Юлия Домна

Функция: вы

© Юлия Домна, текст, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Самым скверным в мальчике было то, что он не плакал. Даже когда мужчина в черной рясе пояснил, что он перестанет существовать – не только сейчас, но и вчера; не просто здесь, но исчезнет из всех воспоминаний мира, – мальчик отнял взгляд от пола и кивнул:

– Значит, никто не расстроится.

Не так давно, когда мужчина в черной рясе был женщиной в красном пиджаке, он забирал девочку постарше. Она тоже не плакала. Но там было нечем. Сил в девочке оставалось на засохшем донышке: убрать осколок от чужого лица. Когда женщина в красном пиджаке пояснила, что умирать и не существовать – все-таки разные вещи, девочка прошептала:

– Наконец-то.

Вздох облегчения. Валюта посерьезнее слез. К нему прилагался не менее серьезный случай, но сама девочка была обычной. Как сточенный карандашик. Свечной огарок. Она мало отличалась от тех, кого женщина в красном пиджаке, она же мужчина в черной рясе, они же ребенок в желтых кроссовках и старик с льняной астрой на воротничке, уводили прежде в лабиринт.

Мальчик был другим. Мальчик пришел сам.

– Перво-наперво поднимись с колен. Я не ангел и прибыл не свыше. Меня не трогает жар твоих речей. Как и не интересует душа в товарно-денежном отношении.

– Но вы вняли моей молитве, – прошептал мальчик и не двинулся.

– Ты читал ее вслух.

Мольбу он лил у ладановых свеч минут пять: про жизнь, смерть и любовь, в которых не делал различий. А слез не было; ни всхлипов, ни дрожи. Только слова, и все – такие честные, но даже не смыслом, а тихим, сухим до наждачки голосом; тонкой серебрянкой намерения. Спасти девочку. Маленькую девочку. Почти мертвую девочку, которую он не знал.

До мальчика мужчина в черной рясе собирался найти кого-то сам. Выйти на крышу в униформе медбрата и пообещать тому, кто смотрел через край:

– Я могу прекратить это иначе.

И продолжить тому, кто сжимал горсть таблеток:

– Я могу придать этому смысл.

И открыть дверь тому, кто знал, что она открыта, но все равно отказался выходить:

– Мир таков, потому что таков. Он слишком долго думал, что смысл жизни в выживании, и часть законов не обратить. Но теперь мир знает, что был неправ. Он просит тебя об одолжении. Где-то есть человек, который может многое исправить. Но у него нет твоего выбора – мир слишком долго не думал о себе. Так что, если тебе не нужны твоя жизнь, твое будущее…

И твое, шагающий через край.

И твое, глотающий таблетки.

И твое, не видящий открытой двери.

– Отдай их мне. А я – ему. И пойдем со мной.

Иными словами, это мужчина в черной рясе должен был просить спасти девочку – не наоборот. Но тех, других, еще предстояло найти, а мальчик пришел сам. Он был рядом и потому раньше всех увидел, что от девочки остались крупинки.

– Там много умирающих девочек, – напомнил мужчина. – Почему именно она?

Не то чтобы такие вопросы были в регламенте. Не то чтобы ответ что-то изменил.

– У Кристы есть дар, – сказал мальчик просто, как о данности. Как о цвете неба и травы.

– Пройдут годы, прежде чем ее дар возымеет силу, а сама она – значение. Сейчас Криста никому не может помочь.

Только теперь мальчик по-настоящему удивился:

– Если бы Криста никому не могла помочь, как бы я узнал, что у нее есть дар?

Мужчина посчитал это хорошим вопросом.

– Что ж, пусть, – молвил он.

Возможно, слегка патетично. Но он был в черном – не в красном, не в белом; и он очень давно не уводил в лабиринт детей.

Огарки с карандашиками испугались, увидев мальчика. Их род не должен был так быстро молодеть. Особенно от маленьких спичек, что снаружи могли прояснить столько темных ночей, а здесь так быстро и глупо погаснут. Воцарившееся смятение напомнило мужчине в черной рясе о самом скверном. В далекой библиотеке с арочными окнами, переплетая книгу, в которой не хватало начальных страниц, он негромко бормотал:

– Кто и как это упустил…

Когда дети, покидая мир, перестали плакать?

Часть I

Глава 1

Два больше двух

Восемь лет спустя

Ариадна двигалась вдоль картин, как мимо голых стен, – равнодушно. Приобретенный иммунитет к искусству экономил ей слова.

– Согласись, в этом что-то есть, – не сдавался я.

– Трата времени, – сказала Ариадна.

Мы были здесь впервые, но интернет уверял: галерея «Синий черный» давно сияла на изменчивом небосводе современного искусства. Силуэтом стеклянное здание напоминало танцующую пару, в которой один преклонил колени, а другой не сполна это оценил.

– У неё свое творческое видение…

– Говорят, оно есть в МКБ.

Черные и синие полотна, краски на которых были замешаны со строительным мусором, не имели рам. Форм, привычных для картин, тоже. Не только из-за торчащих наружу прутов или скрученных в рожки листов перфорированного железа – нет; картины были как большие кляксы. Мрачные, разрозненные, прямиком из психиатрического теста, ими рябили все поверхности зала (то есть без шуток, даже пол), за исключением фасадной витрины в три этажа мерцающего стекла.

В общем, я остановился. Во всех отношениях.

– Кто говорит? – вздохнул напоследок.

– Кто-то говорит, – сказала Ариадна и ушла.

Некоторое время я рассеянно смотрел ей в спину, затем обернулся на зал. Не считая картин, здесь всё было белым: стены, свет, отполированный до свойств льда паркет, но главное – скульптура гигантского позвоночника по центру. От стен к нему тянулись пять массивных, вросших в штукатурку корабельных цепей, и, как те дороги, что вели только в Рим, они сходились в одной точке – шейном позвонке под потолком. Эта штука была главным экспонатом выставки, называясь просто, но загадочно: «Прагма». Мне нравилась. Из-за ее палеонтологического размаха все посетители немного лунатили.

– Прагма против мании, – услышал я со стороны. – Эта битва прекрасна. Она о любви.

Я не ждал, что кто-то обратится ко мне. Если Ариадна по-своему вписывалась в местный контингент – неровно остриженная, но траурно надменная, в широком, как мантия (потому что не по размеру), черном плаще – то я был наглядной иллюстрацией к слову «неуместность». См. также: «горнолыжная куртка цвета застойных болот», «промокшие кеды» и «возраст». Конечно же возраст. У большинства посетителей по заграницам студентствовали дети моих лет.

Однако со мной поравнялась молодая женщина. На плечах её, как горностаевый воротник, лежали густые волосы алхимического оттенка: золотого, и розового, и медного. Она показалась мне невероятно красивой. По-рукотворному. По очень дорогому.

– Обратите внимание, – продолжила женщина, глядя в центр зала, – как позвоночный столб, воплощая рассудочность, упорядочивает окружающий хаос мыслей и чувств. Безумие приобретает форму, когда вы видите композицию целиком.

На ней было фиолетовое платье с многослойной юбкой и короткий белый пиджак. Облик, далекий от строгой музейной классики, и все же, заметив в скрещенных понизу руках бланки с почасовыми отметками, я предположил, что молодая женщина следила за сохранностью экспонатов.

– Таков союз Обержинов, – смотрительница галереи повернулась ко мне: – Противостояние рацио и хаоса, ментальной выдержки и распада чувств. Несмотря на то что диагноз Охры-Дей давно перестал быть тайной для общественности, эта выставка – ее первое официальное заявление. Монумент борьбы с внутренними демонами, в которой господин Обержин поддерживает супругу более восьми лет. Вы согласны?

Под диафрагмой неуловимо задребезжало. Но в городе, по осени, это происходило так часто, что я не искал подвох. К тому же под вопрошающим взглядом красивой женщины я не был уверен во внешнем происхождении своих беспокойств.

– Согласен. Наверное. – Я неловко отстранился. – Простите, я не слежу за такими новостями.

Я отвернулся, нашел взглядом Ариадну. Она стояла у стеклянной витрины, опаленной огнями уличных фонарей. Но до стыдной, полной извинительных «хм» и «гм» капитуляции с последующим бегством в ее сторону мне не хватило пары секунд – смотрительница взяла меня под локоть.

– Стало быть, – взглянула она, кажется, туда же, – вы здесь не ради воскресных благотворительных торгов?

Я одеревенел, не зная, что сказать. Разве что: осторожнее. Разве что: белый пиджак.

– Изучаете в университете искусство?

Я мотнул головой, вздохнул и сдался:

– Если честно, нет. Мы здесь не ради работ Охры-Дей. У нас встреча с господином Обержином.

– Оу.

Это емкое междометие отсекло храмовое служение искусству от корпоративной суеты «Палладиум Эс-Эйт». Смотрительница мягко подтолкнула меня к витрине и, улыбнувшись проплывшему мимо посетителю, заметила:

– Вы кажетесь неприлично юным для деловых встреч с человеком в статусе «Ян Обержин».

Я рассеянно проводил взглядом бежевое ультрадорогое пальто.

– Знали бы вы, как часто я это слышу…

Наверное, такие жесты были приняты в кругах замкнутых малокровных элит. Мысль об этом делала ее близость чуть абстрактнее. Молодая женщина продолжила рассказывать о выставке, перебирая – измы, факты о незнакомых мне людях, и так мы подошли к витрине. За ней тоже можно было увидеть экспонат, но иных масштабов. Любовь туристов, звезда открыток и магнитиков – вымирающая краснокирпичная готика старого города, чередующаяся с дизайнерскими перестройками того, что спасти не удалось.

– Но раз Ян Обержин назначил встречу здесь, – женщина посмотрела на спускавшуюся с холма дорогу, – значит, в контейнере вашей спутницы что-то невероятно ценное от мира искусства?

До меня наконец дошли причины ее внимания. Я кивнул, не скрывая облегчения:

– Может быть.

И молодая женщина поняла, что я понял.

Коротким звонком Ян Обержин впустил нас, но запретил досматривать. Вот почему двое рослых мужчин с явно военным прошлым уже четверть часа конвоировали Ариадну, как человека с тремором над особо важной кнопкой. Ребристый чемодан в ее руке напоминал мини-холодильник для пары бутылок вина, но и контейнер с потенциально опасными устройствами (чем угодно вообще!) тоже.

– Это что-то для Охры-Дей? – Смотрительница взглянула на меня, но, по правде, на Ариадну в паре метров за. – Недавно она перенесла операцию по удалению аневризмы. Бедная женщина. Нет ей покоя. Полагаю, господин Обержин не упускает ни единого шанса порадовать супругу.

В одном смотрительница, конечно, угадала: чтобы добраться до Ариадны, стоило начинать с меня. Другое дело, что содержимое контейнера не имело к нам никакого отношения.

– Прошу прощенияя – Я выпутался из ее рук. – Знаете… я просто курьер.

Смотрительница повела плечом. Часть волос осыпалась за спину, приоткрыв лоскут сияющей шеи.

– Для доставки самых удивительных вещей? – уточнила она и, окинув мою обувь, и куртку, и спутницу долгим мерцающим взглядом, вернулась к виду за окном. – Для просто курьера у вас слишком необычные глаза.

Я нечасто слышал столь тактичную формулировку, а потому с ответной вежливостью пояснил:

– Гетерохромия встречается не так редко, как кажется.

– Оу, – смотрительница всмотрелась в дорогу. – Я не об этом.

Слегка растерявшись, я тоже посмотрел в окно и увидел мчащийся по склону черный внедорожник.

– Он не остановится, – вдруг сказала Ариадна.

– Что? – повернулся я на голос.

Ее пристальный взгляд сошел с холма.

– Тот саннстран-фьорд.

Я снова уставился на автомобиль. Еще секунду это выглядело как лихачество человека, которому принадлежал если не весь город, то пара элитных улочек. Затем на безопасный исход не осталось дороги. Саннстран несся прямо на нас.

– Стекло крепкое? – пробормотал я. – Оно выдержит?

– Не думаю, – ответила Ариадна.

Я резко обернулся. Один из охранников не успел изобразить глубочайшую озабоченность окружающими – измами – и слава богу!

– Назад! Пожалуйста! Скажите всем отойти назад!

Я тоже отдернулся, но в последний момент заметил смотрительницу. Она не двигалась, по-прежнему следя за саннстраном. Тот подпрыгнул, влетая на газон, ломая тонкокостные кленовые саженцы. Я рванул к стеклу, не думая. Думая, я бы никогда на это не решился. Я схватил смотрительницу за руку, дернул – и витрина будто взорвалась. Нас сбило с ног ударной волной и швырнуло об пол. Осколки сыпались, сыпались, сыпались. Они были повсюду, как и медно-золото-розовые волосы. Я слышал, как саннстран, распоров паркет, пронесся к центру зала и во что-то врезался. Загудел металл. Стены будто пошатнулись. Кто-то вскрикнул – и заглох.

И все резко заглохло.

Глаза у смотрительницы были куда необычнее моих. Почти фиолетовые, густо подведенные серебром – они смотрели не мигая.

– Вы в порядке? – прохрипел я.

– А вы? – прошептала она.

Приподнявшись, я уперся рукой в пол, и локоть надломило. Боль пропечатала меня от пальцев до корней зубов. С глухим стоном я оглядел рукав куртки, на которой не было ни крови, ни даже осколков, и выдохнул:

– Ариадна…

По мокрой взвеси расползался шепот. Поднявшись на ноги, я увидел примятый столкновением саннстран. Возвышавшийся над ним позвоночник дребезжал угасающим эхом удара. Одна из цепей оборвалась и рухнула на пол. От креплений других на стенах вскрылись длинные трещины.

Я посмотрел на регистрационный номер. Во внутреннем кармане куртки лежала бумажка с точно таким же.

– Господин Обержин!

Охранники бросились к автомобилю. Я рассеянно шагнул следом, но мне тут же преградили путь.

– Уходим, – сказала Ариадна.

На саннстран она смотрела с тем же выражением лица, с каким недавно двигалась вдоль картин. Во вьющихся по ушам черных волосах поблескивало стеклянное крошево.

– Но он, скорее всего, жив, – возразил я.

– Не важно.

Зал наполнялся голосами. Кто-то вызывал скорую. Сквозь разлом в витрине шел дождь.

– Уходим, Михаэль, – с нажимом повторила Ариадна. – Нас не должны задержать как свидетелей.

Я опустил взгляд на контейнер в её руке. Сбоку темнела вмятина, по пальцам текла кровь. Собираясь в ложбинках ребристой крышки, она напоминала мне – а вот Ариадне вряд ли – что её тело по-прежнему было живым.

– Ты ранена, – я кивком указал на ее кисть.

Она опустила голову, выкрутила локоть, чтобы осмотреть повреждения, и мою руку снова прошибло током.

– Не надо… – поморщился я.

– Извини, – в тысячный раз сказала Ариадна, перехватив контейнер здоровой рукой. – Я забыла о нем. Вероятно, задело машиной.

Охранник захлопнул водительскую дверь и что-то просигналил напарнику на пальцах. Взгляд того стал пугающе нечитаемым.

– Ты права, – выдохнул я. – Надо идти.

Мы двинулись к выходу за спинами растерянных посетителей. Короткого белого пиджака и алхимического цвета волос среди них не было. На выходе Ариадна придержала мне дверь. Я стер со стекла ее кровь и в последний раз обернулся.

Лишь у пассаты, припаркованной под буро-розовыми кленами, я замедлился. За холмом вздымались звуки сирен.

– Как ты поняла, что он не остановится?

Ариадна щелкнула сигнализацией. Автомобиль вспыхнул лисьими прорезями фар.

– Он проигнорировал скоростное ограничение.

В пассате было сухо и тепло – остыть она не успела. Поставив контейнер между сиденьями, Ариадна распотрошила пачку салфеток и принялась вытирать кровь.

– Но люди постоянно превышают скорость, – сказал я.

– И разбиваются, – ответила Ариадна.

Каждый ее бесчувственный жест отзывался в моем локте такой болью, что некоторое время я лишь оцепенело следил за водными дорожками на лобовом стекле. Капли встречались, сливались, расходились, искрясь в свете двухглавых фонарей.

– Извини, – сказала Ариадна в тысяча первый раз.

– Всё хорошо. – Я вымучил улыбку. – Завтра заживет.

И хотя мы никогда об этом не говорили, я знал: она не понимала, что со мной не так.

Проснувшись два года назад, Ариадна увидела меня первый раз в жизни, но ни тогда, ни сейчас не задала самый очевидный вопрос: какого черта?

Не могла.

Не хотела.

Ей было все равно.

Кровь на скомканных салфетках казалась налетом ржавчины. Ариадна затолкала их между кресел и включила двигатель.

– Что думаешь? – спросил я, проверяя на панели заряд аккумулятора.

Вытянув ремень безопасности, она задержалась взглядом на зеркале заднего вида и сказала:

– Его жена будет недовольна.

* * *

Из-за того, что нам пришлось заехать на подзарядку, повсюду перестало хватать пяти минут. Мы не проскочили перед аварией, потеряли время на объезд, попали под сломанный светофор, и гудящие пятничные пробки сомкнулись вокруг, как океанские воды над батискафом. Дорога в двадцать минут растянулась на полтора часа. Все это время Минотавр не брал трубку.

– Шоколадки в бардачке, – напомнила Ариадна.

– Спасибо, – пробормотал я, не открывая глаз. – Потерплю до ужина.

Когда она вывела пассату на прилегающий к лабиринту переулок, произошедшее в галерее уже казалось вчерашним днем. За двоих тело затекло так, что я почти не чувствовал больную руку. Но на парковке во внутреннем дворе меня все же кольнуло смутной тревогой. В ряду одинаковых пассат, через три от нашей, стоял Минотавров саннстран-фьорд. Он множил тени и напоминал громоздкое чудище, охранявшее выгул серебристых нимф. У Яна Обержина был точно такой же.

В прихожей я направился к ближайшему шкафу. Ариадна прошла к тем, что подальше. Раздеваясь, я пытался понять, из арки какой гостиной доносились голоса и лязганье столовых приборов. Судя по всему, Куница опять ужинала с новичками перед телевизором. Через секунду (кажется, из правой) послышался её раскатистый, почти оперный хохот:

– Понятия не имею, когда лабиринт начнет слушаться вас. Мои записи, как и ваше обучение, – удачный способ занять себя между двумя бутылками «Шарло Померло», а вовсе не испытательный полигон, после которого вам откроются все двери. Но у вас же нормальный периметр, чего вам не хватает? Куда отвести?

– Да не, – послышался флегматичный женский голос. – Периметр норм. Мы просто не поняли прикол с Томкой…

– Ага, – еще ленивее ему вторил мужской. – Только появилась, а лаб ее уже к Минотавру пустил…

Куница рассмеялась. Она всегда смеялась. Этому невозможно было противостоять.

– Цветик появилась давно. А заметили вы ее вдруг, потому что она стала дубль-функцией Виктора. В дубле все маркеры и связи кладутся в одну корзину. Поэтому лаб считает ее за него, а его за нее, а Вик с нами лет пятнадцать, наверное. Но вы о дубле даже не мечтайте, отверженные мои. В этом вопросе Минотавр исчерпал квоты благодушия на жизнь вперед.

Я поглядел на Ариадну. Закрыв шкаф, она подняла контейнер и развернулась к трем дверям в глубине прихожей.

– Погоди, – попросил. – Нужно осмотреть твою руку.

– Нужно отдать Минотавру атрибут.

– Куница все равно здесь. Пять минут.

Ариадна посмотрела в сторону гостиной (левой, кстати) и, помедлив, кивнула. Ее механическая покорность, как всегда, порождала во мне смешанные чувства.

В гостиной двое новеньких сидели на полу, спинами ко входу. Журнальный столик перед ними был завален контейнерами с корейской едой. Парень, имени которого я не знал (за последние два года приятельство с живыми людьми стало для меня таким же неподъемным делом, как ракетостроение), лениво приподнял бокал вина:

– Ну ок. С Томкой ясно. А Мишаня?

Я перешагнул порог звук в звук со своим именем. Уверен, все обожали такие моменты.

– Кстати, да. У него за восемь лет даже контрфункция не исполнилась… И от дубль-функции одно название…

– Зато близнецы их у Минотавра каждый день палят. А она ж вообще мертвая. В чем прикол?

Куница лежала в кресле напротив входа, закинув ноги на подлокотник, и, в отличие от новеньких, прекрасно меня видела. В широких складках темно-зеленой туники стояла чашка размером с супницу, но настаивался в ней отнюдь не чай.

– Давайте у него и спросим.

Новенькие обернулись. Оба бледные, длинноволосые, они оказались не сильно старше меня, но я сразу понял, какую отверженность упомянула Куница. События собственного прошлого еще казались им исключительными, ни с кем прежде не случавшимися. Такие мысли всегда выдавали глаза. Они никого не жалели.

– Что ты сделал, чтобы лабиринт пустил тебя к Минотавру? – спросила Куница.

– Ничего, – примирительно улыбнулся я. – Много ходил. И, кстати, она просит называть ее Тамарой. Не Томкой. Она же не кошка.

Новенькие флегматично пожали плечами.

Куница выпрямилась, отставляя чашку на стол. В глубине многослойных рукавов сверкнула гладь золотой вышивки.

– Нет никакого прикола. Мы не знаем, как лабиринт переводит нас из статуса «какой-то левый чужак» в «парниша достаточно надежен, чтобы дойти до Минотавра». Но исполнение контрфункции на это точно не влияет. Миша попал к нам в одиннадцать, когда его контрфункция была старше всего на пару лет, и от вас, ноющих оболтусов, он отличается ровно тем, что…

Я еще не жалел о своем решении – но уже был близок, – а потому торопливо вклинился в историю, что даже при мне обсуждалась, наверное, раз сто:

– Прости, что перебиваю, но у нас что-то вроде производственной травмы. Посмотришь? Мы спешим.

Куница поглядела мне за спину. Новички тоже смотрели туда, пока Ариадна не вышла вперед, закатывая рукав длинного черного свитера. Как и вся одежда из прежней жизни, он был ей велик размера на три.

Опустившись на дальний край дивана, Ариадна уложила руку вдоль подлокотника. Куница придвинулась, любовно пробежалась пальцами по оставшимся от салфеток кровавым разводам, и я увидел, как над ее выстроенными в ряд перстнями зазмеились белые ростки. Тонкие до полупрозрачности, с узловатыми кончиками, они читали кожу Ариадны, как шрифт для слепых. Куница издала мелодичное «хм». «Хм»-«хм»-«хм» – и ростки пробрались внутрь. Я отвернулся к телевизору. Это была не первая наша производственная травма за два года, но привыкнуть к тому, как работал атрибут Куницы, как тонкие холодные усики, просачиваясь в поры, копошились под кожей, будто жуки из хорроров про неудачный экзорцизм… в общем, мне не хватало мотивации на это.

– Вывих, трещинка, – ласково сообщила Куница. – Ничего страшного. Сейчас подправлю, а завтра заживет.

В телевизоре, над новостной плашкой с названием сюжета, возвышалось трехэтажное стеклянное здание. Силуэтом оно напоминало танцующую пару, в которой один преклонил колени, а другой не сполна это оценил.

В руке что-то щелкнуло и встало на место. Незаметно облокотившись на диван, я пробормотал:

– А можно новости погромче?

Огромные буквы всё не складывались в слова. Отвлекал фон плашки – ярко-красный. Цвет плохих новостей.

– Ты в порядке, солнышко? – спросила у меня Куница.

– В большем, чем минуту назад.

Я хотел улыбнуться, но не успел, увидев обращенный к телевизору льдистый Ариаднин профиль. Она тоже всматривалась в название новостного сюжета, пока тот, наконец, не обрел голос.

– …стный нейрофизиолог, член младшего наблюдательного совета «Палладиум Эс-Эйт», владелец благотворительного фонда «В жизни – жизнь», супруг и отец троих детей Ян Обержин при трагических обстоятельствах скончался. По показаниям очевидцев, принадлежавший ему саннстран-фьорд на высокой скорости въехал в фасад галереи, владелицей которой является супруга господина Обержина, Охра-Дей Обержин. Официальных комментариев от представителей не поступало, на месте происшествия ведется сбор дополнительных сведений и…

– Черт, – сказал я.

– Люди умирают каждый день, – сказала Ариадна.

Куница подняла со стола чашку и гулко, внутрь, спросила:

– Вы знаете, о ком речь?

Я кивнул, пытаясь дослушать репортаж.

– Мы везли ему атрибут для Эс-Эйта.

Ариадна выпрямилась, задев отставленный локоть Куницы. Вино почти выплеснулось, но Куница и бровью не повела. У каждого был свой способ борьбы с призраками. Кто-то предпочитал их не замечать.

Подобрав контейнер, Ариадна молча направилась в прихожую.

– Минотавр здесь не проходил? – Я разрывался между ней, Куницей и телевизором. – Он не отвечает на звонки.

– Он редко пользуется главным входом, солнышко.

– Когда ты видела его последний раз?

– В три ночи, кажется, – Куница призадумалась и хохотнула: – Да. На кухне. Он обновлял лед.

Я выглянул из арки, чтобы увидеть, в какую Ариадна уйдет дверь. Не то чтобы это имело значение – я мог догнать ее, пройдя через любую, – но все равно не хотел терять из виду. Может, лабиринт и знал Ариадну даже дольше меня, но – не так. Не такую.

– Не терпи, – Куница тоже вышла в прихожую. – Сходите к Мару, пусть зафиксирует Ариадне руку, и еще раз найди меня ночью.

Ее орусевшие по осени кудри припудривала седина. Ходили слухи, что Куница попала в лабиринт наполовину рыжей – наполовину седой и с тех пор, несмотря на возраст, не выцвела ни на прядь.

– Завтра заживет, – улыбнулся я и отвернулся к дверям.

В том, чтобы не существовать, были свои плюсы.

Ариадну я нагнал уже в галерее. Ее каблуки оставляли вмятины в густом ворсе бордовой дорожки. Мы шли быстро и, как всегда, молчали, вдоль бесчисленного количества дверей, что только здесь соблюдали симметрию входа и выхода и всегда вели в одно место. Другие коридоры не были так благосклонны. Перед новенькими я, конечно, слукавил, сделав вид, что легко дошел до Минотавра. Я понимал их неудовольствие. Когда лабиринт не слушает тебя, жить в нем очень утомительно. Он, конечно, куда-то пускает, что-то открывает, а ванные комнаты внутри спальных позволяют сохранить если не достоинство, то хотя бы водный баланс. Но простая попытка сходить за чайком в любой момент могла обернуться приключением на сутки, и запоминать повороты, картины на стенах, потертости ручек, чтобы вернуться той же дорогой, имело смысл лишь для тренировки памяти. То есть – не имело. Вообще.

Длинные стеллажи с сувенирами были видны издалека – хотя бы потому, что стояли не вдоль стены, а поперек галереи, предваряя золотую витражную дверь. Я помнил коробки, приходившие из Минотаврового паломничества три года назад; помнил насмешливое смирение Мару, поджатые губы Виктора (доставку оплачивал получатель) и недовольную, затем возмущенную и, наконец, свирепую Ольгу, запретившую вскрывать посылки после очередной, особо насмешливой открыточки. Коробки копились в прихожей еще два месяца. Уверен, где-то там Минотавр не пропускал ни одной туристической лавки.

В тусклых просветах между полками маякнуло бирюзой. Я сбился с шага, не ожидав в нагромождении барахла увидеть и то, что Минотавр привез лично, самым последним. Такое на полку было не поставить.

– Фиц? – удивился я, заглядывая за стеллаж.

Спина в шелковом жилете вздрогнула. Ценой ему, средиземно-лазурному, была чья-то маленькая жизнь. Брякнув пустой сувенирной бутылкой, Фиц оглянулся и вымученно улыбнулся:

– А… Михаэль…

Он казался усталым, каким-то выдохшимся, но, что самое странное: я, наверное, впервые, видел его без сестры.

– Элиза… – начал я.

– Спит, – коротко ответил Фиц и вернулся к полкам.

Несмотря на общую фамилию в документах и мои кратковременные попытки сблизиться, мы едва ли могли считаться даже приятелями. Им с Элизой никто не был нужен: ни до лабиринта, ни в нем. И хотя на деле они являлись погодками, еще и от разных матерей, их все называли близнецами – за одинаково черные разлетные кудри и за неразлучность, на которую временами было неловко смотреть. Все, кроме Минотавра. Он называл их офелиями. У него было много синонимов к слову «самоубийца».

Едва ли заметив, что я вообще с кем-то разговаривал, Ариадна прошла мимо и постучала в дверь.

– У него посетитель, – Фиц мельком глянул на контейнер и, вымучивая манеры, продолжил: – Если вы позволите, я бы хотел первым зайти.

– Конечно, – согласился я.

– Нет, – сказала Ариадна.

О, удивился я, поворачиваясь: все-таки заметила.

– Почему?

– У нас срочное дело.

– Уверен, Фицу нужно всего пару минут.

Я знал, Минотавр обращался с близнецами на свой привычный, непредсказуемый ни по каким звездам лад. Я тоже проходил через это. Так что Фиц мог ждать под дверью несколько часов, даже если соглашался на пять минут, – близнецы почитали Минотавра по всем канонам прошлой жизни. И небезосновательно. Они были единственными, кто совершил перестановку функций в обратном порядке: сначала Минотавр привез их к нам, и лишь затем, спустя время, Дедал нашел, за кого. Краем уха я слышал, что в момент их первой встречи они будто бы собирались прыгать с моста; будто бы ему, проходящему мимо, оказалось до этого какое-то дело. Неправдоподобность второй части автоматически обнуляла первую, однако в том, что Минотавр спас их от чего-то худшего, чем плутания по местным коридорам, мы не сомневались. Он даже не замечал, как часто этим пользовался.

– К тому же, – добавил я, – уверен, Минотавр давно в курсе, что Обержин мертв.

У Фица на полке что-то упало.

– Как – мертв?

– В новостях сказали, но… Погоди. Ты знаешь, кто это?

Фиц поглядел на меня, как на плохого шутника, но объясниться не успел. Золотая дверь распахнулась. В галерею вывалил сквозняк. За ним – сырое табачное марево, и Минотавр предстал перед нами в привычном амплуа: с пустым бокалом, трехдневной щетиной и взглядом гробовщика, работаюшего на опережение. Он выглядел еще вымотаннее, чем до нашего отъезда, а из-за сигаретного дыма и подземельных сумерек мансарды светло-серые, не знавшие отдыха глаза казались совсем прозрачными, как дымка в небе.

– Михаэль, – Минотавр удовлетворенно снял с меня мерки. – Ариадна. А вот ты как раз кстати.

Фиц тут же подался к нему.

– Обержин мертв.

Минотавр и бровью не повел.

– Бывает.

Из-за его плеча показалась девушка в линялом дождевике. Он был ей так велик, что походил на туристическую палатку. Минотавр проследил за моим взглядом и хохотнул – он обладал зверским, но крайне извращенным чутьем на то, кто, зачем и на кого смотрел.

– Подглядывание в чужие окна свидетельствует о крайней степени одиночества, ребенок.

– Это дверь, – нашелся я. – Открытая дверь.

Девушка вышла на свет. У нее были тяжелые, как листы платины, белые волосы и совершенно пустое лицо. В нем ничего не привлекало, не выделялось, кроме, пожалуй, черных птичьих глаз. Но даже и они не смотрели – просто были.

Минотавр рывком расправил нейлоновый капюшон. Тень хлынула незнакомке на лицо, обращая его к полу.

– Фиц, выведи мою таинственную гостью во внутренний двор, и, – его голос недвусмысленно обострился, – спокойной ночи.

Тот встрепенулся:

– Нет, погоди, нам надо…

– Отдохнуть, – перебил Минотавр. – Ты прав. Нам всем следует хорошенько выспаться.

Фиц скользнул по мне умоляющим взглядом. Я сочувственно покачал головой. Слухи о моем влиянии на Минотавра были сильно преувеличены. Отговаривать, упрашивать, вразумлять его было все равно что стрелять по солнцу.

– Перфаворе. – Тот вздернул бровь. – Ну.

Фиц сдался и молча кивнул.

Я поглядел платиновой девушке вслед. Она казалась странной, но не более. Вероятно, она даже не была человеком, но это считалось нормальным среди Минотавровых гостей. Лишь когда вдалеке захлопнулась дверь, он устало посерьезнел и шагнул к Ариадне. Та отвела контейнер за спину.

– Почему ты не отвечал?

Минотавр пожал плечами.

– Понятия не имею, где смартфон.

– Это не так, – сказала она.

– Это не так, – согласился он.

Они смотрели друг на друга вплотную, бесстрастно. Я был уверен, что Минотавр ее передразнивал.

– Отдай контейнер, – вкрадчиво попросил он. – Или уж обнимай. А то пауза начинает быть томной.

Я вздохнул и первым зашел внутрь.

В библиографию Хемингуэя на комоде идейно вписывались две ополовиненные бутылки: односолодовый «Приятель из Бригадуна», коллекционный «Генрих Восьмой» (выпуск с Анной Болейн). Еще ведерко со льдом и графин, полный апельсиновой кожуры, – классический Минотавров натюрморт был освещен одиноким торшером в углу комнаты и парой настольных ламп, плотно обклеенных стикерами. Других источников света в мансарде не водилось.

То, что Минотавру нужен был отдых, я понял еще до отъезда. По тому, как он поставил контейнер перед нами, а нас перед фактом – заливая кофе вискарем. Не-могли-бы-вы, часок-туда-обратно, сущий-пустяк; только радиационный фон вокруг него рос пропорционально уровню алкоголя в стакане. Обычно это значило, что силы у Минотавра закончились, а предыдущий день еще нет.

– Как вам современное искусство? – поинтересовался он, закрывая дверь. – Слышал, не обошлось без перформанса.

– Как давно ты знаешь, что Обержин мертв? – спросила Ариадна.

Мы сели напротив массивного, занимавшего четверть мансарды стола, раскинувшегося красноречивой диорамой «как сложно быть главным всего (!) в тридцать пять». Он был заставлен тарелками, усыпан бумагами, завален пустыми коробками, в основном из-под еды, но среди мусора я все равно заметил «атлас». Даже с моего места на включенном планшете можно было различить карту и расстояние – в пульсирующей рамке под четырехзначным номером. Полтора метра до.

Я поднял взгляд. Он все-таки следил за нами.

Обойдя стол, Минотавр отставил контейнер к окну и с мрачным энтузиазмом поведал:

– На корпоративном празднике жизни Обержин занимал особую роль. Что-то вроде лучшего друга именинника, на которого при подаче торта упал софит. И теперь наши таксономические соседи ищут, кому предъявить счет. Кто организовывал мероприятие, зачем повесили софит, не рано ли подали торт и… погодите. Это что?

Он вернулся к контейнеру. В темно-бронзовых сумерках вмятина напоминала ожог. Минотавр провел пальцем по металлическому ребру, интуитивно повторяя ток Ариадниной крови, которой там больше не было. Но он что-то нашел. Он всегда находил. И негромко поинтересовался:

– Чье?

– Это случайность, честное слово, – ответил я.

Минотавр шумно вдохнул:

– Ариадна… Есть известная народная мудрость: на Мишу надейся – а сама ножками передвигай. Слышала о такой?

– Нет, – ответила она.

– Прекрати, – попросил я.

Он облокотился на спинку огроменного своего кресла и выразительно, мимо меня, не прекратил:

– Два года прошло. Любой бы научился справляться с сорока восьмью килограммами тощего женского тела. Или ты поощряешь его мазохистские наклонности?

– Там саннстран протаранил витрину. – Мне пришлось повысить голос. Самую малость. На пару гласных. – Без шуток. Даже я едва успел отскочить. К тому же Куница нас уже посмотрела. Все хорошо, честно. Завтра заживет.

Минотавр закатил глаза. Он ненавидел эту фразу.

– Напоминаю, очевидно, чтобы побесить самого себя. Ваши жизни принадлежат Дедалу. И мифически исцеляющее завтра тоже его. Вот почему это не оправдывает халатного отношения к телу в сегодня – тоже, кстати, чужом. Вы позволили навесить на себя жизнь другого человека – а ты даже двух, считая соседку, – и с тех пор имеете право разве что биться мизинцем о тумбочку. Раз в месяц. С письменного разрешения меня как единственного легитимного посредника. Если это понятно… понятно ведь, ребенок?! – вдруг рявкнул он, и я поспешно затупил в кеды. – …Тогда вернемся к жмурику. Итак.

Минотавр отпрянул от кресла. Оно не шелохнулось, увязнув в складках тяжелого шерстяного ковра, которыми пол в мансарде был забросан, как шкурами.

– Итак, – Минотавр прошел мимо, к комоду.

Я поддел носком отклеивающуюся пятку кроссовки и упрямо сказал:

– Он не должен был умереть.

Минотавр с треском свернул голову бутылке.

– Это даже нельзя было назвать аварией, – продолжил я, ковыряя единственную свою пару обуви. – То есть да, саннстран вынес витрину. Наделал шума. Но все не выглядело так… ну… смертельно.

Брякнул лед. В бокал знакомым звуком полился виски.

– Когда мы виделись в последний раз… – наконец сказал Минотавр за нашими спинами, – я рекомендовал Обержину не засыпать. Мог не проснуться.

– Он был чем-то болен?

– Работой. И женой – особенно с тех пор, как она стала его работой. Ученые! Ни в чем не видят меры.

– Обержин знал? – спросила Ариадна.

Я отстал от кед, поднял голову.

– Да.

Минотавр устало рухнул в кресло. Виски плеснул на ковер.

– О системе, атрибутах… – Он мрачно затер ворс ботинком. – О том, на кого по-настоящему работал. Даже о вас… Рубил по всем статьям. В Обержина долго, планомерно вкладывались, и он не жадничал, воздавая. Толковым оказался мужик. Но в последние дни многое совпало; учитывая же, что совпадений не бывает… Короче, я был бы рад, откинься он по ряду естественных причин. Но это покажет вскрытие.

– Когда его назначат? – уточнил я.

После пары глотков Минотавр сверился с часами:

– Когда его закончат, ты имел в виду? Жду звонка.

Я изумленно подался к столу:

– Это хоть в какой-то мере законно?

– Что за странные категории? Всех вскрывают. Просто некоторых – еще теплых. И до приезда юристов, у которых, не дай бог, обнаружится запрет.

В восходящем окне над его головой плыли промышленно-коричневые тучи. Если бы Минотавр поднял взгляд, то назвал бы их правдоподобно скучными. Но скучно на улице не было – только сегодня перед нами сорвало и уволокло в реку рекламную растяжку. Близилась кульминация октября.

– Разве это не слишком? Мы-то, может, и на обочине социальной жизни, но Ян Обержин – нормальный человек. У него есть семья, друзья, коллеги… наверное. Нельзя же взять и…

Меня прервал звонок. Минотавр красноречиво развел руками и нашарил в кармане джинсов априкот.

– Олья! – воскликнул он, подрываясь. – Почему так долго, Олья? Он что, сопротивлялся?

Это значило: отстань. Значило: конечно, можно.

Откинувшись на спинку стула, я вздохнул и посмотрел на Ариадну. Ее покорно сложенные ладони белели сквозь сумрак. Лицо казалось отрешенным – но не взгляд; не черные, омытые заполярными водами зрачки, что мерили чужие шаги, осмысливали жесты, читали паузы, соотносили интонации.

Ариадна почти всегда молчала. Ничего не просила. А если и разговаривала с кем-то, кроме меня, то больше паузами, нежели словами. Все привыкли делать вид, что ее нет. Не от малодушия – просто так получалось. Но Ариадна была. Она смотрела, слушая и запоминая, она присутствовала в физическом мире полнее, чем кто-либо, – просто потому, что ей больше негде было быть.

– Что-что? – наигранно удивился Минотавр. – Сколько сердечных приступов? А про коронарную недостаточность можно еще раз?.. Как интересно! Обвешался докторскими, как орденами, а смерть все равно была уделом других… А? Что? Сейчас запишу, да.

Он порылся в бумагах и выудил желтый карандаш.

– Да насрать. У нас не заповедник козлов отпущения. Кто там на смене – судя по голосу, девочка с ромашками? Попроси скинуть мне черновик.

Зажав ухом априкот, Минотавр выводил цифры на мелованном клочке июля, но затупившийся желтый грифель писал больше вмятинами, чем цветом. Раздраженно фыркнув, он отложил смартфон на стол, перевел звонок на громкую связь и прихлопнул ладонью край елозящего листа.

– …не менее, – продолжила Ольга из динамика, гулко, как в туннеле. – На месте поражения найдена атра-каотика. Пробу отправили на дополнительный анализ, но…

Минотавр замер.

– Предварительный вывод по состоянию тканей?

– В пределах «дружественной нормы». Но я бы не…

– Тогда плевать. Мужик собрал букет инфарктов. Атра-каотика всегда липнет к слабому.

– Но Обержин доработался до наблюдательных советов. Он наверняка знал правду. В Эс-Эйте с таких дружественную норму еще на парковке сдувают.

– И что?! – начал раздражаться он.

– А то! – начала раздражаться она.

Это был классический ход их бесед.

– Ты все время повторяешь, что, если кто-нибудь из топов Эс-Эйта помрет от инфекции, конец их идиллии про «здравствуйте, мы новые виды».

– О да, – фыркнул Минотавр. – Жду не дождусь.

– И ты лучше меня знаешь, как эс-эйтовцы следят за здоровьем своих людей. Тем более – такого уровня! Все эти добровольно-принудительные обследования, санатории, обеззараживатели на каждом углу… Да у нас по осени антибиотик в проточной воде!

– И это без ведома честных граждан!

– Хватит паясничать! Да, вероятность того, что атра-каотика налипла из-за ежедневного общения с энтропами, имеет место! Но если это твоя основная версия, тогда какого черта здесь я, а не специалисты Эс-Эйта?!

Минотавр молча сощурился. Я видел, как его мысли выполнили пару акробатических трюков.

– Чем конкретно занимался этот человек? – напирала Ольга. – Какое отношение он имеет к нам? Что опять происходит?!

– Ничего.

Минотавр посмотрел сквозь замыленное дождем окно.

– Ничего не происходит, Олья. Сегодня прекрасный день, чтобы умереть. Вот и все.

– Когда я спрошу об этом в одной с тобой комнате…

– Я расскажу о миграции двухлинейной камбалы. Честно – обалдеешь.

Ольга была единственной, кто относился к Минотавру всерьез, и ждала от него того же. Две фундаментальные ошибки по цене одной делали невыносимыми их обоих.

– У нас есть басня, – загробным голосом оповестила Ольга. – Про мальчика, который шутил о волках. Знаешь, что с ним случилось?

– Он вырос и стал известным комиком. Я тоже сижу в интернете.

Она поперхнулась. Он фыркнул. На том и разошлись.

Следующие десять секунд мансарда была пузырьком вакуума во взбудораженном пятницей городе. Затем Минотавр сломал карандаш.

– Ариадна, – швырнул он обломки в мусорку. – Пора спать.

Я вскинулся:

– У меня не все готово.

– Два месяца прошло.

– Эм, нет. В прошлый раз вы перезагружали нас шестнадцатого…

Минотавр осадил меня убийственным взглядом.

– Значит, мы живем в разных системах счисления.

Ариадна молчала. Ее равнодушие к собственному телу, как всегда, оставляло за мной последнее слово. Но Минотавр все чаще пытался его отжать. Его энергия, помноженная на вспыльчивость, злую память и клиническую бессонницу, не просто сносила все на своем пути, но выкорчевывала с тектоническими плитами.

– Когда? – наконец, спросил я.

– Завтра.

– Мы можем поговорить наедине?

Минотавр вернулся к столу и, закинув атлас в верхний ящик, опустился в кресло.

– Как в древние-добрые.

– Тогда, если мы закончили…

Ариадна неожиданно поднялась.

– Что в контейнере?

Минотавр скучающе развел руками.

– Теперь, когда известна причина смерти Обержина, это неважно.

Он фальшивил. Меня это встревожило. Минотавр и прежде не утруждал себя правдоподобностью объяснений, даже если не лгал, но Ариадна смотрела так, будто сегодня это что-то значило.

– Что в контейнере? – повторила она с незнакомым мне нажимом.

Минотавр подался навстречу. Тусклый свет настольных ламп омыл его досадливо искривленный рот, а щетину сделал пыльно-бронзовой, почти золотой. Тепло ему шло. Оно смягчало нордическую жестокосердность. Но высокий лоб оставался темным, спадавшие на него пряди тусклыми, и лишь глаза, как всегда, были светлыми до прозрачности – даже в полумраке.

– Ты мертвая, – прошелестел Минотавр из самого сердца его. – Мертвая, а не глухая.

– Мертвая, – покорным эхом согласилась Ариадна. – А не идиотка.

Он опустил взгляд на призрачные желтые цифры, перебитые бликами, и прошипел:

– Вали отсюда.

Ариадна не шелохнулась.

– А если, досчитав до пяти, я не услышу звук копытц – на выход отправитесь оба.

Я мягко, неверяще улыбнулся.

– Эй… Да вы чего?

Не верил я самому себе – что смогу сейчас что-то поделать. Между ними гудело неведомое: и личное, и давнее, не со мною пережитое.

– Один, – Минотавр откинулся в кресле.

Ариадна молчала.

– Два, – потянулся за бокалом он.

Я шумно вздохнул.

– Ариадна…

– Два и семьдесят один.

– Пожалуйста.

– Три и четырнадцать–шестнадцать.

Я бросил на Минотавра осуждающий взгляд. Он ответил мне с неменьшим укором. Возможно, он считал, что это моя вина; что, если находиться рядом с Ариадной двадцать четыре часа в сутки, ее можно если не починить, то хотя бы выдрессировать в живую. Но, по правде, он ничего не мог с собой поделать – и я это знал.

А он знал, что я знал.

– Буду в машине, – наконец услышали мы оба.

Ариадна отвернулась и направилась к двери. Прикрывшись бокалом, Минотавр провожал ее взглядом, каким никогда не встречал.

– Не задерживайся. Тебе надо поесть.

– Спасибо, – я улыбнулся. – Пять минут.

Витраж звякнул. Дверь закрылась с той стороны. Я тут же помрачнел и уставился на Минотавра.

– Ребенок… – поморщился он. – Только ты не начинай.

Я упрямо кивнул за спинку кресла.

– Ну и? Что в контейнере?

Его локти разъехались. На секунду мне показалось, что он сляжет лицом в стол, но Минотавр только припал грудью к бумагам.

– Ты не видел мою гангрену?

Я не повелся.

– Серьезно, когда и на что она последний раз так реагировала?

Минотавр угрюмо заворочал канцелярскими курганами. Что-то прокатилось и гулко стукнулось о мусорку. Сигареты лежали с моей стороны, в тенях медноцветного, утыканного окурками папоротника. Мятая пачка была на две трети заклеена драматичной картинкой с серой, в гнойных прожилках ногой.

– Пожалуйста, – повторил я, старательно не глядя в ее сторону. – Я должен знать.

Минотавр вздохнул и ответил мне очень усталым взглядом. С таким просили мирный договор. Когда-то я отдал бы за такой многое, но годы, проведенные порознь, изменили нас обоих.

– Это не то, чем кажется, ребенок.

– А чем оно кажется?

Минотавр дернул плечом.

– Совпадением, которых не бывает. Случайностью в мире, просчитанном до. Но поверь… Есть вещи, которые становятся особенными лишь от особенных людей. Есть связи, которых нет. Искра же, – Минотавр поморщился. – Искра имеет сложное, а потому во многом надуманное прошлое.

– Ты не рассказывал об атрибуте с таким названием.

– Считаешь, легко придумать учебный план на сотни волеизъявлений? Что возили в Эс-Эйт, о том и рассказывал! Не умничай.

Я ждал продолжения, но Минотавр молчал, и по лицу его блуждало такое безрадостное выражение, будто речь зашла о фамильном проклятии: о том, кого-нельзя-называть, о том, что-никому-не-рассказать. Я чувствовал, что, не ужасаясь в ответ, выказывал дурные манеры.

– Все это уже происходило, – нехотя продолжил он. – Вот к чему она сказала то, что сказала. В схожих обстоятельствах, но разным составом люди говорили одно и то же: ооо, кто-то умер, ооо, вы перевозили искру, ту самую, ооо… – Минотавр закатил глаза. – Рядом с ней всегда кто-нибудь умирает. Я был на твоем месте. Ариадна была. И Олья. И даже Сте…

Он умолк.

– Искра убивает людей? – спросил я и тут же пожалел об этом: его обострившимся взглядом можно было гравировать эпитафии. Одну из них Минотавр озвучил сразу.

– Миш, твою мать, – не эту ее часть. – Люди убивают людей.

Где-то снаружи, в затопленных дорогах, изнывали сирены скорой помощи.

