По хозяйству помогаю, травки-муравки собирая, да искусству колдовскому с ведовством обучаюсь.

– Необычное для девицы занятие.

– Да обычней многих… – девушка пожала плечами. – Да и выбора-то у меня особенного не было. Яга, почитай, меня с малых лет растит. Как матушка она мне…

– Как матушка, значит, – Иван пытливо взглянул на нее. – Скажи, а… много у Яги еще учениц?

Василиса удивленно поглядела на него.

– Да вроде бы нет. Одна я.

– И до тебя никого не было?

– Да не знаю я, – девушка нахмурилась. – Яга старая, может, кто и был. Но доподлинно мне то не ведомо, а что?

– Да как бы тебе сказать… – Иван взъерошил волосы на затылке. – По дороге сюда нас изначально не трое было. Четверо. Один на мосту Калиновом сгинул. Лихо умертвив…

– Лихо мертво? – Василиса округлила глаза. – Шутишь!

– Да нет. Богатырь с нами был. Микула Селянович. Он ту жуть и прикончил. Да только и сам битвы с чудищем не пережил.

Марья вздохнула.

– Вот как… стало быть, свободна теперь из лесу в мир дорога…

Василиса закусила губу, и голос ее сделался странно задумчивым и даже испуганным.

– Да, – Иван кивнул. – Да не в том дело.

– Пред смертью Микула слово с нас взял, ежели мы ученицу Яги встретим, сказать той, тебе то бишь, чтобы бежала от нее куда глаза глядят, да подальше.

Он помолчал и добавил:

– Ну вот, стало быть, говорим.

Кивнув напоследок, Иван отошел, а Марья, подумав, добавила:

– Решать тебе, Василиса, да только ежели думать о том будешь, помни, богатырь врать не стал бы. Да и нам в том проку нет. Мы тебя впервые видим.

– Да… – Василиса насилу улыбнулась. – Ладно, идемте…

Отвернувшись от попутчиков, она прошла во двор, и тут дверь с грохотом распахнулась, и из темноты домовины раздался хриплый властный голос:

– Васька, где тебя леший носит?!

– Матушка бывает ворчлива не в меру… – Василиса, чуть виновато поджав губы, обернулась на Марью.

– Я ведь строго наказывала – обернуться до полудня, а ты, дрянная девка, до вечера протас… – голос резко оборвался и со зловещим предвкушением произнес: – Не одна ты воротилась… Чую…

Полы в домовине скрипнули, и на прогнивший косяк из темноты легла худая, напоминающая паука длань с длинными, узловатыми, оканчивающимися кривыми грязными ногтями пальцами.

– Сейчас поглядим… кого ты на двор ко мне привела…

Баба-яга, щурясь, точно от солнца, выглянула на улицу и потянула носом, словно зверь. А Марье вдруг подумалось, что издали ее совсем легко было бы принять за смертного человека.

Сгорбленная, как и собственная домовина, с грязными, давно не чесанными, длинными седыми волосами, проплешины в которых не скрывали ни повязанный на голову платок, ни истрепанный венок из сухоцвета, одетая в ворох разномастных тряпок от шерстяной шали до чего-то вроде истлевшего век назад сарафана, хозяйка домовины криво ухмыльнулась, обнажая редкие волчьи зубы. А затем вдруг шагнула вперед, спрыгнула с недюжинным проворством наземь и поковыляла навстречу, неловко опираясь на мертвую костяную ногу.

И с каждым шагом ее Марья ощущала, как невидимое дыхание самой Нави все смелее ерошит ее волосы. Забирается под одежду липкими, костлявыми пальцами холода, хватает, желая перехватить дыхание, за горло. Рядом, едва слышно кашлянув, тяжело сглотнул Иван. Он, несомненно, чувствовал то же самое, что и Марья, вот только ему, смертному, должно было быть во сто крат хуже и тяжелее.

«Не представляю, как он близость Яги выдерживает, раз даже меня проняло».

Царевна с тревогой покосилась на Ивана, а жуткая старуха меж тем уже подобралась к ним на расстояние вытянутой руки. В следующий миг взгляд ее злых, воспаленных глаз упал на Марью, и Яга, точно оторопев и не веря тому, что видит, промолвила:

– Вижу, знаешь ты, кто к тебе на двор пожаловал? – царевна властно вскинула голову. – И отрицать не смей. Вижу, что знаешь.