– Тогда что с ней не так?

– Не так… – Минотавр потер глаза. – Все с искрой так. И с нами все так. Просто иногда так на так порождает сложности. Но и они только кажутся таковыми.

– Прости… не совсем понимаю…

– А я и не объясняю. Но, помнишь, мы как-то обсуждали, что люди не знают, чего хотят на самом деле? Лет двести назад. До того, как ты свинтил от меня к Мару.

– Угу, – неопределенно отозвался я, потому что не двести, а шесть. – Пламенная речь о полуфабрикатах эволюции.

Минотавр недоуменно вскинул бровь.

– Я и такое говорил? Как ты меня терпел?

– Молча, в основном.

Я почти улыбнулся. Он отвел взгляд. Мы всегда будем помнить то время по-разному.

– Мм, в общем… Я хотел сказать, что никто лишний раз не сунется в океан собственной души, потому что боится встреч с глубоководными тварями, разжиревшими на маминых манипуляциях и папиной нелюбви. Потому что рефлексия – это ад. А ад – место человеческое. Для обержинового работодателя, как и для вашего жизнедержателя бессознательное изжило себя на прошлом витке эволюции. У одних – букет личностей на одно тело; что-то не нравится в текущей, выкидывай, делай следующую. У других – армия тел на одну личность, хотя я не уверен, что Дедала в принципе можно назвать личностью. И какой бы снисходительный энтропы с синтропами ни делали вид, глядя на братьев своих меньших, через пару веков они прикрутят двигатель к своим высоткам и улетят колонизировать космос. А на прощание сделают планете одолжение – подорвут оба полюса, чтобы смыть к чертям наш вид.

– Да-да, – заметил я в сторону. – В прошлый раз все начиналось именно так. Вот же совпадение…

Минотавр фыркнул, но беззлобно:

– Совпадений не бывает. Есть только оптимизация системы перестановками функций.

– О! Это я точно уже слышал.

– Да у тебя вечер дежа антандю.

Он снова поднялся. Бесцельно прошелся вдоль стола.

– Я хочу сказать, они нам не союзники. Да, конечно, мир думает и ими, и нами. Но если через тысячи лет эволюция перестанет быть такой сукой, перейдя с естественного на рациональный отбор, как сама того хочет, больше всего от этого выиграют люди. Только эс-эйтовцы вмешались в нашу историю не для того, чтобы ускорить переход. Они по-прежнему злы и не собираются нас прощать. Какую бы межвидовую утопию ни имитировали в «Палладиум Эс-Эйт», у людей нет никого, кроме людей, друг друга и… – Минотавр замолк, отвернулся к окну: – Ай, ладно. Неважно. Есть куда более насущные вопросы. Ариадна, верно?

Я не стал возражать. Хоть и хотел. Это была годами отработанная схема.

– Ничего страшного, что Дедал реавторизируется, пока массив не закончен. Если тебе удалось расшевелить что-нибудь, живое подтянется к живому. Остальное – до следующего раза. Главное, пока она спит, ты снова будешь свежим и бодрым. С недельку ты мне нужен таким. На завтра в Эс-Эйте у нас запланирована встреча с одной дамочкой. Мертвые не знакомы с тайм-менеджментом, так что живые разгребают за них, однако она выделила нам двадцать минут позднего завтрака, между старыми делами и новыми обязательствами. Мерит Кречет… Предполагаю, ее назначат преемником Обержина по ряду особых проектов. Тем ироничнее, что он тут ни при чем.

– Это насчет катализатора? – дошло до меня наконец.

Минотавр усмехнулся:

– Мы разрабатывали его на базе обержиновских лабораторий. Долгая история. Но там и без него полно отличных спецов. Кречет – живое доказательство того, что можно быть превосходным ученым, не ловя инфаркт за инфарктом. Представь себе, она помнит времена, когда в городе не было пробок. Это потому, что в ее молодости курьерские дроны не мешали летать на зонтике.

Я растерянно поглядел на больную руку. После Куницы она пульсировала теплом, как от кружки горячего кофе.

– Катализатор бесполезен, пока у нас с Ариадной один физиологический фон, – я сжал пальцы, – мой.

– Верно. Она не получит ни капли, а ты сляжешь с перегревом. В лучшем случае, на сутки у Мару. В худшем – я всю жизнь буду таскать апельсины в элитнейшую дурку.

– Но чтобы вскрыть ее физиологический фон, нужно активировать как можно больше сигнатур.

– Катализатором – который нельзя использовать без физиологического фона.

Усмехнувшись, Минотавр обернулся:

– И правда. Как в древние-добрые.

Про катализатор он заговорил год назад, после четвертой перезагрузки. То есть реавторизации Дедала – так это называлось по-правильному, но я всю жизнь понимал Минотавра через слово, приходилось додумывать. Не могу сказать, что к тому времени у нас не было успехов. Ариадна сама передвигалась, все осознавала и запоминала, ей даже подняли старые права (а у меня после уничижительных замечаний на эту тему иссякли последние отмазки от автошколы). Но в анализах все оставалось прежним. Восстанавливались знания и навыки и то, что я мог бы назвать привычками, если бы знал Ариадну до, но физиологически процесс не сдвинулся ни на показатель. Разум возвращался. Тело оставалось в коме. Тогда Минотавр сказал: нужен рывок. Мару сказал: нужно поспать. Я ничего не сказал, пытаясь понять, как работать быстрее.

– Прости, – не выдержал я.

Минотавр вздрогнул:

– Ты чего?

Самым трудным в моей части работы было не зацикливаться на ее бесполезности. Принять как данность, что, насколько бы тщательно я ни запитывал еженощно сигнатуры Ариадны от своих, в конце придет Дедал и все снесет. Снова. Неважно, сколько времени занимал весь массив: полгода, как в первый раз, или два-три месяца, как сейчас, – главным было то, какая часть массива переживала Дедала. Штуки. Крохотные горсточки. Это беспокоило Минотавра все сильнее.

– Ты отлично справляешься, – сказал он. – Дедал дал Ариадне второй шанс, а ты третий. Да, процесс не быстрый, как хотелось, но с каждой реавторизацией мы получаем все больше активных сигнатур. Может, пройдет еще год или пять, но я уверен: однажды Дедал снова все разрушит, а Ариадна не заснет. Даже со всеми оговорками, вы – дубль-функция, а не какая-то там жалкая сумма. Плевать, что говорят. Два больше двух.

– А что говорят?

– Что-то говорят.

От этих дежа антандю у меня внутри все обрастало ссадинами.

Зазвонил его априкот. Минотавр отключил звук и перевернул экраном в стол.

– Утром, в семь, ее ждет Мару. С Кречет встречаемся в десять. Приходи к девяти, а лучше без пятнадцати или даже в восемь тридцать – из-за туристов в субботу там хрен припаркуешься. А, и кофе в каком-нибудь термосе прихвати. На обратном пути я бахну туда виски, так что твои необкатанные права тоже лишними не будут.

Он допил и, брякнув истончившимся льдом, указал на дверь:

– И да. Не говори с Ариадной об искре.

Я вздохнул, но больше ни о чем не спрашивал. Есть вещи, к которым привыкаешь единожды и на всю жизнь. К его тяжелому нраву. К безусловной, во многом пророческой правоте.

Лишь у двери я, наконец, почувствовал, как сильно, до одури голоден.

– Ты не скучаешь по тайне? – вдруг раздалось за спиной. – По тьме?

Я замер. Ладонь стыла от позолоченной ручки.

– По тьме, – повторил Минотавр, – потому что рядом с ней ярче свет?

Шесть–восемь лет назад я ответил бы не размышляя. Он посмеялся бы над сосредоточенным, но беспомощным выражением моего лица. Но ни тогда, ни вчера Минотавр не спросил бы того, что я услышал сегодня:

– В этом расколдованном, обладающем разумом мире, где наши жизни – лишь секунды его самопознания, ребенок… ты не скучаешь по богу?

Я обернулся. За антикварным столом, под скосом промышленно-коричневого неба стоял очень усталый человек. Он не выбирал царства и не способен был править, но все же делал это – ради нас.

– Поспи, – тихо попросил я. – Хотя бы чуть-чуть. А то, когда ты заводишь такие разговоры… я волнуюсь.

Минотавр усмехнулся. Он верно понял мой ответ.

– Разумеется, Миш. Спокойной ночи.

Он знал, что я знал: не поспит. У мальчика, который когда-то шутил о волках, было мало друзей и много сверхурочной работы.

Глава 2

Чудо-девочка

Мне нельзя было не есть. Нельзя было не спать. Нельзя было, чтобы тело, беспричинно уставая, попыталось сбросить балласт, как случалось в начале. Тогда нас обоих вырубало – ни с чего, на ровном месте. Затем Ариадну перестало, а я по-прежнему хлопался виском о раковину, если откладывал завтрак на обед, а сон на завтра, потому как, привыкнув к хронической усталости, ноющим мышцам, тупой боли в висках – иными словами, к нам – стал все чаще забывать об издержках.

– Это безответственно.

Я отодвинул пустую супницу и пообещал:

– В следующий раз поем по первому же напоминанию.

Ариадна сидела напротив и следила сразу за несколькими телевизорами, развешанными по стенам паба. Ее пальцы по неизвестной мне памяти крутили длинный пакетик с сахаром.

– Не поешь. Ты все оттягиваешь до последнего. Как он.

Это было равнодушное, а потому справедливое замечание. Временами мне хотелось, чтобы оно значило: я-же-говорила. Ведь она говорила. Но у меня всегда находились дела поважнее, чем слушать Ариадну с первого раза. Как и у Минотавра.

В телевизорах белоснежные стойла, увитые плющом, чередовались с хороводом девушек-камелий. Мощные крупы, лощеные шкуры в столбах заокеанской солнечной пыли преломлялись трепетом чахоточных тел. Ставки больше не принимались, и почти все телевизоры в «Улиссе» показывали финальные приготовления к конному забегу. Лишь пара разрозненных экранов разбавляла заводь полнокровного азарта беззвучным показом мод по романам Дюма.

– Я знаю участника под номером восемь, – сказала вдруг Ариадна.

Я поднял взгляд на колонну за ее спиной, обшитую красно-коричневыми панелями. Ариадна смотрела на точно такую же за мной.

– Аутсайдер вечера, – кивнул я. – У него недавно умерла жена.

Ариадна посмотрела на меня, чуть склонив голову, с паузой, похожей на вопрос, а потому я рассеянно добавил:

– Так у бара говорили.

Пакетик с сахаром соскользнул в узкую белую ладонь.

– В прошлый раз он тоже был восьмым.

– А?

Ариадна поглядела вглубь переполненного зала.

– В прошлый раз он только женился.

– Прошлый раз?..

Она не ответила. Я притянул тарелку с жареными баклажанами – сдувшийся ежемесячный бюджет не оставлял мне богатого гастрономического выбора. Я прекрасно понимал, что значил прошлый раз (мы жили через четыре дома, очевидный выбор места, чтобы сходить поужинать вдвоем), но все равно спросил:

– Вы бывали здесь?

Ариадна кивнула. Прошлое для нее ничего не значило, оно было лишь инструментом. И, в отличие от тела, действующим.

– Часто? – Я ткнул вилкой в баклажан.

– Он не любил публичные места.

– Да… что-то о таком слышал.

Ариадна по-прежнему сидела, слегка откинувшись, в три четверти бесстрастного лица, но северно-ледовитый океан в ее взгляде резко сместился мне за спину. Я как раз донес вилку до рта, когда над плечом раздался знакомый, вышибающий из любого, даже посмертного уединения голос:

– Как вы, дорогие? Все отлично? Уже пора нести десерт?

От неожиданности кусок встал поперек горла. Я закашлялся и выдернул из подставки салфетку.

Его звали Тедди, но, может, и Тимми, или даже Берти – от Бартоломея? – неважно: он работал в «Улиссе» второй год и был во всем идеален. Полагаю, его приятели слышали сотню этих бертиментов: «сходи с Берти на благотворительный обед», «почему Берти участвует в велозабеге, а ты нет?», «Ах, ты видел букет Берти на День матери? Тринадцать, тридцать, триста, всегда-больше-чем-у-тебя роз». Наверное, даже я в нормальной жизни, третий слева в пятом ряду, отхватил бы парочку сердечных сравнений – настолько Берти, или Тедди, или все-таки Тимми – от Тимофея? – был хорош. Он всегда безукоризненно выглядел, красиво говорил, был искрометен и вежлив даже с самыми трудными клиентами, а сплетничающие у бара коллеги, вопреки законам малых групп, еженедельно приписывали Берти все новые добродетели. Будто бы он делил на всех чаевые. По средам подрабатывал в онкологическом хосписе. А в качестве хобби выходного дня боролся с загрязнением океана – разумеется, ходя по воде.

Я впечатлялся им многие месяцы. А пару недель назад Берти как будто случайно поймал меня у барной стойки и сиятельно объявил:

– Приятель, не могу молчать! У тебя невероятно прекрасная девушка!

Поспешив затупить в телевизор, я объяснил, что Ариадна мне не девушка, а что-то вроде приятельницы, или дальней родственницы, или вообще: короче, наговорил много бессмысленных, размывающих отношения слов. С тех пор Берти подходил к нашему столику по семь раз за вечер, так, чтобы видеть только ее лицо, а я буквально спиной чувствовал, как чужое напористое очарование сносило меня в кювет разбитых сердец.

– Как обычно, – распорядилась Ариадна.

– Нет-нет, – откашлявшись, возразил я. – Спасибо. Не надо.

Ариадна сжала пакетик сахара.

– Ты еще голоден.

– Все в порядке, – я улыбнулся ей, затем прибиравшему посуду Берти. – Очень все здорово, спасибо. Но до конца месяца мы без десертов.

Она тоже подняла на него взгляд и повторила:

– Как обычно.

– Ариадна, – с улыбкой процедил я. – Не надо. У нас почти иссяк бюджет.

Берти охнул, приложив к сердцу ладонь. Вероятно, он отрабатывал этот жест для прижизненной канонизации.

– А вот и не поругаетесь! Ведь у нас есть исключительное предложение для постоянных гостей! Минутку!

Берти одарил Ариадну привычным ласковым взглядом, от которого на Северном полюсе просели ледники, и исчез. В молчаливом смятении я вернулся к баклажанам.

– У него в нагрудном кармане таблетки, – после паузы сказала Ариадна.

Мою вилку это не впечатлило.

– В золотом блистере. Скорее всего, дезатрамицин.

Я рассеянно повторил про себя название.

– Не может быть. Зачем… То есть. Дезатрамицин? Антибиотик против атра-каотики? Ты уверена?

– Скорее всего, – повторила Ариадна.

Я украдкой огляделся, пытаясь вспомнить, першило ли у Берти горло после живописных расшаркиваний, кашлял ли вообще кто-нибудь вокруг. В разгар сезонных простуд это был так себе индикатор, но хоть какой. Ведь на нас с Ариадной атра-каотика не действовала вовсе. Зато мы на нее – еще как. Оттого что были вместе с Дедалом.

– Ну не знаю… – с сомнением протянул я.

– Почему?

– Я… Ну, то есть… Минотавр говорил, что дезатрамицин в ходу только у симбионтов. Но какой смысл такому, как он, связываться с такими, как они? Отдать почку за то, чего он добьется сам, пусть и через время?

Я посмотрел в сторону бара. Берти вынырнул из двустворчатой ширмы и бодро, с пятилитровой башней пива, похожей на призовой кубок, зашагал в дальнюю часть зала. Я уставился ему в спину. Сполз по стулу. Прикрыл глаза ладонью.

– Ты не используешь уджат на людях, – напомнила Ариадна.

Но я уже сделал это.

– Я должен знать.

Атрибут в левом глазу отозвался, и паб вспыхнул золотом, до исходного кода. Узлы, косы, разветвления связей перекрыли материальный мир. Сквозь них, всколыхнувшись, проступили маркеры: миллионы переменных и констант, миллиарды их уникальных сочетаний, по количеству разумных существ на планете. Это и было то, что Минотавр называл мозгом эволюции, а энтропы с синтропами – системой; то, что они видели так же ясно, как деревья или свет, а для меня даже с уджатом все осы́палось секунд через пять, оставив слабые преломления. Их хватило.

Симбионты слабее всех контролировали свою атра-каотику и потому считались безобиднейшими из энтропов… с точки зрения других энтропов. Для людей, к которым они пристраивались, все обстояло точно наоборот. Сильнее прочих пострадав от параграфа четыре-точка-восемь из соглашений, фактически основавших «Палладиум Эс-Эйт» – тот, что про не убий, – симбионты были обязаны отваливаться от своих жертв по первой же из сотни запретительных причин. Многодетность, пневмония и даже – особенно! – вежливая просьба оставить в покое. Но, по словам Минотавра, на деле все всегда заканчивалось древним-добрым ой. Ой, простите. Ой, это вышло случайно. Ой, я просто ел, я не знал, что у него диабет.

Я никогда не видел симбионтов вживую, но видел, что после них оставалось. И то, ради чего люди впускали их в свою жизнь, затем в дом и, буквально, в тело. Ариадна была права. На Берти стоял жирный, как сургуч, маркер симбионта. Однако связи его еще не изменились, оставаясь естественными, не перепривитыми – такими, какими Берти создал их сам, сближаясь с одними людьми, ругаясь с другими. Симбионт еще не начал менять его социальную реальность, обгладывая парные органы в качестве залога.

– И что? – спросила Ариадна. – Он сам так захотел.

Это и казалось мне самым неправильным.

Спрятав глаза в ладони, я отматывал бертименты в обратном порядке, но даже так, без спешки и нимбов в кадре, не находил подвоха. Где ему было мало? Чего он не мог получить сам? Красивую невесту? Дальнего родственника с кучей денег?

– Да блин…

Поэтому я и не любил использовать уджат на людях.

– Хочешь, я поговорю с ним? – спросила вдруг Ариадна.

Я приоткрыл ладонь.

– И что ты скажешь?

– Правду.

– Боюсь, – я натянуто улыбнулся, – он не переживет твоей правды.

– Считаешь, он переживет симбиоз?

– Если захочет остановиться.

Ее пальцы переломили замученный пакетик. Сахар посыпался на стол.

– Такие никогда не останавливаются.

Я молча потянулся к салфеткам.

Прогремел сигнал. Лошади выстрелили из стойл. Закончив прибираться, я отставил тарелку и обнаружил, что Берти ответил на мой бездумный взгляд искрометной улыбкой через весь зал. Я тоже улыбнулся. Мне хотелось придушить его прежде, чем это сделает симбионт.

Экраны грохотали. Ариадна следила за происходящим. Восторженный вопль спортивного комментатора вынудил меня присоединиться к ней. Речь шла об арабском чистокровном, укрощенном ветре пустынь, знойном, раскаленном и так далее; комментатор перебрал дюжину красочных эпитетов, прежде чем воскликнуть главное: восьмой вырвался вперед. «Какая точность заноса, вы поглядите! Он приотпускает поводья перед поворотом, и что же… что же!.. Матерь Божья, вы видите то же, что и я?! Надеюсь, этот парень никогда не захочет сделать карьеру снайпера, иначе мне придется перестать уклоняться от выплат по трем кредитам! Какая точность! Поразительно!».

Берти поставил передо мной располовиненный, посыпанный ягодами кекс, которого я не видел в меню, и торжественно провозгласил:

– За счет заведения! Только для самых постоянных клиентов!

– Не стоило этого делать, – оповестил я сразу по всем пунктам.

Берти широко улыбнулся. Его глаза сияли счастьем, палящим дотла завистников и случайных прохожих. Сервируя приборы, он заливал Ариадне о надвигающихся штормах.

– Исполнилось заветное желание? – не выдержал я.

Берти хохотнул. В его мире тоже не осталось совпадений.

– Ни в коем случае, приятель. Нет и нет. Ведь кто мы без наших желаний?

– И правда, – без выражения согласился я.

Телевизоры грохотали от рева далеких трибун. «Это немыслимо, просто немыслимо! Блестящая победа! – Комментатор срывался от восторга. – Несмотря на погоду, сегодня здесь так жарко, что в пору жечь крамольные книги! Гай Монтег, надевай панамку, тебе слово!»

Когда Берти ушел, Ариадна разблокировала наш априкот и сказала:

– Он прав. Шторма обещают со вторника.

Я не отрывался от экрана.

– Принял-понял. Не растаю.

– Осядешь в кинотеатре?

– Вряд ли. Мне и без того скоро побираться у Мару.

Второй комментатор, без какой-либо панамки, пробирался к победителю сквозь живое заграждение. Я внимательно следил за ним, желая успокоиться, перестать высчитывать рост с весом сиятельного Берти и то, через сколько времени нанесенный симбиозом ущерб станет необратим. Три недели? Два месяца? Наверняка Ариадна уже все подсчитала, но я не хотел знать. Я вдруг понял, что устал, что не хочу больше есть; что, наверное, Минотавр был прав, и мы все нуждались в небольшом отдыхе.

Тогда на пороге «Улисса» и появилась она.

* * *

О Кристе Верлибр писали в сети. Называли просто, но по делу – чудо-девочкой. Были и другие заголовки, противоположные интонации; сомнения, громкие заявления «экспертов». Минотавр бесился: сколько было контрфункций, чудом выживших людей, а интернет вцепился в тринадцатилетнюю девочку со спонтанной регрессией нейробластомы.

Поначалу я не боялся за нее. Хотя, наверное, стоило. Я вообще ничего не боялся, пока не встретил Кристу вне больничных стен, и оказалось, что мое не-существование – лишь начало ее пути. Тогда, на переполненном фуд-корте под стеклянной крышей, утопленном в белесом свете февральского дня, Аделина Верлибр пыталась сбить со следа каких-то неприятных людей. Прятать двоих среди четверых показалось Минотавру отличной идеей. Той самой, ради которой мы («нет, ребенок; ты») часом ранее наматывали километры по ледяным улицам, выискивая, где пообедать.

Закинув локоть на спинку моего стула, Минотавр выдумывал нас на ходу. У него еще был акцент, размыкавший сложные гласные; он-то и стал началом истории о путешествующем военном враче и его приемном сыне. Тогда, восемь лет назад, Минотавр был чаще бодр, чуть более трезв, но уже доверху полон той желчной обидой, что превращала любой, даже самый заурядный разговор в ковыряние осиных гнезд. Слушая его, Аделина Верлибр снисходительно улыбалась в стаканчик с кофе. У нее был высокий открытый лоб и блестящие медные волосы – но не как у Кристы, осенним букетом, а короткая, сбивавшая кудрю стрижка. Очень французская. Уверен, она думала, что такое злое чувство юмора могли позволить себе лишь молодые, не столкнувшиеся с нейробластомой отцы-одиночки.

Что касалось Кристы, меньше всего это походило на судьбоносную встречу. Уткнувшись в ягодное желе, я различал лишь неподвижный темно-серый берет напротив, под ним – сгорбленное горчичное пятно. Помню, желе подрагивало от неглубоко залегающей подземки. Иногда я даже чувствовал сквозь подошву гул бетонного пола, пока мама Кристы не выбила его из-под ног, напомнив, что не существовать и быть невидимым – это все-таки разные вещи.

– Скажите, а мальчика в школах не дразнят?

Минотавр удивленно стянул со стула локоть.

– А должны?

Она расценила его недоумение как культурный шок – того рода, что испытывали викторианские аристократы от говора девушек-цветочниц.

– Прошу прощения. Это не мое дело.

Минотавр подался к столу. Он еще не определился, в какого играл приемного отца, равнодушного или вечно занятого, но, как всегда, почуял, что упустил что-то важное. Тогда у меня еще была длинная челка.

– Иногда да, иногда нет. Вот ваша дочь дразнила бы?

Я страдальчески вздохнул. Но мама Кристы, похоже, верила, что где-то там, в стране мягкого, размыкавшего сложные гласные акцента молодые мужчины помогают просто так. Без вопросов о заголовках в сети.

– Нет, что вы. Конечно нет, – улыбнулась она каждым словом. – У Кристы тоже не много опыта со сверстниками. Дети не прощают различий.

Помню, меня под дых ударило это тоже. Наше первое. Одно из многих. А темно-серый берет сдвинулся, приоткрывая пятно сияющего персикового света, и я впервые с больницы услышал ее голос:

– Мне нравится.

Он казался знакомым. Но был совсем чужим. Потому я тоже поднял голову – свериться с тем, что помнил. С высоким лбом, копной буйной рыжины и брызгами веснушек на чувствительной к холоду коже.

– Я хотела бы такие же глаза, – сказала мне Криста.

Живее всех живых, без капельниц и нейробластомы, так мы повстречались во второй первый раз.

Почти восемь лет наши миры задевали друг друга в потоке обыденных дел. На людной набережной, в торговом центре или по разные стороны захлопнувшихся дверей метро – мы всем, наверное, казались теми незнакомцами, что влюбились друг в друга с первого взгляда. Я случайно поднимал голову и замирал. Криста вздрагивала, неловко оступаясь. К ее уотерхаусовскому образу в оттенках ранней осени, в сердце многотысячной толпы, привыкнуть было невозможно. Ни во второй, ни в двадцать первый раз. Забавно, что обо мне она говорила то же самое.

То же, то же.

Но не сегодня.

– Это был вопрос времени. Жизнь – всегда вопрос времени, так?

Криста плеснула в кофе стопку коньяка. Я оглушенно следил за ней в зеркальном панно за батареей цветных бутылок.

– Почему ты раньше не рассказала?

Вторую рюмку она опрокинула в себя. Донышком, не глядя, брякнула о стойку.

– Вы все время проездом…

– Это не причина.

– Может быть. Но как ты себе это представляешь? Привет, Миш, как там целый мир, кстати, моя мама умирает.

Мы сидели так близко, что соприкасались коленями. Ее ярко-желтый дождевик стекал по спинке высокого барного стула. Скачки закончились, и в изогнутом телевизоре над баром дрейфовали косяки экзотических рыб.

– Мне очень жаль, – молвил я, не в силах выразить и сотую часть той межреберной боли, что вызвали ее новости.

Криста сгорбилась, запустила пальцы в убитые дождем волосы. Она так и не созналась, сколько часов слонялась по улице, с подкастами в наушниках, но на нездорово бледном лице не осталось даже потеков туши. Дождь смыл все.

– Мы просто две неудачницы, – выдавила Криста. – На генетическом уровне… понимаешь?

– Нет… Это не так.

Я беспомощно поправил сползший ворот ее растянутого стирками свитера. Уже какую осень Криста носила его, блекло-горчичный: вроде-бы-не-тот, но очень похожий.

– Она делает вид, что все в порядке… Что эпендимома головного мозга – фразочка из интернета, и каждый новый день не отнимает у нее неделю. На сегодня нет даже даты операции. В очереди – ну и ждите, молодцы. Чего-то, когда-то… может, ближе к февралю… Наша страховка не покрывает даже такую простую конкретику.

– Нужно больше денег?

Криста издала отчаянный, полный физической боли смешок и накрыла голову руками.

– Миш… дело даже не в деньгах. То есть, конечно, именно в них, но… Я влезу еще в один кредит, это уже не пугает. Я подниму кое-какие, ну… связи…

Меня насторожила её уклончивая интонация.

– Что за связи?

Она надолго замолчала.

– Неважно.

– Не думал, что это может прозвучать еще хуже, но…

– Дело не в деньгах, – сдавленно напомнила Криста. – А в маме… В ней самой, понимаешь?

Теперь замолчал я.

– Она ведет себя так, что я просто… я не могу ничего поделать. Ей нельзя напрягать глаза, но она по-прежнему пишет эти колонки… по пять часов в день! Она уже и букв не видит, а все… а я… Я должна запретить? Я должна подыграть? Ей прописали постельный режим, но каждый раз, когда я на сменах, она начинает готовить, убираться, отправлять соседку в магазин, выдумывая миллион причин, почему все это вышло случайно… А я… Я ведь тоже могу. Да, у меня две работы, но ведь одна ночная, я ведь могу успевать между ними. А она… Знаешь, что она вместо этого просит? Знаешь, Миш?

Я знал. Как и всегда.

– Продолжать петь.

Криста вцепилась ногтями в волосы.

– Ненавижу… – прохрипела она. – Я такая никчемная, что…

Такое уже было. Примерно в половине из двадцати наших встреч. Сначала ей везло. Потом катастрофически нет. Затем опять выпадал счастливый билетик, от которого не было ни радости, ни толка, только мучительное ожидание, чем все обернется потом. Я знал: через это проходили и другие контфункции. Просто Криста – чуть чаще, чуть дольше. В тринадцать никто не мог исполниться сразу.

– Все будет хорошо. – Я рассеянно привлек ее к себе. – Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Криста ткнулась лбом в мое плечо, подставив под щеку затылок. Ее волосы пахли лаком, и дождем, и тяжелыми от пыльцы мимозами – такими же, что восемь лет назад выставлялась на больничных подоконниках в приемные часы. Только теперь это был дорогой холодильный запах вперемешку с эвкалиптом и мылом. Так пахли ночные смены в цветочном магазине.

– Ты теплый, – выдохнула она.

– Куртка новая, – нашелся я, хотя та осталась на спинке другого стула.

Криста отстранилась, но не отодвинулась. Разноцветные блики телевизора плыли по ее щекам.

– Может, продать волосы?

Я удивленно моргнул. Криста скользнула пальцами по склеенным прядям.

– Маленькому театру на парики. Я почти не стригу их, не сушу, не крашу – так почему бы и нет? Накладные бороды делают из женских волос, ты знал?

Откуда бы? К тому же куда сильнее меня волновал ее жар.

– У тебя температура, – я попытался коснуться ее лба.

– К черту, – увернулась Криста.

– Ты заболеваешь. Давай купим лекарств.

– Ну уж нет. Все что мне нужно – это власть над людьми, деньги и… суп. Конечно. Спасибо большое.

Мы оба поглядели на официанта, опустившего перед ней тарелку куриного бульона. Минут через пятнадцать обещался удон. О том, что такими темпами побираться у Мару мне предстояло уже завтра, я решил подумать послезавтра.

Поджав губы, Криста подобрала ложку. Она, конечно, пыталась выдержать будничное выражение лица – как всякий человек, не умевший принимать помощь, – но хватило его ненадолго.

– Правда, не стоило… – наконец пробормотала она.

– Коньяк – это не еда, – заметил я.

– А кофе?

Мы обменялись долгими взглядами в зеркале за стойкой. Криста поднесла ложку к лицу. От уязвленной складки между ее бровей у меня защемило сердце. Чем больше мы встречались, тем чаще она представала такой: растрепанной и загнанной, на мучительном перепутье. Но во всем был смысл. Не мог не быть. Я убеждал себя в этом неделями после расставания.

– Что такое? – нахмурилась она.

Я мотнул головой.

– Ничего. Прости.

– Миш, ну…

– Все хорошо. Ешь.

С ложки пролился суп. Криста заморгала, поглядела в тарелку.

– Мне надо еще кое-что сказать.

Она так тоскливо завозила ложкой по дну, пытаясь раздавить, кажется, морковку, что мне снова захотелось обнять ее. И рассказать правду, хотя бы крошечную часть. Заверить, что случайностей не бывало. И каким бы равнодушным и холодным ни казался мир, он нуждался в ней больше, чем она в нем.

– В общем, – Криста откашлялась, – я долго думала и не была уверена, что тебе стоит это знать. В том смысле, что это ничего не меняет, ведь ты… то есть мы… то есть вы…

За нашими спинами что-то грохотнуло. Я обернулся на взрыв пьяного, глотающего извинения хохота. Паб был полон под завязку, так что с ходу я даже не понял, что произошло. Просто в одном из проходов, дребезжа, крутился железный поднос. Три расколотых бокала истекали по полу пеной.

– Вечер пятницы, – резюмировал я, возвращаясь к Кристе.

Но она продолжала смотреть. Я растерянно проследил за ее взглядом и наткнулся на наш с Ариадной стол. За ним вполоборота, передвинув мой стул, сидел очаровательно упорный, на пару недель всесильный Берти. Не отрываясь от развеселого общения с Ариадной – северно-ледовитый океан равнодушно взирал сквозь, – он подал кому-то знак. На другом конце зала сразу двое стажеров посчитали за честь убрать с глаз сиятельного битую посуду.

Ариадна заметила мой взгляд и вопросительно, едва склонившись, замерла. Я покачал головой, вернулся к Кристе.

– Ты хотела что-то сказать, – напомнил я.

Она резко отдернулась. Вернувшись к бару, ткнулась в бокал с кофе и, обжигаясь, упрямо, отпила его на треть.

– В общем, я, – откашлялась, – больше не хожу к дефектологу.

Я машинально кивнул.

– К дефектологу, да – повторила она, будто только что вспомнила это слово. – Я благодарна тебе и твоему отцу за Ренату и то, что она досталась мне по минималке, – (на самом деле логопеда-дефектолога ей нашел Мару), – но сейчас, из-за мамы, я… Я не хочу тратить впустую даже самые малые деньги. Да и потом… в последние два года я даже не стараюсь, опять просто угадываю, – Криста издала нервный смешок. – И в кого я такая бестолочь? Точно не в него…

Её жизнь состояла из звуков. Но это была не только музыка. Аудиокниги, подкасты, голосовые сообщения – к дислексикам они были снисходительнее букв. Восемь лет назад никто не думал, что проблемы с их незапоминанием существовали отдельно от опухоли. Тогда вокруг было много особенных детей, но еще больше – причин, собравших их месте. С каждой новой взрослые все окончательнее теряли веру в будущее и потому старались вообще не думать о нем.

– Мир – орфографическое чистилище, – протяжно выдохнула Криста. – Я так устала от этого постоянного дребезжания в глазах. Неужели обязательно все время писать? Почему просто нельзя говорить и слушать?

В мыслях я был слишком далеко, чтобы ответить, а потому смотрел на ее вновь сползший свитер. Я хотел бы спросить: а помнишь? (нет) Помнишь, как я сказал тебе: попугайчик слева не должен быть зеленым? (ты не имеешь права, тебя там не было) Именно малое зло дислексии подтолкнуло меня к девочке, раскрашивающей головы мозаичных птиц. Восемь лет назад я думал, что она не различала цвета. А Криста просто не смогла прочитать приложение к раскраске.

– Что ж, – выдохнул я.

– Что ж, – затаилась она.

Другого выхода не было.

– Ты должна позвонить отцу.

Пару секунд Криста глядела в суп с таким лицом, будто это была тарелка щебенки.

– Он уже сделал все, что мог.

Она имела в виду скоротечный роман родителей двадцать два года назад, после которого Аделина Верлибр бросила университет, чтобы воспитывать дочь, а отец исчез в небоскребах Эс-Эйта.

– Крис…

Она резко отодвинулась.

– Твой совет – ползать перед великими?

– Рассказать все как есть и, возможно, попросить денег – но точно не ждать февраля.

– Я о том же!

Я видел ее отца пару раз, очень издалека: безупречно одетого, журнально богатого мужчину тех средних лет, на фоне которых молодость казалась затянувшимся недоразумением. Они встречались принудительно, раз в два месяца под перезвон богемного стекла, и сорок минут ненавидели друг друга за то, что, кажется, были слишком похожи.

В общем, я знал, на что пошел.

– Речь не о тебе. И не о нем. И потом, это куда лучше, чем брать в долг и поднимать какие-то там… связи.

– О! – разозлилась Криста на все сразу. – Неужели?

Она демонстративно швырнула ложку в тарелку. Через край плеснулся, вымывая овощи, бульон.

– Он не откажет, – спокойно продолжил я, в который раз за вечер набирая салфетки. – У них есть общее прошлое.

– Оно не волновало его, когда было настоящим! Теперь-то с чего бы?!

– И все же вы встречаетесь, потому что так хочет твоя мама. Хочет от обоих. Он слушает ее. Ты и сама не раз замечала. Пожалуйста… Сделай это. Ради нее.

Обессиленная злобой, жаром и моими словами, Криста отвернулась. Она действительно его ненавидела – за то, что никогда не была нужна. За то, что ради денег и карьеры он бросил ее маму (по обоюдному, как я понял, согласию), а спустя несколько лет, как ни в чем не бывало, разделил первый серьезный успех с новой женой и двумя безукоризненно здоровыми сыновьями.

Промокая раскиданные салфетки, я поглядывал за Кристой в зеркало. Мое подбитое нежностью сердце кровоточило. От того, что она и без меня знала, как поступить. Просто иногда ей не хватало сил принять это. В конце концов, я не думал, что отец ненавидит Кристу всерьез. Он лишь не хотел слушать ее обвинения и сам опускаться до них, а именно так чаще всего заканчивались их совместные обеды.

– Хорошо, – сказала Криста неживым голосом.

И полезла в дождевик.

Он так и был записан в контактах: «он». Однозначно и безымянно, а оттого с заслуженным акцентом для человека, что паломничал по тибетским святыням в ее заболоченные химией дни.

Первый звонок Криста сбросила, не дождавшись соединения. Я понимающе молчал. Между гудками второго она отвела взгляд и пробормотала:

– Представляю, как дико это выглядит… С таким-то отцом, как твой.

Я мог бы улыбнуться, не окажись Криста права. Ее мир, а вовсе не мой – не лабиринт, не атрибуты, не энтропы с синтропами – был каталогом немыслимых категорий. Кредиты, счета, болезни, работа… Я ничего не знал о повседневной жизни. О ней не писали хороших книг.

Криста выпрямилась. Я придвинулся к априкоту у ее уха.

– Привет. Это я.

Минуя приличия, ее собеседник о чем-то спросил.

– Нет, – напряглась Криста. – Я сейчас перешлю тебе кое-что. Это выписки… Нет, не из банка. Что? Нет, речь вообще не обо мне! Я… Просто взгляни. Если это будет иметь для тебя какое-то значение… Да нет! Нет же! Ты вообще меня слушаешь? Это выписки из клиник!

Я покачал головой. Она подобрала и нервно смяла салфетку.

– Думай обо мне что хочешь, только, прошу… посмотри. Я пришлю немного, самое важное, но там… ты поймешь. Перезвони, если посчитаешь нужным. Хорошо?

Отец помолчал. Между ними ворочались годы намеренно усугубляемого непонимания и надежда, что однажды, разрушив все, они освободятся друг от друга. Наконец он спросил. Небрежно, как о погоде.

– Да, – глухо ответила Криста. – Это насчет мамы.

Он что-то обронил и отключился. Криста не среагировала. Я попробовал забрать у нее смартфон, но бесцветные, обкусанные до ссадин ногти намертво впились в силиконовый чехол.

– Крис…

Она смотрела вперед, сквозь наши отражения, на замыленный зеркалом зал.

– Он прав, что зовет меня бесполезной… да?

– Крис, Криста, погоди…

– Что я небрежна, поспешна, постоянно витаю в облаках? Что я ничего не добьюсь, потому что только жалею себя и не умею расставлять…

Я несильно сжал ее плечо.

– Очнись.

Криста оглушенно заморгала. Мы сделали вид, что виной тому были блики цифровых аквариумов.

– Что, если он действительно прав? – повернулась она. – Вдруг мама просто обманывается, потому что любит меня, а он видит все без прикрас? Он же там все время людьми занимается… чужой потенциал – его работа, а значит…

– Глупая… – Я сдавленно улыбнулся. – До чего же ты глупая временами.

– Временами? – Ее взгляд дрожал. – Просто мы видимся… временами.

Я взял ее за руку, сжимавшую салфетку, и сказал:

– Прекрати. Он не знает, на что ты способна. Твою музыку, тексты, твои настоящие мысли… Он тебя не знает, понимаешь? А ты потрясающая. Нет, серьезно, и не смотри на меня так. Я не один это говорю. Столько людей уже заметили тебя. Сколько человек убеждало тебя в том же. Все эти годы, и тогда, в…

Я запнулся. Я чуть было не сказал: в больнице. В той, где меня никогда не было. Где в палате, которую я никогда не видел, лежали Криста и моя навсегда четырнадцатилетняя сестра.

– Но они не работают, – прошептала Криста. – Мои песни. С другими.

– Работают, – возразил я, потому что только это и было правдой. – Ты сама рассказывала, как там тебе разрешали играть в холле на фоно, и другие дети…

– Прекрати, – сдавленно перебила она. – Прекрати тешить меня.

– Хорошо. Прости.

– И этого тоже хватит.

Опустив взгляд в смартфон, с крошащейся трещиной поперек экрана, она принялась проматывать фотогалерею. Заключения, выписки, контрастные снимки… Из прогалов между глядели букеты невест, полные индивелого жемчуга.

Фотографии улетели. Экран погас. Мы надолго замолчали. Я рассеянно наблюдал за тем, как Криста, выпустив из пальцев салфетку, принялась разглаживать ее края и заломы.

– Знаешь… я давно перестала удивляться тебе… Может, когда перед нами зависла касса, и продавщица выдала сдачу лотерейными билетами. В современном мире люди не выигрывают в лотереях – тем более машины. Это телевизионная фикция. Прошлый век.

– По-моему, там еще были стаканы.

Ее плечи дрогнули от смешка. Ее пальцы сложили из салфетки бутон.

– Между нами нет никакой связи. Мы просто… встречаемся. Как по волшебству. Но я верю каждому твоему слову, следую всем предписаниям, даже тем, за которые ненавидела бы всех остальных. Потому что… помнишь, как мы тогда, в супермаркете, решили? Ты мне как старший младший брат…

Я машинально улыбнулся:

– Ты мне как младшая старшая сестра.

Криста перегнулась через стойку и выдернула из подставки соломинку.

– Было бы глупым тебе не верить, правда? Но потом… Вы вновь уезжаете, и я… В общем…

Она приладила бутон к тонкой, гнущейся в шее трубочке и протянула мне. Я взялся за получившийся стебель.

– Существует какая-то вероятность, что ты останешься в городе навсегда? – прямо спросила Криста, не отпуская его.

– У нас с отцом нет таких планов, – заученно ответил я.

Это новое, ужасно женское выражение ее глаз Минотавр мог бы назвать взрослением. Если бы хоть что-то в этом понимал.

Столешницу царапнула короткая вибрация. Арикот вспыхнул уведомлением о новом сообщении. Пальцы Кристы ослабли, цветок покачнулся в сторону. Я отпустил его и потянулся за смартфоном.

– Нет. Я сама.

Каждый раз я думал: вот бы запомнить Кристу такой. Вот бы, когда наступит время, запечатлеть ее в памяти на этом изломе ее силы и слабости. Но время шло, и в новые встречи восторженная надежда напополам со щемящей жалостью переполняли меня еще сильнее. Вместе они будто бы даже назывались гордостью. И тогда мне хотелось так по-старомодному, как в кино, иметь ее маленькое фото в кармане, чтобы смотреть, рассказывать, показывать, как в лабиринте было принято; где все это понимали.

– Вот видишь, – улыбнулся я.

– Вижу, – выдавила она. – Даже такая бестолочь, как я, может прочитать одно слово.

И было слово, верно.

И слово было: приезжай.

* * *

Я сидел на крыльце и слушал гудящую аптечную вывеску напротив. Сияющие буквы расплывались в длинной черной луже, которой стал тротуар за несколько дней непрекращающихся дождей. Перенасыщенный влагой неон трещал. Это был опасный звук короткого замыкания – как от оголенных, вьющихся по земле проводов.

Старый город спал, но воздух полнился звуками. Их приносили ветер и дождь с бессонного, взбудораженного огнями залива. И небо, что надо мной было брезентовым, беззвездным, вдалеке светилось, как в полярный день.

– Ба! Миш… – окликнул меня знакомый хриплый голос. – Ты чего тут мерзнешь?

Я поглядел вдоль улицы. К крыльцу, попивая из жестяной банки кофе, неторопливо приближался Мару. За его плечом висела спортивная сумка, которую он всегда брал, если уходил из лабиринта дольше чем на день. Куда-то туда, в огни неперегорающих рамп.

– С возвращением, – устало улыбнулся я.

Мару поднялся ко мне. Сумку с вещами плюхнул на ступеньку выше, а сам так просто, обыденно уселся рядом, будто мокрое крыльцо было нашим излюбленным местом для пикников.

– Скоро перегорит, – кивнул он на вывеску напротив.

– Ага, – ответил я.

Мару был не многим крупнее меня, но обладал внетелесной, какой-то кармической основательностью. Рядом с ним все замедлялось и упорядочивалось, попадая в гравитационное поле того безмятежного спокойствия, к какому, наверное, приходили буддистские монахи на исходе перерождений.

– Мы встретились с Кристой, – наконец сказал я, потому как на это и было рассчитано наше молчание.

– Здорово, – кивнул Мару. – Как у нее дела?

Я не сводил взгляда с перевернутых букв в луже.

– Мама болеет. Времени мало, нужны деньги. Я вынудил ее позвонить отцу.

– Молодец, – Мару знал, каких это стоило трудов. – Хорошее решение.

Я поглядел на него страдальческой украдкой.

– Мне бы твою уверенность…

Мару посмеялся, отсалютовал банкой.

– Поживешь с мое…

– Да хоть трижды, – я протер лицо ладонями. – Кажется, я все делаю неправильно.

– Многие из нас проходили через это, Миш. Но не переживай: контрфункции – больше, чем мы, и сильнее, чем кажутся. Иначе Дедал их не спас бы.

Я помолчал, затем спросил:

– Сколько раз вы встречались?

– Мы? – удивился Мару. – С Реей, имеешь в виду? Хм, дай-ка подумать… давно это было. – Он поглядел в черное небо. – Четырнадцать раз.

– Сегодня у нас был двадцать первый. Но я до сих пор не понимаю, получается ли у неё что-то, есть ли толк от наших встреч или…

Он коснулся моего плеча.

– Не все пассионарии – контрфункции, но все контрфункции – пассионарии. Это всегда обладатели необычайных взглядов и невероятных устремлений, далеких от того, чем живет простой человек. Им нужно время, чтобы раскрыться. Стать теми, кто сможет влиять на мир. При этом они все равно люди. Живые, колеблющиеся. Сомнения неизбежны, но страдания не бессмысленны. К тому же… – Мару помолчал. – Ты совершил перестановку в одиннадцать…

– Почти в двенадцать, – машинально возразил я.

Он вздохнул.

– Кристе было не многим больше. Сложно сказать, с какими поправками следует рассматривать ваш случай. Вы оба только взрослеете.

– Да при чем здесь… – Я осекся. Я тяжело прислушивался к чужим доводам, если они касались моего возраста, тогда и сейчас. – Она хотела, чтобы я ее пожалел. А я вместо этого отправил к человеку, который как-то посоветовал ей присмотреться к карьере содержанки.

– Напомни, – вкрадчиво откликнулся Мару. – Сколько ты уже здесь сидишь?

– Час где-то. Не знаю.

– Это… слышно, – посмеялся он и предложил мне банку кофе. – Ночью за нас думает ночь.

Баночка была невесомой и теплой. Кофе горчил, как таблетки. Я покрутил его, разглядывая этикетку: пять кофейных зернышек из пяти. Мару, умевший заваривать чаи со всех уголков света, прибегал к подобному только в одном случае.

– Началось?..

– Вчера, – он безмятежно отмахнулся. – Но ничего. Мигрень делает из меня сверхчеловека.

Я отпил еще, вздохнул.

– Я просто… не знаю… Крис всегда кажется такой несчастной. Даже если она улыбается… Она совсем не верит в себя. А отец только подливает масла в огонь. Он ее совсем не знает, но всегда находит такие слова, после которых она перестает слышать не то что меня – кого-либо. Поэтому я так хочу рассказать ей правду… Не просто ободрить, но объяснить, как все устроено на самом деле. Что Дедал не спасает всех подряд…

– Нельзя, – обронил Мару.

– Знаю, – мгновенно отозвался я. – Но…

– Криста живет взаймы. Это огромная часть правды. Не обрекай ее на попытки отдать этот долг.

Я понимал, что он так скажет, – в лабиринте ему бы вторил любой. Даже я, спроси у меня кто совета: разве заслужили они знать, что должны быть мертвы? Что их вторая жизнь в руках почти что незнакомца? Ведь, если с нами что-то случится, если это будет смертельно, они тоже погибнут, даже не поняв, что произошло. Заслужил ли хоть кто-то просыпаться с этой мыслью каждое утро?

Мару откинулся на ступеньку и вновь глянул через дорогу. Допив залпом кофе, я тоже посмотрел на вывеску. Мы как будто любовались закатом.

– Все будет хорошо. Система позаботится, чтобы каждый занял нужное место в нужное время, когда Кристе это понадобится. Не только ты – и те, кто останется, и те, кто придет, когда ты уйдешь. Мама, которая ее любит, отец, что вызывает у тебя столько тревог. Каждый исполнит свою оптимизирующую функцию.

– А если он будет делать только хуже?

– Но он же не отказал? Согласился помочь?