– Знаю… – губы Яги дрогнули в оскале. – Ты Марья Моревна, царевна морская…

Она зло оглядела незваных гостей и добавила с ехидством:

– Наследная.

А затем принялась перечислять:

– С тобой же здесь Водяной, царь болотный, да Иван-царевич, сын Еремея…

– Не слишком-то ты нам рада… – хозяин вод, ничуть не тревожась от близкого присутствия Яги, широко ухмыльнулся.

– А чего мне вам радоваться? Я вас не звала. А от царевичей с царевнами так вообще всю жизнь одни хлопоты…

– Матушка, они за пом…

Василиса попыталась встрять в разговор, но Яга грубо оборвала ее:

– Цыц! Ты вообще молчи, неблагодарная! Такаешь в дом кого ни попадя…

Она перевела злой взгляд на Марью:

– Говори, чего тебе надобно?

– Мне нужно в Навь.

– В На-а-авь?

Яга мерзко рассмеялась.

– Ну, тогда заходи, коль не шутишь.

Резко повернувшись, она поковыляла к избушке.

– Ну, чего встали, идем, говорю!

Обернувшись, Яга криво улыбнулась, а домовина меж тем, стоило ей подойти ближе, с хрустом ломающихся костей одну за другой подломила столбы-лапы и опустилась наземь, позволяя хозяйке со всем удобством зайти в дверь.

Внутри обиталище старухи оказалось куда больше, чем можно было бы предположить снаружи. Лишь низкий, такой, что не разогнуться, потолок доставлял неудобство гостям. Да, пожалуй, странный, густой смрад, смесь из прелой травы и гниющего мяса, крысами расползшийся по всем углам.

– Зачем тебе в Навь, говори как есть?

Рыщущая в поисках чего-то среди многочисленных, расставленных по всей избе склянок, кадок да мешочков, Яга бормотала про себя какие-то ругательства.

– Мне нужно на Буян.

– На Буян? – Яга резко повернулась, громко стукнувшись костью мертвой ноги о стол. – Отчего ж тропами морскими не пройдешь?

«Ишь, какая ты любопытная».

– Не твое дело, – царевна ответила сухо и спокойно, равно глядя на Ягу.

– Не мое… – Яга исподлобья глянула на Марью.

– Ну так что, поможешь?

– Помогу… – после долгого молчания Яга проскрипела согласие с большой неохотой. – Только ведь ведомо тебе, что Буян-остров на той стороне обретается? В Нави?

– Все нам ведомо. Неведомо лишь то, как туда попасть, – быть может, подскажешь, старая? – Водяной, наконец не выдержав, скрестил руки на груди.

– Известно, как – помереть, а потом, как водится, омыться.

Яга оскалилась.

– Помереть? – Иван, явно напрягшись, прищурился.

– Помереть, помереть…

Старуха тихо рассеялась.

– Да ты не боись, царевич, – она оглядела избу. – С этим, почитай, вы уже справились, коль в домовине. В ней-то, как известно, живым места нет. Васька…

Он зыркнула на ученицу.

– А ну-ка живо готовь моим гостям баньку. Коль ты их притащила, тебе за ними и уход держать.

– Хорошо, я мигом, матушка!

Василиса, весь разговор тихо сидевшая, скрестивши ноги, прямо на столе, лихо спрыгнула на пол и скрылась в неприметной двери, надежно укрытой за вязанками сушеной травы.

– Мигом она… – Яга дернула щекой, проводив девушку недобрым взглядом. – Сколь раз талдычила, не кака я тебе не мамка…

– И что же, в избу к тебе зайти, в баньке помыться и все? Мы в Нави? И никаких ритуалов, ни песнопений… – Иван недоверчиво хмыкнул. – Даже крови козлячей пить не надо?

– Действо надобное таково… – Яга осклабилась. – Но особливо для тебя, царевич, коль шибко умный, и подправить можно. Крови у меня вдосталь. Любой. Хоть упейся.

– Все готово!

Василиса, быстро приоткрыв дверь, в клубах пара выскочила из бани.

– Ну, кто первый мыться будет?