Я сдавленно кивнул. Мару выпрямился и, соединив руки перед лицом, прямыми пальцами к небу, сказал:

– Вот тебе пища для размышлений. Забирая нас, Дедал разрушает все наши связи, но на близкородственные уходит в три раза больше времени, чем на остальные. Это почти не зависит от эмоциональной окраски и степени реальной близости. Как думаешь, почему?

Я слабо улыбнулся.

– Лекция в два часа ночи?.. Мигрень и правда делает из тебя сверхчеловека.

Мару, посмеиваясь, покачал головой:

– Кровное родство – физиологическая форма связи. Она единственная порождена не разумом, но генами, задолго до того, как жизнь осознала себя. Система эмулирует генетическую информацию сообразно ее оптимизирующему потенциалу, и родство, насколько можно судить, считается одним из эффективных инструментов. Поэтому неважно, что Криста и ее отец думают друг о друге: если понадобится, система использует их родство по полной, даже если они оба от этого завоют. Эту связь невероятно сложно разрушить…

– Но все-таки можно, – напомнил я. – Иначе Дедал не забрал бы Ариадну, чтобы спасти ее мать.

Мару снова вздохнул:

– Ты прав. Дедал не забирает нас взамен тех, с кем мы связаны. Иначе здесь был бы совсем другой контингент. Но случай Ариадны только подтверждает общее правило, и ты это знаешь.

Я рассеянно вернулся к пустой дороге:

– Знаю? Правда?

Разве мы говорили об Ариадне вот так, любуясь улицей, попивая кофе? Как о Кристе, или Минотавре, и бог знает ком еще. Ведь для разговоров нужны какие-то мнения, выдаваемые за факты, недосказанности, порождающие домыслы. А мы до сих пор не могли даже определиться, жива ли она или мертва; оставалась ли человеком, личность которого еще можно было вернуть, или окончательно превратилась в донорское тело для своей контрфункции.

Я сжал пальцы, а они не сжались: больная рука начинала слабеть.

– Минотавр звонил, сказал готовить ей место, – продолжил Мару, как всегда угадав ход моих мыслей. – Я тут прикинул, не рано ли? Или у него созрела очередная всеразрешающая раскладка сигнатур?

– Не знаю. Утром мы едем в Эс-Эйт. Что-то насчет катализатора.

Конечно, помня об этом, стоило ложиться сразу после «Улисса»; укрыться двумя одеялами, тупо попялиться в стену и провалиться в сон просто потому, что там у меня еще были дела. Но я не смог. Даже на секунду не зажмурился. В голове трещало, как эта вывеска напротив: грозя вот-вот замкнуть и перегореть, рассыпавшись искрами, пока Ариадна молча читала у окна.

– Опять исчезнешь? – мягко спросил Мару. – Ты ведь знаешь, необязательно уходить из лабиринта, чтобы тебя не нашли.

Я улыбнулся:

– Знаю. Но обычно я просто смотрю кино.

– О, конечно, как скажешь. – Он похлопал меня по колену и поднялся на ноги. – Кино – это, вообще-то, здорово. Давненько там не был. Может, позовешь с собой разок?

– С удовольствием. Только чур в ноябре.

Потянувшись, Мару подхватил сумку, и меня обдало запахом знакомого одеколона. Из тех, который придумали лет сто назад: очень стойкий и простой. Он поглядел на меня сверху вниз, внимательно и без украдки, – взглядом, на который всегда хотелось ответить. И не просто так, а чем-то правильным, прилежным, оправдать его бесконечное терпение и веру в людей. Если Минотавр в первые годы поигрывал в моего приемного отца, когда ему хотелось, от губительной скуки, и злости, и желания кому-то что-то доказать, то Мару, ничего не обещая, просто был рядом и уже этим давал очень многое.

– Когда Кристе исполнится… мы правда больше не встретимся? Никогда-никогда?

Мару понимающе кивнул:

– Никогда-никогда.

– И все эти истории о том, что кто-то так отчаянно искал встречи с контрфункцией, что однажды на них обоих упал самолет, – все так и будет?

Мару удивленно хохотнул.

– Поучительная, но малодостоверная байка. Зато сразу узнается тон рассказчика, – он протянул мне раскрытую ладонь. – Пойдем внутрь. Очень холодно. И кстати, сколько ты уже не спишь?

Уклончиво пожав плечами, я принял его руку. Мару рывком поставил меня на ноги, и я тут же почувствовал, как безнадежно, до льдистой корки промокли джинсы от сидения на крыльце.

– Никто не знает, как именно Дедал совершает перестановку функций. – Он закинул сумку за спину и направился к двери. – Как привязывает их жизни к нашим? Как физиологически делает нас частью себя? И почему, когда контрфункции исполняются, мы начинаем жить в параллельных мирах, даже если ходим по одним улицам? Но, если помнить, что он всегда приходит в последнюю встречу, возможно, перестановка длится все это время? Возможно, в этом истинный смысл наших неслучайно случайных пересечений?.. Я с удовольствием подискутировал бы на эту тему, но в более приятной обстановке. Согласен?

Крыльцо омыло золотым светом прихожей. Наши удлинившиеся силуэты покатились по ступенькам, как рулоны черного сукна.

– Да, но ведь… – я смотрел, как Мару входит внутрь. – Ты же сам говоришь, они просто люди. А у людей то и дело все идет не так. Куча вещей вынуждает их отказываться от того, что им важно.

– С Кристой такого не случится.

– Ну а вдруг? Если у нее не получится? Если отец не сможет помочь? Или сможет, только это будет долг на всю жизнь? А если с мамой что-то случится… Крис не переживет это. Она слишком ее любит. Я не смогу, у меня не будет права убеждать ее…

Мару скинул сумку на пол.

– Значит, убедит кто-то другой.

Из темных гостиных арок не доносилось ни звука. Я по-прежнему стоял на крыльце. Мару знал, я мог простоять так очень-очень долго. Я был приучен стоять и ждать.

– Ради Кристы жизнь повернула вспять собственные законы, которые наукой признаны фундаментальными. Неважно когда, но она исполнится как функция и сделает то, ради чего Дедал спас ее. Тебе же, как и Дедалу, остается только ждать. Быть рядом, когда это нужно. И не забывать, что́ мы обсуждали много раз. – Мару устало улыбнулся. – В мире, где жизнь осознала саму себя, чтобы защищать нужнейшего, а не сильнейшего, контрфункции – больша́я часть большого солнца. И для того, чтобы оно продолжало греть и светить и каждый под ним выполнял свою оптимизирующую функцию…

Я кивнул, и мы сказали это вместе:

– Система оптимизирует все.

* * *

– Ты тут? – спросил я у телевизора.

Он не работал, что было странным. Я точно помнил, что запитал его отцовским юбилеем и тем закончил коридор. В тот день было много гостей, детям накрыли отдельно от взрослых, и все мы, раздуваясь от мнимой свободы, травили страшилки по кругу.

После Кристы здесь все было не так. Но мою старшую навсегда четырнадцатилетнюю сестру понять было просто. Однажды, спасая умирающую девочку, я выбрал не ее. Подобные вещи не могу остаться без последствий.

Наши телевизоры стояли вплотную, стык в стык. Их тонкие металлические рамы напоминали швы между кирпичами, и, подобно кирпичам же, они выстраивали ряды, а те – стены, четыре ряда в высоту, а те – коридоры. Повороты. Пролеты. Их освещал резкий белый свет. Многие телевизоры были соединены кабелями, тянущимися из настроечных панелей снизу экранов. Часть их болталась свободно, как лианы, не подойдя нам по длине. И хоть я пытался запитывать близлежащие сигнатуры друг о друга и не тянуть кабели без необходимости через весь коридор, моя старшая навсегда четырнадцатилетняя сестра умудрялась соединять все со всем, превращая коридоры в серверные джунгли. Я не возражал. В конце концов, она проводила здесь намного больше времени. Она все помнила, никуда не отлучалась. На самом деле Габриэль, а не я делала для Ариадны основную работу.

Но сегодня она злилась. И пряталась. А значит, собиралась мешать.

– Ты самое избалованное привидение в мире, – вздохнул я и вернулся к работе.

В моих телевизорах на беззвучном крутились воспоминания. В телевизорах Ариадны рокотал океан. Смазывался горизонт, гудел шторм, ломались толстые слоистые льдины – по крайней мере в тех экранах, что, как зеркала, не возвращали мне меня. А таких еще было много. Примерно столько же, сколько полностью отключенных.

Поначалу все, что мне удавалось запитать из ее сигнатур, вело себя как зеркала. Отражало, а не показывало. Смотрело, но не видело. Я знал, что это нормально, что психика отражает действительность посредством деятельности мозга и блаблабла (отражение – ключевое слово, ребенок). Вначале Ариадна вела себя только так. Впрочем, иногда с оттенком легкой паранойи я представлял, что это была картинка с каких-то невидимых камер и кто-то такой же невидимый следил по ним за мной, и получалось весьма… тревожно.

Океан появился на второй год. Я обнаружил его в сигнатурах, что пережили Дедала, а значит, не требовали, чтобы их снова запитывали, а значит, работали сами, не от меня. Это был первый настоящий отклик, и мы заслуженно подумали: ура. По большому счету, мы думали так и сейчас, с оговоркой на затянувшиеся споры, что́ океан значил на самом деле: был ли он следующей формой обратной связи от психики Ариадны (Мару) или белым шумом, скрывавшим ее (Минотавр).

Принимаясь за работу, я честно пытался думать об отцовском юбилее. В те моменты, когда не думал о Кристе и ее маме. И свитере. Боже, свитере. Наверное, после стольких стирок он совсем не грел. Так что неудивительно, что экран передо мной откликнулся не детской комнатой, а красно-коричневой обшивкой «Улисса». Цветными бутылками, разбросанными салфетками и жесткими рыжими волосами, напитавшимися дождем.

В паре-тройке экранов левее океан с грохотом расколол айсберг. Я сбился с мысли. Нашелся. Снова подумал о Кристе. На этот раз другой, на этот раз – оживляющей цветом птиц в черно-белой тетрадке. Попугайчик слева не должен быть зеленым, слышит она с соседней койки и переспрашивает, в общем-то, логично для маленькой девочки с творческим взглядом на все:

– Что значит должен?

– В подсказке написано: девять – это красный.

– Желтый, – машинально поправил я.

– Вспоминай лучше, – фыркнула Габриэль.

Телевизор снова вырубился, и в черной глади экрана я увидел заболоченное отражение сестры.

– Утром нас внепланово перезагрузят. Чем больше к этому времени будет активных сигнатур, тем лучше. Поэтому, пожалуйста… – Я обернулся. – Не хочешь помогать, хотя бы не мешай.

Заведя локти за голову, приподняв волосы, Габриэль рассматривала в черном экране свою текучую, в белой ночнушке фигуру. Расшнурованный ворот оттягивала большая заколка в форме рождественского пряника.

– Габи, – позвал я.

Сестра уронила руки, с ними волосы.

– С чего бы им быть светло-русыми?

– С того, что мы родственники.

– М.

Она бросила взгляд на телевизор за моей спиной. Тот снова ожил. Я обернулся и увидел свою детскую спальню. Старый лаковый столик с маминой тапкой под хромой ножкой, пять завороженно округленных детских ртов.

– …тогда девочка поняла, что не может поставить черную свечу на комод… она вообще больше не могла отпустить ее… черный воск капал, и капал, и капал… а девочка кричала и кричала, не останавливаясь… пока…

Развязка была предсказуема – все умерли. Габриэль ударила коленкой об стол. Мы завизжали, падая со стульев, утягивая за собой скатерть и одноразовую посуду. Это было бы смешно, если бы в девять лет не было так страшно.

Я открыл настроечную панель и увидел двенадцать штекеров, блестевших в гнездах. Вчера длины хватило только у восьми. Отключив звук, я вытянул первый кабель, подошел к ближайшему Ариаднину телевизору и подключился к нему. Тот не среагировал. Я пощелкал. Подергал. Затем вспомнил, что вчера проделывал то же самое – с тем же не-результатом, – и приказал себе собраться. Здесь и без того было слишком много работы, чтобы делать ее по несколько раз.

Два острых, плотно склеенных пальца ткнулись мне между ребер сзади.

– Ты же знаешь, – напомнил я, – здесь я ничего не чувствую.

Габриэль вынырнула из-за моего плеча, гримасничая:

– Тепловая смерть Вселенной наступит раньше, чем ты закончишь.

И тоже принялась за работу.

Конечно, я знал, что это тоже был я. Но здесь, в системе, у психики не существовало отягчающей глубины. Бессознательное, повторял Минотавр, это лаг прототипа. Пройдет, добавлял он: вместе с людьми. У самодельных личностей энтропов – модусов – были разные эффекты, в том числе и неожиданные. Психика синтропов же целиком находилась под их сознательным контролем, все элементы лежали в одной плоскости. И, так как я ходил в систему по пропуску Дедала, неудивительно, что мой не то чтобы многомерный внутренний мир тоже превращался в развертку. Никаких «над» и «под». Или «бес-». Только ширь.

– Два года, семь реавторизаций, – начала Габриэль. – А в ответ по-прежнему только вода.

– Не только, – машинально возразил я. – С каждой перезагрузкой появляется все больше сигнатур, которые не надо снова запитывать.

– Да? И сколько их от общего числа?

Я покосился на сестру, затем на телевизор с океаном неподалеку.

– Мару считает, что недифференцированная обратная связь дается ее психике проще.

– А, по-моему, прав Хольд, и она отмазывается от нас одним и тем же скринсейвером.

Волны грохотали, вздымались и рушились. Воздух вибрировал от мощи сумрачных вод. Я догадывался, что таким сильным и живым океан представлял лишь тот, кто знал его в одичалых, воспетых маринистами крайностях; кто не догадывался, какой обыденной и серой морская вода может быть, если видеть ее так же часто, как проточную.

Габриэль мгновенно озвучила мои мысли:

– Напомни, из какой она глуши?

– Не знаю.

– Так спроси. Если ее топили в детстве, как котенка, лучше узнать об этом до медового месяца на островах.

Я метнул в сестру помрачневший взгляд:

– Сколько повторять? Это не мое дело.

– А чье? Хольда, что ли? – Габриэль закатила глаза. – О, за ним не заржавело бы разделить с ней горе, радость и прочие виды времяпровождения. Но ты один веришь, что он, если бы тоже был функцией Дедала, повесил бы на себя эту мертвую лошадь.

Ну уж нет. В это я не верил.

– Ты в курсе, что лжешь самому себе?

Возразить я не успел. Телевизоры мелко, гулко задрожали, как рельсы от приближавшегося поезда, и я скорее услышал, чем почувствовал, – дребезжание внутри своих костей. В бодрствовании нас разделял десяток раздражителей, приглушающих его, отупляющих меня. Но я все равно узнал это многократно усиленное, переведенное в звук и плоскость ощущение. И понял две вещи:

– Это атра-каотика.

– Ты просыпаешься.

Я открыл глаза. Наступила тьма. Сквозь нее на стене проступила медная полоса света. Она мягко высветила силуэт спящего в постели человека – мой.

– Ариадна…

Я с трудом выбрался из-под одеяла.

– Что-то происходит. Здесь атра-ка…

Ее кресло оказалось пустым. Корешок перевернутой книги грелся в поточном свете торшера. Оглушенный этим внезапным, труднообъяснимым одиночеством, я перевел взгляд на распахнутую дверь и, не раздумывая, активировал уджат. На секунду нити, косы, глади связей вспыхнули, превращая планету в гигантскую лампочку. Затем все осыпалось, и вперемешку с золотыми искрами я увидел черную роящуюся крупу. Плотный шлейф ее вился в коридоре. Четче, чем на первом снегу, – это был след от энтропа.

Вскочив, я дернулся к одежде, но мгновенно почувствовал, что переоценил себя. В глазах потемнело. Я бездумно положил руку на крестик под футболкой – там из-за Ариадны всегда сквозило, – второй облокотился на спнку стула, чувствуя еще большую усталость, чем до сна, ни с чем не сравнимую чугунную тяжесть недосыпа. Но где-то вдалеке – за стенами, коридорами – уже хлопали-хлопали двери. Так что я натянул джинсы, сдернул со спинки свитер и, не теряя больше ни секунды, рванул к Минотавру.

Глава 3

Дежа антандю

Вблизи и в ярости Ольга была огромной – особенно со спины. Раскинув руки, расставив ноги, она целиком перекрывала подход к мансарде, и от голоса ее, дрожащего, но зычного, на сувенирных полках по обе стороны звенело стекло.

– Немедленно! Впусти! Меня!

Ей что-то ответил Мару. Он стоял дальше, у золотой витражной двери, и из-за Ольги я его почти не видел.

Тамара с Виктором тоже были здесь. Держась поодаль, на границе Ольгиного буйства, они первыми заметили меня. Выразительные брови-домики Тамары горестно взметнулись. И хотя ее привычный венок из косы был распущен на черные волнистые гирлянды, а наброшенный сверху Викторов пиджак скрывал фланелевую пижаму, Тамара выглядела куда собраннее, бодрее меня. Потому, наверное, что Виктор, не отнимавший взгляда от Ольгиной спины, в повседневно-деловом костюме, тонкооправных, как у профессоров, очках, не ложился совсем. Я слышал, он вообще не спал. По причинам, прямо противоположным нашим.

– Олья, прошу тебя…

– Это я прошу тебя!

– Ты сделаешь только хуже, если…

– Хватить кидаться такими фразами, ничего не объясняя!

– Что происходит? – громко спросил я.

Ольга резко обернулась, хлестнув по воздуху змеиным хвостом серых волос. Ее цепочные серьги разлили звук, подобный трубчатым колокольчикам, и Сцилла с Харибдой, качаясь на самых длинных нитях, уставились на меня свирепыми прорезями зрачков.

– Еще и ты?!

Я бездумно кивнул. А что оставалось? Она была выше меня на голову – но сейчас казалось, что на все три.

Виктор деловито воспользовался смещением общего внимания и обратился к Мару:

– Как энтроп проник внутрь?

– Пока неясно.

– Так подумай! – Ольга снова крутанулась на мысках. – В лабиринт не попасть просто так! Тем более – добраться до Минотавра! Ты это знаешь! Я это знаю! Он…

– Что с ним? – не сдавался я. – Почему к нему нельзя?

Ольга цыкнула.

– Это я и пытаюсь выяснить. Но он меня только задвигает! – Она бросила на Мару инквизиторский взгляд. – Я шесть часов проторчала в полиции, потому что кому-то приспичило вскрыть человека, на которого работает армия юристов! Меня уже тошнит от отмазок!

Меня кольнуло узнаванием, опущенными именами, но где-то очень глубоко – под нарастающей коркой беспомощности.

– Он, – я дрогнул, тоже глядя на Мару, – хотя бы жив?

Мы все смотрели и наконец услышали:

– Да.

Но как-то не так. Не как о живом.

– Оу, – первым понял Виктор.

– Оу?! – рявкнула Ольга.

– Если это то, что я думаю, его нужно перевозить в боксе. Ты сообщил скорой?

– Я позвонил в инфекционку, – вздохнул Мару. – Приедут оттуда.

Ольга в ярости заметалась между ними.

– С каких пор и у вас телепатическая связь?!

Виктор вежливо отступил на пару шагов.

– Большинство энтропов не настолько заразны, чтобы быть орудием быстрого убийства. А это, полагаю, именно оно. То есть покушение, да, покушение на убийство – но тот, кто это сделал, очевидно, знал, что Минотавр – не функция Дедала. Почти полное отсутствие инкубационного периода вкупе с высокой вирулентностью наблюдается лишь у одного заболевания, вызываемого атра-каотикой, – Виктор сверился с Мару. – Дрезденская чума.

Любой на нашем месте захотел бы ослышаться.

– Дрезден… что? – свирепо переспросила Ольга. – Та, которой эс-эйтовцы закончили Вторую мировую, выкосив обе стороны фронта?! И которая должна была остаться только в учебниках истории – эта дрезденская чума?! Разве Эс-Эйт не запер по подвалам оставшихся носителей?!

Возможно, ей кто-то ответил. Я не слышал. Галерея сузилась до золотой витражной двери, которая вдруг стала недосягаемой. Почему? Почему он вообще был там? Я же просил его лечь спать. Я же…

Он же.

– …годите, даже если так, – жалобно продолжила Тамара. – Разве в Эс-Эйте нам не помогут? Речь о Минотавре… Мы же… Мы сотрудничаем… И разве не в их же интересах предотвратить распространение опасной инфекции?

– А что толку? – раздался сдавленный голос за моей спиной.

Я прикрыл глаза. Потому что узнал его. Потому что мысленно попросил: замолчи, Фиц. Просто замолчи.

– Что толку? – вторил ему совершенно другой, но очень похожий: в изломах и взлетах, и южно-итальянском акценте. – Хольд – не Дедал. У него не заживет завтра, как у нас. Даже если его будут лечить… даже если… Дрезденская чума – оружие, а не болезнь… и оно попало туда, куда было нацелено…

Мне хотелось разозлиться. Так было нужно. Но, оборачиваясь, я уже знал, что не смогу. Фиц с Элизой стояли рядом с Виктором, вцепившись друг в друга, как в борты утопающего корабля. Их всклоченное, со скорбными лицами времен ренессанса сиротство потеснило и Ольгин гнев, и мое бессилие. Они не справятся, понял я. Им тут вообще без него нечего было делать.

– Рано заказывать надгробие, – возразил Мару. – С Минотавром сейчас Куница. Все мы знаем, какие чудеса медицины она творит при помощи своих ростков.

– Она Дедал, – напомнил Виктор. – Ее присутствие только быстрее убивает его.

– Чуму ей все равно не перегнать. Так есть хотя бы возможность обезопасить жизненно важные органы. Однако… Вик прав. Вам всем лучше уйти. Страшно представить, насколько агрессивнее этот штамм может стать под воздействием микробиома Дедала.

– Н-но… – выдавил Фиц.

Мару вздохнул: тихо, но непреклонно.

– Сейчас главное – самим не стать случайными переносчиками. А Минотавру вы ничем не можете помочь. Разойдитесь по комнатам, замочите одежду в средстве, примите ванну сами. Скорая уже подъезжает. Что бы тут ни произошло, давайте пока что сосредоточимся на последствиях, а не на причинах. Олья, – Мару перевел взгляд: – Соберись. Ты будешь нужна мне в больнице. Вик, Цветик, могут быть еще свидетели. Когда приведете себя в порядок, опросите всех. Михаэль, – он скользнул взглядом справа, затем слева от меня. – Где Ариадна?

Я замер.

– Не знаю.

– В смысле?! – рявкнула Ольга.

– Когда ты последний раз видел её? – спокойно уточнил Мару.

Я почувствовал на себе взгляды присутствующих. Это отразилось на твердости голоса.

– Когда ложился спать.

Ольга снова вздыбилась, и я умоляюще продолжил:

– Не уверен, что сейчас это имеет значение…

А через секунду вдруг понял, что все думают иначе.

На другом конце галереи хлопнула дверь. За этим ничего не последовало – ковровая дорожка и расстояние заглушали любые шаги.

– Может, это Ариадна? – с надеждой предположила Тамара.

– Может, – ответил я, так не думая.

Ольга вышла из-за стеллажей, мрачно встала поперек коридора. Виктор присоединился к ней. Я тоже вглядывался в дымчатые сумерки галереи, чувствуя непроходящее дребезжание под диафрагмой, безвредное, но настойчивое, как легкий озноб после душа. Как старая паника, ждущая нового крючка. И когда хлопнула следующая дверь – намного громче, ближе первой – я еще не успел вздрогнуть, а уже врубил уджат.

В глазах потемнело. Атра-каотика роилась вокруг болотной мошкарой. Я сощурился сквозь нее, как сквозь песчаную бурю, и на расстоянии вне человеческого глаза различил несколько фигур. Две мужские, одна женская. Они шагали к нам, сияя опадающими хлопьями сусального золота.

– Это Дедал, – сообщил я.

С нас тоже сыпалось, но не так ярко и много. Боковым зрением я видел мерцающие в воздухе слова. Секунды подуманного. Минуты сказанного. Их окутывали, преломляя до неизбежного растворения, переменчивые волны интонаций.

– Почему ему просто не рассказать, что случилось? – процедила Ольга.

– Дедал оптимизирует систему другим способом, – ответил Мару, встав рядом со мной.

К стеллажам приблизились женщина в форме международных авиалиний, пожилой мужчина с газетой в кармане брюк и курьер, светоотражающий комбинезон которого переливался как мыльная пленка на солнце. Женщину я видел впервые. Курьеру как-то сказал «сдачи не надо, спасибо» (Минотавр ржал надо мной час). По правде, за восемь лет я встречал не так много функций Дедала и вне лабиринта редко узнавал его, но все чаще, почти бездумно, среди преисполненных вечностью лиц искал того, кто забрал меня, – мужчину в чёрной рясе. Я знал, что это не имело смысла. То был Дедал. Он был любым из них, был всеми сразу. Одно – во многом, говорил Минотавр о синтропах. Многих, поправлялся, глядя на нас.

– Доброй ночи, – кивнул Виктор.

– Доброй ночи, – согласились функции.

Безупречно буклетная стюардесса и курьер в мыльном комбинезоне прошли мимо нас к стеллажам. Под локтями они держали широкие картонные холсты, в которых я опознал заготовки для коробок.

– Помещение нуждается в обработке, – сказал пожилой мужчина. – Прошу покинуть его.

– Конечно, – примирительно согласился Мару. – Мои друзья уже уходят. Я же, с вашего позволения, дождусь скорой. Боюсь, к нашим подозрениям нужны будут соответствующие объяснения.

Я слушал их, глядя, как курьер собирал коробки. Как сводил хрусткие сгибы, продевал в прорези вкладыши, ставил на пол и брался за следующую. Как стюардесса снимала с полки сувениры. Как те пропадали в готовых коробках, один за другим.

– Расчетное время прибытия – одиннадцать минут, – промолвил Дедал под тихое многомерное перестукивание.

Наверное, так было нужно. Наверное, обеззараживая, Дедал не хотел ничего повредить. Но от чувства, что Минотавра списывали у меня на глазах, я на секунду потерял связь с реальностью.

– Да хватит… отпусти… – послышалась возня со стороны, и отчаянный вскрик Элизы оборвал гипнотический стук. – Вы! Вы можете его спасти! Уже спасали!

Я бездумно посмотрел на близнецов. Фиц соображал даже меньше моего. Потому что Элиза, вырвавшись из его рук, уже дернулась к Дедалу, а он по-прежнему держался за воздух на уровне ее локтя.

– Тогда он тоже был болен, разве нет?! Но вы забрали его сюда даже без контрфункции! Почему вы не можете помочь ему еще раз?!

Я знал ответ на этот вопрос. Они тоже знали, не могли не – теперь они были к нему ближе всех. В прошлый раз Дедал был не один.

– У каждого своя оптимизирующая функция, – молвил курьер, разматывая скотч.

– Чушь! Вам просто плевать!

Стюардесса посмотрела на нас сквозь перьевую маску, расписанную золотом, и сообщила:

– Расчетное время прибытия – восемь минут.

Фиц нетвердо подошел к сестре, поймал ее за руку. Элиза отдернулась, размазывая слезы по лицу. Скользкий средиземноморский шелк ее блузки разъехался по ключицам, оголяя узкокостную, смуглую, совсем не двадцатипятилетнюю мальчишескость.

– Что за… – вдруг прохрипела Ольга.

По-прежнему сквозь уджат я посмотрел вглубь галереи. Из дымных сумерек, сквозь вихрь атра-каотики, проступила фигура. Босая, прямая и черная, с пятном света вместо лица.

– Ариадна!

Мимо напрягшегося Викторова плеча, мимо окаменелой Ольгиной спины я шагнул к ней навстречу – и замер. Ее тело подергивалось золотой рябью. Ее голову окружал венец скудных отражений реальности. Ее рука сжимала пистолет. Хотел бы я сказать, что в последнем не было ничего необычного.

– Лабиринт не выдает артемисы без крайней необходимости, – выдавила Ольга. – Как? Почему он у нее?

– Артемисы защищают лабиринт, Минотавра и Дедала, – откликнулся Виктор. – Чтобы использовать их, нужно хотеть того же. По крайней мере еще в полночь атрибуты работали так.

Конечно, Ольга задала другой вопрос, но Виктор был прагматиком и слышал только то, что слышал.

Ариадна приблизилась. Пораженный, я до сих пор смотрел на нее сквозь уджат, в мыслях почти безмолвную, объятую холодом, и пустотой, и завивающей волосы влажностью; наконец поглядел на босые ступни в черных колготках. Глаз не видел, но уджат знал: они были мокрыми. Мой легкий озноб, как после душа, оказался настоящим.

Она протянула мне артемис. Я машинально принял его и почти выронил, не готовый к весу настоящего оружия. А Ариадна молвила:

– Девушка из галереи.

– Что? – растерялся я.

– Девушка, – спокойно повторила она. – Которую ты закрыл от саннстрана. Она была здесь. Полагаю, в обществе энтропа.

– Смотрительница? Но… как? Зачем?

Ариадна смерила меня долгим, ничего не выражающим взглядом.

– Она не работала там, Михаэль.

Ольга накрыла нас в шаг – гневной, звенящей цепями тенью.

– Что за девушка? Какая галерея?!

Я открыл рот, чтобы ответить, но не смог. Мне не позволили рассыпавшиеся по белому паркету волосы. Волосы-волосы-волосы. Окаймленные серебром глаза.

– Обержина… – наконец выдавил я. – Ян Обержин. Мы были там, когда он умер. Мы…

Ольга застыла, пораженная узнаванием. В мире, где не бывало совпадений, эти секунды значили все.

– Входная дверь была открыта, – продолжила Ариадна и поглядела на Мару. – Минотавр мертв?

– Нет. Но без прогнозов.

– В смысле – открыта? – пробормотала Ольга.

– Ждем скорую. Похоже, у нас дрезденская чума.

– Что значит открыта?!

Ариадна посмотрела на Ольгу, как и все мы, снизу вверх, только взгляд ее мало отличался от того, с каким Дедал упаковывал сувениры.

– Это значит, что кто-то не закрыл ее, когда вошел. Или, с очевидной целью, открыл изнутри.

От того, как она это сказала, – будто это ничего не значило; будто из нашего потрясенного молчания не проступало то, чего она не сказала, – я понял, что совершенно не готов к правде.

– Что с атрибутом? – спросила Ариадна.

– Атрибутом? – помедлив, уточнил Мару.

– Минотавр успел вернуть его в хранилище?

Он промолчал, и я просяще обернулся. Я знал: если Мару не сохранит спокойствия, никто не сможет.

Он глядел на Ариадну, нахмурившись. Но, может, то была игра света и тени, преломлений системы – потому как самообладание его, монументально-космическое, расходилось гладкими кольцами Сатурна. И все же, на секунду, в их толще отозвалось. Вспыхнуло, чтобы тут же раствориться. Но я успел, я увидел – и вздрогнул.

Потому что зазвонил априкот.

Ольга дернулась. Мару выдохнул. Ариадна сказала:

– Конечно не успел. Он ничего не делает вовремя.

Мару ушел за стеллажи и только там, у самой двери, взял трубку. Я слышал, как он объяснялся со скорой, мягко, но собранно, называя привычные нам вещи не своими именами. Но все же… оно было там. Я видел, как оно осело на дно его благоразумия.

Мару не хотел думать о том, о чем подумал. Не из-за уджата или потому, что ему было что скрывать. Причина заключалась в самой мысли. Ведь Ариадна спросила: что с атрибутом?

И он подумал: искра?

Если речь шла о ней, Мару не знал, что теперь делать.

* * *

Вода была горячей, неуловимо сладкой от антибиотика. В детстве я совсем не замечал его. А сейчас, стоя под гудящим от напора душем, бездумно продавливая пальцем шов между запотевшими дверцами, вдруг поймал себя на мысли о целых поколениях, у которых проточная вода была совершенно безвкусной.

Завернув скрипучие краны, я раскрыл створки и потянулся за полотенцем. От смутного чувства вины опускались руки – то есть буквально; еще минуту я стоял, глядя в никуда, пока кончик полотенца наливался водой со дна кабины. Я прокручивал в голове галерею, слово за словом, кадр за кадром. Неужели молодая женщина знала, кто мы? Знала, что́ на самом деле было у Ариадны в контейнере? Но, даже если так, разве она могла предугадать, чем все закончится? Что у Обержина случится инфаркт, саннстран влетит в витрину, мы вернемся, отдадим Минотавру атрибут и…

Нет. Не могла.

Энтроп мог.

У них это называлось «решить матрицу вероятностей».

Из комнаты послышались шаги. Я догадался, что вернулась Ариадна, принимавшая душ где-то еще. Кое-как вытеревшись, я натянул заранее подготовленную одежду и, не чувствуя себя согретым – с головы текло за шиворот, – вышел в комнату.

Там я увидел ее спину.

Не то чтобы на Ариадне совсем не было полотенца. Оно, конечно, было, широкими бордовыми складками обхватывало поясницу – и ниже, до пола. Но вот выше… Выше она была полностью белая.

– Оденься, пожалуйста, – пробормотал я, отводя взгляд.

– Что? – развернулась Ариадна. – А. Извини.

Краем глаза я видел, как она отложила априкот к брошенному на покрывало артемису и подошла к шкафу. Скрипнули створки. Полотенце скатилось по ногам. К тому времени я уже смотрел в окно – на пустую, застывшую в бронзе улицу.

– Так что? – наконец решился я.

– Что? – эхом откликнулась Ариадна.

– Ты понимаешь, что происходит?

Она встряхнула, расправляя, одежду.

– Кто-то пытался убить Минотавра, используя носителя дрезденской чумы.

Я шумно вдохнул. Навигатор в пассате уведомил бы об этом с бо́льшим участием.

– Да, но… Господи. Ольга права, дрезденская чума в войну убила кучу людей. Разве Эс-Эйт не должен контролировать ее? Разве теперь это не нарушение параграфа четыре-точка-восемь?

– Распространенное заблуждение.

– Что из этого?! – чуть было не развернулся я.

– Носителей дрезденской чумы не нужно контролировать. Превалирующую часть жизненного цикла они проводят как обычные энтропы. С соответствующими навыками и контагиозностью.

– Тогда… я не понимаю…

– Мне неизвестны подробности. В конце концов, это оружие. Знаю только, что дрезденская чума – эволюционно свежий и редкий скрытый штамм. Он маскируется под наиболее распространенную форму атра-каотики, но выдает себя при определенных воздействиях на организм носителя.

– Каких? Например?

– Выстрел. Например.

Я вздрогнул, взглядом и мыслями возвращаясь в комнату. Вместо улицы в темно-коричневом окне проявились наши разрозненные отражения.

– Выстрел?

– Выстрел.

О, это могло длиться до утра.

– Какой выстрел?

– Который, очевидно, не слышал никто, кроме меня.

– То есть… погоди… Ты говоришь, носители дрезденской чумой заразны, только когда ранены. Получается, та женщина из галереи пришла сюда с одним из них, а затем специально ранила, чтобы он заразил Минотавра?

– И чтобы Дедал поспешил произвести дезинфекцию, уничтожив следы, которые могли бы нам пригодиться. Да. Думаю, так и было. Конечно, есть вероятность, что энтроп ранил себя сам. Но, во-первых, существуют более удобные способы самоповреждения, чем огнестрельное ранение. Во-вторых, как ты уже сказал, в качестве сознательного акта это нарушило бы параграф четыре-точка-восемь.

– Так они заодно? Или нет? Я не понимаю…

Ариадна промолчала. Надсадно шуршала джинса, которую она равнодушно, а потому неуклюжими рывками натягивала на мокрые ноги.

– Ариадна… – сдавленно позвал я.

– Я думаю, – взвела молнию она.

Я поглядел на ее отражение в стекле, снизу теперь черное, а сверху по-прежнему белое, с выпуклой дугой позвоночника, похожего на протянутую под кожей корабельную цепь. Несмотря ни на что, я хотел считать Ариадну красивой. Той тяжелой мрачной красотой, которой шло лишь черное и красное. Но жалость портила все. А потому, глядя на ее болезненную худобу и неровно обрезанные волосы, на бесцветные шрамы по рукам и плечам, слишком многочисленные, чтобы списать на случайность, я прикрывал глаза и думал: Господи.

Господи, помоги мне.

– Вероятно, до выстрела они сотрудничали. Тогда обнаруженная у Обержина «дружественная норма» атра-каотики могла быть недружественной. После – не знаю. В прихожей я встретила ее одну. Входная дверь уже была открыта.

– Она сбегала?

– Перебирала вещи в шкафу.

Я рассеянно кивнул, будто это что-то объясняло.

– Она узнала тебя? Что-нибудь сказала?

– «Привет», – Ариадна помолчала. – «Привет. У вас есть что-нибудь не четвертьвековое»?

Заметив в сумраке окна, как Ариадна раскатала по спине черную майку, я, наконец, обернулся:

– А дальше?

Она посмотрела на артемис в складках покрывала.

– Ничего. Тело не среагировало. Я стояла, наведя на нее пистолет. Потом она ушла. Я вышла следом, но ее уже не было.

Я поджал пальцы и ровно, спокойно кивнул:

– Ничего страшного.

– Если бы я выстрелила, все закончилось бы сегодня.

Наверное, она была права. Наверное, поэтому мы не встретились взглядами.

Я устало сел в кресло, возле которого по-прежнему горел торшер, вытащил из-за спины книгу. Это был антикварный, не так давно отремонтированный переплет. «Война и мир», второй том. Самое оно в удлиняющиеся ночи.

– Ты не заходил к Минотавру?

– Нет.

– Тогда нам следует…

– Нет. – Я поднял взгляд.

Я ждал, когда она заговорит об этом. Это значило, я все понимал правильно. То, что Минотавр рассказал вчера, о чем Мару подумал против воли…

Все это уже происходило.

Ариадна кивнула и подобрала с кровати смартфон.

– Тогда нам нужно за город.

Понятное дело, я ослышался.

– Что?

– Объясню на месте.

– Ты понимаешь, как это будет выглядеть?

– Дорога в обе стороны займет не больше трех часов, – ее большой палец скользнул по экрану. – Дрезденская чума задержит Мару с Ольгой дольше. Это эпидемиологический случай.

– Я задал другой вопрос!

– Ты все поймешь на месте.

Я резко встал и, подойдя к Ариадне, заглянул в априкот. Извилистый, полный объездов маршрут навигатора тянулся куда-то за город, к водохранилищу на юго-востоке.

– Что там?

Ариадна не ответила.

– Искра… так? – настаивал я. – Все из-за нее? Из-за нее нам надо туда?

– Все это уже происходило, – наконец сказала Ариадна.

– Я уже слышал! Но что это значит?

Она придвинулась. Я не отпрянул. Почти вся в черном, а оттого мертвенно бледная, Ариадна оглядела мое лицо, каждую мышцу по отдельности.

– Ты все понимаешь, – наконец сказала она. – Одной входной двери недостаточно.

– Нет. Не обязательно, – я упрямо мотнул головой.

Но на то, чтобы говорить неправдой – а значит, увиливать, значит, смягчать – у Ариадны не хватало воображения. Если я и верну его, то самым последним.

– Даже из тех, кто живет здесь десятилетиями, лабиринт мало кого пускает к Минотавру. Посторонние никогда не нашли бы его. А значит, тот, кто провел их, кто по-настоящему ответственен за произошедшее, возможно даже за смерть Обержина… этот кто-то – один из нас.

* * *

Сквозь сон я чувствовал: из окна сквозило. Вибрации мотора расходились у виска, как прибой. Им они, впрочем, и были, на грани мутной яви и белых коридоров сна, которые одна моя часть, тупея от недосыпа, пыталась задвинуть подальше; а другая включала, сводила, запитывала…

Ариадна коснулась моего плеча:

– Приехали.

Я отнял висок от стекла и ничего не увидел.

– Ага…

Отключив движок от питания, она потянулась к бардачку. На мои колени спружинил ковш, доверху забитый всякой всячиной. Салфетками, листовками, документами на машину, даже солнечные очки валялись в дальнем углу, но главное – шоколадками и их обертками. Намек я понял. От него подурнело.

– Еще пара недель – и меня начнет тошнить от шоколада…

– Тогда перейдешь на орехи.

– Или масло. Давай сразу на масло.

Не поняв шутки, в которой не было шутки, Ариадна продолжила:

– Если тебе нужно время, чтобы собраться, я буду снаружи.

– Да. Спасибо.

– Возьми с собой воду.

Через секунду меня обдало ледяным, бескислородным каким-то ветром, будто мы забрались на Эверест. Потом водительская дверца захлопнулась с той стороны. Я обреченно поглядел в бардачок и выкопал из-под мусора бутылку.

А снаружи вместо гор чернел лес: хвойный, некаменный. Под ногами лежал гравий, и светлые зыбкие волны его упирались в прямоугольный щит на журавлиных ножках, отражавший скудные отблески исходящей ночи. Щит скрипел. Ножки надламывались. Ветер бил в спину с такой силой, что на него можно было лечь.

Я подошел ближе, пытаясь разглядеть размытый темнотой пасторальный пейзаж. За спиной туго щелкнуло. Щит вспыхнул в ослепительном пятне света. Я обернулся и, щурясь, увидел в руках Ариадны большой строительный фонарь.

Она рывком закрыла передний багажник.

– Эко-кемпинг «Тишь и гладь», – вернулся я к щиту. – Два километра. Не совсем наш формат, но…

Луч прожектора сместился на узкую тропку, стремительно впадавшую в лес. Яркий свет выбелил частокол стволов.

– Туда.

Хрустя гравием, мы молча сошли с дороги.

Лес ничем не пах. Вздымавшаяся с земли сырость впитала в себя последнюю пряность осени.

– Куда мы идем? – наконец спросил я у спины перед собой.

– В хранилище атрибутов.

– Я думал, Дедал хранит их в лабиринте.

– Не все.

– И какие атрибуты хранятся здесь?

– Те, которые никто не должен найти.

Я принял это без лишних протестов, уточнил только:

– Прям никто-никто?

– Да.

– Но, если ты, и уж тем более Дедал, знаете, что атрибуты здесь, значит, их все равно можно найти. Это знание уже есть в системе.

– Нет. Нельзя.

Луч фонаря плыл впереди, и белесое зарево, отражаясь от стволов, резко очерчивало ее узкие плечи. Я вздохнул, продолжил без особой надежды:

– Но мы-то зачем сюда приехали?

– За искрой, – ответила Ариадна.

Клянусь, так и сказала.

– Что, прости?

– За искрой, – повторила она.

– Стоп-стоп-стоп!

Я дернулся вперед и крепко, с разворота споткнувшись, преградил Ариадне путь.

– Минотавр сказал, что искра… – Я замолчал, не зная, имела ли силу его вчерашняя просьба.

Ариадна опустила фонарь. Теперь он высвечивал только наши ноги.

– Искр четыре. Одну из них я привезла сюда восемь лет назад. Вторую украли сегодня.

– Ты… не знаешь этого наверняка…

Ариадна повела головой, прислушиваясь к лесу.

– У нас мало времени. Идем.

Лужица света вновь стала лучом и уплыла мне за спину. Я машинально отвел плечо, пропуская Ариадну вперед.

– Но погоди, – продолжил метров через десять. – Как искр может быть четыре? Разве атрибуты не существуют в единственном экземпляре?

– Это долгая история. Сейчас на нее нет времени.

– Да тебя послушать!.. – Я осекся, сдавленно выдохнул: – Прости. Я… просто… Если ты права, и этой женщине с энтропом… если их кто-то провел к Минотавру… Я не представляю, кто это может быть.

Ариадна замедлила шаг.

– Ну не Мару же, правда… Не Ольга… Еще пара лет – и я буду их знать дольше, чем не знать. Они никогда не причинили бы ему вреда.

Какое-то время она позволяла мне эту веру, затем сказала:

– То же самое мы думали о Фебе с Константином.

Я вздрогнул. Никто не вспоминал при мне эти имена. Три года назад их просто не стало, и, если бы я не жался к стенкам, не сидел под дверями, не шел на знакомый, желчный, всегда высоковольтный голос – едва ли сейчас понял бы, о чем она. Молчание по Фебе с Константином было огромным, изолирующим. Всех ото всех.

Я был на твоем месте, вдруг подсказал Минотавр. И Ариадна была. И Олья.

И даже Ст…

Я мысленно застонал. Так вот почему он попросил не поднимать эту тему.

– То есть… три года назад… с вами… все тоже случилось из-за искры?

– Это всегда случалось из-за искры.

– Но почему? Что с ней не так? – не сдавался я, а Минотавр в моей голове раздраженно напомнил:

Все так. И с нами все так. Просто иногда так на так порождает…

– Атрибуты, – повысил я голос, заглушая его. – Атрибуты можно использовать только так, как задумал их создатель. Без совпадения намерений это антиквариат на полке. Или… неужели искра делает что-то опасное? Ты знаешь?

Луч света плыл сквозь деревья.

– Как ее используют в Эс-Эйте?

Ариадна молчала.

– Какой у искры предикат?

На секунду я подумал, что врезался в невидимую стену. Не столько больно, сколько неожиданно, – но это оказалась черная застывшая спина.

– Не важно, – бросила Ариадна, хотя вся ночь была об обратном. – Я не знаю, как ее используют в Эс-Эйте, но это ни на что не влияет. У каждого своя оптимизирующая функция. У тебя. У меня. У нее.

– Тогда что мы, черт возьми, здесь делаем?

– Именно это, – обернувшись, ответила она с тем чужим незнакомым нажимом, что взволновал меня вчера в мансарде. – Это и делаем. Оптимизировать – в том числе, значит минимизировать ущерб. Хватит останавливаться. Мы почти пришли.

Я упрямо глядел и молчал, потому что в этот раз она остановилась первой.

Наконец, между деревьями начало светлеть. Темноту разжижал рассвет в соседнем часовом поясе. Когда стволы расступились, Ариадна остановилась. Выйдя из-за ее спины, я случайно пнул камушек. Тот отскочил и покатился вниз.

Вниз, вниз, вниз.

– Ух ты!

Мы стояли у обрыва, а внизу лежало мазутное озеро с тянущейся к горизонту пуповиной реки. На противоположном берегу вереницей фонарей лежал, по всей видимости, тот самый палаточный лагерь, в котором обещали тишь, и гладь, и единение с дикой природой. Я не думал увидеть его сейчас.

Склон оказался не так драматичен, как нам с камушком показалось. Он нисходил к воде заросшими выступами, похожими на огромные древесные грибы. В их стоптанности угадывалась тропинка, в конце которой я заметил домик. Маленький, на сваях, возможно рыбацкий, – сверху я различал лишь треугольную крышу, слегка загнутую, как у пагоды, и кусочек запустелой веранды над водой.

Ариадна выключила фонарь, опустила его на землю.

– Я привезла ее сюда по просьбе Эрнста. Но, когда он сказал мне сделать это, я не знала, что везу.

И пока я припоминал, что Эрнстом, кажется, звали Минотавра до Минотавра, которого я не застал, она подошла к краю и просто шагнула с него. На выступ снизу, конечно, – но мне перетряхнуло все кости. Ариадна даже не пыталась уловить разницу между безопасным эскалатором и крутым спуском с обрыва.

– Они везли искру в Эс-Эйт тремя раздельными группами, но на самом деле все контейнеры были пусты. Ее уже несколько раз пытались украсть, так что это была уловка. На всех одновременно напали. Эрнст погиб. Поэтому все считают, что другая искра была похищена в тот день.

Я слушал, и морщился, и сползал следом.

– Феба и Константин знали, что это не так. Они были среди перевозчиков. Но если бы они пытались опровергнуть это, то мгновенно навлекли бы на себя подозрения. Они стали заложниками собственного знания и прожили так еще пять лет, пока Эс-Эйт не запросил у Дедала вторую искру.

– Но как ты все поняла?

– Стефан понял.

У меня подвернулась нога. Взаправду, моя собственная. Одно это имя было оглушительнее, чем молчание по двум другим. Особенно когда его произносили вот так: а, Стефан, да, конечно, Стефан-то да…

Как будто она не умерла вместе с ним три года назад.

Когда мы спустились к домику, палаточный лагерь оказался ровно напротив, через озеро. Если бы сейчас был день, все видели бы нас, а мы всех.

– Они ведь смотрят сюда, – вдруг понял я, пройдясь по обветшалой дощатой веранде. – Рыбачат на пристани, катаются на лодках и думают: да это самый интригующий рыбацкий домик на свете, почему бы не подобраться к нему поближе?

– Да, – ответила Ариадна. – На то и расчет.

Я поглядел на нее, затем на деревянную, вполне обыкновенную дверь, ведущую в темный, явно заброшенным дом, и на всякий случай уточнил:

– Привлекать внимание обычных людей к чему-то, что никто не должен найти?

– Кому-то.

– А?

– К кому-то, кого никто не должен найти.

– Ко?.. Так. Ладно. Я все.

Я протер лицо ладонями и отвернулся. Отошел к краю веранды. Медитативно вдохнул.

– Что бы это ни значило, я просто подожду здесь. Делай, что считаешь правильным. Забирай искру, если это необходимо. Идет?

– Я не буду забирать ее. Вместе с искрой Эрнст дал мне…

– Не важно, – почти воскликнул я. – Мне… мне надо подумать. Немного подышать. Я уже понял, что все это происходило раньше, но… не со мной. Мне нужно время, чтобы как-то… осознать твои слова. Хорошо?

– Хорошо, – эхом откликнулась Ариадна.

– Тогда… меня здесь еще даже не было… – пробормотал я, чувствуя, что извиняюсь.

– Хорошо, – равнодушно повторила она.

Я облокотился на необработанные, полные заноз перила. За спиной скрипнула и пробуксовала внутрь дверь.

Восемь лет моя жизнь в лабиринте была как стоячая вода. В ней, конечно, что-то цвело, но никуда не уходило, ниоткуда не прибывало. Ведь там, где нет будущего – еще вчера думал я, – и в настоящем не могло произойти ничего экстраординарного. Это у других, ярких и важных, два идущих подряд календарных дня решительно отличались друг от друга. Я же любил слушать об этом истории. Но, как бы сильно они ни впечатляли, честно, я никогда не хотел быть частью их.

– Господи…

Я вымученно обернулся. Уже пару минут Ариадна была внутри, но в окнах я не увидел ни света, ни движения. Конечно, в этом не было ничего удивительного – и лабиринт со стороны выглядел историческим пятиэтажным зданием на углу. Милый рыбацкий домик был лишь фасадом, верно. Но чего?

Я медленно подошел. Дверь была приоткрыта. Я толкнул ее, и со ржавым скрипом передо мной раскрылась тьма.

– Ариадна?

Я шагнул внутрь. Под ногой что-то хрупнуло. Я никогда не давил крысиные черепки и не знал, как они разламываются, забиваясь крошевом в рисунок подошвы, но почему-то сейчас подумал именно о них.

Внутри было тихо и темно. Я ничего не видел. Ни мебели, ни стен, даже слабых, угадываемых краем глаза очертаний. Я сделал еще пару шагов, обратился к уджату (я – должен – зна) – и не успел.

За спиной грохотнуло.

Я подскочил, куда-то метнулся, но у темноты не было сторон. Дверной проем исчез. Окон, вдруг осознал я, тоже не стало. Дом схлопнулся, превратившись в глухую черную коробку.

На то и расчет.

Я замер, еще не прислушиваясь, но уже зная: я больше не один.

– Ноооочччи… – прошептал дом. – Доброй нооооччччи… лучииииночка…

– Здравствуйте, – выдавил я в никуда.

Дом хрипло выдохнул, колыхнулся чьим-то вкрадчивым шагом. Я подумал об уджате, а он не сработал. Это было справедливо. Я не хотел знать.

– Он со мной, – услышал я знакомый голос.

– Ооо… я вижу… – вздохнул дом.

И, наконец, вспыхнул – ослепительным, теплым, бурым золотом.

А Ариадна сказала:

– Открой глаза.

Глава 4

Свет мой, зеркальце

– В широком смысле, – Минотавр подбрасывает над головой теннисный мячик, ловит его и через секунду подкидывает снова. – Предикат отвечает на вопрос «что делать», а атрибут – «как делать». Нетрудно вообразить, что с их помощью синтропы древнего мира нагибали всех.

Мячик взметается к застекленному скосу крыши. За ним остывает воздух. За ним вечереет лето. За ним ласточки, мошкара и фиолетово-красное небо – за ним мир, о котором я не знал ничего.

Минотавр лежит на опрокинутой спинке кресла. Он с севера и ненавидит дурную июльскую жару, но ее вообще мало кто любит. Я сижу напротив, через стол, поджав под себя ладони, и чувствую, как они гудят, затекая, – но не шевелюсь.

А он продолжает:

– Это сейчас Дедал идиллически бороздит вечность, ни во что не вмешиваясь. Тысячелетия назад он не был таким. Тогда синтропы дружно решили: раз человек в попытке обуздать страх перед молнией поставил ее выше себя – он хочет быть управляемым. Как муравей, от природы. Вот почему они прикидывались богами. Не твоим, конечно, – твоего нет. Но мы сами придумали им базу, персонифицируя суть окружающих вещей, уподобляя неизвестное известному – себе то есть. Им оставалось лишь разобрать готовые роли. И так миф, древний-добрый миф, нелогичный, гиперболизированный, игнорирующий причинно-следственные связи… Миф всех устроил.

Взмывая, мячик перебивает пыльные закатные лучи. Почти касается покатого стекла, но зависает, застывает и падает.

Падает, падает, падает…

Минотавр ловит его резким вывихом запястья. Быстро, как птица, вырывающая мышь из норы. Каждый раз внутри меня все екает от отработанности этого движения. Что стоит за ним? Что из его прошлого? Я спрашиваю, спрашиваю, спрашиваю – чтобы он знал, что я слушаю, – но эти вопросы едва ли осмелюсь озвучить.

К счастью, у меня полно других.

– Значит, с помощью атрибутов синтропы убедили всех, что они боги?

Минотавр пожимает плечами:

– Так гласят каноны мифов. Так их понимали люди. Не только, кстати, люди – в те времена они и энтропов не особо жаловали, считая промежуточным звеном из-за разницы в микробиомах. Их, конечно, брали играть харизматиков, но на сильно второстепенных ролях. Так что в каком-то смысле скрипки пели для всех. Но на практике с атрибутами все гораздо сложнее. Это не просто инструменты, с помощью которых можно манипулировать любой информацией, даже последовательностями нуклеотидов или восприятием времени. То есть нет… да… это именно они. Но атрибут – только оболочка. Как. Как это будет. А что будет – это определяет предикат. Именно предикат – источник всех добиблейских чудес на виражах. И колоссальных геморроев, с тех пор как Эс-Эйт решил их приобщить к своим передовым научным исследованиям.

Минотавр вдруг опускает руку и выпрямляется, подтягивая широкую кожаную спинку. Мячик пролетает мимо и падает. Я моргаю.

– Что такое?

– А? – удивляется он. – А, – уже спокойнее, скучнее. – Надоело. О чем мы?

Я нагибаюсь, заглядываю под стол и в косматом, медвежьем ковре его, продавленном крестовиной кресла, вижу мячик. А слева еще. А позади еще. И два, запыленных, совсем у стенки.

– Атрибут позволяет взаимодействовать с системой по конкретному, заложенному создателем сценарию. Но, чтобы это стало возможным, он должен быть ее частью, причем субъектно. Информация не взаимодействует с информацией, это пассивное наполнение активных структур. Субъектами же системы являются все существа с высшей нервной деятельностью. Короче, я веду к тому, что атрибуты тоже думают.

Теперь он сидит прямо, все так же напротив, и смотрит настолько мимо меня, насколько возможно в одной плоскости. Я не хочу к этому привыкать. Я знаю, что бывает иначе. Если я и уяснил что-то за первые восемь месяцев своего не-существования, то вовсе не разницу между энтропами и синтропами или что двери в лабиринте работают по принципу квантовой неопределенности, а то, что человеку напротив всегда есть что сказать. Просто его мало кто слушает.

– Но как они могут думать? Чем? Это же предметы…

– С заключенной внутрь элементарной единицей мышления. И это не мысль даже, не намерение. Это… Не знаю. Усилие воли? Короче, синтроп буквально делает из своей мысли консольную команду, за которой в системе закреплен конкретный сценарий. Это и есть предикат. Из-за него же атрибуты существуют в единственном экземпляре. На системном уровне предикат тождественен функции, ее невозможно задвоить при идентичном содержании. Стол между нами не может одновременно стоять и стоять. Только стоять. Понимаешь?

Я киваю. Я никогда так много не врал, как в эти восемь месяцев.

– Разум синтропов раскапсулирован, поэтому Дедал живет в стольких телах сразу. На деле он живет где-то между ними, в массивах системы и своих атрибутах. Да, я говорю живет, потому что на клеточном уровне атрибуты тоже живые. Они содержат микробиом синтропов, атра-каотику-сумму, причем в достаточном количестве, чтобы энтропы не тянули почем зря руки к атрибутам.

– Да… я помню. Атра-каотика-сумма убивает атра-каотику. А атра-каотика убивает нас.

– Их, – Минотавр дергает плечом. – Меня. Не тебя. Физиологически ты часть синтропа. Ты убиваешь атра-каотику.

– Точно. Спасибо, – я складываю эти кирпичики, эти отличия, похожие сложные важные слова в новые партии вопросов. – Получается… если из-за атра-каотики-суммы энтропы не пользуются атрибутами… а синтропы больше не прикидываются богами… значит, атрибутами в Эс-Эйте пользуются люди? Иначе… как с ними могут быть проблемы?

Минотавр медлит, затем смотрит на меня.

– Слушай, – говорит. – Если ты все-таки соображаешь, как же ты умудрился так себя просрать?

И я думаю… Нет, ничего не думаю. Еще и забываю, о чем только что спросил.

– Чтобы пользоваться консольной командой, недостаточно ее знать. Ее надо запустить сопряжением одинаковых воль. На деле это значит две вещи разной степени очевидности, – Минотавр поднимает большой палец, и я припоминаю: раз. – Чтобы использовать атрибут, ты должен хотеть того, ради чего он создан. Но если ты хочешь того, ради чего он создан, – Минотавр разгибает указательный, – то можешь даже не знать, что используешь атрибут.

Я снова киваю. А что мне остается. Он сбрасывает с пальцев счет.

– Их даже необязательно держать в руках – достаточно пройти за стенкой, вертя что-то в голове. Намерение – это не мысль. Оно проще. Неуловимее. Это не когнитивный процесс, а его направление. В то время, как большинство людей не замечает за собой ничего тоньше желания пожрать. И потому, когда кто-то хочет того же, что атрибут, но при этом не понимает, что́ это конкретно, а оно все стучит и стучит, и все непонятнее, непонятнее… Короче. От такого даже в крыше великих научных светил появляются течи.

– Но разве синтропы… Разве им не важно, чтобы люди в Эс-Эйте…

– Им плевать.

Он фыркает, распаляясь – из-за сказанного, из-за того, что по-настоящему стоит за сказанным, – и смотрит на меня сквозь эту безадресную, хроническую злость.

– Для них мы всегда будем полуфабрикатами эволюции. У них нет детских комплексов и нерелевантных установок, из-за которых мы совершаем кучу ошибок прежде, чем нормально заживем. И каждый раз, когда эс-эйтовцы говорят «ну что вы, атрибуты безвредны», они имеют в виду «да нам насрать на вас». «Каждый сам за себя». «Надо было думать до того, как ронять шесть ядерных бомб на наш, в том числе, дом». Окей. Может, атрибуты и безобидны. В сути. Может, дело действительно в людях, в том, что у них глаза на жопе, когда дело касается интроспекции. Но дать младенцу зажженную спичку со словами «мы даровали вам огонь» – отложенный геноцид. И то, что Дедал по окончании языческих плясок прибрал все: и свое и чужое – в одно место, мало что изменило. Это повторялось, повторяется и будет повторяться. Пока он не потеряет ключ или хотя бы не вывезет на чрезвычайно секретную свалку, куда тысячелетиями прятал то, что случайно – случайно! – меняло ход мировой истории…

И вот, стоя в не-маленьком не-рыбацком не-домике, я наконец понял, какую свалку Минотавр имел в виду.

Это напоминало огромный съемочный павильон. Тесные, не имеющие стен интерьеры перетекали друг в друга несочетающимися столами и креслами, шкафами, стойками, рулонами ковров. А дальше, а вокруг – стен вообще нигде не было. Прерывистая линия горизонта складывалась из ширм и колонн, из огромных, в высоту этажа картин в резных багетах, за которыми, наверное, тоже лежали останки интерьеров. Срезы мраморных зал. Закутки обжитых спален. Но отсюда было не разглядеть.

Откуда?

Оборачиваясь, я уже догадывался, что увижу. Дверь. Без стены. Висящие в воздухе окна, а в них – расчерченное рамой озеро, вереница огней на противоположном берегу. Рыбацкий домик был даже не фасадом, а плоской, как картонка, декорацией, и, глядя на нее с изнанки, я вспомнил монстров-удильщиков, о которых как-то читал. Сумрачные, живущие в океанской тьме охотники, завлекавшие жертв на светящуюся приманку. Кажется, это было логово одного из них.

– Откуда мне знать, сколько вас там и кому поведано об этом месте. По последним вестям я даже не думала лицезреть тебя воочию.

Ариадна стояла перед софой, расшитой павлинами, а длинные бронзовые ноги монстра-удильщика, едва прикрытые полосами бордовой ткани, звякнули украшениями и лениво свесились на пол.

С софы поднялась женщина. Она оказалась намного выше Ариадны, даже Ольги, во всем крупнее и величественнее обычного человека. Я никогда не видел такого мощного тела, и необычайного – металлически-бронзового – оттенка кожи, и таких длинных, переплетенных с лентами, бусами и рубинами волос, достающих до пола. Это был древний облик, не тронутый многовековым смешением народов, к которому энтропы (а от ее атра-каотики внутри у меня тут же задребезжало) стали приспосабливаться, когда исчезли боги.

– Твое имя, – молвила Ариадна.

– Мое имя, – вторила бронзовая женщина и вздохнула, – мне не принадлежит. Вы распоряжаетесь им как собственным. Я не способна этому помешать.

– Сюда не попасть не зная его.

– Огарочек… – Бронзовая женщина занесла руку над Ариадниным затылком, но не тронула ее. – Мне не в авантаж задавать гостям неловкие вопросы. Чем больше существ знает мое имя, тем чаще я вижу внешний мир. Потому-то мне глубоко, бесстыдно плевать, – это слово она произнесла нараспев, с хищническим довольством, – что вы опять пытаетесь перебить друг друга.

Я сделал шаг. Взгляд женщины метнулся в мою сторону. Без сомнения, он принадлежал самому кровожадному монстру-удильщику по обе стороны озера.

– Ариадна… Что происходит?

– Девушка из галереи была здесь вчера утром. Она забрала эту искру до того, как мы повезли вторую к Обержину.

– И… – Я снова шагнул. – Что это значит?

Конечно, я знал, знал, черт возьми, но не мог озвучить первым.

– Кто-то был осведомлен не только о том, что́ мы везем Обержину. Он также знал, что вторая искра все время была здесь.

Бронзовая женщина вновь опустилась на софу.

– Стефан был умен. Но это не делало его сивиллой. Догадался он – мог кто угодно, зная суть моего узилища.

Она раскинулась по дивану, и бронзового стало больше бордового. Я смотрел на это, но не видел, перебирая про себя, как четки, Ариаднины слова.

Вчера утром.

Минотавр вызвал нас где-то в два дня.

До того, как мы повезли.

Он говорил что-то о резкой смене планов.

– А книга? – спросила Ариадна. – Которая лежала в мешке под янтарем. О ней никто не знал. Даже Стефан.

Лицо бронзовой женщины застыло. Энтропы редко удивлялись, ведь для тех, кто умел считать вероятности, видя будущее калейдоскопом разновесных событий, в жизни было не много неожиданностей. Однако здесь, вдруг вспомнил я, атрибуты никто не мог найти. Они как будто были вне системы. А значит, и система с ее массивами, маркерами и связями, из которых энтропы ваяли свои матрицы, возможно, тоже была недоступна для монстра-удильщика. О…

Бронзовая женщина взаправду была удивлена.

– Книга там, да… – Она повела рукой в сторону: – Где ты ее поставила.

Ариадна перевела на меня взгляд и сказала:

– Не верь ей.

Я машинально кивнул. Бронзовая женщина фыркнула. И когда Ариадна исчезла из виду, за шкафами и ширмами, где-то на горизонте огромных картин, мы тут же поглядели друг на друга.

– Боишься меня, лучиночка? – спросила она наконец.

– Пока нет, – ответил я. – Я еще не знаю, кто вы.

Бронзовая женщина повернулась в профиль. Такой она легко представлялась на барельефе месопотамского храма.

– Зови меня Нимау. На эту встречу. У меня много мусорных имен.

– Вы ведь… энтроп?

Нимау фыркнула.

– Серьезные обещания требовали серьезного словца, не так ли? То мы боги, теперь энтропы с синтропами… То сивиллы, теперь лапласы… То архонты, ваяющие пантеоны, определяющие судьбы городов и государств, – а теперь что? Члены наблюдательных советов «Палладиум Эс-Эйт»? Вы продолжаете придумывать нам имена. Но с каждой эрой они все уродливее.

Она поглядела на меня вкось. Я целомудренно воздержался от комментариев.

– Нам стоило дожать вас, когда был шанс. Потушить не пожар, но изгнать само пламя. Мы сильнее, величественнее и могли уничтожить вас даже малым обозом, но вместо этого архонты расписали перья под обещаниями, которых не давало большинство, – Нимау приоскалилась. – Нет, лучиночка. Я не энтроп. Я – хаос. Один из первородных. А энтропами пусть величают себя измельчавшие белоручки, которым запрещено лишний раз чихнуть на вас.

Я пропустил мимо ушей это вас, сказал только:

– Что ж… Да. Теперь боюсь.

И это было правдой.

Синтропы с энтропами не убивали себе подобных. Они в упор не видели этого решения, что в мифах, бывало, выглядело как вид бессмертия. А бессмертие, говорил Минотавр, даже мнимое, имело иной запас прочности. Оно требовало изобретательности. Оно провоцировало жесткость. Любой проблеск надежды на то, что синтропы с энтропами не убивают своих по причине великодушия, исчезал, стоило припомнить многообразие альтернативных участей. Варка. Жарка. Многовековые заточения. Ежедневно выедаемая печень. Так что, прежде чем застрять в хранилище Дедала, в окружении враждебного микробиома синтропа, бронзовая женщина могла сделать все что угодно. Вообще – все. В описании внечеловеческих противостояний мифы были весьма кровожадны.

Я сунулся во внутренний карман куртки и нащупал бутылку воды. Оглядевшись, выбрал простой пластиковый стул у садового фонаря. Сесть, попить. Потом поесть. Осмотреть местные достопримечательности. Все это время Нимау не сводила с меня взгляда. Он не был любопытным, тем более благосклонным. Она примерялась. Присматривалась. Наконец сказала – без особого восторга:

– Если будешь знать мое имя, лучиночка, то сможешь позвать меня везде, где захочешь. Я помогу тебе. Что бы ты ни попросил. Чтобы ты звал меня и дальше.

Я затянул крышку бутылки.

– У энтропов нет функций. Вы не можете быть в нескольких местах одновременно.

– Как видишь, я необычный… она брезгливо поморщилась, – энтроп.

– Вижу, – помедлив, кивнул я. – Вижу, но, к сожалению, ничего не решаю.

– А кто решает? – Нимау присмотрелась, с усмешкой кивнула вслед Ариадне: – Она?

Выбирать развлечения ей не приходилось.

– Вообще-то, Дедал, – сказал я. – Полагаю.

– Дедал…

Нимау сузила взгляд.

– Помню время, когда он присваивал вас целиком, не снисходя до зазоров под человеческость. Только Минотавры оставались при рассудке, но их предвзятость… утомляла. Сказали бы сивиллы, что на сломе эпох бескрайний Дедал начнет щадить вас, я ответила бы: сие будет грань его неумолимости… Я ошиблась бы. Он просто ослаб. В любое мгновение он может погасить вас, как свечу в полдень – за ненадобностью. Но не делает этого. Даже когда, убивая друг друга, вы наносите вред лично ему. Вода точит камень. Века точат остальное. Нынешнему Дедалу безразлично, кто владеет моим именем. Кто и куда зовет, как далеко мы заходим, поэтому…

Над моей головой вдруг замигал фонарь. И не только он – до того я не замечал, как много среди мебели было ламп и торшеров, фонарей и прочих светящихся штук. Теперь они по цепочке меркли, распыхивались и снова тускнели.

Нимау фыркнула.

– Рунчик.

– Что? – Я понял, что не понял. – Кто?

– Рунчик, – повторила она, вздымаясь с дивана. – Бестолковая тварь.

Нимау отвернулась и поплыла в противоположную от меня сторону – волнами рубиновых тканей, мантией черных волос. Я едва удержался на месте. Дверь и окна, полные безлунного озера, были моим единственным ориентиром в сюрреалистическом нагромождении вокруг. Я не хотел терять их из виду… что, впрочем, и так обещало случиться, когда погаснет свет.

А он гас. Сначала фонари, из тех, наверное, что когда-то заправляли маслом. Потом уютные домашние торшеры. На столике неподалеку засбоили, как от ветра, электрические свечки.

– Тц… Лучиночка!

Я вздрогнул. Нимау выглянула из-за длинной ширмы, расписанной тенями журавлей.

– Так и будешь торчать тут?

– Ну… да, – осторожно ответил я. Хороший же план.

– Тебе не интересно, что там?

– Но Ариадна… Я не хочу, чтобы она меня потом искала.

– Огарочек была тут дюжину раз. Она знает, что это Рунчик. И знает, куда мы пойдем.

Я помолчал, затем уточнил:

– Вы же помните, мне сказали не верить…

Нимау поморщилась и исчезла за ширмой. В обломках интерьеров сгущались сумерки. Я оглянулся на окна. По правде, я не горел желанием раздражать какого-то там древнего энтропа, но ведь Ариадна… Я шумно вздохнул. Она не говорила «стой, жди, будь осторожен». Только – не верь. А это, пожалуй, я мог совместить с экскурсией.

Я нагнал Нимау спустя шкаф, бильярдный стол и пианино. Меня встретило горделивое, но самодовольное молчание. Я спросил:

– Лучиночка – это от лучины? Почему вы меня так зовете?

Нимау хмыкнула, не оборачиваясь:

– Я всех как-нибудь зову.

Двигаясь за ней по узким, едва угадывающимся меблированным тропинкам, я пытался запомнить наиболее примечательные ориентиры. Перевернутый шезлонг. Корзина с декоративными арбузами. Гроб. Это могло пригодиться на случай, если все пойдет наперекосяк и возвращаться мне придется в стремительном одиночестве.

– О! Вот и Рунчик! – воскликнула Нимау с чувством, которое можно было принять за нежность, если бы через секунду я не содрогнулся от: – А теперь вскинулся!!! Рохля королобая!

Я выглянул из-за ее спины и увидел импровизированный загон. Он был выложен чем попало: кочергой и ножками от стульев, садовыми инструментами и даже парочкой фарфоровых кукол. Очень по-оккультному. А по центру на пригорке янтаря, в сумерках, бликующих, как вода в океанариуме, неподвижно лежал ягненок.

Нимау переступила через ограждение.

– Челядь, расправляй копыта.

Она пнула его, еще раз, и снова, расшвыривая по загону янтарь. Я растерянно приблизился:

– Вы уверены, что он…

– …жив?

Ну, это тоже. Широкая стопа Нимау вдавила впалый бараний бок.

– Вы всегда спрашиваете одно и то же. Разными способами, но с сердечным значением. Создатель Рунчика, без сомнений, сделал его для вас. Хотел услужить неблагодарным, темным. А вы… как всегда. Все только испортили.

Нимау убрала ногу и огляделась.

– Будь ладушкой, подай, – кивнула мне за спину.

Я обернулся. У платяного шкафа стоял пастуший посох. К его навершию скотчем была примотана внушительная янтарная глыба.

– То есть Рунчик… это атрибут? – Я неуверенно вернулся с посохом к загону. – Я не знал, что они могут иметь такую форму. Минотавр показывал разные атрибуты, но они все были, ну… предметами.

Энтроп перевернула посох навершием вниз.

– Форма… она же только для глаз. Ими мало кто видит. Тем более – ведает.

Склонившись к ягненку, Нимау принялась натирать янтарем его бок. Это был странный, но явно отработанный ритуал, и вскоре по шерсти колко, ярко вспыхнуло. Из-под посоха посыпались искры. Рунчик дернул копытом. Янтарный пригорок наполнился светом, и, подняв голову, я заметил, что вокруг тоже начало светлеть.

– Он должен делать это сам, – вздохнула Нимау, выпрямляясь. – Но почему-то не делает.

– Какой у него предикат? – спросил я.

– Не знаю. А что там в мифе?

– Не уверен, что слышал его правильным…

Темнота отступила, и оказалось, что Рунчик был драгоценно золотым.

Ягненок приподнял голову, поглядел на Нимау черными, ничего не выражающими глазами. Та ткнула посохом ему в морду. Где-то вдалеке, со стороны входа, затрещало радио. Справа от загона заскрипела джингл-белсом новогодняя гирлянда, намотанная на большой валун.

– Это что… – я только заметил воржавевшую в него рукоять, – меч в камне?

Нимау обернулась, сверяясь.

– Сделает унылым любой пейзаж.

– Тот-самый-меч-в-камне? – на всякий случай переспросил я.

– Который нужно вытащить, дабы доказать право на трон? – скучающе уточнила Нимау.

Я кивнул. Она пожала плечами. Красно-сине-желтые отблески плясали по одному из главных артефактов британской мифологии.

– Не думал, что это тоже атрибут… Мне казалось, его-то точно выдумали. Но почему он тут?

– Меч в камне подтверждает легитимность власти.

– И?

– И?

Скрипя сотней старых качелей, гирлянда на булыжнике изничтожала мою любовь к зимним праздникам.

– Лучи-и-иночка… – с усмешкой протянула Нимау. – Водрузи эту штуку перед чьими-то палатами, объяви о ее назначении, позволь окружающим смеяться, браниться, не верить и обязательно убедись, что все поняли – ее невозможно уничтожить. А после – жди. Ту упоительную, предваряющую межпланетарную смуту секунду, когда чья-то рука с прямой трансляцией на весь мир возденет эту ржавую палку к небу, ведь тогда…

– Она права.

Бог знает сколько Ариадна стояла за моей спиной.

– Господи! – отдернулся я. – Не делай так!

– Извини, – в тысяча третий раз повторила она и поглядела на валун: – Меч-в-камне ответственен за большое число исторических кровопролитий. Дедал верно сделал, что отправил его сюда.

– Исторических?.. Да о нем всего одно упоминание в огромном цикле…

– Он был использован больше раза. Поверь.

Нимау подошла к валуну, отыскала темно-зеленую коробочку на конце гирлянды. Я только хотел предложить свою высокотехничную помощь в прекращении акустической экзекуции, как раздался треск, затем хруп, и музыка посыпалась из бронзовой ладони смятыми пластиковыми кусочками.

В руке у Ариадны была книга. Учитывая декорации, я не удивился бы древнему, испещренному рунами талмуду, но, судя по замыленным трагическим спецэффектам на мятой обложке, это был какой-то женский роман.

– Так. – Я поднял взгляд. – И?

Ариадна разломила пополам хлипкий корешок.

– Только я не знаю, как ее читать.

– По слогам? – предположил я.

Ариадна равнодушно перевернула страницу.

– Вместе с янтарем предыдущий Минотавр дал мне эту книгу. Он всегда возил сюда странные вещи, так что никто не удивился. В книге были загнуты две страницы, а на их уголках стояло два перламутровых пятна, – Ариадна протянула мне разворот. – Думаю, он запечатлел здесь обе искры.

– Запечатлел? – Я забрал книгу, рассеянно пролистнул страницу. – В каком смысле?

– Свет мой, зеркальце, скажи-и-и… – протянула Нимау, проплывая за Ариадниной спиной.

Ариадна повела головой вслед ее голосу и продолжила:

– Амальгама. Я никогда не видела, как Эрнст пользовался ей, но Стефан говорил, это что-то вроде ртутных чернил. Ими можно переносить информацию об одном объекте на другой.

– Да всю правду доложи-и-и-и… – донесся голос Нимау уже откуда-то из-за шкафов.

– Говорящее зеркало! – крикнул я ей. – Спасибо, я понял!

Но, конечно, не понял.

– Оно не говорило в буквальном смысле, – продолжила Ариадна. – Но из-за слоя амальгамы позволяло следить за помеченными вещами. Говорят, Эрнст запечатлел жизненные показатели своей контрфункции на наручных часах. Так он следил за ней между встречами.

– То есть… С помощью этой книжки мы можем узнать, где искра сейчас?

– Искры, – поправила Ариадна. – Но да. Именно Эрнст предложил использовать для атласа механизм амальгамы. Но атлас сделан специально под Минотавра и преемников, чтобы обеспечить конфиденциальность данных, а амальгаму может прочитать любой, кто…

Она вдруг замолчала.

– Атлас. Разумеется.

Я вздрогнул от продолжения мысли.

– Неужели… его тоже…

Ариадна кивнула.

– Вот почему она не тронула нас в галерее. Им нужно было добраться до атласа. Любой знает, что с его помощью Минотавр следит за атрибутами.

– Любой, кто возит их в Эс-Эйт… – пробормотал я.

– А их выбирают из тех, кого лабиринт допустил к Минотавру.

Ариадна протянула руку, а я даже не понял, зачем мне ее раскрытая ладонь.

– Книга, – сказала Ариадна.

– Книга, – бессмысленно повторил я.

Но, сколько бы я ни цеплялся за мысль, что знал этих людей вечность, а жизни их, как и моя, принадлежали другому человеку, – все это было, черт возьми. Было.

Это был один из нас.

– Мне жаль, – сказала Ариадна.

– Неправда, – откликнулся я. – Ты ничего не чувствуешь.

– Я помню это выражение лица. Я знаю, что оно значит.

Я сунул ей книгу и отвернулся. Рунчик меланхолично рыл копытом янтарь.

– Я… я так сильно не хочу, чтобы это был кто-то из нас… что готов закрыть на все глаза и просто позволить этому происходить.

Наверное, я в жизни не говорил слов ужаснее. А думал еще хуже. Перебирая имена, торговался с неизвестностью – хоть бы не он; и не она; потому что если кто-то, то лучше они…

Или они…

Или…

Ариадна коснулась моего плеча. Такого прежде не случалось, а потому мысли мои, слабые, жалкие, тут же прильнули к ее невесомой ладони.

– О, – я вымучил улыбку в голосе. – Ты и такое помнишь?

– Я много что помню.

Я обернулся через второе, свободное от ее руки плечо. Я не хотел видеть жест, предназначенный кому-то другому. А секунду спустя в кармане Ариаднина плаща зазвонил априкот. Удивленный тем, что тут ловит сеть (я до сих не был уверен в реальности где-то-тамошнего радио), я наблюдал за тем, как Ариадна вытащила смартфон, взглянула на экран и протянула его мне.

– Ответь. Если она спросит, где мы, я не смогу солгать.

Я застонал, увидев имя звонившего.

– По-твоему, я смогу?

– Сцилле нужно видеть человека, чтобы распознать ложь. Без атрибута Ольга не разбирается в людях. К тому же от тебя она вряд ли ждет…

– Вот поэтому! – воскликнул я и схватил априкот. – Поэтому, Ариадна, врать ей очень сложно.

Мысль, что Ольга с Мару уже вернулись из больницы и теперь ищут нас, застрявших в полутора часах езды от лабиринта, ужасала меня сильнее всяких искр. Мне вдруг показалось, что до этого звонка дела наши еще были сносны, а самое жуткое начнется, когда я поднесу смартфон к уху и скажу:

– Слушаю.

А Ольга рыкнет:

– Где Ариадна?

И я стану мямлить, оправдываясь, что мы вышли мне за кофе и… Стоп. Почему только она?

– В душе, – честно соврал я. – Что-то случилось?

Я знал – а кто не: Ольга всегда была против нашей дубль-функции и оттого злилась сразу на всех. На Минотавра – за идею (но он дурной), на меня – за согласие (но я ребенок), Мару шел по статье вопиющего попустительства, и лишь Ариадне она не говорила ни слова. То есть – буквально; ни одного за два года. Все это время Ариадна существовала для нее в форме абстрактной идеи, заразившей наши умы бесплотной верой и исканиями, а потому я не мог не почуять дурное, когда Ольга снова спросила:

– Она ведет себя нормально? Как всегда?

– А под «как всегда» ты подразумеваешь… – Я настороженно замолк, потому что, господи, в последние часы не происходило ничего как всегда.

– Никак, – мрачно оповестила Ольга. – Ведет ли она себя как обычно – никак?

Я встретился взглядом с северно-ледовитым океаном, но не смог понять, слышала ли Ариадна из динамика отдельные слова или улавливала лишь гневную интонацию.

– Ну, вроде бы… А что с Минотавром? Что говорят врачи?

– Пока ничего, Мару второй час на закрытом консилиуме, – процедила Ольга, а затем добавила: – Тебе известно, что следующим Минотавром становится тот, чье имя Дедалу называет предшественник? Необязательно одно.

– Ну да. Слышал о таком.

Этим начинались многие Минотавровы истории.

– Ко мне пришел Дедал. У него два имени.

Я тихо выдохнул. Зная Минотавра, что ж… Ольга была предсказуемым вариантом. Да, она не одобряла большинства его указаний и все же выполняла, – даже те, что не простила бы другим. Иногда, конечно, казалось, что он не заслуживал такой преданности, но я догадывался: Минотавр ценил Ольгу выше многих. До чего я не догадывался, так это зачем она позвонила нам с этой новостью, ведь мы…

– Мы, – оповестила Ольга. – Я и она. Понятия не имею, о чем он думал, но вторым преемником Минотавр сделал Ариадну.

Я дважды повторил это про себя, прежде чем ответить:

– Может, он не планировал, ну, знаешь… что их озвучат так скоро…

– А может, это очередной эксперимент, который где-то дал осечку?

Она так выразительно пропустила слово ваш – ваш эксперимент – что я снова вспомнил, где мы, и горло свело.

– Нет, – откашлялся. – Клянусь, я слышу об этом впервые.

– Не упускай ее из виду, пока мы не вернемся. Я непременно выясню, что это значит. И когда Минотавр очнется, нам предстоит серьезный разговор.

– То есть… Он очнется? Точно?

– Ты знаешь, что будет, если нет.

– Погоди, я…

Но Ольга отключилась. Я недоуменно поглядел на щелкнувший блокировкой смартфон.

– Что она сказала? – спросила Ариадна.

Я разблокировал экран, зашел в звонки, ткнул последнюю строчку. Потом – сбросил. Потом – снова нажал. Но какой в этом был смысл? Я не мог рассказать ей о второй искре. Об Ариадне, привезшей ее сюда, чтобы спрятать. О книге, оставленной предыдущим Минотавром, чтобы их найти. Эти вещи невозможно было услышать не слушая. Желая слышать что-то еще.

– Михаэль. Что-то случилось?

– Да, – я убрал в куртку априкот. – Нет.

Потому что – нет. Нет, нет, нет.

Если Минотавр не очнется, я не знал, что будет.

Глава 5

Город просыпается

Утро рассвело примерно вполовину, прежде чем небо снова померкло, и полил дождь.

Мы сидели в прогретом салоне пассаты. Дворники размазывали воду по лобовому стеклу. Сквозь них серебрился пятнами длинный ряд пассат напротив, и с невидимого мне края его чернел, как дыра в космосе, как груда отжившего металла, Минотавров саннстран-фьорд.

Книга была… сложной. Пытаясь понять, как работала амальгама, я трижды прочитал сцену, где Игрек и Порция, кем бы они ни были, по заветам покойных родителей расставались за поеданием фетучини. Перламутровые пятна на уголках страниц напоминали краску, какой рисовали снежинки на новогодних шарах. Они молчали. Молчала и бумага. Даже с уджатом я не знал, за что зацепиться.

– Нимау нельзя верить, – сказала Ариадна.

Она молчала почти всю дорогу – с момента, как я передал самые сердечные выдержки из Ольгиного поздравления с.

– Ты это уже говорила, – кивнул я, листая страницы.

– Если бы это была я, – продолжила Ариадна, – то позвала бы ее по имени, прежде чем отправить кого-то за искрой. Я бы убедилась, что она там, до того, как приводить план в исполнение. Нимау видела бы мое лицо.

– Считаешь… она знает, кто за всем стоит?

– Она верна только тем, кто зовет ее по имени. И ненавидит остальных.

Я посмотрел в боковое зеркало, но увидел лишь слои дождя.

– Почему она заперта в том хранилище?

– Это хранилище сделали там, где она заперта.

– А ее имя…

– Не надо. Ты не хочешь знать.

Она была права. Такие вещи всегда заканчивались непомерными долгами. И все же какая-то часть меня была готова. Я знал, что на мои сомнения Минотавр наверняка сказал бы: все средства хороши. Сказал бы: кто не рискует, тот доживает до простатита. Но даже так… Он и сам о ней не рассказывал. Вообще ни разу.

– Они тут, – молвила Ариадна.

Мимо нас проплыла еще одна пассата. Я захлопнул роман. Ариадна заглушила аккумулятор. Убирая книгу под кресло, я, наконец, спросил:

– А как ну… Стефан… как он догадался об искре?

Я понял, что впервые назвал его по имени. Это прозвучало странно, почти неуместно в моем исполнении.

– Видел. Они все видели, но не придали значения. Таков был план. Никто не подумал, что Минотавр доверит искру человеку, прожившему с ними полгода.

В паре автомобилей от нас поочередно захлопнулись двери.

– Все? – переспросил. – Кто еще там был?

– Помимо Эрнста и Стефана – Феба с Константином. Ольга. Виктор. Они должны были сопровождать искру.

– А Минотавр? Хольд в смысле? Он не поехал с ними?

– Он поехал со мной.

Я уставился на Ариадну.

– К Нимау?

Она кивнула. Какие мелочи! Хотя я догадывался, почему слышал об этом только сейчас. Потому что спросил. Потому что анабиотические Ариаднины мысли, подобно атрибутам, приходили в движение лишь от правильно подобранных слов.

– Думаешь, он не понял? Что искра была у вас?

Лично мне в это верилось с трудом.

– Не знаю, – ответила Ариадна. – Мы не обсуждали.

– Почему? – изумился я в который раз. – С кем еще это обсуждать?

И осекся. Потому что она сказала:

– Стефан запретил.

Но я и так все понял.

Это была самая усеченная часть Минотавровых историй – из тех, что в его отсутствие охотно поминалась другими. В этой части, полной нервных смешков, за год-полтора до того, как Дедал озвучил его имя в качестве преемника, Минотавр сидел в запертом хранилище и оцифровывал атрибуты. Он с охотой вспоминал то время, рассказывая о создании атласа, но почти не упоминал, что в хранилище не было связи. Что выйти ему позволялось только с Дедалом. Что он ушел туда добровольно, в изгнание, на долгие месяцы, потому что был единственным в лабиринте, кто не совершал перестановку функций. Для искавших виноватого это многое значило. А Стефан…

Стефан искал.

Я поглядел на Ариадну и понял: он. Он знал, как читать амальгаму. Ведь Стефан знал про Нимау, знал предыдущего Минотавра. Нормальные дубль-функции, как Виктор с Тамарой или Фиц с Элизой, были сообщающимися сосудами не только по части физиологии. Знания, умения, память – все переливалось из разума в разум, и смешивалось, и обобщалось, не оставляя места разночтениям. А значит, где-то там, за северно-ледовитым океаном, в придонных воспоминаниях из прошлого, Ариадна тоже знала. Чтобы узнать то, что знал Стефан, мне нужно было лишь правильно подобрать вопрос.

Снова зазвонил априкот. Я посмотрел на экран и вздохнул:

– Я провожу тебя.

К галерее мы вышли быстро, двери за три. Ольга ждала нас у мансарды, в проходе пустых, неузнаваемых теперь полок. Воздух был влажным от моющих средств. Дерево пахло лавандой. Когда-то Минотавр пытался убедить меня, что лаванда нравилась лично Дедалу, и, замечая мешочки сухоцветов на кухне, лавандовые пластинки в шкафах, лавандовое мыло, лавандовый чай, лавандовое мороженое в морозильнике (с этикеткой на непонятном, околопольском языке), я почти ему верил.

Когда мы приблизились, Ольга смерила Ариадну близоруким от усталости взглядом.

– Идем, – развернулась она к мансарде. – Поговорим внутри.

Ариадна послушно двинулась следом

– Если что-то понадобится, я на кухне, – сказал я им вслед.

Ольга оглянулась.

– С чего бы?

Змеиные зрачки Сциллы с Харибдой уставились на меня, алча не только истины, но, похоже, и крови.

– Ну… вы преемники Минотавра… – Я выдержал паузу. Ольге она не показалась исчерпывающей. – Вы – преемники. Я – нет. Наверное, как преемникам, вам нужно многое…

– Он жив, – перебила Ольга, и по ожесточенно сведенным бровям я понял, что она повторяла это уже много раз. – Наше преемничество ничего не значит. Это лишь подстраховка на время его отсутствия, так что общаться будем вместе. Или, по-твоему, тебе слушать тут нечего?

Я мотнул головой. Ольга сощурилась:

– Уверен? Может, ты сам хочешь что-то рассказать?

– Я не это имел в виду.

Она широко развернулась.

– Может, пока нас не было, вы что-то узнали?

Я вздохнул. Асфальтоукладчик раскатал бы меня нежнее. Скользнув взглядом по серьгам, я приготовился выдать мутную, уводящую в никуда отмазку, но захлопнулся, услышав за спиной спасительно насмешливый голос:

– Да-да, меня тоже будоражит атмосфера взаимного недоверия, но мы же обсуждали: преемник должен гасить панику, а не сеять ее.

Безмятежно бодрый, с планшетом под локтем, Мару отсалютовал мне открытым термосом, который использовал как кружку. Внутри плеснулся вязкий черный чай. Сегодня был заварен тот, что с особым ароматом компоста.

– Если человеку нечего скрывать, его невозможно допрашивать, – цыкнула Ольга.

Но Мару ответил на это таким благостным выражением лица, будто Ольге было семь и она читала стихи, стоя на табуретке.

– Ах, Олья, говорят, итог таких встреч определен целью дознавателя.

Я видел, мигрень его осталась во вчера. То было наше мифическое исцеляющее завтра. Дедалова гиря на опустелой, безбудущной чаше весов, по другую сторону которых лежали жизни контрфункции. Минотавр правильно делал, что злился. Мы не были бессмертны. И все же ежедневный откат, сращивающий переломы, убивающий инфекции, обнуляющий недосып – и ни одного похода к зубному за не-жизнь. – сделали бы неосторожным кого угодно. Конечно, я знал, мигрень Мару еще вернется. А потом снова пройдет. А к ночи снова вернется: сегодня, и завтра, и многие послезавтра до конца зимы.

Я сжал руку, которую Ариадна повредила в галерее, но не почувствовал боли. Как и Мару, она совершила перестановку ранним утром.

– Идем, Миш, – он прошел мимо. – У нас не так много времени, прежде чем подойдут остальные.

Мару поравнялся с Ольгой, предложил ей чаю, а, получив угрюмый разворот и раздраженную тяжелую спину вместо ответа, умиротворенно проследовал в мансарду.

Дышать внутри было нечестно легко. Под засвеченным скосом неба стоял разобранный дочиста стол. От привычных курганов на нем остались лишь стопки выцветших бумажных документов, которым, думалось мне, следовало быть в архивных сейфах уже лет пятьдесят.

Я прошел к пустому комоду. Ариадна осталась у закрытой двери. Ольга вытолкнула из рамы тяжелое мансардное окно, впуская дождь, и спросила:

– Сколько?

Мару стоял рядом с креслом и что-то листал в планшете.

– Девять.

Я настороженно переводил взгляд, пытаясь понять, о чем речь, но Ариадна меня опередила:

– Из нас всего девять человек могут попасть к Минотавру?

– Так сказал Дедал, – Мару кивнул. – С преемниками он пообщительнее будет.

– Значит, – продолжила Ариадна. – Только девять человек могли провести эту девушку.

Он кивнул. Меня смутило, с какой легкостью это стало частью его мира тоже.

– И ты запрещаешь мне допросить из наших всего девять человек? – возмутилась Ольга. – Да из них половина – дубль-функции.

– Запре?.. Олья! – удивился Мару. – Я ничего не могу тебе запретить. Я лишь прошу не затягивать узлы, которые еще можно распутать. Мы должны быть осторожными, чтобы помочь Минотавру.

– Я умею задавать правильные вопросы.

– Что, если кто-то умеет на них отвечать?

Она помрачнела:

– О чем ты?

Мару улыбнулся:

– Ты не даешь шанса забыть, как работают твои маленькие демонические надзиратели. Неужели ты всерьез думаешь, кто-то не учел, что первым делом у нас будет допрос в закрытой комнате?

– И? – упрямо не понимала Ольга.

Он терпеливо заблокировал планшет.

– Да, ложь – техническая противоположность истины. Но не все, что не равно истине, равно лжи. Есть еще вымысел. Он не истинен и не ложен – его просто не с чем соотнести. Поэтому, кстати, Сцилла не спойлерит тебе сериалы. Еще есть ответы вопросом на вопрос. Их тоже…

– Знаю! – рявкнула Ольга. – Я все это знаю, не учи меня! То, о чем я собираюсь спрашивать, реально! И однозначно! И произошло прямо здесь, на реальном пороге реальной комнаты!

– Мне нравятся твои ноги, – вздохнул на это Мару.

Это была ложь. По многим причинам. Даже я понял, бесконечно далекий от того, чтобы соображать в числе первых. Но Сцилла молчала. Ольга отдернулась:

– Хам!

Мару откашлялся.

– Все потому, что ты не ходишь с нами на пляж.

– Но как? – растерялся я. – У Минотавра ни разу не получалось.

Ольга цыкнула. Мару это развеселило.

– Я не такой гордый.

Он примирительно покосился. Ольга мрачно повторила:

– Хам, – и, подумав, добавила: – Не гордый, но хам, – и еще сказала: – Ты дурнеешь, когда проводишь с ним много времени.

Мару согласился по всем пунктам.

– И? – Ольга сцепила руки на груди.

Он безмятежно улыбнулся.

– Я способен оценить только те ноги, какие видел без одежды. Такое уж у меня недоверчивое воображение. До того я могу представить любые ноги, примерить их к тебе, сказать об этой конструкции правду или солгать – но это не будет иметь отношения к объективной истине. А вот если Михаэль скажет, что ему нравятся твои ноги…

– О нет-нет! – Я поспешно вскинул руки. – Не втягивай меня в это!

Мару рассмеялся, Ольга фыркнула. Дождь вдыхал в бумаги на столе тихую шелестящую жизнь. Я вдруг подумал, что, может, он все делал правильно; может, нам стоило отвлечься от подозрений и вести себя как всегда.

Затем я подумал: вдруг это он. Что, если, зная каждого, Мару намеренно подвел Ольгу к тому, чтобы она – чтобы она не.

Я отвел взгляд. Если до вечера мне не удастся понять, как читать амальгаму, меня сожрут не столько подозрения, сколько мучительный стыд за них.

В дверь постучали.

– Вот же… – пробормотал Мару. – А я хотел об Охре-Дей еще пару слов…

Имя это, слишком наружное, чтобы вдруг прозвучать сейчас, подковырнуло меня с какого-то другого края. Но прочувствовать я не успел. Ольга водрузила ладони на громоздкую спинку Минотаврова кресла и сказала:

– Пусть. Нам нечего скрывать.

Ариадна открыла дверь. Я увидел широко зевающую Куницу. В многослойном ансамбле из хлопкового платья и тяжелого атласного халата поверх она напоминала актрису из середины прошлого века, приехавшую на минеральные воды лечиться от нервного срыва. На треть отпитая бутылка вина художественно завершала образ. Куница держала ее цепко, на весу, как только что убитую курицу.

– Серьезно? – не выдержала Ольга. – Девять утра.

– У меня стресс. – Куница церемонно вплыла в комнату.

– Пожизненный?

Куница улыбнулась мне и Мару, но особенно ей, протяжным сопряжением взглядов. Затем она оглядела мансарду. Улыбка перешла в энергосберегающий режим.

– Насколько все плохо?

– Семь из десяти, – ответил Мару.

– Двенадцать, – процедила Ольга.

– Семь и три четверти? – без надежды предложил он.

– А это уже восемь, – понимающе кивнула Куница. – Полагаю, Дедал назвал преемника? Ввел код Тесея на время непоняток с Минотавром? Все как обычно?

Ольга молча прожигала взглядом обивку кресла.

– Значит, ты… Ох, конечно ты. А кто же еще…

– Это ничего не значит. Простая формальность. На случай, если придется принимать какие-то решения или…

Куница вздохнула:

– Придется, дорогая. Всегда приходилось.

Мару тут же поспешил сбить градус драмы обратно до восьми:

– На деле, код Тесея – это даже хорошо. Да, Дедалу неважно, вернем мы старого Минотавра или ты станешь новым – главное, чтобы тот всегда был в лабиринте. Но сейчас он хотя бы замечает нас. То есть – вас. Преемников. Отвечает на какие-то технические вопросы. Учитывая обычную политику невмешательства, это апогей сотрудничества.