Яга оглядела гостей и тут же прикрикнула на встрепенувшегося Водяного:

– Да ты-то куды! Тебе в баньку мою не надобно. В Навь и так проскочишь. Отмеченный. По праву рождения…

– Ну, как скажешь, хозяйка.

Царь вод, совсем, казалось, не удивленный, легко пожал плечами.

– Хм… – Марья задумчиво поглядела на него. – Тогда мы с Иваном вместе пойдем. А ты, Водяной, тут пригляди за всем.

– Пригляжу… – сально ухмыльнувшись, царь вод с любопытством посмотрел на Василису. – А вы там мойтесь тщательнее. За грань-то оно, знаете ли, грязными не пускают…

Марья, не ответив сама и не дав ответить царевичу, буквально втолкнула того в парилку.

* * *

Внутри баня Яги оказалась маленькой, тесной каморкой с закопченными нестрогаными стенами, черной печью, обложенной неровными булыжниками, единственной лавкой да стоящей подле большой железной кадкой с водой.

– Хм, омыться хватит… Хоть вдвоем и тесновато будет…

Марья с лукавой и одновременно задумчивой улыбкой глянула на Ивана, и тот осклабился:

– Ничего, как-нибудь управимся! Главное, себе занозы кое-куда не понахватать.

– Ишь, какой прыткий! – царевна прикусила губу на миг и удивленно вскинула брови. – Это ж с чем ты управиться решил? Уж не думаешь ли, что для срамных дел я тебя с собою позвала?

– А что ж мне еще подле такой красавицы думать?

Иван, притянув Марью к себе, попытался ее поцеловать, однако та ловко вывернулась из объятий и ухмыльнулась:

– Да уж точно не о том! Не к месту нежности разводить, покуда мы в логове Яги.

– Мд-а, прости. И то верно…

Иван раздосадованно почесал затылок и с каким-то раздражением скинул кафтан.

– Эх! Да где ж это видано? – вскоре, вновь не выдержав, взвился он. – С любовью-красой в баньке париться да не пошалить?

– После пошалим…

Марья, чувствуя, как краснеет, за ухмылкой попыталась скрыть собственные смущение и расстройство.

«Считаешь, одному тебе всякого охота?»

– А пока отвернись, чтоб неповадно было!

Дождавшись, пока Иван явно нехотя встанет к ней спиной, она споро скинула с себя одежду и натянула омывальную рубаху.

– Ну все, поворачивайся. Что-то ты совсем грустный…

– Загрустишь тут… – царевич, не торопясь, разделся до портов.

– Ну ладно уж…

Глядя на его явно расстроенное лицо, Марья откинула назад волосы, отчего тонкая ткань рубахи соблазнительно обхватила ее пышную грудь.

– Чтоб совсем не скис, можешь мне подсобить, водой полить, коли желаешь!

– Спрашиваешь!

Метнувшись к бадье, царевич мигом наполнил позеленевший от времени медный ковш, а затем, встав у Марьи за спиной так близко, так что она чувствовала сквозь рубаху тепло его тела, аккуратно полил ей воду на грудь.

– С того ли ты начал, родной?

Царевна мягко усмехнулась, глядя, как начинает просвечивать, намокая, рубаха.

– С того… – Иван ответил хриплым, стянутым голосом.

– Уверен? – увидев ответ в его блестящем, точно медный пятак, взоре, она молвила с придыханием: – Ну так лей больше, не жалей водицы. Слышал же, что Яга сказала. Омыться надо тщательно.

– Будет сделано…

Иван улыбнулся и вновь наполнил ковш.

* * *

– Ну, омылись?

Водяной встретил их с сальной ухмылкой, и его неожиданно поддержала оскалом Яга:

– Добро пожаловать в Навь.

Василиса, находящаяся здесь же, при том не обратила на вышедших из бани гостей никакого внимания. Точно их и не было вовсе.

– Что же, вот и все? Мы в Нави? – Иван с подозрением поглядел на девушку.

– А ты выйди да проверь, – Яга кивнула на дверь.

– Ого, Марья, да нас, кажется, гонят? – Водяной хмыкнул.

– Гонят, гонят! Сколь можно уж мне глаза мозолить? Вам в Навь надобно было. Вот и валите!

– Уже уходим, не верещи, – Марья равнодушно поглядела на нее. – А вот за помощь тебе спасибо. Я того не забуду.