– В знак которого он направо и налево раздает оружие, – фыркнула Ольга.

– Что поделать, – насмешливо развел руками Мару, – у Дедала старомодные способы борьбы с интервенцией.

– Не только с ней, – Куница скользнула по мне таким красноречивым взглядом, что я поспешил затупить в окно. – Напомните, мы попросили Дедала не пороть без Минотавра мобилизацию по старой схеме?

– Еще тогда. Он сказал: посмотрим. Не знаю, стоит ли это рассматривать как обещание.

– Самое время ему снова напомнить, что люди стали жить дольше и счастливее.

К красноречивому взгляду присоединился мрачный и украдкой сочувствующий, но я стоически перетерпел их все. Однажды они смогут обойтись без завуалированных разговоров о том, что, умирай Криста двумя днями позже, меня здесь не было бы. Но, похоже, не сегодня.

Куница еще немного постояла у стульев, затем отошла к стене.

– Как он?

– Жив, – ответил Мару. – Ему повезло. Не окажись ты рядом в первые минуты заражения…

Куница поднесла к губам темное, в обрывках марочной фольги горлышко, но не отпила.

– Так вы не слышали выстрел?

Мару с Ольгой переглянулись. Мы с Ариадной – выразительно нет. Я знал, что нужно было рассказать о выстреле, но не понимал, как сделать это, не вывалив все остальное.

– В моем возрасте коридоры утомляют. Я часто хожу насквозь. Вот и ночью… – Куница почесала горлышком кончик носа. – Кто-то стрелял.

– И ты никого не видела? – спросила Ольга не-делающим-выводы голосом.

– Мм… нет. Но и стреляли не в него. Это его добило бы.

Разблокировав планшет, Мару начал быстро что-то набирать. Не цифры – текст. Ладные, длинные строчки. Куница тоже заметила, привалилась к стене.

– А я знаю эту загадку. Как звучит выстрел, который никто не слышал? – Она весело сощурилась. – Как обвинение.

Мару вскинул голову, но возразить не успел.

– Это мой третий Минотавр, родной, – Куница сделала вид, что интересуется лишь ватерлинией красного сухого. – Я знаю, что происходит, когда все собираются с такими лицами.

Ольга стиснула спинку кресла.

– Я извинюсь перед каждым, кто будет незаслуженно оскорблен и обвинен. Но только после того, как мы найдем предателя.

– А дальше? Хорошо, найдем. Может, уже в следующий час, как ты и задумала. Мафия засыпает. Город просыпается. Чудненько. Дальше-то – что? Что ты собираешься делать с этим… предателем?

Ольга подобрала пальцы, плотно сжала губы и, наконец, беспомощно покосилась на Мару.

– Все просто, – продолжила Куница. – Убийц среди нас не осталось. Потому он и жив. Так что, каким бы праведным ни казалось задуманное тобой линчевание, золотце, ты покусишься на две жизни сразу. Умираем мы – гибнут наши контрфункции. Ты готова к этому? – Она вдруг кивнула на Ариадну. – К тому, сколько на самом деле случается жертв, когда предатель загнан в угол.

– И что ты предлагаешь? – примирительно спросил Мару.

– Ничего, – пожала плечами Куница. – Вообще ничего не делать. Отменить собрание, разойтись по делам…

Ольга отшатнулась.

– Нет!

– Почему? Он жив. Думается мне, и не в Минотавре дело. Опять что-то украли, верно? Какую-нибудь искру? Бог с ними. Пусть катятся.

– Из лабиринта один выход… – процедила Ольга. – Феба с Костей…

– Именно, – кивнула Куница. – Сколько народу было бы живо, если бы мы просто отпустили Фебу с Костей.

Ольга остолбенела.

– Как ты смеешь… Так легко рассуждать о сокращении жертв, зная, за чье убийство они собирались расплатиться этой самой искрой?!

– А что толку в другом исходе? Те, кого они планировали убить, все равно оказались мертвы.

– Ах! Конечно! Раз так!.. Раз в конечном счете мы все умрем, и они тоже – не будем откладывать!

– Ну вот, она опять орет…

– Обретем свободу, заведем семьи, начнем голосовать! Станем полноправными членами общества! Всего-то и нужно, чтобы сбежать от Дедала…

– …убить свои контрфункции?

Я не знал. Даже помыслить не мог. Это отразилось на твердости голоса. Все замолчали, и развернулись ко мне, и долго-долго смотрели, как на пожизненно одиннадцатилетнего. Наконец, Ольга цыкнула и отвернулась. Мару начал издалека:

– Феба и Константин – это…

– Я знаю, кто они.

За мягкой улыбкой он скрыл удивление.

– Ах, точно… Минотавр слишком громко кричит.

Нет, конечно, я знал, что после смерти контрфункции мы переставали быть функциями Дедала – иначе за тысячелетия перестановок он разросся бы до пары мегаполисов. Сначала исчезала восприимчивость к системе, затем ослабевал откат. Атра-каотика-сумма переставала размножаться, завершая свой жизенный цикл или типа того, и через пару недель мы снова становились обычными людьми. Просто это не имело значения. Большинство контрфункций доживало до старости – в этом был весь смысл – и я даже не думал, что там, за горизонтом, где сияло вечное зарево их следа в истории, оставалось что-то для нас. Но, оказывается, мне просто не хватало воображения представить, как и куда двигать горизонты.

В дверь снова постучали. Никто не шелохнулся.

– Мы слышим, как вы ругаетесь… – раздался приглушенный голос Тамары.

И вместо того, чтобы разрядить атмосферу, их прибытие, пожалуй, все только усугубило.

В хорошие дни они нравились всем. Нравился Виктор с его монотонной бесхлопотной деятельностью, державшей на ходу наш быт; нравилось, что он заказывал продукты и химчистку, оплачивал счета, контролировал финансы; как предприимчиво, не делая различий, реагировал на форс-мажоры и триста пакетиков чая по акции. Хотя мне, понятное дело, больше нравилась Тамара. Ее доброта и манеры диснеевской принцессы (я был уверен, что Виктор жил немного в мюзикле), а еще – что она даже мне не доставала до плеча, из-за чего он, все время державший прямую спину, склонялся к ней низко, чинно, как дворецкий. Но в плохие дни находиться рядом с ними было невыносимо. По тем же самым причинам, что радовали в хорошие. С тех пор как Виктор с Тамарой стали дублем, у них не случалось плохих дней, ссор или недопониманий – Дедал не оставил им люфта для различий. Это был медовый месяц длиною в жизнь.

– А мы очень вовремя? – робко улыбнулась Тамара с порога.

От напряжения по воздуху разве что не блуждали шаровые молнии.

– Маловато тут места для общего собрания, – заметил Виктор, прикрыв дверь. – Что с Минотавром? Он в порядке?

– Он жив, – кивнул Мару. – Расскажу, как только все соберутся.

Я отвернулся, пытаясь собраться с мыслями, уставился на пустую поверхность комода. Немного штормило: от недосыпа, но и от происходящего вокруг.

– Воды? – Ариадна бесшумно встала рядом.

– Что? – прошептал я, озираясь. – Почему ты спрашиваешь?

– У тебя такой взгляд, – ответила она.

Я посмотрел на остальных. Виктор говорил с Куницей. Они то и дело обменивались короткими, согласовывающими мнения кивками, пока Тамара перечисляла Ольге имена, которые если я и знал, то без лиц, очень походя. Большинство из них никогда не доберутся сюда.

– О! – воскликнула Куница на очередное. – Не слушайте ее – она дурная! Четыре года уже, а все не может отучиться от слова «экстрасенс»!

Виктор с Тамарой выдержали одинаковую вежливую паузу, прежде чем одним и тем же поворотом головы вернуться к разговору, каждый к своему. Они были очень разными, но неописуемо похожими. Как ипостаси, сквозь которые проглядывался единый лик.

В дверь в третий раз постучали. Но тише, смиреннее предыдущих. Ручка еще не провернулась, а я уже знал, кого увижу. Методом исключения. По правде, я ждал их самыми первыми, не понимая, чем они вообще могли заниматься без Минотавра.

– Проходите, – отсалютовал Мару.

Фиц с Элизой поглядели на него, как выгнанные на манеж животные.

Я знал, что был к близнецам несправедлив. Это и подтолкнуло меня проводить с ними время без Ариадны. Я хотел убедиться в своей несправедливости; хотел знать, что, когда мы, блуждая по торговым центрам и набережным, молча сидя в темных залах кинотеатра, думали об одном и том же человеке, он не думал ни о ком из нас.

В ртутном итальянском шелке, жилетке с росписью под арт-деко, Фиц все равно казался бесцветным. Обреченность взгляда убивала все цвета. Элиза крепко держала его за руку, от горла до щиколоток затянутая в седой оттенок бирюзы.

Фиц первым заметил дождь.

– Можно?..

Ольга закатила глаза. Все знали, что они курят, с ним и без него – электронные, похожие на цветные маркеры сигареты.

– Оль… – тихо попросил Мару.

Она дернула плечом и отодвинулась, открывая проход к окну. Близнецы разомкнулись. Фиц прошел мимо меня, не глядя. Элиза сомнамбулически развернулась и, кутаясь в собственные рукава, ушла в угол за дверью.

– Всех снова с добрым утром, – улыбнулся Мару, обводя нас благожелательным, стелящим мягкое взглядом. – Хорошие новости – Минотавр жив. Его ввели в искусственную кому, чтобы стабилизировать состояние. Инфекционно-токсический шок, легкие поражены на две трети. Туманна судьба селезенки. Впереди два этапа инфузионной терапии, ее результаты скорректируют прогнозы. При самом оптимистичном нам вернут его через пару недель, может месяц. Минимум год займет реабилитационный период.

Кто-то издал тихий, послемолитвенный вздох. Мару тоже услышал его, потому что в ответ выдохнул шумно и долго, затем поглядел на Ольгу, и я понял, что он только переходил к сути.

– У штамма дрезденской чумы очень короткий, но агрессивный жизненный цикл. Основные системные нарушения возникают в первые два часа заражения, и это уже наша реальность. Некоторые осложнения потребуют длительной терапии. Другие уйдут в хронь. Сейчас трудно оценить весь ущерб его дееспособности, но речь, возможно, об инвалидности и, конечно, пожизненных ограничениях. Без виски, нервов, на диете диабетика…

Куница усмехнулась.

– Он не сможет так жить.

Мару кивнул.

– Где-то на этом месте к нам и пришла госпожа-старший-председатель.

Все подтянулись. Я знал, что, говоря «наблюдательные советы Эс-Эйта», Минотавр в том числе имел в виду ее. Иногда – только ее: синтропа, что негласно, разными функциями возглавлял «Палладиум» с момента основания. По словам Минотавра, госпожа-старший-председатель была полной противоположностью Дедала, и если с последним он все чаще спокойно примирялся, то о ней отзывался такими нелестными словами, будто она загнала ему ржавую легковушку по цене суперджета и еще попросила денег в долг. Честно, я не знал, что это значило.

– Госпожа-старший-председатель выразила свою обеспокоенность, – продолжил Мару, – однако не поспешила взять ответственность за гуляющий по городу штамм дрезденской чумы. Буквально гуляющий, я имею в виду. На своих двоих.

– То есть? – Куница хохотнула. – Снизошла, чисто чтобы послать на хрен?

– Если бы.

Мару откашлялся, поглядел в планшет.

– Госпожа-старший-председатель поделилась интересными деталями о носителях дрезденской чумы. Оказалось, это вполне безобидные энтропы, а конкретно симбионты – малыши среди энтропов, как вы помните, – пока их самих не пытаются убить. Дрезденская чума – что-то вроде эволюционного защитного приспособления, как иглы у дикобраза, – передаю слово в слово, ребят, – поэтому формально симбионт не несет ответственности за то, что заразил кого-то, защищаясь. Однако! Учитывая, что его намеренно использовали как оружие, он ответственен за то, что кто-то узнал, что он является оружием. Госпожа-старший-председатель подтвердила, что у Эс-Эйта нет контрольных списков, в которые можно было подглядеть. Симбионт сам кому-то рассказал. В общем, на все наши «как же так», «вы же должны» госпожа-старший-председатель сообщила, что, с большой вероятностью, дрезденская чума уже вернулась в скрытую форму, но пообещала отслеживать остаточный эпидемиологический фон. А также, независимо от того, кто найдет симбионта первым, великодушно вверила нам его дальнейшую судьбу.

– Круто отмазалась, – Куница присвистнула. – С ним же ничего не сделать, только обратно отдать.

– И вы на это согласились? – качнул головой Виктор.

– Вик, – Мару улыбнулся, – поверь, через пять минут ты забудешь о какой-то там дрезденской чуме.

Куница утопила в бутылке саркастический смешок.

– Для тех, кто еще не знает… Умер Ян Обержин. Он был членом младшего наблюдательного совета Эс-Эйта и возглавлял проект «Эгида». Некоторым из вас это название должно освежить воспоминания восьмилетней давности. Ян Обержин был преемником Юрия Пройсса.

– Обержин умер, не доехав до места передачи атрибута, – добавила Ольга. – Вскрытие, на котором я присутствовала лично, установило внезапную коронарную смерть, но также присутствие атра-каотики, которой Минотавр решил пренебречь.

– Все-таки… опять искра… – пробормотала Куница.

– Кто доставлял атрибут? – спросила Тамара эхом чужого голоса.

Я шумно вздохнул. Это был наш выход.

– Мы, – ответила Ариадна. – Встречу назначили в галерее его жены. Когда стало ясно, что передача сорвалась, мы вернулись и отдали атрибут Минотавру.

– Точно, репортаж по телевизору… – задумчиво кивнула Куница. – Помню. Да. И контейнер был. Но как ты ранила руку?

– Ты ранила руку? – повторила Ольга с куда меньшей благосклонностью.

– Это случайность, – ответил я ей, но, в основном, Сцилле с Харибдой.

– Их не бывает, – процедила Ольга. – Вы – последние, кто видел атрибут.

– Нет, – возразила Ариадна. – Мы видели только контейнер.

– Это одно и то же!

– Нет.

– Дамы, – терпеливо прервал их Мару. – У вас еще будет возможность поуличать друг друга в несостоятельности алиби. А сейчас мне есть, о чем продолжить. Можно?

По мансарде тянуло бестабачным запахом мяты. Фиц курил, высунувшись в окно, и наш разговор, казалось, проходил мимо него. Но я знал, он прекрасно слышит все через Элизу. Как и она, съежившись в углу, точно мерзнущая престарелая леди, вдыхала сырой дым вместе с ним.

– Даже с Яном Обержином и Минотавром в неотложке мы еще могли изображать пострадавших. Однако ночью, в двенадцатикомнатном пентхаусе, несмотря на дежурство семейного юриста и психиатра, покончила с собой Охра-Дей Обержин.

Фиц закашлялся. Мару осекся. Ольга фыркнула:

– Мы тебе не мешаем?

– Я… не… я… – забормотал Фиц, выныривая из окна, мутный, как утопленник. – Мои извинения…

– Все в порядке. Мы понимаем.

Ольга одарила Мару сумрачным, не видящим, что тут понимать, взглядом, но промолчала.

– Охра-Дей Обержин и прежде была склонна к самоповреждению, – продолжил тот. – В молодости у нее диагностировали пограничное расстройство личности, но это не помешало ей быть научным партнером Обержина, а также завести с ним двух детей. Собственно, семилетний Герман и пятилетний Ардалион становятся еще одной повесткой нашей встречи… Они исчезли.

– В каком смысле? – не поняла Куница.

– Испарились из квартиры перед тем, как мать вскрыла вены осколком стекла, – фыркнула Ольга.

– Лучший новостной заголовок на сегодня, – Куница подняла тост. – Я спрашиваю, их похитили? Или что?

Я перевел выжидающий взгляд на Мару. Тот тоже посмотрел на меня, но походя, сверяясь с неподвижной Ариадной рядом. Я знал, что он видит. Что я всегда видел: северно-ледовитый океан, расчленяющий окружающих на голые нейробиологические реакции, из которых не выложить слово «сочувствие», как ни крути.

– В раннем, предобержиновском анамнезе, – отвернулся от нас Мару, – Охра-Дей уже демонстрировала деструктивное отношение к собственным детям. Что-то вроде комплекса Медеи. Травма от смерти супруга могла привести к мгновенному регрессу. Госпожа-старший-председатель согласна, Охра-Дей что-то сама сделала с ними. Возможно… спрятала. Возможно, – Мару опустил взгляд в планшет.

– Что? – выдавила Тамара; Виктор явно молчал о другом. – Я не… Что – возможно?

Остальные тоже не, но не потому, что не поняли щадящую, кровопускательную паузу.

– Убила их, – сказала Ариадна, и не в глаза, а трепещущему пульсу на Тамариной шее. – Медея убила своих детей. Так она отомстила мужу.

Тамара беспомощно кивнула и посмотрела в пол.

– Доказательств нет, – продолжил Мару. – Тел тоже. Дело будет предано широкой огласке, волонтеры и полиция готовятся к поискам, так что…

– Они хотят повесить их на нас. – Виктор, как всегда, не спрашивал.

Ольга мрачно кивнула.

– Если симбионта использовали, значит, был кто-то еще. Если Минотавра заразили внутри лабиринта, значит, все как в прошлый раз, с Фебой и Константином.

– В прошлый раз за всем стоял их мужик, Пройсс, – возразила Куница. – Феба с Костиком на него просто работали.

– На этот раз госпожа-старший-председатель уверена в своих людях, – процедила Ольга.

– Ух ты! Какие новости! А мы – в своих, нет?

Они смерили друг друга такими взглядами, после которых, наверное, оставалось только подраться.

– Эс-Эйт не выступает с открытыми обвинениями, – поспешно продолжил Мару. – Это было бы расточительством. Вместо этого госпожа-старший-председатель протянула нам руку помощи – и настойчиво, в каком-то смысле ультимативно, рекомендовала принять ее. В распоряжении наблюдательных советов есть комплексная терапия, специализированная исключительно под случаи дрезденской чумы. Это другой уровень медицины, недоступный даже продвинутым системам здравоохранения, если они не сотрудничают с Эс-Эйтом. Три-четыре дня, чтобы Минотавр пришел в сознание. Полторы недели – чтобы вернулся домой. Месяц с небольшим – до первого бокала виски. Звучит как сказка, и, чтобы попасть в нее, необходимо выполнить условие.

Мару посмотрел на Ольгу. Та кивнула и продолжила вместо него:

– Мы должны подтвердить госпоже-старшему-председателю, лично, что искра находится под нашим контролем. Что мы привезем ее, как только все уляжется, и ничто из происходящего не повлияет на прежние договоренности с Обержином. А мы не можем этого сделать. Искры нет. Ее украли сегодня ночью.

Никто не ответил. Даже не вздохнул. Все просто стояли и молчали под ее тяжелым, взвешивающим мотивы и возможности взглядом.

– Ночью, во время нападения, исчезла не только искра. Но также атлас, по которому Минотавр и его преемники могли ее отследить. И его смартфон.

– Смартфон? – Виктор задумался. – У меня есть знакомые, которые смогут отследить его по спутнику, часов за двенадцать. Пока можно запросить детализацию звонков и поковырять веб-привязки, он во всех мессенджерах сидел с ноутбука. Не предполагаю даже, ради чего оставлять такую серьезную лазейку…

– Отличный вопрос, – подхватил Мару. – Проверьте все, что можете: звонки, ноут и…

– Нет, – фыркнула Ольга. – Это проверим все вместе.

Виктор помедлил, кивнул. Ольга поморщилась.

– Может, я не такая умная, как ты. Может, у меня какие-то полузабытые семь классов школы. Но я и не полная дура, чтобы списывать со счетов человека с блистательным послужным списком многоходовочек. И я не о графиках дежурств, Вик, а о том, что было до нас.

В отличие от Куницы, он даже немного удивился – я понял это по затянувшемуся молчанию. На такого рода паузы Виктор обычно не расщедривался.

– Понимаю, – наконец ответил он. – Это… оправданно.

– Мы будем делать только то, что ты скажешь, – поспешно добавила Тамара.

Фиц резко захлопнул окно. Наружность заглохла, и в мансарде стало тихо, плоско, как в чулане.

– Так Хольд… назвал тебя преемником? – спросил Фиц и не обернулся.

– Неважно, – Ольга тоже не взглянула на него. – Это формальность. Минотавр жив. Вернуть его домой с наименьшими ущербом – наша главная задача и ответственность. Нет ничего важнее этого, даже… – Она стиснула зубы, – кроме имени человека, который сделал то, что сделал.

Мару вздохнул. Я догадывался, за даже он боролся до последнего.

– Только ты? – прохрипел Фиц. – Он назвал одну тебя?

– Еще Ариадну, – обронила Ольга.

Все, конечно, очень сильно постарались на нас не смотреть. Мару ловко перехватил эти целенаправленные не-взгляды.

– Таким образом, господа и дамы… Из очевидных, и поправьте, если я что-то упустил, у нас есть два варианта действий. Первый. Можно потянуть время и своими силами разобраться, что случилось ночью. Найти энтропа и его спутницу, вместе с ними, надеюсь, искру и, подтвердив ее сохранность, принять помощь госпожи-старшего-председателя, а там будь что будет. Но до тех пор и на срок, определяемый лишь нашей расторопностью, Минотавр не будет получать чудо-лечение. Это может дорого ему обойтись.

Не в силах думать об этом варианте, я посмотрел на Ариадну. Та не сводила взгляда со Элизы, мучительно разглядывавшей собственные туфли.

– Второй вариант. Мы выступаем с официальным заявлением. Искра пропала, Минотавру требуется помощь, а нам – содействие в поисках основных действующих лиц. Они ставят его на ноги авансом, а нам выставляют счет: за лечение, смерть Обержинов, исчезновение детей, за все то, что случится, пока искра находится не под нашим контролем.

– Он убьет нас за это! – воскликнула Куница.

– Вероятно.

– Будет орать, что лучше бы мы сами задушили его подушкой!

– Очень на него похоже. И все же – обсудим?

Мару еще улыбался. Но уже не потому, что хотел.

– Насколько я понял за все годы, – первым откликнулся Виктор. – Госпоже-старшему-председателю не очень нравится выпрашивать у Дедала атрибуты. Она предпочла бы иметь к ним прямой доступ. Полагаю, суть счета сведется к этому. Трудно сказать, насколько это затронет лично нас.

– Но это явная подстава, – фыркнула Куница. – Минотавр ни в чем не виноват. Она это знает. Тогда какого хрена торги завязаны на его жизни?

– Именно, – кивнул Виктор. – Поэтому мы считаем, что лучше вернуть его и разбираться с понятными последствиями, чем тянуть, рискуя его здоровьем. Мы с Тамарой выступаем за второй вариант.

– Понял, – Мару кивнул. – Дорогая?

На лоб Куницы наползли тяжелые морщины. Они вдруг придали ей не просто возраста, но мрачной, какой-то пророческой старости.

– Если мы дадим ей хоть какой-то повод выставить нас виноватыми, то останемся таковыми навсегда. Если бы Минотавр мог сейчас высказаться, он был бы категорически против. Вы это знаете. Его не проймет наша игра в спасителей. Мы просто пытаемся избавиться от мук совести. Нет уж. Я за первый вариант.

Ольга фыркнула. Рот Куницы неприязненно просел.

– Я тебя понял, – кивнул Мару. – Олья? Ты за второй?

– Конечно! – воскликнула она. – Я не такая храбрая, чтобы торговать чужими жизнями.

Куница поморщилась.

– Именно этим все и обернется, Оль. Бесконечными торгами. Или кто, по-твоему, будет выплачивать счет? Дедалу на все фиолетово!

Мару обернулся в нашу сторону:

– Миш?

Я не ожидал, что он спросит меня так быстро, но все же взял себя в руки. В конце концов, нам было нужно лишь выиграть немного времени, чтобы я прочитал амальгаму, а Ариадна поняла, кому можно доверять.

– Первый.

Ольга вздыбилась. Я сцепил руки за спиной.

– Сдурел?!

– Первый, – я вывернул себе палец, чтобы перетерпеть ее взгляд. – Куница права. Он не простит нас за это.

– Тебе так нужно его прощение?!

– Ну… вообще-то…

Ариадна не дала мне закончить:

– Второй.

Я уставился на нее, напрочь забыв, о чем мы с Ольгой только что разговаривали.

– Второй, – повторила Ариадна и обернулась на Фица у окна. – Они боятся второго варианта. Они что-то скрывают.

Ариадна не умела лгать, и чаще мне это нравилось. Но на деле у ее опресненной, внеконтекстной прямоты была совсем не безобидная изнанка.

– Стоп, – я метнул на Ольгу встревоженный взгляд. – Погодите. Вы же знаете, Ариадна не понимает, когда…

– О чем она? – обернулась та к застывшему Фицу.

Я быстро посмотрел на Мару. Тот, хмурясь, снова выискивал что-то в планшете.

– Нет, правда, постойте… – Я вернулся к Ариадне: – Не надо так резко. Давай по порядку. Что именно…

– О чем она?! – рявкнула Ольга, и годами буксующее кресло грохотнуло об стол.

– Олья! – вскрикнула Куница.

– Не трогай его!!! – завопила Элиза, проносясь мимо нас.

Ариаднин взгляд ей вслед был пуст и нем, как у случайного прохожего. Равнодушие этого лица иногда разрывало мне сердце.

– Не делай так больше, – выдавил я.

– Я сказала правду, – ответила Ариадна.

– Ты сказала то, что увидела. От правды это, дай бог чтобы треть.

У окна, сцепившись в объятиях, мертвели от ужаса близнецы. Ольга кренилась над ними, как пизанская башня.

– Это была ваша перевозка, верно? – вдруг спросил Мару, да так просто, будто мы час обсуждали только это. – Вы должны были вчера отвезти Обержину искру. Но в последний момент что-то пошло не так.

Он примирительно поднял руки, вместе с ними планшет, и я увидел два столбика слов, черным по белому, с размашистыми росписями понизу.

– Это было бы не впервой, – продолжил он. – Я поднял акты – искру возили в Эс-Эйт минимум девять раз. Много где стоит подпись Минотавра, но есть и твоя, Фиц. Предполагаю, как и восемь лет назад, они ставят проект на рельсы до договора, чтобы согласовать все условия.

– Чудненько, – вздохнула Куница. – Только вот с чего вы, птенчики, вчера остались не у дел?

Мару вздохнул:

– Извините, ребят… выбор у вас невелик.

– Тут ты прав, – горько ответил Фиц.

– Вы даже не представляете, сколько документов о рисках и неразглашении мы подписали, попав туда… – прохрипела Элиза. – Да даже… если бы…

– Если бы дело было только в них…

Ольга резко отвернулась и вышла из-за стола. Я полагал, она совсем уйдет, как всегда, когда ее срывало на физические угрозы, – она считала их своим абсолютным поражением, и даже Минотавр этим не пользовался. Но, проходя мимо Куницы, она замедлила шаг, и та, минуя объяснения, примирительно протянула бутылку вина. Предложение Ольга, конечно, не приняла, но, поколебавшись, устало облокотилась на стену рядом.

– Я видел некоторые из этих соглашений, – заметил Виктор. – Так, по знакомству, чужими глазами. Речь о действительно серьезных санкциях. С поправкой на Дедала, вероятно, мы отдадим ей половину всего, что принадлежит лабиринту.

– Но вам необязательно говорить то, что не можете, – продолжила Тамара. – Мы лишь поспрашиваем друг друга в вашем присутствии… а вы же, вы можете кивнуть, правда? Или покачать головой… Даже если вы промолчите, нас тут много… кто-нибудь обязательно что-нибудь поймет.

Близнецы ответили им взглядом детей, услышавших одновремнно визг зубного сверла и фразу «это не больно».

– Хольд с Обержином… – наконец, просипел Фиц. – Они поссорились. Кажется… это был понедельник, – он поглядел на сестру. – Он сказал, что все. Никакой им искры. Он очень сильно кричал…

– Вчерашней встречи не должно было быть, – выдавила Элиза. – Он… обещал…

– Что случилось? – спросил Виктор. – Что стало причиной ссоры?

В том, как близнецы посмотрели друг на друга – будто завтра один из них умрет, – было столько шекспировского трагизма, что недавняя сцена с расставанием за фетучини показалась мне не такой уж надуманной.

– Он не знал… всех условий, – выдавил Фиц.

– Они действительно возобновили «Эгиду»?

Близнецы одинаково кивнули.

– Мы знаем, что тех… предыдущих… выбрал человек, который стоял за всем. Пройсс. Но сейчас нас выбрала она… Она сама…

– Смерть Обержина не помешает проекту? – спросил Мару.

– Смерть Пройсса же не помешала, – заметил Виктор.

Мару вздохнул.

– Другое… – Фиц откашлялся. – Другое помешает.

– Исчезнувшая искра, да… – Мару задумчиво сложил перед лицом ладони. – Это понятно, но…

– Нет. В смысле… без искры «Эгиду» не масштабировать, но… прямо сейчас… Им нужно показать результаты наблюдательным советам как можно скорее… но есть обстоятельство, которое все испортило…

Элиза жалобно оттянула его рукав. Глядя на сестру, Фиц выдавил:

– Ты уже… говорил сегодня об этом.

Мару не удержался от смешка:

– Ну, народ, – обвел он взглядом мансарду, – настало время проверить, как хорошо вы меня слушаете. Не буду скрывать – всегда интересовался этим!

– Ты рассказывал о лечении Минотавра, – вздохнула Тамара.

– И бросил нас в мутные воды демократии, – хохотнула Куница.

– Ты говорил об Охре-Дей, – добавил я. – О том, что исчезли дети.

Элиза отвернулась и шепотом попросила Фица закурить. Он вытащил из кармана жилетки настоящие сигареты. Я отвел взгляд, не желая узнавать их ни по пачке, ни по запаху, и вдруг заметил, что Ариадна кивнула. Быстро оглядевшись, я зацепился за Мару, но он уже перевел взгляд на Виктора. Тот поглядел на Тамару. Та снова обратилась к близнецам:

– Возможно, вчера погибла целая семья. Но, наверное, госпожу-старшего-председателя это волнует по другим причинам…

Фиц чиркнул зажигалкой. Кремень сработал вхолостую. Сигарету в пальцах Элизы затрясло.

– Охра-Дей? – спросил Виктор. – Или дети?

Свободной рукой Элиза стиснула собственное запястье. Фиц снова чиркнул.

– Охра-Дей, – сказала Ариадна.

Элиза выхватила зажигалку, отвернулась от брата и прикурила сама. Фиц так и остался стоять, устремив взгляд перед собой на уровне ее сошедшихся в затяжке лопаток.

– Обержин назначил встречу в ее галерее, – продолжила Ариадна. – Если в Эс-Эйте согласились на передачу атрибута в публичном месте, значит, оно находится в зоне их наблюдения. Не думаю, что из-за картин. Они бессмысленные.

– В этом есть здравое зерно, – помолчав, признался Мару. – Помнишь, Оль, что она сказала, когда вошла? Охра-Дей была работой для Обержина. Я еще подумал: какая невиданная для синтропа метафоричность. А теперь вот думаю, речь шла о буквальном участии Охры-Дей в его работе. Возможно, даже в «Эгиде».

– Возможно, – Ольга с трудом оттолкнулась от стены. – Но Обержины – не наши люди, и я не могу, не хочу думать о них, пока Минотавр в опасности. Он стал жертвой предателя, атра-каотики, а теперь и политики, да? Клятых правовых бумажек? После всего, что он сделал для вас… а ведь вы живы и вместе только благодаря ему… омерзительно смотреть, как вас трясет над обетами молчания, данными не тому, кто их заслужил.

– У них нет выбора, – возразил Виктор. – Эти «правовые бумажки» – буквально минное поле. За каждым абзацем стоят санкции, которые могут уничтожить наши банковские счета. Я напоминаю, Дедалу все равно, но нас с вами здесь десятки, и всем надо есть, пить, одеваться, на что-то жить. Согласен, иногда «Палладиум» перегибает, демонизируя человеческую ненадежность, но унифицированный язык формальностей защищает, в первую очередь, нас. Договоры эффективнее доверия.

– Ты знаешь, что это правильно, – вздохнул Мару. – И что́ случится, если какой-нибудь обиженный акционер вдруг посчитает, что люди готовы к правде.

Но Ольга не слушала. Ни его – никого. Ее тяжелый взгляд вскрывал близнецам череп.

– Если мы попросим лечения сейчас… – процедила она. – Что она затребует в качестве платы? Искру? Распоряжаться атрибутами? Что ей от нас нужно?!

Сигарета Элизы осыпалась.

– Он.

Фиц измученно прикрыл глаза и добавил:

– Она заберет его.

Мару недоуменно покачал головой:

– Исключено. Он Минотавр.

– Но у него нет контрфункции, – хрипло напомнил Фиц. – Он не принадлежит Дедалу так, как принадлежим мы. Признаться ей, что искры нет… позволить спасти Хольда на ее собственных условиях… все равно что продать его душу. Она не отпустит его. Он нужен лично ей.

– Не отпустит… – бездумно повторила Элиза. – Не отпустит, и тогда… он… и мы… без него…

Она вдруг согнулась, обхватывая себя за живот, будто в приступе острой боли. Фиц тут же закрыл сестру спиной. Я услышал ее протяжный стон. Почти сразу он разлился в полноводное рыдание.

Она плакала. Он тоже. Это выкручивало мои последние винтики. Отвернувшись, я снова уставился в комод.

– Решение принято, – безжизненно сказала Ольга. – Единогласно.

– Дорогая… – выдохнула Куница.

– Чтобы спасти Минотавра, надо вернуть искру. Чтобы вернуть искру, надо найти того, кто провел симбионта и девушку. Чтобы найти того, кто провел симбионта и девушку, надо…

– Ох… да что же… Все, хватит! Объявляю перерыв! Послоняйтесь пятнадцать минут на свежем воздухе! Нам всем нужно перевести дух!

Кто-то судорожно вздохнул. Неуверенно шаркнула обувь. Щелкнуло металлом о металл – вероятно, Виктор сверился со старомодными на длинной цепочке часами, на которых, по словам Минотавра, времени всегда было больше, чем у остальных.

– Вик, – позвал Мару.

– Тэм, – позвал Виктор.

– К вам это тоже относится! – рявкнула Куница. – Кыш отсюда! Отстаньте от ребят и поскролльте за чайком ленту!

Я медленно выдохнул и оглядел умытую поверхность комода. Без пыли и «Генриха Восьмого», без медово-бурых отсветов торшера – это был не его комод. Не его чистый стол. Не его пустые сувенирные полки. Кто-то вторгся в наш мир, обобрал его, но, черт возьми…

Я еще не знал, что с этим делать.

– Миш, – осторожно позвал Мару.

– Все нормально, – сказал я и обернулся. – Я в порядке, правда. Только очень хочу кофе.

– Я сварю, – ответила Ариадна. – Идем.

Судя по выражению их лиц, я даже улыбнулся.

* * *

Наверное, я задремал, убаюканный вибрирующим теплом салона, потому что вдруг хлопнула водительская дверь – а я не заметил, чтобы кто-то проходил мимо.

Ариадна протянула мне термос и спросила:

– Спишь?

– Кажется, – я закрыл книгу и протер лицо.

Дождь прекратился. Утро стало тихим и белым, от его заоконной яркости болели глаза. Мы молчали. Я пил кофе. Ариадна смотрела вперед, на череду одинаковых, забликованных небом лобовых стекол.

– Надо возвращаться, – наконец молвила она.

– Иди одна. Я должен разобраться с амальгамой.

Ариадна повернулась, склонив голову, с одной из тех пауз, в которых пристальный взгляд заменял вопросительную интонацию.

– Какой смысл быть там обоим? – вздохнул я. – Ольга меня даже не подозревает. И она права. Я такой безобидный, что тошно.

– Когда она смотрит на тебя, то видит не тебя. Разве ты этого не знаешь?

Я пожал плечами, опуская термос в подставку между креслами.

– Если хочешь что-то спросить – спрашивай, – продолжила Ариадна

– У меня опять такой взгляд?

– Ты всегда задаешь вопросы, на которые не хочешь знать ответа.

– Неправда, – я снова вздохнул. – Ладно. Правда. Когда мы расскажем про книжку и вторую искру? Хотя бы Мару. Он не может быть причастен. Ты же знаешь, как он относится к Минотавру.

– Феба с Константином… – начала Ариадна.

Я отвернулся, не дослушивая. Я был беспомощен перед ними. Не только потому, что они ее убили.

В крупных, застывших на стекле каплях мир искажался. Все казалось немного выпуклым и сияло брызгами, как ртутью. Свет мой, зеркальце, обратился я к боковому, с круглым для слепых зон глазком. Оно молчало, отражая то, что отражало. В этом был весь смысл. Каким бы способом амальгама ни переносила информацию с одной вещи на другую, читать ее должно быть очень легко. Только так миф о говорящем зеркале мог сохраниться, переложиться и обрести десятки новых прочтений, но все равно остаться собой. Мифы – это просто.

– Ариадна… Какие у предыдущего Минотавра были часы?

– Что конкретно тебя интересует?

Я повернулся на ее профиль, сглаженный светом прояснившихся окон.

– Циферблат, наверное. Он же на циферблат поставил метку? Это кажется логичнее всего.

Ариадна по-прежнему смотрела сквозь лобовое стекло, но зрачок ее сместился на звук моего голоса. Неподвижный, скованный льдами, его можно было принять за стеклянный, если бы не дрожащий всплеск света глубоко на дне, и ресницы, вдруг покачнувшиеся, когда Ариадна сказала:

– Под.

Я не понял. Она посмотрела на меня, но по правде – за меня. Копируя ее, я уставился в свое боковое окно.

– Минотавр поставил метку изнутри, – сказала Ариадна. – Под стекло.

– Под, – до меня стало доходить. – Погоди. А как вообще делают зеркала?

Ответом мне стала ее захлопнувшаяся дверь.

Ариадна обошла пассату и встала с моей стороны. Я приоткрыл окно. Наружная промозглость мгновенно перебила суховей обогревателя.

– Книгу, – молвила Ариадна.

Я молча протянул ее.

– Подними стекло.

За мной не заржавело.

Сквозь оставленную щель я слышал, как на ветру свистели страницы. Долистав до амальгамы, Ариадна разогнула корешок и сделала то, от чего любой человек, учившийся жизни по книгам, испытал бы острую фантомную боль. Она прижала разворот к воде на стекле.

Следом за тем произошли две вещи.

Пятнышко в углу страницы разрослось. Оно заволокло прилегающие строчки, перекинулось на разворот. Секунды не прошло, как амальгама, выплеснувшись из книги, затянула стекло целиком. Из нее тут же проступили символы – цифры и буквы, их сложносочиненные комбинации пересыпались друг в друга, как значки на барабане игрового автомата. Я мгновенно активировал уджат.

– Что там? – спросила Ариадна.

– Не знаю, – пробормотал я, выискивал знакомые сочетания. – Какие-то параметры… Химические формулы… Да тут вообще все…

– Ищи координаты.

Затем зазвонил априкот.

Я услышал его не сразу, по остаточному принципу, так что не понял, почему Ариадна отняла книгу от стекла. Оно снова стало пустым и прозрачным. Я заморгал.

– Ольга? – склонилась Ариадна.

Я рассеянно нашарил смартфон.

– Мару. Последний предупредительный.

Ариадна схлопнула книгу и отступила, позволяя мне открыть дверь.

– Иди, – я выбрался наружу. – Я знаю, как сделать это одному.

Забрав у Ариадны книгу, я подошел к лобовому стеклу и осторожно отогнул ближайший дворник. Их двубортные щетки всегда напоминали мне смычки.

– Если выяснишь что-то конкретное, не требующее доказательств, приходи, – обошла меня она. – Если нет, оставайся здесь. Обсудим, когда вернусь.

– Ага, – пробормотал я, протискивая книгу в образовавшийся зазор. – О. Нет. Погоди!

По правде, я вспомнил об этом еще в мансарде – фамилия Обержина звучала так часто, что прогнала по кругу мои скромные знания о нем раз пять. Столько же раз, глядя на Фица с Элизой, утопающих в своем засекреченном горе, я думал сказать:

– Мерит Кречет.

Ариадна поглядела на меня уже с разворота.

– Это преемница Обержина, – пояснил я. – Минотавр рассказал о ней вчера. Мы должны были встретиться насчет тебя, но, вероятно, она также теперь и главная в этой… «Эгиде». Скажи о ней Мару и Виктору, хорошо? Даже если я сейчас узнаю, где, кхм… – я инстинктивно оглядел пустой двор, – в общем, надо спасать его по всем фронтам.

Ариадна кивнула, но не отвернулась.

– Как вы поссорились с Минотавром? – спросила наконец.

Я удивился:

– Мы не ссорились.

– Не вчера.

Я помолчал. Обычно с ней это работало. Отвернулся, проверяя, хорошо ли прижат уголок с амальгамой.

– У тебя его фамилия.

– У близнецов тоже.

– Вы одинаково пытаетесь оправдать ее.

Я подвигал книжку, чтоб наверняка: чуть-чуть влево, настолько же вправо.

– Ты был с ним несколько лет, а потом вдруг оказался у Мару. Зная характер Минотавра, причину понять несложно. Дети требуют внимания. Это трудно. Но тогда неясно, за что тебе извиняться.

Я вздохнул, выпрямляясь. Я знал, что поступал так себе. Многострадальная, распятая под щеткой стеклоочистителя книга не заслужила подобного обращения даже от ярых противников любовных романов.

– Он меня достал. Я молча ушел. Все просто.

– Это ожидаемо.

– Это неправильно. Мне следовало объясниться. Сказать все лично. Мару говорит, кто-то всегда должен быть умнее.

– Так не работает в асимметричных отношениях.

Я окинул Ариадну взглядом – такую безвозрастную в плаще на три размера больше нужного и без следа эмоций на лице.

– Иногда мне хочется принять твое беспокойство на свой счет, – я устало улыбнулся. – Но увы.

– Увы, – ответило мне эхо колодезного двора.

Ариадна отвернулась.

– Будь осторожен.

– Не думаю, что здесь мне что-то угрожает.

– С тем, что узнаешь, – пояснила она и ушла.

Я проводил ее взглядом, вернулся в салон. Трюк с дворниками сработал. На заболоченном амальгамой лобовом стекле проступили знакомые нагромождения. Я активировал уджат. Ртуть смешалась с золотом. Продублированные им символы стягивались в комбинации, и я спросил у них как, и я спросил у них где. Они ответили координатами. Уджат перевел.

Южный вокзал.

Я судорожно выдохнул. В кармане снова зазвонил априкот. Я полез за ним, потому что все равно собирался записывать. Потому что думал: Мару. Думал: Ариадне осталась пара дверей. И только машинально приняв вызов, я заметил незнакомый номер. Впрочем, меня это не смутило. Я был находкой для телефонных соцопросов.

– Предположим, мы друг друга не знаем, – услышал я мужской голос, мягкий и вкрадчивый, как на ночном радио. – Предположим, я говорю: «Согласно ежегодной статистике, тридцать два процента жителей нашего города начинают готовиться к новогодним праздникам с последней недели октября». Если кто-то слышит наш разговор, ты отвечаешь…

– Нет.

Я выпрямился, заметавшись взглядом по салону.

– Меня никто не слышит, – хрипло пояснил. – Кто вы? Откуда у вас этот номер?

Динамик замолчал. Но тихо в нем не стало. Я слышал поток людей, дребезжание железных колесиков и интуитивно знакомую, запрограммированную певучесть объявлений.

Я слышал Южный вокзал.

– Ты пацан с гетерохромией? – уточнил априкот. – Отсюда не видно.

– А вы… – Я судорожно перебирал взглядом цифры, буквы перед собой. – Вы энтроп, который ночью проник в лабиринт? Вы заразили Минотавра дрезденской чумой?

Голос усмехнулся:

– Дурную славу не перегнать. Только мне не нравятся глаголы, которые ты используешь. Активный залог подразумевает ответственность. Как будто я имею выбор – делать что-то или нет.

– Тогда зачем вы звоните? Если у вас нет выбора?

Энтроп посмеялся, и голос его стал теплым, как летняя заводь, и опасным, как русалки в ее глубине.

– Чего нет, того нет. – Смех резко, остро заглох, и симбионт продолжил: – С кашемира не отстирывается кровь. А это все меняет.

Я нашарил число. Уджат перевел его: тридцать восемь градусов Цельсия. Искры находились там, где было тридцать восемь градусов. Только я понятия не имел, что на вокзале могло иметь такую температуру.

– Почему вы звоните мне? Чего вы хотите?

– Я отвечу только на один вопрос. Выбирай с умом.

Я вцепился в чехол, будто без него улетел бы в космос.

– Искры у вас?

– Бинго.

Я сглотнул.

– А та женщина?

– Это следующий вопрос. Но так и быть…

Он отстранился, впуская в мою голову чужие голоса. На фоне играла какая-то игрушечная песенка, смеялись дети. Но их вдруг перекрыло – близкое, ласковое:

– Привет.

Спину окатило.

– Привет, не просто курьер, – прошелестела смотрительница.

– Здравствуйте, – вымучил я, – не сотрудница галереи.

Она посмеялась, но почти сразу закашлялась, и это был тяжелый кашель, ниже бронхов. Я не слышал его вчера.

– Ты думал обо мне? Ну, знаешь… Когда понял, что всего этого не произошло бы, если бы ты не спас меня.

Симбионт хохотнул, но где-то на фоне. В том дивном, сейчас едва реальном мире, где я думал об этом больше, чем обо всем остальном.

– Вы плохо звучите. Вам больно?

В динамике всколыхнулось, зашуршало, и симбионт, вернувшись, сказал:

– Самую малость.

Я только прикрыл глаза.

– И кстати, насчет вчерашнего. Я не дал бы ей умереть. Хотя, не спорю, твоя самоотверженность добавила красок. А теперь… ребенок, верно? Если не хочешь, чтобы я сломал ей шею и бросил трижды сложенную в мусоровоз, а ваши цацки утопил в открытом море – кое к чему, поверь, я уже приступил – кати один, без кавалерии, на Южку и садись на пригородный поезд.

– Какой? – выдавил я.

– Такой, – ответил энтроп. – На который опоздаешь, если не побежишь.

И когда динамик замолчал, вместе с голосами Южного вокзала, даже цифры на лобовом стекле не оставили мне выбора кроме.

И я побежал.

Глава 6

Хорошо смеется тот, кто живой

Южный вокзал был огромен, как дворец. Он видел время и помнил войны, в последнюю из которых бомбардировка союзников уничтожила бо́льшую часть города. Отсюда начинался один из главных туристических маршрутов по «выжившей архитектуре». О ней было много книг и дискуссий в культурном сообществе, и ее же печатали на обложках бесплатных туристических буклетов, которые Куница использовала в гостиной вместо подставок под тарелки. Таким я преимущественно Южку и знал – фасадом в винных полукружиях. А потому, вдруг оказавшись внутри, с минуту просто стоял и смотрел. На толпы людей, ряды кресел, арки стекол; на отдельно стоящие билетные терминалы, куда современнее, чем само мое представление о путешествии в поездах. Стоял, смотрел и думал: господи.

Хоть бы этот энтроп действительно умел решать матрицы вероятностей.

– Мне на ближайший, – сказал я на кассе, сквозь затонированное медью стекло.

– Куда? – спросил динамик отфильтрованным женским голосом.

– Не важно. Главное, чтобы он отходил в тот промежуток времени, за который я успею добежать до платформы.

Женщина помедлила, озвучила какой-то город. Я нашарил взглядом строчку в расписании над головой. Три минуты до отправления. Три. Меня разрывало между отчаянием и отчаянием.

– Молодой человек, – продолжила женщина. – С вами все хорошо?

– Как вы могли такое подумать…

Динамик помолчал, затем благодушно вздохнул. Когда люди принимали мою искренность за чувство юмора, я в полной мере понимал, насколько безнадежен социально.

Затем женщина сказала:

– Есть еще один, через девять минут.

Это был последний пригородный поезд перед перерывом в полчаса, после которого я уже не опаздывал бы и со сломанной ногой. Название пункта назначения мне ни о чем не сказало. Может, потому, что я вообще никогда не путешествовал – только мысленно, крупными межконтинентальными скачками. Но, может, и оттого, что бо́льшая часть углубленных в континент городов все как один звались погодой, ландшафтом и старыми довоенными именами, возвращавшимися в моду по воле туристического бизнеса.

Я тоскливо распрощался с самыми последними деньгами на карточке и сказал:

– Обратно не надо.