– Не забудешь… – оскалилась Яга и, когда путники уже были на пороге, добавила: – Да, и еще… не забудьте, где вход, там и выход. Не заплутайте…

* * *

В том, что они и впрямь, наконец, в Нави, Марья убедилась окончательно, лишь когда они покинули домовину. Здесь, в отличие от мало поменявшегося логова Яги, где о переходе за Грань говорила лишь переставшая их видеть Василиса, перемен было куда больше. Пусть на первый взгляд они и не бросались в глаза.

Нет, не стали непроходимее бурелом и чащобы. Не глядели из-под каждого куста да крон горящие глаза нечисти. Не тревожили слух крики неведомых чудищ. Но того царевна, уже бывавшая в царствии противницы Прави с Явью, и не ждала. Не в том была зловещая сила Нави. Но в другом.

В лесу, который, на первый взгляд, казалось, был все тем же, с корявыми, мрачными деревьями, со стелящимся по земле стылым туманом, боле не было жизни. Не дул ветер, не шелестели кроны, не скрипели ветви и не шуршала трава под ногами. Исчезло любое зверье. Темнолесье по ту сторону грани было мертво и безмолвно. И даже огонь на черепах вокруг хозяйства Яги, казалось, почти застыл, перестав давать тепло, а свет его стал блеклым и ледяным.

– Как-то тут… неприветливо.

Голос Ивана раздался словно издалека, хотя шел он совсем рядом, и Марья крепко-накрепко взяла его за руку.

– Далеко нам идти хоть?

– Нет, берег близко, рукой подать…

Царевна оглянулась и не увидела домовины, хотя, казалось, вот только черепа провожали ее своими не предвещающими ничего хорошего горящими оскалами.

– Не по себе мне здесь… – царевич сжал ее руки крепче. – Всюду мертвецы… Мертв… Ах!

Глянув в сторону Ивана, Марья в ужасе отпрянула и потянулась к мечу. Да только верного клинка на мете не оказалось, и пальцы судорожно хватили пустоту.

– Иван, беги! – крик улетел в пустоту, царевна отступила еще назад, лихорадочно соображая, куда мог подеваться ее меч.

«Неужто ведьма старая стянуть умудрилась?!»

А Кощей Бессмертный, невесть каким образом здесь появившийся, шагнул ей навстречу:

– Я ждал тебя, Марья…

– Нет!

Царевна, не удержавшись на вдруг потерявших всю силу ногах, упала.

– Долго же ты шла…

Наклонившись к ней так близко, что она могла разглядеть каждую трещинку на его неживой фарфоровой коже, он недобро усмехнулся:

– А ведь мы клялись когда-то… Разве ты забыла?

Давным-давно

Когда была Марья еще совсем юной девушкой

и впервые выбралась с любимым Чародеем в мир

Веселье по случаю свадьбы молодых, как оказалось, заразило всю деревню. Каждый, от мала до велика, собрался сейчас у добротного, богато украшенного дома родителей невесты, ожидая, когда ее отец благословит дочь на брак. Люди улюлюкали, кричали и пели, выражая свою радость. И только молодая морская царевна чувствовала себя словно не в своей тарелке.

– Что-то не так, любовь моя? Тебе здесь не нравится?

– Нравится, конечно, – Марья попыталась улыбнуться, но вышло то у нее из рук вон плохо, и она вздохнула. – Вот только, знаешь, одновременно с этим сбежать отсюда хочется. Чтоб не видеть всего этого…

– Чего? – Чародей недоуменно огляделся и попытался неуклюже пошутить. – Ты о мужиках пьяных, что ли?

– Радости, смеха… любви… – Марья, не приняв его шутку, отошла прочь. – Да и всей свадьбы этой, – она вздохнула. – Далека я от этого, понимаешь? Оттого мне здесь и не по себе. Ведь всего этого мне никогда в своей жизни не увидеть. Их счастья мы с тобою навек лишены. Я лишена.

Чувствуя себя как никогда чужой, юная царевна невольно обняла себя за плечи.

– Так, а ну-ка идем…

Чародей вдруг схватил девушку за руку и потянул за собой.

– Что?! К-куда? А как же свадьба?