Певучие объявления над головой подгоняли пассажиров на международные рейсы, Варшаву и Гамбург. Я сел на хвост разношерстной испанской делегации в шуршащих дождевиках, и мы спустились в длинную подземную галерею. К путям вели лестницы по левую сторону. Мои энергичные спутники свернули на первой же, загромыхав чемоданами по восходящей рельсе.

– Эй, – услышал я, бездумно подавшись следом.

Дальше по галерее стоял мальчишка лет двенадцати. Вокруг его белых кроссовок гуляли блики светодиодных подошв.

– Да-да, ты, – кивнул он мне. – В дурацкой лыжной куртке.

Мальчишка был сутул и беспризорно лохмат, как заблудившаяся в горах лама, что отчаянно не вязалось с колечками брендовых букв на шарфе и школьной сумке.

– Тебе сюда, – указал он на лестницу, возле которой стоял.

Я молча приблизился. Сыпля бликами, пацан взметнулся на пару ступенек и потребовал:

– Шоколадку.

Пораженный не столько наглостью, сколько тем, как уверенно он ткнул пальцем в мой полный оберток карман, я вытащил первый попавшийся батончик.

– Не деньги, и на том спасибо…

– Да пожалуйста, – хмыкнул пацан. – Денег у тебя все равно нет. Дядька сказал брать так.

Он спрыгнул, схватил шоколадку и с ловкостью фокусника просунул её под резинку рукава.

– Как он выглядел? – спросил я, чувствуя себя немного младшеклассником. – С ним была женщина?

Пацан пожевал щеку.

– А сигареты есть?

Мимо нас, грохоча тубусом, взлетел парень. Я метнулся взглядом ему вслед и увидел мрачный свод дебаркадера, подменявший небо.

– А что, похоже?

Пацан выразительно промолчал. Я раздраженно вывернул карман с шоколадками. На ступеньки посыпались пустые обертки, их алюминиевые изнанки тускло поблескивали в желтом подземном свете.

Я сунул мальчишке все, что у меня оставалось.

– А стеклышки? – заметил он дужку солнцезащитных очков.

Затолкав их глубже в карман, я отрезал:

– Нет.

Пацан пожал плечами и распихал добычу по отделам сумки.

– У него, по ходу, правого глаза нет. Черная повязка вместо него. Но не пиратская, а типа… как у принцев.

– Это как?

– Ну типа… – Пацан беззастенчиво поглядел в мой правый глаз, сравнил с левым. – Четкая. Вот если бы я был принцем и на дуэли потерял бы глаз, то хотел бы себе точно такую же. Понимаешь?

– А женщина что?

– Актриса, наверное.

– Она в порядке?

Пацан добродушно посмеялся.

– Не-е-е. На чем-то, по ходу, крепко сидит.

Я дернулся вверх по лестнице, но пацан вдруг схватил меня за рукав.

– Еще дядька просил передать…

– А?

Мальчишка посмурнел, глядя под ноги.

– Ща… Как же он сказал…

– Шутишь?! Я опаздываю!

– Ой, блин… Не кипишуй.

Я выдернул руку и рванул на платформу. Ожидающий поезд был гладким, округлым, как пуля, с ярко-красными дверьми и антибликовыми графитовыми окнами. Из открытого вагона уже доносился предупредительный голос, описывающий тонкости будущего маршрута.

– А! Вспомнил! – Пацан выбрался следом за мной. – Дядька сказал, что подойдет позже. Попросил, чтоб ты как-нибудь сам.

Я аж оступился.

– Что?!

Над лестницей висел большой циферблат. Железная стрелка гулко скрежетнула. Подняв взгляд, я мельком увидел пустоты между римскими зарубками, каждая шагом в десять минут, и, даже не считая, понял, что двери закроются через секунды.

– В смысле – сам?!

Пацан деловито развернул шоколадку.

– Он вроде как хотел пожрать. Может, стоит пошарить в ресторане?

– Это пригородный! Здесь нет ресторана!

– Э-э-э… хм, – обжевал новость пацан. – Уверен?

– Я… Что?

Я осекся. Разумеется. Энтропы не нуждались в ресторанах. Весь поезд, весь город был их шведским столом.

– Ух и обожрусь я теперь! – Догнало меня уже у дверей. – Если ты знаешь, как обворовывать автоматы, – расшарь, а?!

Я вскочил в вагон и обернулся.

– Взрослые больше не учат тому, что воровать плохо?

– А, ну да… – Пацан благостно вздохнул. – Дядька так и сказал, что ты…

Предупредительный голос перебил его классическим «осторожно-двери-закрываются. Следующая станция…»

– Что он сказал?! – крикнул я.

– Что ты скучный! – вытянулся пацан. – В дурацкой лыжной куртке!

Двери захлопнулись. Поезд дернулся, и платформа вместе с пацаном медленно уплыла влево.

Я вздохнул, прошел в салон. Высокие синие кресла, по три в ряд, выглядывали друг из-за друга белыми подголовниками. Почти все места были пусты. Наверное, поэтому уджат вспыхнул раньше, чем я нашарил в кармане солнцезащитные очки. Перекрытый темной линзой салон окрасился оттенками пустынного заката.

Они действительно разделились. Поземка атра-каотики вилась из вагона в вагон. Я шел по ней, не поднимая головы, стараясь не замечать раскатывающиеся по полотну связей редкие чужие микрокосмосы.

Поезд повело. Я напрягся, удерживая равновесие, и вдруг почувствовал, как в груди знакомо загудело. Я огляделся, прислушался. Людей вокруг стало больше, но, кажется, дрезденская чума действительно вернулась в спящую форму, потому что, если бы я не умел отличать атра-каотику от симптомов тревожного расстройства, то вообще ничего не почувствовал бы.

Не-смотрительница сидела в конце вагона, у окна, прикрыв глаза. Ее отяжелевшие от дождя волосы утратили вчерашнюю роскошь. На скуле зрел синяк. Губа была разбита. Уджат подсказал, что в симбиозе она находилась не меньше двух недель. А еще, что энтроп ее больше не обезболивал. И если бы я не знал, что сделала эта избитая, скатывающаяся в полудрему женщина, чей микрокосмос напоминал черную дыру, если бы ее голос не слонялся по моей голове полночи и утро, фальшиво вопрошая об искусстве, я бы, наверное, крикнул на весь поезд: тут молодая женщина! Ей плохо!

Вместо этого я вздохнул:

– Похоже, никому не нравится, когда его пытаются убить.

Ее веки дрогнули.

– Звучит как начало паршивого воспитательного романа.

Из вчерашнего на не-смотрительнице было только фиолетовое платье, грязное по подолу, с тонкими нитями полуспущенных бретелей. Ни короткого белого пиджака, ни даже обуви. Я не сомневался, что, вслед за синяками, это стало местью симбионта за попытку убить его. Мне стало жаль молодую женщину перед собой. Это обещало все усугубить.

Я огляделся. Пассажиры из передней части вагона ничего не замечали. Мы оба не существовали у всех на виду.

– Почему ты один?

– А вы?

– О… я не одна.

Не-смотрительница улыбнулась, но уджат видел: улыбка – это больно.

– В глазах правды нет, – продолжила она в ответ на мое пристальное молчание. – Разве что… в правом?

Я замер, потому что по-прежнему был в очках. Ее усмешка ожесточилась до проволоки.

– Не люблю, когда мужчины знают, о чем я думаю. Они начинают считать меня предсказуемой. Настроение сразу портится. Вот как сейчас у тебя.

Прагма против мании…

Не-смотрительница думала про нашу вчерашнюю встречу.

Монумент борьбы с внутренними демонами…

Она думала, что убьет меня первым.

– Спойлеры, – прошептала молодая женщина, и, хотя ничто не выдало моих эмоций, она знала, что попала в точку. Ощущение этой власти на секунду приглушило ее боль.

Я заморгал. Уджат погас. Кто-то рассказал ей о нем, обо мне. В этом не было ничего, что я имел бы право не вытерпеть, но одно дело – восстанавливать картинку по кусочкам, и совсем другое – впечататься с разбегу лбом.

Я уставился под ноги. Нужно было взять себя в руки. Я хотел… хотел, ну же…

Я должен был знать.

Мир снова затянуло крупнотканым полотном системы. Все это время не-смотрительница прикрывала руками живот. А под ними – я даже не сразу понял, что под – роилось черным-черным-черным. Но и золотым. Я видел, как атра-каотика кипела в ее внутренних органах, как сияние усугубляло зияние, а, вглядевшись в него, резко понял, что́ на Южном вокзале имело температуру тридцать восемь градусов.

Она.

Вся – она.

Искры были внутри сидящей передо мной женщины.

Уджат перегорел. Я немного тоже.

– Садись, – кивнула она на сиденья рядом. – Пока вокруг люди, мы оба в безопасности.

Я послушно сел, оставив кресло между нами. Снял очки, отупело потер переносицу. Напрасно я беспокоился, что сорвался к ним, не имея плана. Подобного не вместил бы ни один мой план. Злосчастные искры вдруг оказались так близко, буквально в одном размашистом движении руки, но я не знал, что могло быть недосягаемее внутренностей живого человека.

– Послушайте, я… я не знаю, насколько вы понимаете, что происходит. Очевидно… понимаете, раз все так, но… Эти штуки внутри вас… Они тоже живые. Они убивают то, что убивает вас, но не так, как оно убивало вас раньше. Вы можете умереть. Ваш энтроп больше не сможет это контролировать…

Молодая женщина посмеялась:

– Контроль – в принципе не его сильная сторона.

– Но… ради чего?

Бессмысленнее, чем спрашивать вот так, было бы добавить пожалуйста.

Я снова поглядел на нее, теперь без уджата. Ее лицо было серым и припухшим, как мертвый моллюск. Но черты, но мышечные линии, из которых сплетались выражения, – сейчас это была снисходительная улыбка: в смысле ради чего? – не потеряли вчерашней телегеничности. Что-то в ней было сильнее боли.

– Кто открыл вам дверь? – выдохнул я.

– Никто, – продолжала улыбаться женщина, но не глазами. Из них на меня смотрел чуткий, выжидающий зверь. – Веришь?

Я бессильно отвернулся.

– Где пистолет?

– М?

– Вы стреляли в энтропа. Из пистолета. Где он?

Она усмехнулась.

– А ты без магического глазика приуныл, или мне показалось?

Нет, смотрел я в кресло перед собой. Не показалось. Я знал, что уджат мне не поможет. Я больше не хотел видеть ее так.

– Почему он не умер?

– Кто?

– Симбионт. Ваш спутник. Вы же пытались убить его.

Не-смотрительница вздохнула:

– Что сказать… Паразиты живучи.

– Тогда почему… вы не стреляли в Минотавра? Его вы убили бы точно.

– О-о-о, – понизила голос она. – Ты сам ответил на свой вопрос.

В начале вагона послышался шум. Но не такой, как если бы там что-то происходило особенное, – просто места стало меньше, а людей больше. Я выглянул в проход. Мужчина с женщиной в темной униформе проверяли билеты. Я только-только запретил себе нервничать – наверняка это была обычная процедура в пригородных поездах – как вдруг не-смотрительница перемахнула на кресло рядом со мной. И прежде, чем мне в голову пришла хоть какая-то логичная мысль – например, что она хочет бежать – я почувствовал ее ладонь в своей ладони, ее грудь на своем локте, ее ногу вдоль своей ноги.

– Не рыпайся, – прошелестела она мне на ухо. – А то завизжу.

– Зачем?!

– Хочу посмотреть, как ты будешь объяснять взрослым дядям и тетям, почему у твоей спутницы разбито лицо.

Я попытался выдернуть руку. Не-смотрительница вонзила ногти мне в ладонь.

– И… что вам это даст?

– Хорошее настроение.

Оторопев, я снова уставился в проход. Считывая билеты ручным валидатором, мужчина с женщиной обсуждали, кажется, погоду. Из-за высоких спинок я не видел, сколько до нас оставалось пассажиров. Но попытался вспомнить: трое? семь? Уджат на мгновение вспыхнул. Шесть.

– …прислал видео, там раскололо триста метров променада. А это полтора часа езды. Значит, и нас вот-вот накроет.

– Прошу, ваш билетик… А разве завтра не поднимают волноломы?

– Ну, это да, но ты сама их видела? Древнючие, как моя литовская бабка. А ведь ее в Сибирь раскулачивали. Не девочкой причем.

Не-смотрительница плотно обвилась вокруг моего локтя.

– Вы устроите сцену, что бы я ни делал? – выдавил я.

– Конечно. Это суть игры.

– Но вы в любом случае победите…

– Это. Суть. Игры.

Она закинула ногу на ногу, демонстрируя разбитое колено. Оно замыкало тройку правдоподобных декораций – вкупе с грязным платьем и синеющей скулой.

Я запаниковал. Я и представить не мог, что будет, когда до нас дойдут.

– Доброе утро… билеты, пожалуйста.

– Спасибо… хорошей поездки.

Думай.

– Билетик…

– Спасибо…

Думай!

– Билетик…

– Спасибо…

Да не о ней думай, господи!

– Билетик, малой.

Передо мной раскрылась ладонь. Я увидел часы под ослепительно-белой манжетой, выбивавшейся из рукава бежевого пальто. Я не сомневался, оно было кашемировым, потому что выглядело так же, как звучало: тканным золотом. Как то, с чего не отстирывалась кровь.

Я сунул билет в руку и только тогда поднял голову, но симбионт уже отвернулся. Кашемировая спина закрыла нас от проверяющих, так что я мог только слушать – и, конечно, слушал – как он первым поприветствовал их, как затянулась пауза после обмена любезностями, потому что не на каждой работе можно встретить человека с повязкой на глазу, как у принца. Втроем, за проверкой билетов, они продолжали говорить о грядущем шторме, а я все смотрел, слушал и думал, что, если что-то пойдет не так, и проверяющие обратят внимание на молодую женщину, неприятности будут уже у них. Как в кино, когда не вовремя зашедшие за солью соседи замечали за диваном окровавленную туфлю.

Не-смотрительница разочарованно вздохнула.

– Они не бесят тебя? – Она привалилась к спинке кресла.

– Они? – перевел дыхание я.

– Эти, – не-смотрительница кивнула на кашемировое пальто. – Нет более жалкого зрелища, чем суперхищник с повадками паразита.

Я не ответил. Рассыпаясь в прощаниях, мужчина с женщиной двинулись дальше по вагону. Энтроп отсалютовал им вслед – окровавленная туфля так и осталась незамеченной. Нам же он бросил:

– Я к окну не полезу.

И когда обернулся, распуская узел длинного серого шарфа, мне сразу стал понятен восторг пацана с вокзала. Я тоже видел таких людей только в новостях об угасающих монархиях и в экранизациях Фицджеральда. Повязка на правом глазу была расшита, черным по черному. Зачесанные назад волосы имели столь редкий каштановый оттенок, что подобрать его специально казалось сложнее, чем сразу таким родиться. В нем было что-то от перезрелой черешни и мокрого корабельного дерева, так что на этом контрасте узкое, в небрежных родинках лицо имело самый благородный из всех оттенков аристократичной болезненности.

– Машери, – молвил энтроп с ласковым французским акцентом. – Я обожаю твои коленные чашечки. Постоянно думаю, с какими блюдцами их сервировать. Прошу, не вынуждай меня ломать то, что мне дорого. А затем сращивать. А потом ломать еще раз.

Не-смотрительница вздохнула:

– Любовь моя… Что за последний довод королей?

– Двигай к окну.

– Не могу. И не хочу.

– Зато я могу, – сообщил я, попытавшись встать. – Пожалуйста, можно…

Рука энтропа впечатала меня обратно в кресло.

– Пересядь к окну, любовь моя, – повторил он с улыбкой, в которой не было ничего от улыбки.

Выдержав молчание, достойное пыточной камеры, молодая женщина перебралась на дальнее кресло.

– Ты тоже двигайся, малой.

Меня просить дважды не пришлось.

Энтроп сел рядом, приподнял манжету. Минотавр рассказывал, что для решения матриц энтропы Эс-Эйта использовали по двое-трое часов, но у симбионта были одни, самые простые, с секундной стрелкой и крохотным глазком хронографа. Я не хотел знать, насколько везения в нашей встрече было больше, чем расчетов.

– Меня зовут Влад. – Он одернул рукав. – Не очень рад знакомству, если честно.

– Взаимно, – согласился я.

Он пригладил полосы шарфа на груди.

– Я зову ее Шарлоттой. Знаешь, пирог есть такой? С печеными яблоками, на савоярди. Конечно, тирамису намного изысканнее, и даже панна котта… Но машери сказала, это похоже на клички для мальтезе…

– Для бишон фризе, дорогой.

– Да хоть для мартышки, родная.

Влад подпер пальцем висок и неожиданно перешел к делу:

– Ваши синтропные цацки… Она их сожрала.

– Знаю. Теперь их микробиом убивает ваш микробиом.

– Внутри машери – да. Но раз ты из местных, то понимаешь: это работает не по принципу антибиотика. Синтропы убивают нас не так, как мы убиваем людей. Сначала вы делаете нас крайне, я бы даже сказал эпидемиологически, неприятными для окружающих. Технически мы убиваем себя сами, за компанию.

Конечно, я знал. По словам Минотавра, это чуть ли не единственная причина, почему в древности синтропы держали при себе энтропов – в качестве оружия. Не вилами же расправляться с неугодными. Не топорами. Оставалось лишь порадоваться, что внутри меня, как и внутри всех, чье существование разделено с контрфункциями, атра-каотики-суммы было намного меньше, чем у полноценных функций, в которых Дедал был авторизован. Так что я не делал Влада сильно опаснее для людей, чем он уже был.

Чего не сказать об искрах.

– Если она умрет… вы нарушите параграф четыре-точка-восемь. Энтропам и синтропам запрещено убивать людей.

Симбионт сощурил глаз.

– Готовый фарш не прокрутить обратно, верно. Однако повторю: пока это в моих силах, я не позволю ей умереть. Но не по доброте душевной, ясное дело.

– То есть… мы торгуемся?

Он приподнял бровь.

– По телефону ты не казался таким сообразительным.

Я и сейчас не был таковым. По правде, до меня только дошло, зачем энтроп вытащил меня сюда. И почему, блин, меня, а не любого другого, кто не слажал бы еще в самом начале, поведясь на телефонные угрозы.

Что ж. Похоже, Влад все-таки умел считать вероятности. Это была хорошая новость, просто не для меня.

– Послушайте… – медленно начал я, – как бы вы ни пытались меня использовать, я ничего не решаю. Вот вообще ничего. Я даже, чем ужинать, не выбираю. Если вы хотите меня шантажировать или предложить что-то в обмен на что-то, даже если я соглашусь, там… ну, дома мое слово не будет иметь вес. Вы ничего от них не получите. А мне только запретят гулять после шести. Понимаете? Меня никто не воспринимает всерьез. И вам не стоит. Единственный человек, кто мог послушать меня… после чего остальные послушали бы его, сейчас находится в коме. Из-за вас. И я…

И он.

Я замолчал, подумав: искры. Подумав: если Шарлотта будет у нас, мы сможем выполнить условие госпожи-старшего-председателя. Сказать, что искры под контролем (технически). Подтвердить договоренности с Обержином (или что там ей нужно). Тогда Эс-Эйт начнет обещанное лечение. Тогда Минотавр проснется. А там уж, проснувшись, пусть разбирается сам: кому нужна искра, почему все снова повторяется. Сейчас имела значение только его жизнь. Ради этого мы с Ариадной скрыли и поездку к Нимау, и вторую искру, и амальгаму. Я – так точно.

– О да, – многозначительно протянул Влад. – Люблю сообразительных.

Я покосился, пытаясь оценить свои шансы. Что знал он. Что не знал я.

– Кто помогал вам ночью? – спросил наконец.

– Никто, – ответил энтроп.

Я повел головой.

– Не может быть. Кто-то должен был открывать вам двери.

Влад пожал плечами.

– Машери открывала. Мы все время были вдвоем. Признаю, в какой-то момент и я счел это сомнительным, но с улицы самый закрытый клуб в городе выглядит как бывший доходный дом. В таких постоянно ждут скорую и дезинфекторов. Так что…

В ушах гудело скоростное движение поезда. Гудело: это не могло быть правдой.

– Это плохо, малой? – полюбопытствовал энтроп.

– Это невозможно, – признался я.

Я повернулся к не-смотрительнице. Привалившись к окну, она улыбалась с безмятежностью, прячущей физическую боль, но и моральное превосходство тоже. Если Влад не врал и Шарлотта сама провела их к Минотавру… да кто она такая, черт возьми?! Только лабиринт решал, кому и куда открывать двери. И хоть никто до конца не понимал, как именно это работало, правило было фундаментальным. Без него лабиринт назывался бы как-то еще.

– Раз ты так уверен, что нас кто-то впустил, – меж тем продолжил энтроп с неприятно растущим довольством, – полагаю, у вас тоже детективное шоу?

Я развернулся и бездумно повторил:

– Тоже?

Влад не сводил с меня плотоядного, полного пугающей нежности глаза. У него определенно были планы на этот цугцванг.

– Нам нужны искры, – собрался с силами я. – Что нужно вам?

Энтроп уселся поудобнее. Сделал вид, что задумался.

– Хм… хочу… Чего же я… О! Хочу, чтобы ты и твоя большая синтропная семья забыли о крохотной роли какого-то там симбионта в вашем междусобойчике… Или что там у вас происходит.

Я догадывался, что услышу примерно это, а потому напомнил:

– Вы заразили Минотавра дрезденской чумой. Он чуть не умер.

– Фуу, опять активный залог. – Влад скривился. – Человеческая жизнь бесценна. Так на военном трибунале решили, когда утомились менять ценники. Это машери предала мою безграничную веру в ее необремененную интеллектом красоту, разрушив нашу любовь попыткой моего убийства. В такие моменты с некоторыми из нас случается то, что случается. И быстро заканчивается, если ты понимаешь. Хорошо, что зараза к заразе не липнет: у меня еще есть шанс недосмотреть за любимой возле бассейна с акулами. А вот вашему главному… Да. Не повезло.

Меня аж передернуло, как легко он это сказал. Опоздал на встречу. Умер в муках. Такого рода невезение.

– А Ян Обержин?

– А что с ним?

– Он умер. При вскрытии обнаружили атра-каотику. Говорят, в пределах дружественной нормы, но Эс-Эйт может это не подтвердить.

– Ого… Видать, какой-то энтроп посидел в его роскошном саннстране минут десять. Белая кожа, даешь.

Я моргнул.

– Вы… вы только что признались?

– В чем? – Влад удивился так искренне, что ни разу нет. – У этого Обержина было больное сердце. Об этом сейчас весь интернет. Как о смерти его супружницы. И этих, пропавших… детях? Песиках? Какая цепочка трагических совпадений.

Он придвинулся. Я отодвинулся, чувствуя, как стремительно у меня развивается клаустрофобия меж двух кресел с таким соседями.

– Послушай, малой. Не хочу нагнетать… хотя чего это – конечно хочу, – но машери осталось немного. Кое-где я перегнул. Цацки дошлифуют остальное. Пока мне удается латать пробоины – плоть от плоти как-никак. Но перещелкнуть может в любой момент. Тогда мне придется выйти из нее, ну, знаешь… параграф четыре-точка-восемь. Тогда она мгновенно развалится на куски. С одной стороны, это решило бы ваши проблемы с нашим дерзким ограблением спустя буквально одно вскрытие. С другой… Между нами. Я тоже считаю, что машери провернула все не для себя. Уж слишком у нее… альтернативные интересы, чтобы подстроить такое славное стечение обстоятельств. Кто-то тайно благословил наш союз и рассказал ей, как им пользоваться, и, по-хорошему, вам бы узнать кто и зачем. До того, как ее смерть обрубит все концы. Я прав?

Вопрос был риторическим. Влад прекрасно знал, что прав. Поэтому я и мотнул головой:

– Понятия не имею, – и добавил, расшатывая его невозмутимость: – Почему бы нам просто не сдать вас в Эс-Эйт, а, если она умрет, обвинить в нарушении соглашений? А заодно и в том, что вы рассказываете всем подряд о своей дрезденской чуме, а потом вас используют как оружие.

Влад снова сощурился, но с куда меньшей благосклонностью. Теперь он как будто рассматривал меня в микроскоп.

– И как ты меня сдашь? Если я выйду на следующей остановке?

– Ну… я знаю ваше имя. И как вы выглядите.

– О-о-о… и как же я буду выглядеть завтра?

Я осознал вопрос и мысленно чертыхнулся. Модусы, конечно. Они были отдельными наборами генов, а не только ментальной прошивкой, и чаще всего каждого нового себя энтроп упаковывал в отдельную внешность. В Эс-Эйте было принято перекидываться в «родственников», чтобы не тревожить людей долгожительством, но сохранить регалии и связи. С симбионтами дело обстояло иначе. Летальность долгосрочных связей с ними требовала частого чередования… всего. Минотавр говорил, они используют модусы как наживки. Разводят из них целый арсенал.

Я потерял даже мнимое преимущество, но все равно вымучил:

– Так Влад – тоже вымышленное имя? Как Шарлотта?

Энтроп хохотнул:

– Они все вымышленные, малой. – Он резко встал, вышел в проход. – Машери, – протянул в театральном развороте. – Выходим на следующей.

Шарлотта привстала, оперлась о спинку кресла. Занавес спутанных и все же отчаянно красивых волос мазнул меня по лицу, когда она, сделав вид, что переводит дух, склонилась ко мне.

– Ну как? – прошелестела. – По-прежнему не бесит?

Я стиснул пальцы:

– Погодите.

Это значило: да. Значило: конечно бесит. Но кто-то всегда должен быть умнее.

– Послушайте. В Эс-Эйте знают, что искра украдена. Они вынуждают нас признаться в этом, фактически шантажируя здоровьем Минотавра. Но если бы мы могли сообщить им, что искра по-прежнему у нас, они начали бы лечить его. Это какая-то очень крутая терапия, обещали, что он придет в себя уже через пару дней. Так вот… если бы он очнулся, это все поменяло бы. Ведь если Минотавр в порядке и его жизнь вне опасности… тогда какая разница, чем его пытались убить? Все обошлось. Это самое главное. Понимаете, о чем я?

Шарлотта с облегчением осела обратно в кресло. Улыбка Влада истончилась. Он слушал. Он считал.

– Неужели бывают такие незлобливые люди?

Про себя я горько посмеялся.

– Само покушение его, конечно, разозлит. Но не в его стиле тратить время на пустяки типа каждому воздать по заслугам. Я смогу его убедить, что вы тут ни при чем. И что вы нам помогали. Но нужно как можно быстрее начать терапию. Для этого искры должны быть у нас.

Влад побарабанил пальцем по спинке сиденья.

– Никаких нас. Только ты. И ладно – твоя чернокрылая зазноба. Я с вами. Машери – нет. Машери – только со мной. Уверен, мы оба заинтересованы, чтобы она пожила еще какое-то время, но я отдам ее исключительно вашему главному, лично в руки, и только после клятвенных заверений, что мне больше не нужен живой щит и вы меня знать не знаете. А если что-то пойдет не так… появятся какие-то новые лица, всплывут непредвиденные обстоятельства… я начну отдавать ее по кускам, и самого ценного в них не будет. С этим решили?

Подавив проблеск надежды, я кивнул. Энтроп задумчиво облокотился на ряд кресел впереди.

– Что конкретно нужно сделать, чтобы начать терапию?

– Встретиться с госпожой-старшим-председателем.

Влад присвистнул:

– Вот это запросы.

Он был прав. Даже если сговор с ним и сошел бы за искры под нашим контролем (я представил лицо Ариадны, лицо «нет», «убить ее – единственный способ…»), это только первая и к тому же самая теоретическая часть работы по возвращению Минотавра. Я понятия не имел, как нам выйти на госпожу-старшего-председателя в обход остальных.

– Я устрою, – кивнул энтроп. – Будет вам аудиенция у великой. Но если что-то пойдет не по плану, если ты попытаешься меня обдурить, я начну делать глупости, а они всегда приводят к катастрофам. Ты меня услышал?

– Услышал…

– Замечательно.

Влад стек обратно в кресло: вязкий, огнеопасный. На лице его читались сытость и детский восторг, не ограниченный ни моралью, ни эмпатией.

– Отныне я твой фамильяр, малой. Давай вместе провернем этот фарш обратно.

Он протянул мне руку, закрепляя соглашение. Я не сомневался, что еще сто раз споткнусь о его мелкий шрифт.

– Не обольщайся, – вздохнула Шарлотта. – Ты у него только за неделю второй. А ведь я еще живая.

– Зааая, – протянул Влад. – Ревность выдает твой биологический возраст. К тому же, в отличие от того малыша, который все равно меня кинул, мы с малым физиологически не совместимы. Самоубийство – твой стиль, не мой.

Влад попробовал хлопнуть меня по колену. Я увернулся и за сбившимися полосами его шарфа увидел засохшие пятна крови – черные, как нефть.

– Расскажите, что произошло ночью.

Энтроп вальяжно откинулся на спинку.

– Она сказала, это дом ее бывшего. Из тех тихушных сердцеедов, что обещают развестись с женой, едва дети окончат школу. И там то ли жена прознала, то ли у мужика нервы сдали, но был лютейший скандал, и он исчез. А машери выследила, где он живет, ну и… Я ей, конечно, сразу сказал: многодетные матери – не мой профиль. А она такая: мы только разыграем, фамильные цацки украдем, сдадим в ломбард, тут, за углом. Так, чтобы она их в витрине потом увидела.

Я рассеянно кивнул.

– За углом правда есть ломбард…

– Ага, тоже заметил? – хмыкнул Влад. – Может, эта история и не так пуста, как кажется? Может, ты и вовсе скрываешь от меня, что ваши путаные коридорчики полнятся топотом маленьких ножек?

Я ответил долгим, но, главное, чрезвычайно однозначным взглядом. Энтропа он, похоже, умилил.

– Она открыла входную дверь. Мы вошли. Потом куда-то топали, долго-долго, ни с кем не встречаясь. Неладным потянуло тогда, когда в конце очередного коридора я увидел окно, а в нем – третий этаж. Дверей она открыла уйму, но вот лестницы… лестниц не было ни одной.

– А Дедал? – не выдержал я. – Он же синтроп. Неужели вы ничего не почувствовали?

Влад хохотнул.

– Не сочти за придирку – ох, экскюзе-муа, это именно она, – но ты никогда не оценивал размер вашей жилплощади? Километры социальной дистанции, как в Гренландии. А анфилада? Где она, вообще? Таких дворцовых потолков нет в городе с сорок четвертого. И на всех этих просторах, может, и живет куча функций, но ведь одного-единственного синтропа. Простая физика, малой: эн на объем. Помножь на тот факт, что любой счел бы приключение в таком месте статистической погрешностью…

– Ладно. Я понял. Дальше что?

– Дальше мы вышли в анфиладу.

Я сосредоточенно кивнул, догадываясь, что так он называл галерею.

– Здесь, конечно, стоило остановиться, но статистические погрешности… мое все. Мы вышли к полкам с сувенирами – диковинный ассортимент! И она сказала…

– Дверь.

Я вздрогнул от голоса Шарлотты над ухом.

– Дверь, – с усмешкой повторил Влад. – Она была открыта.

Я поглядел на нее, затем на него.

– Минотавра не было на месте?

Шарлотта лениво удивилась.

– Так он прав. Вы близки.

Минотавр ненавидел открытые двери и проветривал мансарду лишь тогда, когда уходил хозяйничать в других местах. Колоть лед в холодильнике. Есть, вытянувшись перед телевизором. Доставать Мару в три часа ночи изумительными историями.

Не было. Его там не было. Но как… почему тогда…

– Мы вошли. В комнате действительно было пусто. Не могу сказать, что машери знала, что и где искать: шарилась повсюду, пока не нашла чемоданчик у окна. Помню, я успел подумать: если это и правда фамильные цацки, то семейка здесь не из скромных работяг. А потом… он вернулся.

Я не дышал.

– Привалился такой к косяку, глотнул из бокальчика и сказал: ничего себе, сходил за хлебушком, – Влад помолчал, смакуя воспоминание. – А машери и говорит: убей его. Я подумал и ответил нет. К мужику ночью вломились двое, а он, мол, да вы не обращайте на меня внимания, воруйте все, что надо, я просто телефончик заберу. И видно же – глумится. Понятное дело, кто мне в тот момент больше понравился.

– Да ты струсил, – хмыкнула Шарлотта.

– Хорошо смеется тот, кто живой.

Прошлая ночь была для них сплошным приключением. От этого мне хотелось кричать.

– Больше он ничего не сказал? Не спросил? Кто вы и зачем пришли?

Влад пожал плечами.

– Было видно, он нас запоминает, но… Ничего такого. Он не выглядел удивленным. Когда я отказал, машери вытащила пушку. Я знал об оружии, но не думал, что все серьезно. Она столько времени вела себя как мармозетка… нет, серьезно, дурочка дурочкой, вот я и… Мой косяк, малой. Прицелилась она в него, а выстрелила в меня. И понеслось.

– И как вы ушли? К Минотавру быстро подоспела помощь.

– Вылез в окно.

– Там же пятый этаж…

Влад усмехнулся:

– Всего пятый.

Но меня не проняло:

– А сейчас? Вы точно не заразны? Мы не подвергаем опасности людей вокруг?

Усмешка Влада обострилась. Он неопределенно повел в воздухе рукой.

– Если бы я так легко мог убивать, у мира была бы другая история. Дрезденская чума… ох, да что ж за название… хотя вам за Дрезден и не такое положено… в общем, это краткосрочная акция. Буквально на пару часов. Машери не заразилась, потому что уже была заражена мной, так что она тоже не является переносчиком.

Я обреченно вздохнул:

– А атлас?

Энтроп вопросительно качнул головой.

– Планшет, вот такой… – Я развел руками. – С его помощью Минотавр смог бы отследить вас. По-видимому, она забрала его вместе с искрой.

Влад задумчиво изучил пространство между моими ладонями и покачал головой:

– Выбравшись, машери кинулась в проулки. Но по итогу двадцати шагов не прошла, как мы вновь стали не разлей кипящая вода. Хотел бы я порадовать, что слышал грохот мусорных баков, визг кошек и как что-то вот такое, – энтроп повторил мой жест, – стукнулось о дно, но… Ни планшета, ни оружия при ней не было. Только в – и только эти штуки. О первой, к слову, есть не менее захватывающая история, произошедшая накануне. Не поверишь, в ней участвовал дрессированный скунс, и машери…

Но я его больше не слушал. Что-то схлопнулось. Чей-то замысел. Хладнокровный, продуманный в каждом совпадении план. Она не вынесла атлас. Он по-прежнему был где-то – с кем-то – в лабиринте.

– Мне надо позвонить, – пробормотал я. – Пропустите, пожалуйста.

Энтроп галантно освободил мне дорогу.

– Зазнобе пламенный привет.

Я выбрался из кресел и, не оглядываясь, прошел в следующий вагон. За ним – в другой. Другой. Другой. Я шел так долго, что почти кончился поезд, и только в последнем вагоне, в самом дальнем ряду я опустился у окна и выдохнул:

– Твою ж ма…

Я прокручивал все, что энтроп рассказал мне, и думал как и не понимал почему. Как Шарлотта прошла внутрь? У кого теперь атлас? Почему Минотавр даже не попытался повести себя как взрослый человек? Последнее меня особенно задело. Даже если он был безоружен, его застали не в замкнутом пространстве мансарды. Стоило только подумать, отступить на чертов шаг назад – и лабиринт защитил бы его одной захлопнувшейся дверью. Такая у него была, блин, функция.

Я припал виском к стеклу. Как же… С чего я вообще решил, что он изменился? Что гибель стольких людей притупила его нездоровую тягу все делать от противного? Бить, вместо того чтобы бежать. Говорить, когда надо молчать. Мару прав, в этом не было ничего от храбрости осознающего риски человека, лишь безрассудство – до дурости, до глухоты. Они-то, наверное, и помогли ему справиться с тем, что любого другого убило бы. Глухота. Тотальная перекройка памяти о том, что если бы три года назад он остался, отложив никому не нужное паломничество, Феба и Константин…

Стефан и Ариадна.

Он никогда не умел делать чертов шаг назад.

Поезд несся мимо низкорослого, облицованного под старину пригорода. Морось на окне размывала очертания домов. Я не мог позвонить Ариадне, у нас был один смартфон на двоих, а потому мне оставалось ждать, когда она, не найдя меня в пассате, наберет первой.

Я знал, что должен был вернуться к Владу с Шарлоттой, но дал себе отсрочку в станцию. Все казалось таким хрупким. Я боялся что-то сломать. Спустя три отсрочки я все же поднялся. Почти сразу зазвонил априкот. Вызов шел с номера Тамары, и, приняв его, я ровно, без выражения, без малейших хоть-бы-это-была-ты сказал:

– Слушаю.

– Это я.

– Господи, – я шумно выдохнул. – Ужасно рад тебя слышать.

Ариадна, как всегда, была не многим участливее камня:

– Близнецы рассказали много неожиданных вещей, особенно после упоминания о Кречет. Минотавр в опасности, и не только из-за чумы. Мы согласились на допрос. Никто из нас не впускал ночью девушку и энтропа. Сцилла подтвердила это.

Я бездумно оглядел полупустой вагон:

– Мару был прав…

– В чем?

– Сцилла подтвердила, что никто из нас их не впускал, потому что их вообще никто не впускал. Ольга задавала неверные вопросы.

В динамике стало тихо и будто пусто. Я прижался щекой к трубке, чтобы хоть как-то быть ближе к той, кто за ней.

– Что ты узнал? – наконец спросила Ариадна.

– Если честно… понятия не имею. Мы так зациклились на идее, что лабиринт не пускает посторонних, что обратное приравняли к неоспоримому доказательству, но… Их не впускали, Ариадна. Они сами прошли, сами открывали двери, и я, я не знаю, и атлас… – Я запнулся: – Он не у них. Он по-прежнему где-то в лабиринте. Кто-то вынес его из мансарды и спрятал, чтобы преемники не могли отследить искру. Но, даже если это сделала сама женщина, откуда-то она все-таки о нем знала… Как и об уджате и…

Из десятка вопросов Ариадна задала не самый очевидный:

– Где ты?

– Где-то на полпути из города, – выдохнул я. – Нам понадобится время, чтобы вернуться. Час, может два.

– Нам?

Я сжал априкот.

– Ты должна сама все увидеть… Ариадна, мы… у нас есть шанс ненадолго исчезнуть? Ты преемник Минотавра, у тебя есть полномочия…

– Все думают, ты спишь, – сказала Ариадна.

– Пусть думают. Пока я ребенок, а ты мертвая, мы можем далеко зайти.

Поезд замедлился. Голос над головой объявил очередную станцию.

– Мы должны встретиться с госпожой-старшим-председателем, Ариадна. Как можно скорее.

Она не спросила. Я не продолжил. Но это невысказанное, потому как очевидное, сближало так, как никогда бы не сблизили годы. Почему нам нужна была встреча с госпожой-старшим-председателем?

Я знал, что она знала.

– Тогда встречаемся в Эс-Эйте, – молвила Ариадна.

– В Эс-Эйте, – бездумно повторил я.

Вытащив из кармана билет, я прикинул, можно ли вернуть его в кассу или каким-то другим способом превратить в деньги. Почти как в сказке, только про права потребителей. Но в багаже скудных знаний о нормальной жизни не нашлось вразумительного ответа, так что я сдался и попросил Ариадну найти денег, не привлекая лишнего внимания. Мы еще немного поговорили, стыкуя место и время встречи. Потом я вернулся. Влад с Шарлоттой не сразу заметили меня, увлеченно подыгрывая друг другу в чувствах, размывавших ее ушибы и ссадины, его свернувшуюся на кашемире кровь.

– Дай угадаю, малой – протянул энтроп, подпирая висок указательным пальцем. – Выходим на следующей?

Я молча кивнул. Шарлотта улыбалась так, будто нас ждали лучшие дни ее жизни.

Глава 7

Острые предметы

Это был искусственный остров посреди залива, но все по-будничному говорили: квартал. Иногда даже: деловой квартал (слышал я от тех, у кого дел там никогда не было). Три аквамариновых небоскреба проектировались, возводились и перестраивались вместе с островом почти пятьдесят лет. Сегодня это был известнейший стеклянный ансамбль Европы: бизнес-центр, торговая башня и галерея апартаментов по ценам маленьких африканских государств. Так говорил Минотавр. Еще он говорил: смотри наверх. Туда, где по ночам не гас свет и буйствовали разноклиматические оранжереи. Нет, ребенок, еще выше; к ступенчатой геометрии крыш и соединяющих высотки переходов, куда не вели ни открытые лестницы, ни общие лифты. Минотавр говорил: у них там башни в башнях. Космос в космосе. Он не знал, кто из людей хоть раз поднимался на самый верх эс-эйтовских небоскребов.

Несмотря на то что с берегом квартал соединяли два моста, попасть в него субботним утром оказалось не легче, чем выехать в пятницу вечером. Считалось, что у природы нет плохой погоды; то же самое, пропуская второй бесплатный электробус, я тоскливо думал о толпах туристов.

В салоне, где мы втроем наконец втиснулись на двухместное сиденье, из громкоговорителя лилась стандартная присказка. Я слышал ее много раз, и в туристической версии тоже.

«Это случилось пятого марта, в одна тысяча девятьсот сорок восьмом году, когда оставшиеся войска, раздавленные фронтовой эпидемией, возвращались в родной дом, но в чужую страну…»

– Псст! Малой.

У Влада было острое, а потому весьма настойчивое плечо. Придавленный им к окну, я слушал об итогах Кёнигсбергской конференции и молчал.

«…мировое соглашение между бывшими противниками перекроило не только границы обескровленных стран-участниц, но и будущее европейской цивилизации…»

– Малой! Ау!

Чужой энергичный интерес буквально раскатывал меня по стеклу. Я попробовал оттеснить энтропа плечом, но тот даже виду не подал, что почувствовал мои усилия.

– Почему вы живете не здесь? – кивнул он на приближающиеся небоскребы. – Разве туманное королевство не дарует кусочек железобетонной земли, козочку и крестьянскую семью всем, кто признает его абсолютизм?

Я покосился на самодовольный профиль, но сойтись взглядами нам мешала повязка.

– Извини, если оскорбляю самим предположением, но до нашей встречи я слышал о вас одни байки. Будто бы – представь! – раньше вы были людьми, но согласились стать придатками Дедала, чтобы спасти каких-то незнакомцев.

– Ты и сам не из Эс-Эйта, – наконец сдался я.

Влад хохотнул. Полчаса назад он вынудил меня перейти на ты. Мелкий шрифт обещал быть не из легких.

– Мы же симбионты. Детишки. А детишкам надо больше гулять. Официально нам не запрещено жить вместе со всеми. При условии, что питаться будем в другом месте, чтобы не портить расчеты. В Эс-Эйте куда ни плюнь – попадешь в грандиозный план великих. Сплошные ограничения! Проще быть самому по себе, чем постоянно отдергивать руки. А вы? Ты так и не ответил.

– У нас не было оговорено, что я отвечаю.

– Эй! Это не по-компанейски. Я честен с тобой.

– Я тоже честен. Когда молчу.

Шарлотта спала на другом его плече. Когда Влад переключился на соседей спереди, я тоже на пару минут задремал и очутился в подводной тишине. Откуда-то сверху пробивался шум океана. Он был пасмурным и, как всегда, отрешенным.

Затем Влад сказал:

– А вот и малыши.

И я, не открывая глаз, почувствовал, как остановившийся электробус накренился в нашу сторону. Пассажиры прильнули к окну. Сразу несколько гидов на разных языках завели одну и ту же историю.

«Это случилось пятого марта, в одна тысяча девятьсот сорок восьмом году…» Как добавил бы Минотавр, кривясь, – в год окончательного одомашнивания человечества.

Двери разъехались. Воодушевленные туристы высыпали на улицу, не замечая дождя. Мы тоже вышли, но, конечно, не ради экскурсии. Учитывая количество возведенных и перенесенных на остров достопримечательностей, превративших квартал в заповедник всемирного наследия ЮНЕСКО, до Ариадны туристический электробус доехал бы завтра.

– Сами убили, сами поскорбели, – тихо хмыкнул Влад, глядя туда же, куда все.

– Никто не хотел убивать детей, – я бездумно проверял карманы. – Их заразили вернувшиеся взрослые.

– Ого, – удивился симбионт. – Странно, что вам рассказывают эту версию.

Тогда я и поднял взгляд – на подступ к широкому фигурному мысу. На краю его, высоко над морем, стояло восемь отлитых из бронзы детей. Со спины их позы воплощали радость от долгожданной встречи, а лица были обращены к морю – в том направлении, откуда, согласно расхожему мифу, прибыли уцелевшие герои войны.

К скульптурам никто не подходил. Туристы сыпали звуками затворов в пяти–семи метрах, и мельком, в зазорах между дождевиками, я заметил низкое ограждение. Восемь с половиной лет назад его не было. Хотя даже если б и было – такие вещи редко останавливали мою тогда еще не навсегда четырнадцатилетнюю сестру.

Я знал, о чем думали люди, фотографируя бронзовые спины. О том, что́ невозможно было увидеть с земли – только с воздуха и воды, с тысячи подтверждающих фоток в интернете. Но увидеть самим – это другое. Это присвоить. Вот зачем человечество придумало туризм.

– Если дрезденская чума просыпается на короткое время и только когда такие, как ты, ранены, – негромко начал я, – как вы смогли устроить масштабную эпидемию в сорок восьмом?

– Ммм, – неопределенно отозвался Влад. – Полагаю, каждый сделает свой вывод.

Я повернулся к нему, но зацепился взглядом за Шарлотту, сонно трущую глаза. Без обуви, в летнем платье, с кровоподтеками на лице, она привлекала к себе внимание примерно так же, как вопль антикражных рамок в дорогом бутике.

– Надо привести ее в порядок, – в очередной раз сказал я. – Достать обувь. Хотя бы.

– Продолжай, – в очередной раз хохотнул Влад. – Мне нравится, как ты пытаешься взять меня измором.

Шарлотта вынырнула из ладоней и улыбнулась на мои слова. Безмятежно, ласково, почти из вчера. А зверь в неподвижном взгляде напомнил: я убью тебя первым.

Осень в Эс-Эйте пахла дорогими моющими средствами.

* * *

Казалось, неделя прошла с тех пор, как я видел ее такой: бесстрастным профилем напротив, с пакетиком сахара, зажатым в руке. Рядом с Ариадной я не впал бы в панику, даже если бы загорелись стены. Она была как ледокол.

– Мерит Кречет – единственная, кто участвовал в обеих итерациях «Эгиды». Она близко дружила с Пройссом. Знала Фебу и Константина, которые помогали ему выкрасть искру. По всему, это неразменная фигура для проекта.

Я кивнул, поглядывая на ее раскрытую шею. Ариадна прождала нас под дождем почти час, и теперь с ее спутанных волос текло за ворот – нам обоим.

– Что? – заметила она.

– Ты опять забыла шарф.

Ариадна приложила руку к шее. Так проверяли пульс.

– Извини.

Я обернулся на куртку, стекающую по спинке стула, вытащил свой желтый шарф и протянул через стол, едва не окунув в кофе.

– Хорошо, что не сапоги, как раньше. Сейчас я и с отсутствием обуви у одной девушки справиться не могу. Но в следующий раз, когда идет дождь, прошу, стой под крышей.

Ариадна отложила сахар. Я по-быстрому вскрыл его и высыпал в чашку. Виктор перевел нам денег даже больше, чем я расчитывал в чрезвычайных обстоятельствах (я опасался уточнять, почему это оказалось так легко), так что мы снова могли позволить себе обед, не овощи-милые-овощи, а нормальный, как в обычной жизни. Может, даже лучше, чем в обычной: на четвертом этаже эс-эйтовского небоскреба, в кафе-баре с джукбоксом, бархатными стульями и афишами культовых фильмов вместо картин. Затем я поглядел на два пустых стула рядом с нами. Бежевое пальто с пятнами крови висело на спинке. Промерзшая бутылка водки составляла компанию моему кофе. Иллюзия обычной жизни развеялась, отказавшись иметь с их хозяевами что-либо общее. Пустив мой шарф по плечам, Ариадна продолжила:

– Что бы из себя ни представляла «Эгида», Фиц с Элизой на грани нервного срыва. По их словам, Кречет здесь ни при чем. Пусть так. Но на проекте Обержина что-то происходит. Минотавр об этом узнал. Обоих попытались убить, одного успешно. Вот почему важно допросить ее.

– В каком смысле – допросить?

– Если у Мару получится согласовать встречу в понедельник…

– Это я понял, но почему нельзя просто поговорить? Если Мерит Кречет подписывала те же бумаги, ее нервный срыв будет следующим.