Марья вяло попыталась сопротивляться, но он, хитро подмигнув, настойчиво потянул ее прочь.

– Да и шут с ней! Увидишь!

Дни нынешние

Темнолесье. Навь

– Марья, Марья! Ты как? Слышишь меня?

– А, что? – царевна, вдруг осознав себя на пустынном, холодном берегу, недоуменно посмотрела на обеспокоенного царевича. Иван, стоя напротив, с силою тряс ее, обхватив за плечи, а на лице его блуждало неподдельное беспокойство. – Да. Да, в порядке…

Марья вяло улыбнулась, мягко отстранившись. Она уже поняла, конечно, что никакого Кощея в лесу не было. Все это был лишь морок, дыхание Нави, помутившее ее разум. Но все же от пережитого, пусть даже и во сне, царевну все еще потряхивало, а кожу жгло ознобом холода от любого прикосновения.

– Ох и испугался же я за тебя, – Иван вздохнул с явным облегчением.

– Что случилось?

Марья рассеянно оглядела брег. Тяжелые свинцовые волны с мертвенно-блеклой пеной бесшумно накатывали здесь на безжизненный песок цвета пепла да на тусклые серые камни. А на небе, ровном, точно погребальный истлевший саван, не было ни облачка, ни солнца.

– Ну… мы шли себе за руку. А потом вдруг ты меня отпустила. Я окликнул. На голос не отзываешься. А затем гляжу – взгляд-то твой остекленел.

Он с силой провел рукой по волосам, унимая тревогу, и Марья нежно дотронулась до его щеки:

– Теперь уж все хорошо, не беспокойся…

– Дальше-то что? Вот мы. Вот берег. Вон Буян, – Водяной, нетерпеливо напомнив о себе, кивком указал на теряющейся в дымке остров с остовами огромной некогда, а теперь разрушенной крепости.

– Как мы до него добираться будем? – он подозрительно глянул на воду.

– Только не говори, что вплавь. Скажу честно, лезть даже мне туда особо не хочется…

– Нет…

Марья покачала головой, наконец окончательно скидывая морок воспоминаний, и вновь твердо молвила:

– Нет. То вода мертвая. Входить в нее нельзя.

– Мертвая?

Царевич задумчиво поглядел на волны, что не мочили песок, и с явной опаской подошел ближе.

– Дела…

Сняв с пояса флягу, он сделал несколько больших глотков.

– Ну и что нам делать? Не лететь же? – внимание царевны вновь привлек Водяной.

– Нет, – она чуть улыбнулась. – Но не бойся, есть у меня способ.

Царевна, точно всматриваясь в седой песок и прислушиваясь к звенящей тишине, пошла вдоль кромки воды, а затем вдруг остановилась и, сунув руку в песок, выудила из него толстую, сверкающую чистой сталью цепь. С силой потянула за нее, и из воды недалеко от берега вдруг вынырнула сделанная из чистого камня лодка.

– Мы поплывем на ней.

Не без труда Марья подтащила тяжелую посудину к себе.

– Это ж как она плавает?

Иван удивленно покачал головой, ногой тщетно попробовав качнуть лодку, оставившую глубокую борозду на песке.

– Вода эта, хоть и мертвая, да все ж часть Моря-Окияна. А значит – мне покамест еще подвластная. И держать на себе будет все, что я прикажу.

Марья повела рукой, приглашая спутников в лодку.

На закате времен Кощеевых

Буян. Навь

Волна, обрушившись с гневною, яростной силой, точно молотом, играючи расколола громадную скалу надвое и, схлынув, явила мертвому берегу держащую на изготовку меч морскую царевну.

– Я ждал тебя раньше.

Пустой, лишенный всяких чувств голос раздался с вершины каменного отвала.

– Пришлось задержаться, дабы всех твоих приспешников упокоить.

Марья ответила спокойно и уверенно, несмотря на то что душу ее рвал на части шторм былых воспоминаний.

Вновь они с тем, кто когда-то был ее Чародеем, были на том же берегу. Средь тех же скал, что в первую их встречу. Но теперь в них, как и в нем самом, не было боле жизни. И от этого сердце царевны скручивало дикой, острой болью безысходности. Впрочем, сегодня, в последний раз прибыла она на Буян вовсе не за тем, чтобы горевать и жалеть себя да погибшую их любовь.

Царевна вскинула руку, закручивая морскую пену в острые копья, и обрушила их на Кощея, но он, взмахнув Кладенцом, обратил страшную ворожбу в безобидную водяную пыль, что легла на бледную кожу сверкающим инеем.

– Не так просто, царевна.

На бледные каменные губы легла улыбка.

– Знать, настало нам время с тобою силой мериться.

– Сегодня все закончится, Кощей. Здесь.

«Там, где и началось когда-то…»

Он напал молча и стремительно. Налетел черной вороновой тенью, ударил Кладенцом. Размашисто, сильно. Быстро, так что и не отобьешь, не уследишь. Но царевна и не собиралась того делать. Не стала скрещивать клинки. Ушла в сторону – плавно, точно ручеек, и тут же хлестнула тяжелой волной, ее могучим молотом отбросив врага к скалам.

Врезавшись в камень с сухим хрустом, Кощей покрошил его в щебень и тут же ринулся в атаку, будто и не было ничего. Марья, не ответив, укрылась водным куполом, но Кладенец легко вспорол ее защиту, вынуждая в последний момент отбивать удар собственным клинком. За первым ударом последовал второй, третий, четвертый, и вот царевна уже отступила в море по самый пояс, еле выдерживая, едва успевая отражать атаки Кощея.

Однако, увлекшись своим успехом, он даже не понял, что попался в заранее расставленные на него, точно на опасного зверя, силки.

«А вот, дорогой, ты и ошибся!»

Повинуясь воле своей царевны, вода вдруг стала вязкой, точно кисель, и топкой, как болото. Кощей, чей очередной удар завяз в мерцающей сталью пелене ожившего моря, бросил на царевну полный ледяной ярости взгляд, а в следующий миг волна накрыла его с головой.

«Ну вот и все!»

Марья подскочила, намереваясь пронзить скованного водой врага, но тут зеркальная гладь ее ловушки вспенилась, взорвалась тысячей брызг, и в небо, тяжело работая крыльями, взмыл огромный уродливый ворон.

«Ну нет! На сей раз не сбежишь!»

Царевна, оскалившись, взмахнула рукой, и громадный водяной бич хлестнул птицу уже высоко в небе, приложив ту о стену высокой башни с такой силой, что кладка обрушилась и колдовская тварь провалилась внутрь. Ухмыляясь, Марья, подхваченная водой, вознеслась к пролому.

Кощей напал вновь, стоило ей ступить на усыпанный каменной крошкой пол. Однако ж теперь движения его стали медленнее, а удары слабее.

– Сдаешь, Кощей!

Марья ухмыльнулась, когда в первые же минки боя ей удалось несколько раз достать до него острой сталью.

– Это ничего не изменит, – отступая, он покачал головой.

– Увидим.

Буквально выплюнув слова ему в лицо, Марья бросилась в атаку…

* * *

Битва, казавшаяся бесконечной, длилась еще три дня и три ночи. Не ведая ни жалости, ни устали, царевна рубила, колола и резала. А когда поняла, что верная сталь не справляется, призвала на помощь всю мощь Моря-Окияна.

И тогда уж водяные копья да стрелы пронзали Кощея, хлестали его тулово туго сплетенные из капель бичи, да давили волны-молоты. Бессмертный становился слабее, медленнее, неживая плоть его шла трещинами и рассыпалась в пыль. Да только всякий раз восставал он вновь. В прежнем своем обличии.

– Мы будем сражаться целую вечность, Марья, – в очередной раз поверженный, сказал он на исходе третьего дня.

– И в конце ты проиграешь.

Царевна смотрела с холодной яростью:

– Но не умру. Смерть моя далеко да надежно спрятана. Тебе не сыскать. А без смерти и жизни нет. Так что забудь, царевна. Нельзя убить то, что не живет.

Он тяжело поднялся и посмотрел на умирающее за горизонтом солнце. Марья поглядела туда же и только теперь поняла, что в пылу схватки они оказались в той самой башне, где когда-то Чародей обещал показать ей весь мир.

– Ты прав, убить я тебя не могу… – слова давались ей с трудом, точно горло сдавила чья-то длань.

Тяжелая длань горечи и боли.