– Заслуженный сотрудник Эс-Эйта не будет честен просто так.

– А что говорит Мару?

Ариадна помолчала. Я выразительно помолчал в ответ. В приглушенном освещении самого укромного закутка кафе-бара от нее исходила дымная, предштормовая какая-то темнота.

– Если Эс-Эйт согласится принять нас, то только как преемников, – наконец сообщила Ариадна. – Мару там не будет.

– И как же вы собираетесь вести допрос, если обе не можете лгать? На чужих, психически уравновешанных людей не так-то легко надавить, просто согнав в запертую комнату.

Она пожала плечами.

– Есть идеи?

Я протяжно вздохнул.

– Раскаленный утюг – в пятерке эффективных доводов.

Ариадна помолчала. Наверное, прикидывала, есть ли в лабиринте утюг. Он, конечно, был – у Виктора с Тамарой как минимум; вспомнив об этом, я подумал, что зря подаю такие идеи человеку, не понимающему шуток.

– Михаэль. Ты не понял. Если все получится, нас ждут втроем. Мару сказал, что формально ты часть преемника. Как мой… – Ариадна сделала паузу.

– Кто? – уточнил я, когда та затянулась.

– Партнер, – нашла она самое убийственное слово в мире.

Мой восторг от открывшихся партнерских перспектив был не выразим лицом и не передаваем словами.

– Иными словами, у нас два дня, чтобы исход этих переговоров не повлиял на судьбу Минотавра, – продолжила Ариадна.

– Два дня, чтобы встретиться с госпожой-старшим-председателем и подтвердить контроль над искрами, – вторил я.

Ариадна кивнула. Я оглянулся на коридор, ведущий к уборным, откуда Влад с Шарлоттой не возвращались уже пятнадцать минут.

– И что думаешь? – тихо спросил я. – Как ей это удалось?

Я полагал, Ариадне понадобится время на размышления, а потому, ткнувшись в кофе, сделал отвратительно сладкий, но и омерзительно горький глоток – из тех, что натощак превращал гул недосыпа в прибой тахикардии.

– Она чья-то контрфункция.

Я поперхнулся.

– В системе маркеры следующего эволюционного порядка перекрывают маркеры предыдущих. Поэтому в первую очередь мы – Дедал. Но если бы лабиринт воспринимал нас только как Дедала, он не делал бы различий, кого и куда пускать. Значит, он различает маркеры низшего порядка – кем мы являемся помимо Дедала. Это логично, потому что Хольд не единственный, кто попадал в лабиринт без перестановки функций, и таким, как он, тоже нужно было как-то передвигаться. Следовательно, лабиринт впустил ее, потому что принял за одну из тех, кого впускает обычно. Раз она не Дедал – иначе энтроп это почувствовал бы, – значит, она – мы, но порядком ниже. Наши контрфункции – тоже мы, иначе они не могли бы жить за наш счет. Это самая очевидная версия.

– Но она, – я прокашлялся, – она с кем-то встречалась… а мы… мы не можем встречаться…

– Значит, ее использует тот, кто может. То есть – кто угодно, кроме человека, совершившего перестановку за нее. Кто также передал ей информацию про встречу в галерее и обстоятельства исчезновения второй искры восемь лет назад. Другое дело, что, если она контфрункция, то не из нашего лабиринта. Молодая женщина тридцати–тридцати пяти лет, европейка, по корням волос натуральная блондинка, высокая физико-артистическая подготовка, вероятно танцовщица, – у нас этот портрет никому не подходит. Разве что… Не уверена насчет контрфункций Фица с Элизой.

– Нет, – мотнул я головой. – Не она. У них какой-то посол доброй воли по Южной Африке, дядька под пятьдесят.

Ариадна помолчала, уточнила:

– Один на двоих?

– Ну… это же Минотавр устроил. – Я повел плечами. – Дедал при перестановке авторизировал их сразу в дубль-функцию. Кажется, Минотавр хотел проверить, насколько это эффективнее одиночной перестановки.

– Расточительство, – обронила Ариадна.

– Поэтому они так чувствительны к системе. Два мозга в одной связке, усиленной общим набором генов, все дела. Иногда они видят ее просто так, без атрибутов, бодрствуя. Почти как Дедал.

– Это… многое объясняет.

– Например, фамилию?

– Например, – не уловила моей иронию Ариадна, – почему он проводит с ними так много времени.

Она была права. Неважно, с какой неприязнью Минотавр относился к синтропам, система интересовала его отдельно от личных симпатий. Как несостоявшегося ученого. Близнецы были его безропотными проводниками в мир, в котором он жил и не жил одновременно.

– Может, – перевел тему я, – нам как-то связаться с другими лабиринтами? Ну, узнать про их контрфункции? Наверное, пока действует код Тесея, Дедал не откажет преемникам…

– Зачем?

– Но мы… Ариадна. Мы должны узнать, кто она. Спасти ее! Если она контрфункция…

– Спасти? – бесстрастно уточнила Ариадна. – Непохоже, чтобы Шарлотта, кем бы они ни была, действует по принуждению.

Она хотела сказать что-то еще, но осеклась, глядя мне за спину. Я обернулся. В зал вылетел Влад. Шаг у него был пружинистый и злой, распущенный шарф полоскался по воздуху. Симбионт пронесся мимо музыкального автомата и вдруг резко, не меняя выражения лица, застыл. Я успел метнуть тревожный взгляд на Шарлотту, плывшую следом, прежде чем его роскошные замшевые ботинки – не иначе из шкуры новорожденных оленят – отрисовали по паркету скользящий разворот. Обернувшись, Влад уставился на джукбокс.

– Что он делает? – пробормотал я.

– Ставит музыку, – сказала Ариадна. – Они ее любят.

И Влад, подойдя к автомату, на самом деле защелкал кнопками. Внутри ретроскорлупки засветилось, зашуршало вполне по-современному. Через пару секунд из колонок под потолком хлынула бодрая джазовая мелодия.

– Миленько тут! – Влад плюхнулся рядом с Ариадной.

Его движения вновь сделались вальяжными и сытыми, как в поезде.

– Что-то не получилось? – спросил я.

– А. – Энтроп бросил на стол свой априкот. – Вопрос времени.

– У нас его нет, – сказала Ариадна.

Влад поддернул рукав, сверился с часами:

– Миллионы тысяч миллисекунд, снежка. Ты не умеешь ими пользоваться.

Шарлотта села рядом со мной и потянулась за водкой. Грязи на ее лице стало меньше. Синяки они приглушили чем-то купленным походя в косметическом. Это был максимум, на который я уговорил Влада, и то – под убийственно невпечатленным взглядом Ариадны.

– До сих пор не могу поверить, что у вас есть своя Ариадна, – заговорщически придвинулся ко мне энтроп через стол, – но она никак не связана с Дедалом и его лабиринтной темой.

– Это распространенное имя, – ответил я, по правде так не считая. – Как у дочери Цветаевой.

Влад хмыкнул, приподнявшись, рявкнул в сторону бара:

– Гарсон! Еще пять минут и я начну убивать! Серьезно! Либо ты, либо шницель! – Нам же задушевно сообщил: – Я впрягся устроить вам встречу с госпожой-великой, и все будет. Но, может, для повышения моей мотивации вы поясните, в чем замес? Что за цацки такие? Кто фермер, кто индюшка?

Я посмотрел на Ариадну.

– Не знаю, – ответила она.

– О-о-о, – умилился Влад. – Многообещающе.

Я вспомнил, что, стоя перед Нимау, она сказала то же самое. Но все это уже происходило. Наши разговоры наверняка повторяли предыдущие. Кто-то был на моем месте, задавал те же вопросы, а ответ на них оставался неизменным и вчера, и восемь лет назад. Я знал, что он лежит там: за северно-ледовитым океаном и сном в долгие месяцы, за кучей бессмысленных смертей. Оставалось только подобрать правильный вопрос, как это вышло с амальгамой.

– А Стефан… знал?

Я был слишком аккуратен с его именем. Влад это почуял, подобрался:

– Кто такой Стефан? – Мы промолчали. – Твой бывший? Хотя, судя по лицам… – Энтроп ухмыльнулся, покосившись на меня: – Похоже, твой.

Я не выдержал:

– Иди на хрен.

– Михаэль, – окликнула Ариадна. – Дело не в том, что именно я не знаю предикат. Его никто из нас не знает. Вот почему все повторяется. Никто не понимает, что и когда предотвращать.

– Но Эс-Эйт… – попытался возразить я.

– Даже после официального заявлении о вине и самоубийстве Пройсса у Эс-Эйта не удалось ничего выяснить. Хольд стал Минотавром только через две недели после смерти Эрнста. К тому времени команду первой «Эгиды» раскидали по бессрочным отпускам, а записи уничтожили. Никому в лабиринте не известен предикат искр, из-за которого все повторяется.

Я протяжно вздохнул. Да, предположим, такое случалось. Предикаты терялись. Мифы забывались. Синтропы, стоявшие у истоков эпох, погибали. Но тогда и их атрибуты становились антиквариатом из самых дальних залов, посещаемых лишь Дедалом. Как в Эс-Эйте могли знать, что́ они брали в пользование, а лабиринт, что́ отдавал им – нет?

– В конце концов… – продолжил я с нервным оптимизмом. – Знают же предикат те, кто пытается ее украсть. И не от госпожи-старшего-председателя, верно? Зачем-то искра им нужна?

– Они тоже не знают.

– Что? – переспросил я, и дело было не в громкой музыке.

– С большой долей вероятности, – повысила голос Ариадна, решив иначе. – Они тоже не знают, какой у искры предикат. Они просто хотят того же.

А я говорил, подчеркнуто напомнил Минотавр. Чтобы использовать атрибут…

Замолчи, мрачно отмахнулся я.

Но если ты хочешь то, ради чего он создан…

– …то можешь даже не знать, что используешь атрибут.

Я мученически протер лицо.

– Дело не только в этом, – продолжила Ариадна. – Чтобы изъявиться, искре необходимо условие. Как с мечом в камне.

– Да… его надо вытащить.

– Встретив созвучную волю, искра вторит ей, но условие не выполняется. Это приводит к зацикленному сопряжению воль.

У официанта, прогремевшего тарелками над нами, был странный пирсинг в носу и однозначный интерес к Шарлотте. Это сказывалось на скорости рук. Нарвемся, с тоской подумал я, следя за их томными переглядываниями. Не пройдет и пары дней, как кому-то хватит смелости заговорить с ней или, не дай бог, попытаться спасти, и тогда я узнаю развязку истории с окровавленной туфлей за диваном.

– Поправьте меня, если я неверно понял ход беседы, увлекшись ее философичностью, – продолжил Влад, когда официант ушел. – Но мы здесь потому, что какой-то невротизированный господин не знает, чего он хочет, а искра хочет того же? И теперь они, сцепившись хотелками, наводят шухер, потому что он не может понять, а она – исполнить?

Ариадна поглядела на Шарлотту. Бутылка водки как раз опрокинулась толстым донышком вверх.

– Ой, да ладно вам. – Симбионт подобрал вилку. – Она все равно умрет. Пусть слушает.

– Атрибуты, предикаты… – Шарлотта ощупала ссадину на губе. – Похоже на дискретную математику…

– Нет, вы это слышали?! – воскликнул Влад. – Почти поверил!

Я вздохнул, вернулся взглядом к Ариадне.

– Если грубо, все так, – молвила она.

– И для вас это – сезонная забава?

– Это не забава.

– Да-да, умирают люди, все понятно. Но кто-то всегда развлекается – как я, например.

– Это ненадолго.

Влад красноречиво скрипнул вилкой мимо шницеля.

Чуть ранее, уверив нас в своей платежеспособности, он заказал себе четверть меню, и теперь наш стол ломился как новогодний. С немалым усилием я выцепил собственные тарелки с теплым салатом и огромной телячьей котлетой, которую миндальные хлопья и томатный соус преобразили в изысканное блюдо с названием на три строки.

– О, – пробормотал я, оглядев стол. – Официант забыл одну вилку.

Влад застыл, не донеся до рта свою.

– Пойду схожу. – Я попытался встать, но он предостерегающе вскинул руку.

– Остановись.

Влад перевел взгляд на Шарлотту. Стежок его вкрадчивой усмешки распустился до плотоядной гримасы мухоловки.

– Любовь моя, – проворковал энтроп.

Над тарелками проплыла его благожелательная ладонь. Шарлотта потянулась навстречу, и Влад звучно хлестнул ее по руке.

– Острые предметы, может, и разнообразят нашу личную жизнь, но не завершат ее. Верни.

– Милый, я не…

– Верни немедленно. Не хочу, чтобы мои новые друзья думали, что мне нравится причинять тебе боль.

Шарлотта опала обиженным выдохом, а воспряла ленивым смешком.

– Ничего личного, – бросила мне, запуская руку под юбку.

И я, по глупости проследив за ней взглядом, увидел полуобнаженное загорелое бедро. Еще бельевую резинку, отороченную кружевом – из-под нее торчала вилка зубцами наружу. Но главное все же бедро. Оно действительно было как у танцовщицы.

Шарлотта одернула юбку и молча вернула вилку на стол.

– Теперь ты сходишь за другой.

– Но я наступила на стекло, – запричитала она. – Ты, вообще, заметил?

– Кровь тебя красит, родная.

– Эй… послушайте… – попытался вмешаться я.

– Встала и пошла.

– Нет.

– Мне и так нормально, в принципе…

– Сам сходи. Это твои друзья.

– Да я тоже могу…

Ариадна резко встала. Мы разом подняли головы.

– Я принесу, – обронила она и вышла из-за стола.

Я рассеянно поглядел в удаляющуюся спину. Мой шарф оттенял ее похоронный черный до стильно-классического. До тепло-мягко-черного – как безветренная майская ночь.

– Со снежкой не будет никаких сюрпризов? – тихо уточнил Влад. – Таких в гроб не кладут – вся земля на кладбище промерзнет…

– Прости, но это не твое дело.

Энтроп пожал плечами.

– Ты только сообщи, когда станет моим. Чтоб я успел подготовиться, лады?

Я не знал, какие его могли ждать сюрпризы, но все равно кивнул. Ариадна была единственной, на кого энтроп глядел не сильно утруждаясь улыбкой.

– Я пожил достаточно, чтобы знать, как выглядит кома, – продолжил он, и я невольно напрягся. – Но все же недостаточно, чтобы понимать, как человек с пульсом тридцать два ходит за столовыми приборами. Хм… – Влад ткнул шницель в бок, задумчиво поковырял панировку. – Какой же воспаленный разум придумал жарить в масле сухари…

Ариадна положила вилку у моей руки. Я знал, что она нас слышала, но с той же вероятностью среагировала бы на грохот пронесшейся фуры. Человек, которого мы с Владом обсуждали, был ей неинтереснее столовых приборов.

– Приятного аппетита, – сказала мне Ариадна, опускаясь напротив.

Пожелание не замедлило сбыться. И хоть котлету я навернул почти не распробовав, а в салат запустил ложку Влад, перемазав его томатным супом, меня понемногу наполняла жизнь. Вера, надежда, исчисляемые в калориях.

В заведение подтягивались посетители. Возведя на краю стола башню из пустых, вычищенных чесночным багетом тарелок, Влад присмотрелся к компании девушек за моей спиной. Кажется, они говорили на французском.

– Почему их две? – спросил энтроп.

Я рассеянно обернулся:

– Их три…

– Да я о цацках, – кивнул он на Шарлотту. – В хорошо построенной системе ничего не задваивается, если все работает правильно. А мы часть хорошо построенной системы, не так ли, господа синтропы?

– Искр не две, – сказала Ариадна. – Их четыре.

Влад издал громкий, полный саркастической радости смешок.

– Сейчас у нас достаточно времени на долгую историю? – вздохнул я.

Ее ответный взгляд был нечитаем. Сумрачное заполярье, от которого мало кто станет ждать понимания. Но я ждал. Несмотря на неудачи. В этом был весь смысл нас.

– Стефан, – молвила Ариадна.

Влад навострил уши. Шарлотта залилась водкой.

– Стефан говорил, что четыре искры являются результатом декомпозиции.

– Что такое декомпозиция? – театральным шепотом спросил Влад.

– Понятия не имею, – растерялся я.

– Он считал, что эта декомпозиция была способом присвоить чужой атрибут, – продолжила Ариадна. – Система не признает вторичных имущественных прав. Продажа, дарение – искусственные категории. Объективно они ничего не меняют. Дедал собрал в лабиринте не только атрибуты, созданные им самим, но и чужие, чьи создатели погибли или целиком отдалились от материального. Формально он ими не владеет. Никто, кроме создателей, ими не владеет. Значит, те же наблюдательные советы не могут предъявить Дедалу претензию из-за того, что он не делится ради технического прогресса. У них точно так же нет права предлагать, как и распоряжаться чужими атрибутами. Только создатель обладает истинным имущественным правом.

– Поэтому только создатель может уничтожить свой атрибут… – рассеянно подтвердил я.

– Декомпозиция позволяет разрушить материальную оболочку атрибута, не вредя его функциональной целостности для системы. В разъятой форме он все равно выполняет функцию целого атрибута, однако, технически, система регистрирует ранее несуществующие субъекты. Это аналогично рождению ребенка – уже знакомые гены и механизмы приспособления, но все же что-то новое. Таким образом, результат декомпозиции система воспринимает и как новый, и как старый атрибут. А значит, у него два создателя. Два первичных имущественных права: создателя и декомпозитора.

– Минотавр не рассказывал ни о чем таком… – пробормотал я. – Он и об искрах-то…

– Потому что Дедал никогда не присваивал атрибуты таким способом.

– Или потому, что ими занимался Стефан. Верно? Стефан изучал искры?

Ариадна отвернулась в зал.

– Это было личным.

– Минотавру это не нравилось.

– Это было взаимно.

Шарлотта стукнула бутылкой о край стола и прохрипела:

– Дай таблетки, а?

Влад сунулся во внутренний карман пальто. Через стол перелетел золотой блистер дезатрамицина.

– Снежка, миленькая… – пропел он, не отрываясь взглядом от Ариаднина затылка.

Меня передернуло.

– А кому принадлежат оставшиеся две искры? Стефан… Сте-фа-ну… – Энтроп раскатал его имя на льстивый французский манер. – Наверняка это было известно. С таким хобби совладал бы лишь целенаправленный, крайне увлеченный ум…

– Не трогай, – предупредил я.

Влад поднял в воздух безоружные, загребущие свои руки. Я повторил:

– Не трогай то, что тебя не касается.

– Ой ли, – остро улыбнулся энтроп. – Теперь, когда у тебя есть такие бдительные по части деталей друзья, как я, пора развеять драматичный туман прошлого и изучить каждую мелочь, которая могла бы…

– Никакие мы не друзья. Ее прошлое – не твое дело.

Не знаю, что на меня нашло. Ариадна смотрела в зал, будто давая нам время поспорить о победителе в текущем футбольном сезоне. Я знал, что она ничего не чувствует: ни к Стефану, ни по поводу его смерти. Но лично я не собирался к этому привыкать.

– Таким образом, – продолжила Ариадна, когда пауза затянулась, – факт декомпозиции можно опустить. Он не влияет ни на предикат, ни на способ его изъявления.

– Не сказал бы, – неожиданно спокойно возразил Влад. – То есть с точки зрения системы – пожалуй, но зачем кому-то пользоваться второй попыткой, если он выиграл с первой?

– В смысле? – не понял я.

Энтроп пожал плечами:

– Мы забрали искру с озера раньше, чем наведались к вам. Если они делают одно и то же, зачем машери вторая? Зачем так рисковать ради того, что уже у тебя в руках? Если только вся суть не в том, что их четыре. Тогда каждая последующая попытка увеличивает выигрыш, а не дублирует его. Если так, где еще две? Кому принадлежат? Не хочу нагнетать обстановку, но, возможно, ваши цацки – не последние в списке. Если верить словам снежки и декомпозиция – способ присвоить атрибут, то присвоение-то всегда происходит в чью-то пользу, верно?

Ариадна молчала, по-прежнему глядя в зал. Я наконец понял, что она следит за официантом.

– Что думаешь?

Ариадна вернулась к нам.

– Не важно. Если мы ограничиваемся спасением Минотавра.

– Погоди, – не понял я. – А какие еще опции?

– Выяснить, кому мы больше не можем доверять. Кто стоит за всем. В чьих руках сейчас атлас. Не думаю, что остальным хватит смелости на это.

– А мне почему должно хватить?

Её равнодушие вдруг задело меня сильнее обычного. Как будто решиться на это было проще простого. Как будто, выяснив, мы не разрушим нечто больше, чем доверие всех ко всем.

Я опустил взгляд:

– Не хочу. Не могу, прости. Мы вытащим его из Эс-Эйта, и пусть сам выясняет. Неужели ты… ты не считаешь это правильным?

– Хорошо, – молвила Ариадна. – Это твое решение.

– Но не ответ на мой вопрос.

Она молча повела плечами. Я молча ответил себе сам. И когда наше молчание стало заглушать окружающие голоса, я поднялся:

– Схожу умоюсь.

– Михаэль.

На секунду я, конечно, понадеялся. Была у меня такая вредная пандоровская привычка.

– Лучше здесь не задерживаться. Официант много смотрит. Постарайся быстрее. А мы пока…

И я глухо перебил ее:

– Понял, Ариадна. Не трать драгоценное время.

* * *

Сначала я объясняю, затем доказываю, потом прошу. Но у Габриэль – замашки бога. Лучше всего она слышит, когда ее умоляют.

– Пожалуйста! Умоляю! Давай вернемся!

Я пробираюсь за сестрой сквозь толпу взрослых. Но для человека в одиннадцать лет эта толпа неприступна. Мужские спины похожи на железобетонные стены, и поэтому я ищу женщин. Женщины – они как колонны. Они разные. У каждой свой силуэт. А значит, изгибы, значит, просветы, значит, зазоры, в которые можно броситься и проскочить.

– Ты же знаешь, что все так! Как на картинках! Габи, умоляю, вернись!

Она проходит сквозь толпу, точно призрак. Просачивается между стенами, скользит за колоннами. Вокруг шумно, сплошные туристы, и мне некому крикнуть: «Остановите ее!» Никто не поймет – моя сестра, там, в школьной форме! Я не знаю, как будет на языке, который бы понял каждый в мире, «она скоро умрет!».

Ближе к обрыву толпа не то чтобы редеет – у людей не становится рук. Они вздымаются, сплавляясь локтями, и на меня сыплются вспышки и щелчки. Наверху ярко не только из-за смартфонов и камер, но для человека в одиннадцать лет в толпе всегда темно.

– Габи, – задыхаюсь я. – Ну пожалуйста… Габичка…

Люди фотографируют то, что перед ними. Еще не мою сестру – но это вопрос времени. Из последних сил я ныряю кому-то под мышку, уворачиваюсь от рюкзака, похожего на мешок подарков, и меня выбрасывает из толпы. Как кита, чей живот полон пластика, – на сухую, разогретую солнцем землю.

Я лежу и вижу небо. Тихое, мудрое. Оно ослепительно, но еще ярче море. Прежде я видел его лишь с берега, полоской темной воды, отделяющей бетон от горизонта, – но отсюда, с рукотворной высоты, сверкает алмазное крошево солнечных бликов. Море раскатывается вглубь, вдаль и вширь. Оно так же бесконечно, как небо. Я не дышу и на мгновение забываю, что они – даже они, великие, вечные, – всего лишь фон для того, что скоро случится.

Меня выбросило с краю, но я вижу сестру. Между ней и обрывом – всего пара метров. Между ней и пропастью – восемь бронзовых детей. Мы встречаемся взглядами, и Габриэль торжествующе улыбается. Она ждала меня. Конечно. Без меня нет смысла начинать.

Всем известна эта отмазка с карантином, смеется она в моей голове, в застывшей от страха душе, смеется, даже когда не смеется. Но если фронтовая эпидемия так подкосила воюющих мужиков, могли бы уж догадаться, как мало нужно детям.

Кое-кто из неместных взрослых замечает меня и хочет поднять. Я не реагирую. Габриэль разбегается. Я имею в виду, скользят ее ноги в разболтанных сандалиях, этих детей согнали в порт специально, рассыпается коса на рубцы.

Их убили, понимаешь?

– Зачем?

Чтобы больше не было войн.

У обрыва, рядом с бронзовым мальчиком, которого мы звали Симоном (потому что Симон-всегда-с-краю) Габриэль ударяет пяткой в землю. Потому кто-то должен убивать детей.

Сестра хватает Симона за руку и взлетает.

Чтобы они не вырастали и не делали своих детей.

Перехватывает его за шею.

Тогда не останется причин воевать.

С размаха врезается в бронзовую грудь.

Кому нужен мир без будущего?

Толпа изумлена. Иностранных слов не разобрать, но по интонации точь-в-точь: боже, там девочка! Держится за скульптуру! Габриэль висит над пустотой, словно в космосе. Только на земле так можно умереть.

– Так и есть! – кричит сестра Симону и всем, кто за ним. – Вы думаете, что они тянутся к солнышку, но они мертвы! Слышите?! У них у всех голые черепа вместо лиц! Вы радуетесь мертвым детям!

Я сижу на земле, парализованный, и думаю: господи. Прости, господи, прости ее за гордыню, прости меня за слабость, за то, что не уберег ее. Мы исправимся. Мы изменимся. Только не забирай ее раньше времени, не забирай, пожалуйста, ибо не ведает она зла от поступков своих…

Иными словами, я не делаю ничего.

– Всем нравятся мертвые дети! – хохочет Габриэль. – Они молчат, хорошо выглядят в кадре и не просят не лгать им в глаза!

Туристы напуганы. Они переглядываются. Потому что, даже если они не понимают, о чем кричит моя сестра, ее жизнь находится в серьезной опасности. Так уж повелось, внекультурно, биологически, что именно им, растерянным взрослым, нужно спасать ребенка, который явно перегнул.

Но они тоже ничего не делают. Они же в отпуске.

Габриэль нашаривает ногой опору, узкую Симонову ступню. Сандалия срывается. Кто-то охает. Для всех моя сестра сейчас похожа на пушинку. Одно лишнее движение – и она исчезнет. Сначала в море. Потом в небе.

– Девочка, – с тревогой интонируют люди на разных языках. – Девочка, девочка, девочка…

– Все любят мертвых детей! – кричит девочка. – От них невозможно отказаться!

Я зажимаю уши, чтобы ничего не слышать, и съеживаюсь в комок смертельной жалости к себе. С той секунды для нас с Габи это два разных дня.

В ее дне на подходе полиция – ведь это корпоративная территория, полная камер, работников и только затем мемориалов. Сестру окликает пожилой экскурсовод. Он говорит с ней мягко, ласково – больше жестами, нежели словами. Спокойной позой, поднятыми ладонями, девочка-девочка; открытым, не замаскированным в благожелательности шагом – хорошая, живая девочка. Это не то, за чем Габриэль пришла. Ей неинтересно чужое внимание и любовь взрослых больше не нужна. Но то, чего ей хочется, она не получит. И она видит это. И довольствуется малым.

Потому что я уже закрыл глаза.

– Не думала, что ты это помнишь.

Экран погас. Габриэль захлопнула настроечную панель и прислонилась к соседнему телевизору. Он был выключен, но полон мутных бликов из бесчисленных экранов напротив.

– Иногда помню.

Сестра фыркнула.

– А как же счастливое детство, полное любви и понимания? Разве не за него ты губишь себя там, а я скрежещу зубами здесь?

– Отстань, а, – отвернулся я.

Сегодня питать сигнатуры было бессмысленно. Я понял это, едва заснув. Может, через пару дней, когда все закончится, когда не будет чужого, с двумя кроватями гостиничного номера и чересчур мягких матрасов, что перед самым соскальзыванием в сон напоминали трясину; когда нас, четверых, тоже, слава богу, не будет – тогда мне хватит сил и времени запитать тем солнечным днем целый пролет.

Габриэль обошла меня и встала, упершись руками в бока. В школьной форме она всегда выглядела как девочка с первой парты, которая знает ответ на любой вопрос и никогда не дает списывать. По идеально выглаженному мамой воротничку струились полураспущенные волосы. Большая заколка в форме рождественского пряника не позволяла им распасться окончательно.

– Идем, – сказала сестра. – Я кое-что нашла.

Не то чтобы у меня были другие планы.

Габриэль повела нас в прошлые ряды – недельной, затем месячной давности. Нарастал грохот волн, хруст заснеженных льдин.

– Помнишь, как отец любил говорить? Мы потомки и победителей, и проигравших. В руках таких людей – этическое будущее мира.

Я не ответил, слушая, как в телевизорах разрушался океан.

– О чем ты думаешь?

– О том, что я трус.

Габриэль фыркнула. Ей не нравилось дружить с трусами.

– И был им, сколько себя помню. И что бы ни происходило, моим первым желанием всегда будет трусливо, ничего не решая, сбежать.

Сестра выругалась.

– Ты не трус. Просто осторожный.

Я промолчал. Ее это бесило.

– Ты выживалец, – процедила сестра. – И по-прежнему справляешься с этим лучше меня.

– Ты умерла от болезни, – сухо напомнил я.

– Я родилась проигравшей. А ты… – Сестра дернула меня за локоть, вынуждая остановиться. – Ты! – Она ударила меня в грудь. – Ты победил тех, кем бы мы стали. Кем всегда становятся такие, как мы! Твое настоящее в разы обустроеннее и проще того, что светило бы нам, останься мы доживать те жизни. На что ты собрался жаловаться, а? Вообще же можешь ни о чем не думать! Попроси себе игровой ноутбук, наконец, и расслабься – ты, блин, неуязвим для реальности!

– Это и называется трусостью.

Ее взгляд потемнел до злобного, хорошо мне знакомого желания бить.

– Да тебя просто закусило, – прошипела сестра. – Потому что, когда ты сам для себя решил держаться в стороне, ковыряя сигнатурки, это было про осторожность и чужие границы. Но стоило разок не услышать женского одобрения такой твоей осторожности – ах, смотрите, он не хочет разгребать чужое говно и выяснять, кто всех предал, – и сразу сопли распустил. Фу, Миш… Посмотри на себя! Ты готов на коленях ползать, лишь бы тебя заметили и похвалили!

– Раньше ты не жаловалась, – сухо обронил я.

– Но меня больше нет! – взвилась сестра. – А ты по-прежнему как щенок! Ходишь за взрослыми с поводочком в зубах и клянчишь, клянчишь!

Я упрямо, яростно молчал. Ее от этого разрывало на части. О, я был даже готов принести пожизненный обет молчания, лишь бы все закончилось самым безобразным способом. Лишь бы Габриэль со своими ценными наблюдениями никогда, никогда не нашла покоя.

Но она нашла его. Восемь лет назад.

– Господи, – я отвернулся.

– Не божись, – прошипела Габриэль.

Я подавил в себе желание проснуться. Увидеть тьму, почувствовать тяжесть головы – ведь там, в неумолимо физиологическом мире это вечно усталое тело было за меня. Оно притупляло эмоции.

Габриэль озлобленно прошаркала вперед, но через пролет снова остановилась:

– Не всем быть храбрыми и скакать с обрывов. Кто-то должен ждать этих идиотов дома.

– Кто это, вообще, сказал?

– Ты. Только что. – Сестра исчезла за поворотом.

Когда я нагнал ее, Габриэль стояла перед очередным телевизором. Справа от него, разбавляя белизну рассветным золотом, беременная близняшками мама расписывала витражи. Я обошел сестру, заглянул в экран. Я ожидал увидеть отражение – за нами бушевал океан – и он, разумеется, был там. Белые обломки, черные разводы…

Чего не было, так это нас.

– Что он показывает? – сказал я, царапнув экран.

– Это не телевизор, – ответила Габриэль. – Это окно.

Я пригнулся, проглядывая его насквозь.

– Там что, коридор? Внутри коридора?

Сестра кивнула. С минуту я просто стоял, уткнувшись в стекло – вглядываясь, сверяя. За ним был точно такой же пролет, в каком стояли мы, с точно такими же телевизорами и белым светом из ниоткуда.

– Это Ариадны?

– Возможно. – Сестра постучала по стеклу.

Я глядел на новый кусок массива, который прежде не видел, новые сигнатуры, которые никогда не запитывал, и думал: неужели все не зря? Неужели там, за толстым стеклом, в коридоре внутри коридора скрывалась та часть Ариадны, до которой мы столько времени не могли добраться?

– Мы можем как-то его снять?

Габриэль подошла к левому краю. Я зашарил по правому. Но стекло в раме прилегало к соседним телевизорам почти вплотную, мы располагали лишь зазором в миллиметр.

– Может, просто разобьем его?

– Сама-то веришь, что это хорошая идея?

– Какая разница? Если ты не веришь.

Сестра встала на мыски, ощупала верхнюю линию. Взгляд мой снова зацепился за заколку в ее волосах. Первые месяцы, как я подарил его, Габриэль не снимала этот пряник даже ночью. Я протянул к нему руку.

– Ага, – откликнулась сестра, не отвлекаясь. – Я тоже тебя люблю.

– Дай, пожалуйста.

Габриэль застыла.

– Зачем?

– Зажимом можно поддеть стекло.

Сестра мгновенно вздыбилась:

– Сдурел?! Она же погнется! Того хуже – сломается!

– Скорее всего.

– Но это часть меня! Тебе совсем не жалко?!

Я издал смешок. Жалко? Да я весь состоял из жалости. К каждой черточке ее многочисленных обликов – к каждому слову, которым она пыталась меня унизить или задеть. Мне не просто было жалко заколку, или саму Габриэль, или волосы, которые она выдрала вместе с куском глазурованной железки – поутру, еще не прочувствовав тяжесть чужой жизни, я, бывало, крючился в таких приступах жалости, что даже Ариадна, глухая, как стенка, выходила из комнаты.

Сестра швырнула заколку мне в плечо.

– Надоели мне твои бабы. Думаешь, тебе кто-то спасибо скажет? Одна никогда ни о чем не узнает, мнения второй ты даже не спросил.

Я поднял заколку и отвернулся к стеклу.

– Мне не нужно ничье спасибо.

– Жалкая ложь.

Плоской нижней частью зажима я примерился к зазору. Лезвие плавно вошло в щель. Я надавил, поддевая стекло.

– Помоги мне, пожалуйста.

Габриэль молча подставила руки.

Конечно, железка погнулась, глазурь потрескалась, но без фатального драматизма. Однако, когда я попытался вернуть заколку сестре, та поглядела на нее без малейшего узнавания. Я молча приколол пряник на край ее рукава.

– Когда вы окончательно станете дублем, обратного пути не будет, – сказала Габриэль в образовавшийся проем. – Твоя личность перемешается с ее личностью. Ты больше не будешь собой.

– Не думаю, что за одну ночь что-то изменится. Впереди много работы. Идешь со мной?

Сестра фыркнула:

– Ты забываешься. Здесь я главнее. Так что это ты идешь со мной.

Я подсадил ее, всю такую главную, и сам, подтянувшись – во сне я был о-го-го каким молодцом – перебрался на ту сторону.

В новом коридоре все молчало. Телевизоры были отключены. Кроме одного, напротив которого мы выпрямились, – в нем текла вязкая, засоренная битым льдом чернота.

– Надо узнать, есть ли за этим пролетом другие… – начал я.

Сестра не сводила взгляда с океана.

– Ты ее совсем не знаешь, – промолвила. – А то, что знаешь, должно только сильнее убедить тебя – она никогда не будет в порядке.

– Если ты о смерти Стефана…

– К черту Стефана! Я говорю о ее матери! О контрфункции, алё! Ты способен представить обстоятельства, что уничтожают связь ребенка с родителем, но сохраняют абсолютную психологическую власть одного над другим?! Что-то выжгло их кровные узы на системном уровне, но Ариадна все равно отдала жизнь за эту женщину! Ее справедливой смерти она предпочла не существовать! Ты можешь дать название чувствам, стоявшим за этим?! Ты представляешь, какие вещи породили их?!

Нет. Я не представлял.

– Раньше ты не проявляла к ней такого сочувствия, – только и молвил.

– Идиот, – скривилась сестра. – К черту Ариадну. – Она отвернулась. – Тут темно. Лучше тебе проснуться и не лезть, не посоветовавшись хотя бы с Мару.

– Прошу, проверь другие пролеты.

Габриэль мотнула головой и послушно двинулась по коридору. Я вернулся к единственному включенному экрану. Ледяная пустыня безмолвствовала. Но не так, как все пустыни – эхом протяженности, гулом ветров. Это была искусственная, хорошо понятная мне тишина.

Я открыл настроечную панель и включил звук.

– Мать? – спросил северно-ледовитый океан.

Я замер при звуке – ее – голоса. Я не ожидал услышать ничего, кроме бушующих вод и ломающегося льда.

– Мать… ты дома?

По соседним телевизорам прокатилась волна вспышек. Коридор застрекотал. Телевизоры ожили и уставились друг на друга зиянием морских глубин.

– Арин, – позвал один из них.

Это был другой голос – мягкий, мужской. Так говорили с напуганными детьми, успокаивали раненых животных.

– Будет лучше, если некоторое время вы поживете раздельно.

Белый свет надо мной задребезжал. Пол пошел длинными черными пятнами.

– …это не то, что ты подумала!.. – издалека крикнул океан.

Коридор превратился в галерею иссиня-черных вод и бесцветных льдов.

– Я перевез кое-какие вещи и учебники, пока ты была в больнице, – продолжил мужчина совсем близко. – Школа начнется через неделю. От нас тебе даже будет проще добираться.

Я вдруг узнал его. Но не потому, что знал лично. Я думал: ого, так это он…

(кто?)

(кто это?)

– Я позабочусь о ней.

– …он предложил подвезти меня из школы…

– Тебе нужен отдых.

– …я бы с ним… я никогда…

– Арин.

– …я ведь знаю, он твой, только твой…

– Арин. Поговори со мной.

– …прости меня, прости, я все делаю неправильно…

Что-то разбилось. Тяжелое, с разлета. Осколки сыпались, сыпались, как на закольцованном повторе. Океан стрекотал. Я заметался по коридору. Я не понимал, откуда лилось столько бессилия, боли. Где она? В какой из глубин? Чем я могу помочь? Голосов становилось все больше. Я перестал различать слова. Все смешалось в хаотичный гул, без пола, эмоций и возраста.

(где ты?)

Я закрыл глаза.

(Ариадна, ты слышишь меня?)

Нематериальные веки вибрировали от несуществующего света. Я накрыл их ладонями. Я искал темноту.

(где у тебя болит?)

Голоса стихли. Океан прислушался. Он жил лишь в телевизорах и был частью восстановленных мною структур. Минотавр, Мару и я вернули океан к жизни вместе с Ариадной. Но в темноте его не существовало. Этот свет придумал я, чтобы лучше видеть. Телевизоры придумал я, чтобы видела она. Без наблюдателей здесь была лишь неразмеченная бесструктурная темнота.

И она спросила:

– Мать?

Ключ заедает и не проворачивается. Не заперто, понимаю я. Куртка падает мимо вешалки. Ах, ну да. Сорвана петля.

Стена кренится. Рука мажет мимо выключателя. Темнота, пошатываясь, приваливается к косяку.

– Мать, – сползает на пол. – Спишь?

Ворочаясь в грязи, она сгибает колено и пытается расстегнуть сапог. Застежка тупит. Из железных зубьев торчит щепоть меха (темнота его не видит). Сорвать бы ее, вместо этого думает она, проходить зиму босиком, заболеть, умереть. Или лечь прямо тут, на перекрестье сквозняков и навсегда заснуть. Но ей не дадут. Ее не отпустят. Темнота слишком ценный экспонат. Для соцслужб и учителей, для сочувственно хлопочущих соседок – для всех тех, кто зовет ее после уроков на чай (чтобы отсрочить возвращение домой) и отдает старую пару сапог (чтобы не нести на помойку). Темнота – символ людского небезразличия. Темнота – тренажер человеческого великодушия. И, подглядывая в ее необустроенную нездоровую жизнь, люди всегда ценят то, что имеют.

Она дергается, рывком освобождая ногу, желая услышать треск если не костей, то хотя бы заношенной до изнанки финской кожи. Проснись, зло думает темнота. Просыпайся. Ну же.

– Чего дверь опять нараспашку? – швыряет по коридору вместе с сапогом. – Мало тебе прошлого раза?

Нашаривая над головой дверную ручку, темнота напрягает колено, упирается стопой в пол. Отработанный годами прием. Выпрямляясь, она припадает на босую ногу и бредет, постукивая единственным каблуком, по длинному черному коридору.

– Мать.

Проем: кухня разгромлена. Ясно, думает темнота.

Проем: замок висит на двери в ее комнату. Целый, видит темнота.

Проем: полоса голубого света зияет в приоткрытой двери. Телевизор, понимает темнота.

– Мать.

Она берется за ручку, чтобы отвести дверь. Чтобы увидеть свет, и структурировать тьму, и предопределить, изваяв из последних секунд неведения, все последующие годы своей жизни.

– Мать, – медлит темнота. – Мать, – соотносит дверные проемы. – Имей в виду, если ты снова сделала это… – из последних сил оттягивает она.

А затем толкает дверь, и свет возвращается.

* * *

За стеной орали.

– …безвоживание. Надо было сразу убрать алкоголь.

– И что теперь?! В ванну ее положить, что ли?!

Я резко сел. Оглушенно оглядываясь, попытался сообразить, кто я и где и как засыпал. Гостиничный номер в Эс-Эйте – наконец-то понял. Шарлотта на соседней кровати, вспомнил последнее, что видел перед сном. Сейчас её кровать была пуста. Покрывало с подушкой валялись на полу.

За стеной кто-то истошно закашлялся. Потом что-то упало, и кашель прервался. Отшвырнув плед, я рванул на звуки.

– Ты! – вопил Влад в ванной комнате. – Хватит выблевывать все подряд, ты ж не булимичка! А ты – не строй из себя главную, когда стоишь и ждешь, как стервятник! И ты!.. Ой, ё-ё-ё. Привет, малой.

Трубы гудели. Из раковины шел пар. Шарлотта стояла на коленях перед унитазом, и тот был весь в черной крови. Как и пальцы ее, окоченело вцепившиеся в ободок, и рубашка Влада, сидевшего рядом.

– Разбудили? – деловито поинтересовался энтроп, стирая со щеки кровь.

– Что происходит?!

Шарлотту рвало, но уже ничем – бесплодными, сводящими мышцы спазмами. Ариадна наблюдала за этим, сидя на краю ванны.

– Из-за искр все происходит быстрее, чем он рассчитывал. Она умирает.

Влад издал едкий, полный жгучей ненависти смешок.

– Как видишь, у снежки все схвачено. Сидит на подборе на случай, если цацки вылетят следующими.

– Это все упростит, – согласилась она.

Симбионт усмехнулся:

– Тогда время обзванивать знакомых хирургов. Даже если она сдохнет прямо сейчас, искр тебе не видать. Уж я об этом позабочусь.

– Вы что, издеваетесь?! – взвился я. – При чем тут искры?!

Они оба посмотрели на меня так, будто я прервал интеллектуальную беседу криком «вива ля революсьен!». Мне захотелось что-нибудь ударить.

Я сел рядом с Шарлоттой, убрал волосы от перепачканного кровью лица. Боль не только лишала красоты его. Она убивала личность.

– И ты ничего не можешь с этим поделать?! – уставился я на Влада.

– Что, например?! – возмутился тот.

– Чтобы ей не было больно! Хотя бы!

– Если сунусь глубже, она может не дотянуть до утра!

– А у тебя есть решение, для которого ей нужно дотянуть до утра?!

Влад клацнул зубами и замолчал. Под унитазом валялась разодранная пачка обезболивающего. Я схватил ее, посмотрел название и взвыл от злости:

– Колоть такое надо! Или ты только в коматозниках разбираешься?!

Энтроп резко выпрямился и отвернулся. Я швырнул таблетки ему вслед. Шарлотта снова зашлась кашлем. Глядя на это, я возвращался туда, куда не хотел. Менялись лишь декорации. Лишь возраст. Лишь цвет убитых постелью волос.

– Трус… – услышал я не шепот даже, а клокочущую в ее горле вибрацию. – Какой же ты трус, дорогой…

Слух у Влада был тонкий. Он дернул плечом и сказал:

– Да.

Голова Шарлотты ударилась об ободок. Я едва успел подхватить ее и с ужасом ощутить, как тело, потяжелев втрижды, размякло – будто бы это было уже всё.

– Да, – повторил Влад, разворачиваясь. – У меня есть решение, для которого ей нужно дожить до утра.

Он глядел, заслоняя свет, без тени улыбки и человечности. Воздух дымился от влажности. В раковине грохотал кипяток.

– Конечно, я слукавлю, если скажу, что меня вообще никто не контролирует, – продолжил энтроп уже в комнате, выправляя ворот пальто. – Не в том смысле, чтобы я никого не заражал. А на тот случай, если как раз это снова и понадобится. Война – всегда так непредсказуемо, согласны? Короче, мой достопочтенный ментор послала меня вчера по нашему общему делу – в основном падать вам в ноги. Но есть вещь, которую ее обязали делать вне зависимости от планов на вечер и личного отношения к моим подвигам. А делать ее для меня или для машери – решим в дороге. Мы быстро.

Я сидел на кровати, укутавшись в плед. Реальность последних пятнадцати минут требовала серьезной верификации.

– А если ты не вернешься? – спросила Ариадна.

– Это все упростит, правда? – хмыкнул энтроп. – В конце концов, оставляя ее с вами, я рискую куда сильнее. Вдруг у вас и правда есть знакомый хирург.

Симбионт перевел на меня взгляд и ласково улыбнулся.

– Я тебя недооценивал, – сказал он тоном «Влад-это-запомнил». – Славно.

И они с Ариадной исчезли в неосвещенной прихожей.

Шарлотта спала в своей постели. Ее умытое, размягченное сном лицо казалось почти безмятежным даже с синяками. Влад снова обезболивал ее, но милосердие его обходилось ей намного дороже, чем месть.

Когда Ариадна вернулась, я сказал:

– Если она умрет, мы не узнаем, кто стоит за ней.

– Мы спасем Минотавра. – Ариадна села рядом. – Я думала, для тебя это важнее всего.

– Важнее, разумеется, но… – Я выдохнул. – Не знаю. Наверное, я хочу понять, ради чего человек готов терпеть столько боли.

– Кого, – откликнулась Ариадна. – Думаю, ради кого.

Я посмотрел на нее, по сути, впервые с пробуждения – и вспомнил, что было до. Это не мои эмоции, напомнил я себе, отгоняя стрекот океана. Не мое прошлое. Не моя темнота, тянущаяся к приоткрытой двери. Но.

Я взял Ариадну за руку. Просто так. Без благопристойного предлога, что нашелся бы еще позавчера. Господи, подумал я. Какие худые незнакомые руки. Приставив ноготь к ее большому пальцу, я надавил – сначала едва, потом сильнее; прочертил ногтем вниз и почти сразу ощутил шершавую ниточку жара на собственной коже.

– Что ты делаешь? – спросила Ариадна, глядя на место, которое я только что поцарапал.

И я, не отпуская, признался:

– Ищу, где болит.

Глава 8

Падение дома Обержинов

Если рядом с Владом я все же забывал, что он не человек – потому что в веселых садистов среди людей поверить было несложно, – то при взгляде на женщину, вошедшую следом за ним, меня окатило почти откровением: это не человек.

– Малой, – кивнул Влад, и я поспешно встал с кровати. – Снежка. – Ариадна держалась поодаль, у окна. – Позвольте представить: Эдлена Скрижальских. Директор по корпоративным и правовым отношениям научно-технологической компании «Палладиум Эс-Эйт».

Рядом с ним стояла высокая женщина в жемчужно-сером пальто, рукава которого с локтя переходили в широкую мантию. У нее было короткое платиновое каре, залаченное до свойств мрамора, и обостренный неудовольствием взгляд. Он проходил сквозь предметы, как лезвие, – холодный, металлический, ощутимо физический, – но особенно тяжелел, соскальзывая в пусто́ты между ними. Для энтропов Эс-Эйта пустот не существовало.

Взгляд-лезвие остановился у изголовья не-моей кровати.

– Еще и пассионария? – расслышал я.

Улыбаясь, симбионт пояснил нам:

– Мы так между собой называем моих клиентов.

– Мы так много кого называем, – уже громче сказала Эдлена Скрижальских, и голос ее оказался низким, с твердым резким выговором. – Ровно как господин Дедал.

Пройдя мимо, почти сквозь меня, она села рядом с Шарлоттой. Я опустился на свою кровать, не сводя с энтропа взгляда. Если бы я не знал, как рассчитывались и собирались модусы, – если бы я вообще ничего не знал о природе этих двоих, – то подумал бы, что они с Владом приходятся друг другу дальними родственниками. В них обоих угасало что-то общее из прошлого века.