– Но зато я знаю, как остановить тебя… – Марья, не отрывая глаз от своего врага, протянула руку к Морю…

Давным-давно

Когда была Марья еще совсем юной девушкой

и впервые выбралась с любимым Чародеем в мир

– Зачем мы пришли сюда? Там ведь самое веселье начиналось!

Марья с недоумением оглядела ночное поле, куда ее привел Чародей. То самое, с которого их увез днем крестьянин. Вокруг, куда ни глянь, золотом серебрилась в свете монетки-луны рожь. Колосилась, точно море под ласковым дыханием теплого ветра, а в глубине его торжественную песнь стрекотали невидимые сверчки.

– Ах, да зачем нам чужое веселье и чужая свадьба? – Чародей рассмеялся. – Коли мы у друг друга есть!

Он отпустил ее руку лишь на мгновение и тут же нежно взял лицо девушки в свои ладони, заглянув в глаза.

– Никогда мне на тебя не наглядеться. Никогда поцелуями не насытиться. Хочу, чтобы знала ты. Ты – моя слабость, Марья Моревна, царевна морская. Я люблю тебя. И нет ничего ценнее у меня ни в жизни, ни в целом мире! Люблю и обещаю, слышишь, обещаю, что все у нас будет с тобою хорошо! Что бы ни случилось!

Он невесомо поцеловал ее в губы, стараясь, кажется, наглядеться на целую вечность вперед. И Марья прошептала:

– А я люблю тебя, Чародей…

На закате времен Кощеевых

Буян. Навь

Царевна протянула руку к морю, и вода, обратившись тонкими цепями, бросилась на Кощея. Оплела, опутала да приковала его, не способного боле сопротивляться, к стене. Несколько раз все же безуспешно дернувшись, он оглядел свои оковы и посмотрел на нее, улыбнувшись.

– Эти цепи нерушимы, покуда Володыка Морской восседает на своем троне.

Марья глядела холодно и равнодушно. Скрывшись почти за такой же, как у своего врага, маской. Бездушной и безжизненной.

– Ты останешься здесь на веки вечные, Кощей. Один. Глядя на мир, который когда-то собирался познать и в котором никогда боле не побываешь.

Наклонившись, царевна подобрала выпавший из длани Кощея Кладенец.

– О тебе не останется даже памяти.

Отвернувшись, она устало побрела прочь. А Кощей Бессмертный глядел все ей вслед, пока наследная морская царевна не скрылась на лестнице, но так и не проронил боле ни слова.

После падения Кощея

Во Хрустальном дворце морского Володыки

Толкнув тяжелые двери с такой силой, что те ударились о стены, Марья на мгновение замерла на пороге тронной залы Володыки. А затем, медленно выдохнув, решительно направилась к отцу. Гнев и тоска, жгучие, точно медузьи ленты, переполняли сердце морской царевны. Победительницы, одолевшей наконец своего злейшего врага и завершившей войну, коей не было в триедином мире со времен противостояний Пращуров. И больше всего на свете сейчас Марья жаждала выплеснуть из души отравленные воды тяжких дум. Они жгли ее так сильно, что ей было не важно, на кого то сделать. Хоть бы даже и на самого Володыку.

«А там – будь что будет!»

– Твоя воля исполнена.

Марья швырнула к ногам отца Кладенец, и меч с гулким звоном ударился о каменные ступени.

– Исполнена?

Володыка, даже не взглянув на клинок, встретил гнев дочери с безмятежным спокойствием.

– Нельзя убить того, кто уже мертв.

Царевна, верно истолковав слова отца, вскинула на него взгляд, не сумев при том, да и не желая, впрочем, обуздать плещущуюся в своих очах ярость.

– Кощей навек заточен в собственном замке на Буян-острове. Цепи не разорвать, покуда ты в силе. А значит – навечно.

– Что ж, – Володыка вздохнул. – Достойная то расплата за его злодейства. Ты славно потрудилась, Марья…

Он протянул руку, призывая дочь к себе. И Марья, смерив пыл, повиновалась и поднялась к трону.

– Скорбь я чувствую в тебе и усталость великую, – Володыка провел ладонью по щеке дочери. – Не кручинься. То пройдет. Вот увидишь. Лишь отдохнуть тебе надобно. Ты славно потрудилась и одержала великую победу.

– Я могу идти?

Марья, не сдержавшись, отстранилась от руки отца. Принимать похвалу за содеянное отчего-то было куда тяжелее даже, чем одолеть Кощея на Буяне. – Ступай… – Володыка великодушно кивнул. – Ступай и не кручинься ни о чем, дочь моя, царевна-победительница.

– Благодарю.

Поклонившись кратко, Марья поспешила прочь. Слова отца, утешить призванные, стегнули по сердцу ледяным дождем. И уж вовсе не чувствовала она себя никакой победительницей. А напротив даже, скорее проигравшей. Окончательно и бесповоротно. Ибо цена, за исполнение воли отцовской уплаченная, оказалась слишком высока.

Ведь там, на далеком, затопленном Навью острове Буяне, в высокой разрушенной башне, подле Кощея Бессмертного, прикованная навеки к своей судьбе, осталась и сама Марья. Не живая и не мертвая.

Дни нынешние

Буян. Навь

Каменная лодка, причалив к берегу, с глухим стуком ударилась о прибрежные камни, и Марья оглянулась, ступив на такой знакомый, родной некогда берег. Как и в тот, самый последний раз, здесь царила абсолютная, мертвая тишина. Даже плеск тяжелых свинцовых волн, разбивающихся о скалы, не бил мерным рокотом барабанов, а лишь безмолвно шелестел угасающим дыханием покойника.

«И вновь я здесь. Хоть поклялась себе никогда не возвращаться, никогда больше здесь не побывать…»

Марья замерла на миг. Воспоминания, подобно волне в шторм, накатили на нее, захлестывая с головой.

«Сколько довелось пережить мне славных мгновений среди этих скал? И какие муки они видели…»

– Марья…

Иван, встав рядом, взял ее руку в свою. И в этом простом жесте поддержки и желания помочь было больше, чем в любых словах. И они, точно плотина, разом оградили морскую царевну от горечи былого.

– Это его крепость? Кощей где-то там?

Марья молча кивнула, все еще страшась, что голос ее может выдать, и, по-прежнему крепко сжимая ладонь Ивана, пошла к замку.

Конец первой книги

Примечания

1

Заклинать – настойчиво умолять.

2

Седмица – неделя.

3

Стяг – знамя.

4

Травень-месяц – май.

5

Застить – заслонить.

6

Коса здесь – длинная песчаная отмель, идущая клином от берега.

7

Споро – умело, быстро.

8

Спориться – удаваться.

9

Ляд с тобою – прост. бран. выражение, «черт с тобою».

10

Жнивень – август.

11

Гридница – помещение для приема гостей.

12

Страдник – июль.

13

Сокалчий – повар.

14

Минка – отрезок времени в мире «Когда молчит море», равный одной минуте.

15

Мановение – величественный повелительный жест.

16

Хучь – хоть.

17

Порты – штаны.

18

Бердыш – боевой топор с широким лезвием и иногда с копьем.

19

А ну как – в значении «если».

20

Гарда – часть эфеса клинкового оружия, защищающая руку от оружия противника.

21

Куфия – мужской головной платок.

22

Немертвый – нежить.

23

Волокуша – особое приспособление для перевозки грузов.

24

Обретаться – пребывать, жить.

25

Телок – неразумный молодой теленок.

26

Лемех – часть плуга.

27

Едьба – еда.

28

Страдник – июль.

29

Лопина – трещина.

30

И вся недолга – вот и конец истории.

31

Походя – мимоходом.

Content

Антон Атри
Когда Молчит Море. Наследная Царевна

Пролог О мире триедином

Сказ первый Вороновая тень да в ясный день

Глава первая Про уговор да дела давние

Глава вторая О лихих людях да морской пене

Глава третья О царевнах, Чародее да вороне

Сказ второй Плата, что кровью, не златом

Глава четвертая Про Камнетопь, русалку и сожженный город

Глава пятая О царе болот да Лукоморском дубе

Глава шестая О челне, сестрах да Дивен-Граде

Глава седьмая Про Несмеяну с Тугариным да перо Жар-птицы

Сказ третий Смертушка

Глава восьмая Про богатыря, Лихо да любовь с прощанием

Глава девятая О Бабе-яге, Василисе Прекрасной и войне

Примечания