– Ты почти убил ее, – поморщилась Эдлена Скрижальских, коснувшись лба Шарлотты.

– Да, – безмятежно откликнулся Влад. – Чуток просчитался.

– Не рисуйся. Ты вообще не считал.

Энтроп стянула перчатки и сложила на коленях. Я заметил темно-красные, как гранатовые зернышки, ногти и три тонких цепочки с одинаковыми циферблатами. Следом за перчатками на колени лег продолговатый, вытянутый из внутреннего кармана пальто футляр – будто бы для очков, с замком в виде кнопки.

– Следующую партию выдадут только в феврале. Если продолжишь в том же темпе, последнего укола не хватит…

– Хватит, – не переставал улыбаться симбионт. – Когда все закончится, я буду самой тихой чумной мышкой в городе, обещаю.

В футляре лежал шприц. У него был стеклянный корпус, спусковой крючок и заполненная темной жидкостью капсула. Это все, что я успел разглядеть, прежде чем энтроп отвернулась и откинула покрывало. Я услышал шорох, за ним щелчок. На простыне вздрогнуло тело.

– Это дезатрамицин? – спросил я.

Энтроп молча вернула в футляр пустой шприц. Влад хмыкнул.

– Дезатрамицин – популизм, малой. Настоящее лекарство никогда не окажется на рынке. То, что лечит людей, убивает нас, а значит, речь о биологическом оружии. Потому-то мой достопочтенный ментор и почтил нас своим высокобюджетным присутствием. Несмотря на то, что Эдлена априори получает лекарство по мою дрезденско-чумную душу, я все равно должен унизительно клянчить каждый шприц, а она – топать в недры Эс-Эйта, за десяток защищенных дверей, куда проходку бдит лично госпожа-великая. А ведь всего парочку таких шприцев, да в знающие руки…

– Влад, – отдернула его энтроп. – Я запрещаю тебе говорить об этом.

Я так и не понял, подчинился ли Влад или успел сказать то, что хотел. Он только добавил:

– Вашего главного будут лечить тем же.

И замолчал.

Шарлотта тихо, сонно вздохнула. Энтроп укрыла ее и, подобрав перчатки, поднялась.

– Одного укола не хватит, чтобы спасти ее. Микробиом синтропа еще сильнее притушит эффект. Однако его будет достаточно, чтобы остановить размножение атра-каотики Влада внутри организма, при условии, что та перестанет поступать извне. Когда симбиоз иссякнет, ей понадобится медицинская помощь. В части органов он уже заместил исходные ткани.

– Сколько это в днях? – спросила Ариадна.

Эдлена Скрижальских посмотрела на симбионта. Тот молчал, и все молчало. Мы с Ариадной. Дороги за окном. Стылая осенняя ночь. Затем я догадался: энтроп считает. Затем я понял: Влад тоже считал.

– Двое суток, – наконец сказала Эдлена Скрижальских и направилась к выходу из комнаты. – Плюс-минус шесть часов. Если ты снова не полезешь внутрь.

– Какие могут быть сомнения? – Влад отступил, пропуская ее. – Полезу, конечно.

Энтроп задержалась на пороге.

– Правильно. Потому что если твой живой щит умрет или ты потеряешь контроль над тем, что внутри нее, то останешься единственным козлом отпущения. Ты знаешь, чем это чревато – когда издержки от таких, как ты, превышают пользу.

– Если бы каждый раз, когда я слышал забавную арифметику про издержки и пользу…

– Это не нотация. Мне небезразлично, что с тобой будет.

Но Влад улыбался. До самых резцов.

– Правда? А то вчера, когда я пришел за помощью, мне показалось, что перед тобой стояли более важные задачи. Например, как попасть в наблюдательный совет на место Яна Обержина. Которое, наверное, еще даже не остыло – в отличие от тела Яна Обержина. И тела жены Яна Обержина. И даже детей Яна Обержина.

Эдлена Скрижальских смяла перчатки.

– Дети не мертвы. Они исчезли.

– Значит, ты по-прежнему хищник, а не падальщик?

И ее взглядом стало возможно заколачивать гробы.

Они снова замолчали, глядя друг на друга, как шахматисты на пустую доску в финале решающей партии. Очевидно, пустой он была только для зрителей.

– Не смей, – понизила голос Эдлена Скрижальских.

– Я молчу, – ответил Влад.

– Не смей, – продолжила энтроп, услышав что-то иное. – Я годами пытаюсь попасть в наблюдательные советы, в том числе чтобы обезопасить тебя. Чтобы через пару лет, когда эволюция нормы окончательно перестанет игнорировать принцип историзма, ты не оказался священной жертвой, которую они принесут, чтобы в очередной раз извиниться за прошлое. Ты рудимент, напоминающий акционерам, кто мы на самом деле, Влад. Госпожа-старший-председатель не замечает тебя только потому, что наблюдательные советы не сформулировали соответствующую претензию.

Где-то на этаже хлопнула дверь. Влад скучающе посмотрел на часы.

– Слушай, я заплакал бы, но я при одном глазе, а мне хочется видеть твое красивое лживое лицо, когда ты заливаешь мне про небезразличие.

Энтроп сделала к нему шаг. Сталь в ее взгляде плавилась до гремучей ртути.

– По-моему, ты забываешься.

Влад охотно подался навстречу.

– По-твоему, я недостаточно ценю тебя как няньку.

Напряженно следя за их сближением, я уже не знал, за кого болеть.

– Ты вспыхнул под носом Дедала. В их городе. Что еще должно случиться, чтобы тебе перестало быть весело?

– Я не специально. Она на меня напала.

– И как она узнала, что случится, если на тебя напасть?

– Ну… я изменил ход истории. Об этом бывает сложно молчать.

Они стояли вплотную друг к другу. Эдлена Скрижальских задержалась взглядом на его повязке. Влад заметил это и, отпрянув, скользнул ей за спину.

– Что тебе надо? – покосилась энтроп.

– То же, о чем я просил в машине. – Он выплыл из-за другого ее плеча. – Помоги нам встретиться с госпожой-старшим-председателем.

– Ее отношения с Дедалом лежат за пределом моих расчетов. Я не собираюсь вмешиваться в то, чего не понимаю.

– Но ты уже вмешалась, придя сюда.

– Я пришла к тебе, не к ним!

– Но я теперь часть их отношений! Оглянись! – Он бросил на меня любовный взгляд, кивнул на Ариадну. – Какие светлые лица. Как выразительно они обещают, что, если я сведу их с госпожой-старшим-председателем, меня отпустят на Гоа. И потом, я же не прошу привести нас к ней за ручку. Укажи на брешь. Дай повод оказаться на расстоянии, с которого ваше архоншество расслышит парочку занимательных историй. В конце концов, уже воскресенье. Может, с двух до трех она кормит уток на Верхнем пруду?

Эдлена Скрижальских последовала примеру Влада с куда меньшим энтузиазмом. Она обвела меня взглядом, как мелом по асфальту, но особенно долго всматривалась в Ариадну, которой, я догадывался, было слишком мало для обстоятельных расчетов. В отличие от синтропов, энтропы обозревали систему локально, с привязкой к своему физическому местоположению и тому, до чего дотягивались через связи с другими. В этом смысле Ариадна была скупа во всех планах бытия.

– Если вы получите встречу, – молвила Эдлена Скрижальских, – мы сойдемся на том, что его просто использовали?

– Да, – поспешно кивнул я.

– Нет, – откликнулась Аридна.

Все так же стоя у окна, она смотрела на энтропов, как на фонарные столбы – никак то есть, – а потому без особых усилий проигнорировала и ужас, с коим я обернулся на нее.

– Он сам выдвинул условие, – продолжила Ариадна. – Передать девушку и то, что внутри нее, лично Минотавру. Встреча с госпожой-старшим-председателем еще не гарантирует его возвращения. Она лишь позволит нам перехватить инициативу. Дальнейшие события могут потребовать большего участия, вплоть до поиска того, кто виновен в произошедшем.

Влад попытался возразить, но энтроп вскинула руку и с перезвоном цепочек на запястье схлопнула пальцы у его лица.

– Если он будет помогать вам во всем, что не будет вредить ему, мы сойдемся на том, что его использовали?

Ариадна молчала. Те двое тоже, но, кажется, уже без расчетов.

– Если он будет полезен… мы сойдемся на том, что никогда его не видели. И не имеем желания видеть.

Не знаю, как показалсь Владу, а для меня это были первые хорошие новости за многодневную пятницу.

Эдлена Скрижальских медленно расправила перчатки.

– Сегодня днем должны были состояться благотворительные торги фонда Обержинов. Под них снят большой зал здесь, внизу. Формально у фонда назначенный управляющий, так что торги могли провести без оглядки на события. Но пропажа детей вывела произошедшее в топ обсуждаемых тем. В современном мире дети не исчезают. Это плохой симптом.

Я знал, что мир редко помнил об исчезающих детях, но возражать не стал.

– Фонд отложил торги, а на подготовленной площадке инициировал пресс-конференцию формата «все со всеми». Представители Обержина и наблюдательных советов будут давать официальные комментарии, координировать волонтеров, которые хотят присоединиться к поискам детей. Все в таком духе. Мы тоже там будем.

– И госпожа-старший-председатель? – спросила Ариадна.

Энтроп кивнула.

– Зачем? – удивился Влад. – Какое вам дело до чьих-то пропавших детей?

– Никакого. Для нас это по-прежнему торги. Смотр подношений.

Я не понял. Затем понял: за место Обержина в наблюдательном совете. Эдлена Скрижальских бросила на Влада предупредительный взгляд:

– Мне не стоит объяснять, почему твое появление там крайне нежелательно?

Тот вскинул руки:

– Как раз планировал устроить марафон «Куриц-убийц» и авторских коктейлей с блю-кюрасао.

Энтроп покачала головой. Убежденной она не выглядела.

– Я перешлю приглашение. На этом все. В отличие от тебя, у меня не девять социальных жизней. Я не собираюсь стоять на линии огня. Всего хорошего. – Она кивнула нам с Ариадной, а для Влада, уже вполоборота, добавила: – Переодень их. Подойдет траур.

Симбионт тоже кивнул.

– Тот мужик, с которым вы цапаетесь последние десять лет, – улыбнулся он вслед уже знакомой мне, обгладывающей чужие слабости улыбкой, – главный фаворит госпожи-великой, не так ли? В гонке за место Обержина.

– Какая разница? – донеслось из коридора.

– Если да, я могу понять, почему ты кинула меня вчера. Он мне вообще-то нравится. Тем, что ты ему всегда проигрываешь, я имею в виду.

Эдлена Скрижальских не ответила. По крайней мере, словами. Но шаги ее в коридоре стали размереннее, тише. Затем они прекратились. Открылась входная дверь.

– До февраля, Влад, – услышал я наконец. – Да поможет тебе желание жить.

И дверь с грохотом захлопнули с той стороны.

* * *

Переодеться – хорошо, а что дальше? Я не знал лиц, не разбирался в именах и едва понимал, как устроены наблюдательные советы Эс-Эйта. Даже при том, что Ариадна была преемником Минотавра, а ее прямолинейность пушечного ядра могла пробить бастион корпоративных формальностей, я понятия не имел, что делать на этой пресс-конференции.

– Ждать, – сказала Ариадна.

«И вести себя непринужденно», – еще бы добавила.

В интернете я нашел афишу благотворительных торгов и понял, что видел ее в галерее. Импрессионистская, иссиня-черная – как, видимо, многое в жизни Охры-Дей – она сообщала, что вырученные средства пойдут на жилищные кооперативы для пациентов психиатрических клиник, которым некуда возвращаться после выписки. Еще я видел, что стало с самой галереей. Разлом в витрине, трещины на стенах, черные следы шин, затянутые плотным прозрачным нейлоном. Комментарии к фотографиям констатировали ущерб, несовместимый с культурной жизнью города. Эдлена Скрижальских была права: смерть Обержинов крепко держалась в трендах.

«Ладно полиция, но неужели супербогатая транс-корпорация не может найти двоих детей?»

«Да померли они тоже, вы чё. И замалчивается это, чтоб акции мамашки кому-нить впарить. Завтра их внезапно найдут, а после продажи, никем не увиденные, они скончаются, подавившись косточкой омара».

«Омара? Ха-ха».

«Проблемы белых людей из двенадцатикомнатных пентхаусов».

Снова пошел дождь. Я понял это, когда об экран разбилась большая прозрачная капля. Она вымарала из строчки последнее слово.

– Михаэль, – позвала Ариадна.

– А? – Я щелкнул блокировкой и попытался приткнуть априкот в карман куртки.

Куртки не было. Мы оставили ее в номере, вместе с плащом Ариадны и старыми вещами, взамен которых, протащив меня по трем этажам эс-эйтовской торговой галереи, Влад подобрал нам одежду для переговоров. В трауре, признаться, он разбирался. В конце, правда, стал настаивать на платье для Ариадны. За это я попросил чистую одежду для Шарлотты и хоть какую-то обувь. Влад со скрипом согласился. За платье заплатил я. Ту часть вещей, за которую полагалось платить Владу, он украл.

– Ты в порядке?

Ариадна выглядела необъяснимо другой в одежде по размеру. Но я смотрел на небоскреб. Череда конференц-залов Эс-Эйта располагалась в той же башне, что и отель, с отдельного входа перед большой смотровой площадкой, за которой мрачнее дождящего неба начинался океан.

– Да. Все хорошо.

– Я найду ее. Постарайся ни во что не ввязаться.

– Вы когда-нибудь встречались?

– Лично – нет.

Я сразу понял, что это значило: Стефан встречался.

– Фиц с Элизой… – помолчав, напомнил я. – Они сказали, госпожа-старший-председатель хочет забрать Минотавра. Что нам с этим делать?

– Ничего. Она выдвинула невыполнимое условие, чтобы начать торги, потому что не может забрать его в открытую. Мы выполнили свою часть уговора. За неимением преимуществ она выполнит свою. Она сама это предложила.

Я бездумно кивнул, а близнецы все равно напомнили:

Он нужен лично ей.

Внутри нас встретила галерея конференц-залов. Все было белым и немного мраморным, а еще много охраняемым. На ресепшене я предъявил приглашение на экране смартфона, и, хотя мне не показалось, что оно было обязательным – на входе в нужный зал стояли люди самой разной, нетраурной наружности – лично нам чуть ли не провели экскурсию по местным достопримечательностям и предложили выбрать обед.

Конференц-зал представлял собой две белые смежные комнаты, в одной из которых полагалось пить кофе у высоких круглых столов, а в другой – сидеть на стульях перед трибуной с выступающими. Но конференция шла уже сорок минут, и с псевдовежливой частью успели расправиться. Часть приглашенных стояла вплотную к трибуне. Подвесные микрофоны над их головами напоминали штандарты. Вторая половина гостей, в траурном монохроме, спокойно рассредоточилась по периметру вдоль стен.

На трибуне стояли трое. Тех, что по краям, я смутно узнавал. Справа держался глава всех обержиновских юристов, слева – психиатр Охры-Дей. Это они находились в двенадцатикомнатном пентхаусе в ночь, когда она покончила с собой. Их лица то и дело мелькали в интернете – вместо фотографий самой Охры-Дей. Ее нигде не было. По крайней мере, крупным планом, в приличном качестве и без широких солнцезащитных очков, которые вместе с черными волосами превращали смазанное поворотом лицо в безвозрастное пятно света.

Взрослого представительного мужчину по центру я видел впервые.

– Невозможно, – сказал психиатр, измученно, как на допросе. – Госпожа Обержин никогда не причинила бы вреда своим детям.

– Насколько показал августинианский благотворительный бал, – живо откликнулась толпа, – заболеванию госпожи Обержин было далеко до ремиссии. Вспомнить хотя бы, как она…

Мужчина в центре мягко поднял руку:

– Это не имеет отношения к дискуссии.

Люди зашепталась. Кто-то хмыкнул.

– Как скажете, господин Бернкастель, – насмешливо покорилась толпа.

Я пригляделся. Сдержанная поза, шелковая проседь в висках и простой официальный костюм. Нет, я по-прежнему не узнавал спокойного, под стать голосу, лица мужчины в центре трибуны, но вот имя…

– Бернкастель… – повторил я, вспоминая. – Слушай, а это не тот, который…

Я обернулся к стоящей рядом Ариадне и чуть не выругался.

– …советник госпожи-старшего-председателя…

Ариадны рядом не было.

Я растерянно огляделся. Лак Бернкастель, точно. О нем поговаривали Минотавр с Мару. Будто бы все дороги к госпоже-старшему-председателю вели через Лака Бернкастеля – энтропа, которого она держала при себе, как в древние-добрые. По крайней мере, официальные дороги: встречи, переговоры и прочее. Неофициально же, я не сомневался, госпожа-старший-председатель могла самостоятельно устроить себе любую встречу. Иначе куда еще могла деться Ариадна?

– Господин Бернкастель, вопрос к вам, – продолжила толпа. – В прессе эту драматическую череду потерь называют не иначе как «Падение дома Обержинов». Меньше чем за сутки не стало целой семьи. Так кому же это по-настоящему выгодно?

Лак Бернкастель снова поднял руку. С таким жестом, наверное, выходят на одичалую лошадь. Толпа замолчала, но это была нехорошая, хищническая тишина. Он тоже молчал. Наверное, считал.

– Вам, – наконец сказал Лак Бернкастель. – Вам это выгоднее, чем нам, господин Бенгель. Остальным желающим могу ответить в индивидуальном порядке.

Наверное, это был не самый правильный ответ, потому что толпа всколыхнулась, раззадоренная. На выступающих посыпались вспышки фотокамер.

– Правда ли, что церебральная аневризма – лишь предлог для операции, под прикрытием которой на Охре-Дей Обержин проводилась неоднозначная в ее состоянии…

– Это не имеет отношения к дискуссии.

– Ян Обержин точь-в-точь повторил карьерный путь своего предшественника, Юрия Пройсса, и нашел не менее трагичный конец. Вам известно, что об этом думают люди, претендующие на кресло в младшем…

– Это не имеет отношения к дискуссии.

– Как вы прокомментируете тот факт, что подчиненные Яна Обержина бойкотируют пресс-конференцию, обвиняя руководство компании в…

– Это не имеет отношения к дискуссии.

– …и в этом тоже, господин Бернкастель. В этом тоже.

Люди у стен следили за трибуной с вялым, почти небрежным интересом. Пожимали плечами, обменивались риторическими комментариями. Кто-то позади меня хмыкнул:

– А помните, как Ян однажды сказал: не люблю, когда из-за нас поднимают много шума…

Я прошелся. От стены до стены. Бросил дежурный взгляд на Лака Бернкастеля и подумал: дети. Никто и правда не говорит про детей.

– Он остался в номере? – услышал я знакомый голос.

Эдлена Скрижальских стояла спиной, у последнего ряда стульев. Высокая, сумрачная, вся в дорогом оттенке серого, с широкими браслетами, похожими на наручи, она смотрела на Лака Бернкастеля и меня не видела точно. Но я рискнул сообщить:

– Да. Перед нашим уходом включил первую часть «Куриц-убийц».

Все так же спиной, энтроп ответила:

– Хорошо. Спасибо.

Я осторожно встал рядом с ней, перевел взгляд на трибуну.

– Уважаемые, – не изменял себе Лак Бернкастель. – Попрошу вас. Все это не имеет отношения к теме нашей встречи.

Так мы душевно помолчали еще пару минут.

– Почему никто не может найти детей? – спросил я.

Эдлена Скрижальских шелохнулась, вероятно, покосившись на меня.

– Разве для Эс-Эйта это проблема? – Я покосился на нее. – Синтропы обозревают огромные массивы данных, у вас есть суперэнтропы, чтобы вычислять по ним. Не лучше было бы просто найти детей?

Не то чтобы я надеялся на ответ, но и промолчать не мог. Я не знал Обержина или его семью, но такие вещи, как чуждость кого-то лично мне, меня в принципе редко останавливали.

Энтроп скрестила руки на груди. Браслеты, сойдясь, издали тихий чистый звон металла.

– Даже если бы лапласы пропустили через себя массивы знаний госпожи-старшего-председателя, как принято делать по глобальным вопросам, это ничего не дало бы. С детьми что-то сделала психически нездоровая мать.

Энтроп по-прежнему смотрела на Лака Бернкастеля. Однако в голосе ее не прибавилось резкости или раздражения, созвучного искреннему совету идти по своим делам. Ну, я и не пошел:

– Проблемы Охры-Дей действительно мешают?

Эдлена Скрижальских повела плечом:

– Разум – инженерное решение. Он математичен по сути. Психические расстройства дезинтегрирует систему стимул – реакция, и одно перестает следовать за другим. Это разрушает причинность, базу для расчетов. Чтобы найти младших Обержинов, нужно считать без данных. Это не наш профиль.

Я помолчал, затем уточнил:

– Что значит считать без данных?

Энтроп тоже помолчала, затем ответила:

– Это значит воображать.

Я оглядел людей перед трибуной, на первый взгляд отличавших от людей по периметру лишь качеством и цветом одежды. Я надеялся, что хотя бы паре из них тонущий камень был важнее кругов на воде.

– Мы знаем, что они живы. Но для системы два незрелых детских разума – ничто. Мартышки. Наблюдатель с созревшей префронтальной корой мог бы помочь, но там, где они сейчас, наблюдателей нет. Они одни. И…

Эдлена Скрижальских хотела сказать что-то еще, но не успела, потому что мы оба услышали голос за спиной:

– Когда у Бернкастеля спросили, кому это по-настоящему выгодно, признаться, я был готов услышать твое имя, Эдлена.

В словах не сквозило ни насмешки, ни враждебности – по правде, я вообще не услышал эмоций, – но энтроп ощетинилась так, будто по ней прошлись гвоздезабивным пистолетом. Я обернулся, догадываясь, что это тот самый претендент, о котором ночью говорил Влад – фаворит госпожи-старшего-председателя. И за нами действительно стоял мужчина. Он был не один. Я посмотрел на его спутницу и ничего не понял.

– После твоего, Роман, – процедила Эдлена Скрижальских.

– Как всегда, – ответил он ровно, констатируя факт. – Только после моего.

Дело было не в нем. То есть еще как в нем. Восемь лет в нем, двадцать одну встречу в нем, – но прямо сейчас меня убил взгляд его спутницы. Он был как у сорвавшего в пропасть альпиниста.

– Миша? – выдохнула Криста, стоя рядом с собственным отцом.

Нет, подумал я. Нет. Ей незачем здесь быть.

Ой ли, донеслось из глубин белых коридоров, ты же сам убедил ее написать ему.

Он был невысок, но гипнотически внушителен, и выглядел как человек, имеющий все. Деньги, власть, шанс и желание тягаться с естественным ходом вещей. Прежде мне казалось, что Криста с мамой были похожи как две капли воды – из-за волос, пружинистых и рыжих, ряби веснушек на лице. Но от отца ей досталось не меньше: поздняя осень во взгляде и профиль, от подбородка до лба. Сходство, выточенное из кости.

– Вы знакомы? – без выражения спросил он.

– Да, – ответила Криста с вызовом. – Это Михаэль, сын военного врача. Я рассказывала.

Ее отец смерил меня равнодушным взглядом:

– О, ты существуешь.

Под локтем он небрежно держал толстую пластиковую папку. Она была цвета дождевика, стекающего по спинке барного стула, цвета мимоз на больничном подоконнике – канареечно, солнечно желтая.

– Я считала, у тебя только сыновья, – донесся голос Эдлены как из-за стены.

– Да, – откликнулся отец Кристы. – Ты считала.

Кажется, она сказала что-то еще. Потому что я увидел протянутую к Кристе руку, и та, поколебавшись, ответила:

– Криста Верлибр.

– Не Гёте?

– Гёте ты посчитала бы правильно.

Ее, подумал я. Это была ее папка. С медицинскими заключениями мамы. В руках отца, претендующего на место Яна Обержина в наблюдательном совете. Но эта цепочка не должна была собраться. Звеньям этим нельзя было соприкасаться. Два мира, в одном из которых мы пытались спасти Минотавра, а в другом Аделине Верлибр требовалась операция, ничто, никак не должно было связывать…

Для нас это по-прежнему торги.

Я видел ее глаза. Как они блестели. Как густо она закрасила черным опухшие веки. Криста простужена, понял я. Температура в пятницу, вспомнил я. Она что-то спрашивает, осознал я – и подал самый ненавистный, ровный, ничего-не-значащий голос:

– Прости, что?

Она принужденно улыбнулась:

– Я спросила, что ты здесь делаешь.

– Мой отец работал с Яном Обержином, – кажется, ответил я.

Криста покосилась на трибуну.

– Он здесь?

Я ответил:

– Нет.

Тогда она спросила:

– А Ариадна?

Я спросил:

– При чем тут Ариадна?

Она сглотнула.

– Ты давно не бываешь один.

До того я слышал все с огромным запозданием, но этот вопрос перезагрузил мой мозг. Может, потому что я действительно вспомнил, при чем тут Ариадна.

– Уже уходишь? – спросила Эдлена Скрижальских.

В небрежном полобороте, придерживая папку за корешок, Роман Гёте смотрел на Лака Бернкастеля. Распустив остальных выступающих, тот подводил итоги. Первые ряды гудели, предвкушая свежие заголовки.

– У меня много работы.

– Сегодня воскресенье.

– У меня много работы в воскресенье, – не сразу ответил Роман Гёте. – Людям есть куда спешить.

Он следил за Лаком Бернкастелем так, будто пытался понять, как тот устроен. Он знает, вдруг понял я, как знал Обержин. О синтропах, энтропах и системе. Иначе зачем ему наблюдательный совет Эс-Эйта. Иначе зачем наблюдательному совету он.

– Ты идёшь? – наконец спросил отец у Кристы.

– Я останусь, – прохрипела она, глядя на меня.

Он покривил рот. Она делала так миллион раз, рассказывая об их встречах.

– Ни к чему. Вина здесь не подадут. Это культурное место.

– Пошел на хрен, – ощетинилась Криста.

Роман Гёте и это принял спокойно. Но я чуял что-то нехорошее в его низкочастотных реакциях. Он отвернулся от нас и сказал – тихо, ровно и все же так, чтобы мы расслышали:

– Вот почему никто не сделает того же для тебя.

– Мне ничего от тебя и не надо! – воскликнула Криста.

– Ты всем так говоришь, получив свое?

Она вздрогнула.

– Тебе ее совсем не жалко?..

– Пока ты просила жалеть только себя.

Он подался к выходу ровно в ту секунду, когда она, крутанувшись на каблуках, была готова совершить гигантскую глупость. Я схватил Кристу за руку до первого звука:

– Не надо.

Ее колотило. Как всегда после него.

– Я же говорила! – сорвался и без того простуженный шепот. – Это я и имела в виду!

Глядя, как Роман Гёте уходит, я сжал ее руку сильнее.

– Тише. Все будет хорошо.

Но, по правде, меня тоже трясло. Я не мог поверить, что ее отцом оказался человек из моего мира. Ведь все эти существа вдоль стен и люди, к ним примкнувшие, не знали сочувствия к слабости, не прощали глупостей за красоту. Их слезы лишь омывали радужку глаза. Их учащенный пульс лишь насыщал кислородом кровь. Они не снисходили до боли в чужом сердце, как до простых людей не снисходили учебники истории. Но Криста…

Криста же…

Она не была к этому готова.

– Идем.

Я потянул ее за руку. Она не поддалась. Тогда я крепко, больно сжал ее, заставив вздрогнуть.

– Все будет хорошо, слышишь?

Криста очнулась, прошаркала мне навстречу. Я посмотрел на ее туфли. Усталые, разбитые, они во всем были не ее, но выше моих сил оказался маленький, ободранный до белого носик.

Я поднял взгляд, дернул Кристу к выходу. Наружу было нельзя, им нельзя было снова встречаться. Тогда, вынырнув из зала, я потянул ее в противоположную от выхода сторону, где коридор, уводя вглубь, раздваивался отполированными дорожками.

Я проворачивал ручки встречавшихся нам дверей, а они не поддавались, и голос Эдлены Скрижальских, куда резче, чем в реальности, все повторял и повторял: смотр подношений. Смотр подношений.

Мама Кристы стала подношением ее отца.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем нам попался незапертый зал. Просто одна дверь оказалась легкой, как ширма, и мы скользнули за нее, и окунулись в полутьму, похожую на раннее зимнее утро.

Зал оказался холодным, с двумя длинными банкетными столами. Окна были задрапированы римскими шторами, и наружный свет пробивался лишь понизу, стекая молочными лужицами на пол. Криста расцепила наши руки, сделала шаг к столам. Я ждал, когда она спросит, что я делал, почему морозился при ее отце. Но она молчала, и я тоже молчал.

Затем Криста развернулась.

Я видел ее блестящий взгляд, но не мог различить выражения лица. Она подошла и, поколебавшись, ткнулась в меня – всем телом. Я обнял ее, а она меня, и меня объяло волной знакомого, волнующего тепла. Впервые в жизни я хотел поцеловать ее. Но не как девушку, а как… не знаю… как святыню… Как единственного выжившего в кораблекрушении.

– Все будет хорошо, слышишь? – Я знал, что успокаиваю нас обоих. – Хорошо. Мама будет в порядке.

– Там какая-то закрытая программа, – сдавленно объясняла она. – Он сказал… прямо так и сказал… что мы теперь вместо этой мертвой женщины…

– Вместо, – бездумно повторил я.

– Что естественный отбор впервые на нашей стороне… Но он просто ненавидит самоубийц. У него вроде из родителей… кто-то…

Я чувствовал на спине ее горячие ладони. И лоб, уткнувшийся мне в шею. Он пылал. Я шумно выдохнул, пытаясь взять себя в руки.

– Ты… ты видела кого-нибудь? Кому он показывал анализы?

Криста затихла.

– Каким-то женщинам.

– Среди них была женщина по фамилии Кречет? Мерит Кречет.

– Да… вроде бы. Вроде к ней мы поднимались в соседнюю башню… Откуда ты ее знаешь?

– Мой отец… – выдавил я, пытаясь вспомнить, что наговорил ей в конференц-зале. – Он работал с Яном Обержином. Она теперь вместо него.

– То есть… все правда хорошо? В смысле… та женщина сказала, что ее можно госпитализировать уже завтра, а операцию провести в конце недели. Но разве это не слишком быстро? Конечно, у нас есть все нужные им анализы… наверное, каждая клетка ее мозга запечатлена в пяти ракурсах… Но… Все правда хорошо? Нам правда так повезло?

– Конечно. – Я ни на секунду не задумался. – Вы заслужили это.

Криста мотнула головой.

– Он… другого мнения.

– К черту его мнение. Почему ты его вообще слушаешь?

– Потому что в конечном счете относительно меня… он всегда прав.

Я взял ее за плечи и резко отстранил, развернув лицом к тусклому свету. Криста плакала. Безмолвно, не кривясь. Просто по щекам струилась талая вода.

– Твой отец не прав. Потому что, если твой отец прав, значит не права твоя мама. Это так?

– Не знаю…

– Он судит тебя по вещам, которые приняты в его мире. Но ты не принадлежишь его миру. У тебя совершенно другая жизнь. Да, может, ты не подходишь для той работы, которую он считает полезной и нужной его миру, но, черт возьми, он ушел от вас, когда ты была больна, потому что не хотел смотреть, как ты умираешь. Как такой человек вообще может рассуждать о том, что правильно, а что нет?

Я никогда не говорил этого вслух, и потому, наверное, ей больше не от кого было это услышать. Я не считал Романа Гёте трусом, но много ли нужно смелости, чтобы быть здоровым и живым? Если бы он только видел ее там, хоть раз, у старого, похожего на комод пианино, если бы знал, как мало (но много-много, почему так много) нужно тем, кому не суждено повзрослеть. Быть самым храбрым. И конечно, красивым. Знать, что дальше есть что-то еще. Успеть посмотреть тот самый мир, где все живут долго и счастливо и умирают в один день. Где нечего бояться, кроме гроз и малярийных комаров. Мир бескрайний, светлый, полный чудес, экзотических стран и высшей справедливости… пока он снова не развоплотился в девочку за пианино.

– Ты одна из самых сильных людей, которых я встречал, – сказал я.

– Не ври, – выдавила Криста. – Твой отец – военный врач.

– Подловила, – кивнул я, не подумав об этом. – Но ты входишь в первую десятку, честное слово.

Она засмеялась. Потом снова заплакала.

– Миш… Давай сходим куда-нибудь.

– Не могу, – помолчав, ответил я. – У меня дела.

– Я подожду. Хоть до вечера. До завтра. Только соберу маму в больницу, и…

– Нет. Прости. У отца кое-что случилось, и я… я не знаю, чем все закончится. Это очень непросто. Мы…

Криста молча выпуталась из моих рук.

– Прости, – тихо повторил я.

– За что? – очень больно посмеялась она.

– Я не хочу тебя огорчать.

– Ты тут ни при чем.

Я лишь вздохнул.

– Я все время пла́чу. Не могу сдержаться. Сложно контролировать себя, когда вместо мозга полжизни была каша. Он все-таки прав. Как обычно. Я слабая. Бестолочь. Я…

– Криста. Не надо, пожалуйста.

– Ты все время со мной нянчишься. Находишь повод помочь. А у тебя в городе, наверное, уйма других дел и тех, кто тоже хочет побыть с тобой. Я так редко об этом вспоминаю, знаешь… Похоже, я правда думаю только о себе.

Я потянулся к ней, но Криста отвернулась. Прошла вглубь зала, к длинным столам. Так и застыла – черным на темно-сером. Единственной причиной любить ранние зимние утра.

– Я все думаю… эта мертвая женщина… Неужели моя мама будет жить только потому, что кто-то умер?

– Если бы все сложилось иначе, – промолвил я, – твой отец помог бы как-нибудь еще.

Криста судорожно вдохнула.

– Существует большая разница между тем, чтобы жить, когда другие умирают… и жить, потому что они умирают.

Я промолчал. Иногда это помогало. Криста провела пальцами по краю стола.

– Знаешь. Я лежала с одной девочкой. Ну там, в детстве. Я не рассказывала? Она была из верующей семьи. Не помню, правда, чтобы она молилась, но у нее был крестик. Самый простой, палочками, из серебра.

На самом деле, из хирургической стали.

– Она казалась очень сильной. Намного сильнее меня. Я все время смотрела на нее и думала: она точно выживет. У нее была воля. Как в кино, когда люди едят свою руку, чтобы не умереть на необитаемом острове, вот такая. Она уже плохо видела, ничего не могла держать в пальцах. Даже ложку. С ней постоянно кто-нибудь был, кормил… А я все равно думала: это будет она. Не я. Но все случилось наоборот.

– Крис…

– Еще она сомнамбулировала. Знаешь, что это?

Я вздохнул, но все же ответил:

– Когда человек ходит во сне.

Криста, кажется, кивнула.

– Чаще она просто сидела. Разговаривала сама с собой. Но иногда все же вставала и спотыкалась о железные кровати. Такой это был звук… Ужас. Но она никогда, представь, никогда не выходила из палаты, несмотря на открытую дверь. Потому что туда было нельзя. Как она понимала это? Как она во сне все равно контролировала себя? И почему ее огромная сила духа в итоге ни на что не повлияла? Даже сейчас, зная, что наши шансы были неравны, я не могу отделаться от мысли, что я проскочила вперед нее, без очереди… В этот свет, в открытую дверь, куда она так и не вышла. Я просто… как мама теперь… выжила вместо кого-то…

– Крис… пожалуйста…

– Ты ведь ее брат?

Я моргнул. И понял, что попал. И попытался вспомнить, где в череде вранья, что каждый раз шло нам во благо (убеждал себя я), – где конкретно я оступился. Я точно не говорил с ней о больнице. А Криста не могла меня там помнить, даже косвенно, даже именем, оброненным Габриэль в ее ночных разговорах с собой (со мной). Дедал все подчистил, о себе прошлом помнил только я. Выходило, Криста все это просто… придумала? Подобрала по подобию, как слово в кроссворде, чтобы заполнить возникшую в памяти пустоту?

– С чего вдруг такие предположения? – попытался отшутиться я. – Дело в парных именах?

– И в одинаковых крестиках. – Криста медленно развернулась. – Только я не говорила, как ее звали.

Вот так моя не то чтобы тщательная, но все же устойчивая к проверкам легенда с неспокойными жаркими странами и эксцентричным приемным отцом развалилась из-за сиюминутной тупости. Затем я подумал: нет. Подумал: того меня не существовало. Не важно, соглашусь я или нет, попытаюсь увильнуть или оправдаться – любой ответ будет выдуман так же, как Криста выдумала меня.

Так что я вздохнул:

– Да. Габи – моя сестра.

Она молчала так долго, что я стал различать за стенами голоса.

– А ваш приемный отец…

– Он не имеет к этому отношения.

– Тогда как именно мы встретились? – Криста дернулась ко мне. – Ты же… ты младше меня!.. Ты не мог все сделать сам! Но тогда как… я не понимаю…

– Это совпадение.

Она споткнулась.

– Как и остальные двадцать встреч?

Ух ты, только и подумал я. Она тоже их считала.

– Миш! – зазвенело в полутьме. – Расскажи мне. Что происходит?

– Клянусь, – ответил я. – Это совпадение. Стечение обстоятельств.

– Обстоятельств? И твоя сестра, и ты – мы! – лишь обстоятельства? Я для тебя… хотя бы я?

Я упрямо стоял на своем. Я вообще не понимал, о чем она думает.

– Да о том, – вскрикнула Криста, – что я тоже ничего не понимаю! То есть раньше, может, и понимала! Между одиннадцатой и пятнадцатой! Когда наши отношения начали обретать какой-то смысл! Но…

– Наши отношения всегда имели смысл.

– Я тоже так думала! Пока не появилась Ариадна, и вы… мы с тобой!..

– Да при чем здесь Ариадна?! Почему ты все время о ней говоришь?!

– Разве вы не вместе?!

– Ну да, вместе, но…

Тут до меня наконец дошло, что значило слово вместе в мире без дубль-функций.

Мне следовало охнуть, изумиться. Завести песню старую, как мир. Это не то, что ты подумала (дело не в тебе), Ариадна буквально не сможет жить без нашего «вместе». Но я сказал только:

– Господи.

Потому что Ариадна здесь была ни при чем.

Откровенно говоря (кристально чистым задним умом понял я), только полный придурок мог столько времени не замечать очевидного. Долгих взглядов. Странных вопросов. Неслучайных прикосновений. Не понимать, что, спрашивая обо мне с Ариадной, на самом деле Криста спрашивала о нас с ней. Нас! Тех самых, что на лавочках выскребали через плюсик.

– Крис. Господи. Мы…

– Замолчи…

– Прости. Я даже не думал. Правда, я не…

– Хватит!

За спиной распахнулись двери. В зал вкатилась широкая полоса коридорного света, рассеивая зимнее утро и мой последний шанс что-то объяснить. Вместе с ним по полу растянулись две тени.

– При всем уважении, это частная территория. Здесь нельзя находиться без сопровождения.

Щелкнул выключатель. Вспыхнул верхний свет. И оказалось, что передо мной стояла совсем не та девушка, что я привел сюда. Как и она, щурясь сквозь мокрые ресницы, не узнавала человека, чьей помощи желала еще в пятницу. Мы оба их придумали.

– Госпожа Гёте, – молвил Лак Бернкастель.

Криста вздрогнула.

– Она не Гёте, – фыркнула Эдлена Скрижальских.

– О, – вежливо удивился советник госпожи-старшего-председателя. – В любом случае позвольте сопроводить вас на выход.

– Не надо. Я сейчас… сама. Извините.

Криста обошла меня по широкому кругу, не глядя. Она не хотела. Я не смел. Мне вдруг открылось, что, только ничего не делая, я мог защитить ее от того, каким был идиотом.

– Связь между ними, – начала Эдлена Скрижальских, когда она ушла. – Вы видели?

– В метафорическом смысле, – ответил Лак Бернкастель.

Энтропы стояли в дверях и рассматривали меня, как угодившее в капкан животное.

– Дочь Романа Гёте – контрфункция.

– Это ни на что не влияет.

Эдлена Скрижальских фыркнула.

– Он отмечен наблюдательными советами, она – Дедалом. Это больше, чем пассионарность во втором колене, Бернкастель. Подучите предпочтения вашего дражайшего председателя.

– Скрижальских, – удивленно повернулся энтроп. – Она и ваш председатель тоже.

Эдлена скривилась. Взгляд Лака Бернкастеля вернулся ко мне. Он ничего не считал, смотрел с тихой, выжидающей учтивостью, и, наверное, поэтому я выдавил:

– Не говорите ему.

Энтроп спокойно кивнул:

– Это запрещено.

– Дело в маме, – прошептал я. – Она больна, но доступного лечения ждать слишком долго. Поэтому в пятницу я… это я сказал написать ему. Я. Криста здесь ни при чем. Не трогайте их, пожалуйста.

Лак Бернкастель кивнул, уточнив только:

– В пятницу это случилось до или после смерти господина Обержина?

Сначала я не понял вопроса. Потом понял.

– После…

Эдлена Скрижальских издала глухой лающий смешок. Лак Бернкастель приподнял рукав пиджака и поглядел на часы.

– Знаю, о чем вы думаете. Но процесс выбора находится вне нашего обозрения.

– Если Гёте попадет в наблюдательный совет, даже младший…

– Значит, таков оптимальный исход.

– Но он способен дезинтегрировать наши модусы, Бернкастель!

– Госпожа-старший-председатель помнит об этом таланте. Спасибо.

– Он ненавидит нас. Всех нас! Разве можно доверить общее будущее…

– Возможно, именно этого нам не хватает, Скрижальских. Доверять таким, как он.

Наверное, для советника госпожи-старшего-председателя это было повседневной рутиной: тактичными фразами, но непреклонностью их смысла напоминать эс-эйтовцам, ради чего в сорок восьмом они вышли из тени человеческой истории. Так что да, энтропы смотрели на меня, как на угодившее в капкан животное. Животное, которое гуманнее было бы пристрелить – но в их обязательствах значился уход по высшему разряду.

– Ваша спутница уже на месте. Пройдемте. – Лак Бернкастель отвернулся. – Госпожа-старший-председатель ждет.

Глава 9

Госпожа-старший-председатель

Последнее, что я помнил, – как зашел в просторный лифт, внутри которого не было кнопок, и Лак Бернкастель приложил к панели циферблат часов. Я еще успел подумать: они даже проще, чем у Влада, на ручном заводе. Как это работает?

Затем я услышал океан.

Конечно, такое случалось. Без нормального сна и регулярной еды меня выбивало, как пробку, от любого напряжения. Но сейчас между бронированным лифтом и белыми коридорами не ухнул пульс, не промелькнул пол, и, поднимая взгляд на телевизоры, я подумал: странно. А потом увидел людей.

Десять-пятнадцать человек, они стояли перед экранами, по которым крутились мои беззвучные воспоминания, и смотрели на них – в них, – будто это были рекламные ролики в витрине магазина. Что за, кажется, подумал я.

Незнакомцы повернули голову.

Вместо зрачков у них были просверленные дыры. Вместо радужек – сияющие ободы света, как у солнца в пик затмения. С мужских и женских, широких и узких, бледных и смуглых лиц на меня взглянула бездна. Я молча сделал шаг назад.

Бездна тоже отвернулась. Люди с затмениями в глазах равнодушно разбрелись вдоль телевизоров. Я чувствовал их движение на уровне вибраций, их взгляды в мое прошлое – несформированными мыслями о. Это же сподвигло меня отвести плечо, пропуская из-за спины одного из них. Я знал, что не знал о его приближении. Сам по себе. Но кажется…

Я больше не был сам по себе.

Медленно, тихо я обернулся на чье-то огромное присутствие – и случился взрыв. Самый первый, всекосмический. Он был из золота. Меня разнесло на километры и годы вокруг, мои атомы упали в пустоты между чужими атомами. Так я выжил на уровне мысли. Так я смог продолжить смотреть.

Миллиарды связей преломлялись триллионами маркеров. Это была система. Возможно, даже вся – целиком. Постепенно мозг выстроил читаемые плоскости. Вообразил невообразимые направления. С трудом, но вновь я осознал себя, а за собой – невозможную архитектуру разумного бытия. Четырехмерные лабиринты серверных. Соприкосновение точек, разнесенных в противоположные стороны. Пропасть, как сгиб протяженности. Я стоял у самого края ее, но знал, что могу занести ногу и просто… переступить. На отвесную вертикаль. Сделать ее горизонталью. И тогда снова будет коридор, а в нем телевизоры, выстилавшие стены, как мелкая плитка в бассейне. И в мгновение, когда я был готов сделать это, шагнуть навстречу золотой бездне, во всепоглощающую общность, за спиной раздался голос:

– Не будь наивным.

И меня опрокинуло обратно в коридор.

Я грохнулся, зная: кто-то отдернул меня за плечо. Я не чувствовал этого сам, так подсказала система – те скудные отголоски ее, что с трудом втискивались в мои примитивные мыслительные плоскости.

Я лежал на полу, а вокруг шагали люди с затмениями в глазах. Их стало больше, как в вестибюле утреннего метро. Я повернул голову и в мельтешении ног увидел телевизор. Внутри плескался застекленный океан.

Рассудок плыл: густо, по кругу. А дно его царапала пульсирующая горстка слов.

Не смотри.

– Габи?.. – прошептал я.

Не вставай.

– Где ты?..

Не соглашайся.

– Я знаю, что это ты…

Незнакомцы замедлили шаг. Толпа густела, забивая пролет. Все в порядке, думал я, лежа в глазке света между ними. Это стандартная процедура.

Нет, вымучил я же. Ничего подобного.

Все в порядке, повторил я спокойнее прежнего. Как мантру. Как аксиому, не нуждающуюся в доказательстве.

– Но я же, – прохрипел. – Я был с Лаком Бернкастелем. Мы в вошли в лифт, и он приложил к панели циферблат часов. Я помню это. Я не могу сейчас спать. Прямо сейчас я должен быть у…

У.

Незнакомцы склонились ко мне, заслоняя свет. Черные зрачки всверливались в мои мысли. Солнечные радужки засвечивали память. Они искали негативы, первопричины всего того, что привело меня к ним. Иными словами…

– Михаэль.

Все это время меня допрашивали, не задавая вопросов.

– Ты в порядке?

Я моргнул. Ариадна стояла в раскрытых дверях лифта. Ее черные плечи золотил пыльный свет. Я различил предметы за ее спиной. Они слагали богатый интерьер.

Я пошатнулся, спозл на пол. Лак Бернкастель издал глухой, но полный понимания звук.

– Госпожа-старший-председатель, – воззвал он в комнату. – При всем уважении, прошу воздерживаться от попытки авторизации в чужих функциях. Это небезопасно. И невежливо.

Присев, Ариадна протянула ко мне руку. Кажется, она попыталась проверить зрачки – безразличным, техническим таким жестом, – и оттого я увернулся, мотнув головой.

– Все в порядке, – сказала она, посчитав это за шок. – Ты снова здесь.

Она знает, тупо подумал я. Она бывала там. Он был там. Однажды Стефан тоже стоял с вечностью за спиной, под пристальным взглядом огромной ищущей сущности. Он, конечно, выстоял и после. Не сидел на полу. Не вызывал жалость.

– Ему нужна вода, – сказала Ариадна.

Без лишних слов Лак Бернкастель вышел из лифта.

– Криста была на пресс-конференции, – только и смог выдавить я.

Выражение Ариаднина лица не изменилось, но она взглянула куда-то мимо моего виска. Я понял: она пыталась достроить услышанным то, что знала сама.

– Что мне делать? – прохрипел я.

– Молчать.

Ариадна выпрямилась и подтянула меня следом. После больной, растемпературенной Кристы, от которой еще жгло ладони, но особенно – грудь, Ариаднина рука казалась не просто холодной. Она была мертвенно ледяной.

Я покачнулся, но устоял. Двери лифта не пытались закрыться.

Наверное, такие места и назывались пентхаусами: дом внутри дома, этажи на этаже. Потолок здесь был поднебесным, с открытыми перекрытиями. Его подпирали колонны, внутри которых размыкались лавовые сгустки янтарного света. Тени колыхались. Отблески плыли по лакированной мебели, будто косяк светящихся рыб.

По окнам ниспадали гобелены, тяжелые как паруса. Они напоминали храмовые фрески, но из шерсти, льна и мерцающих серебряных нитей. В узких прорезях наружного света светилась заоблачная высота.

– От лица госпожи-старшего-председателя приношу извинения, – начал Лак Бернкастель. – Она сожалеет…

– Неправда, – сказала Ариадна. – Не сожалеет.

– Неправда, – согласился он еще спокойнее, чем перед журналистами. – Но там была и часть моих извинений тоже.

Склонившись над кофейным столиком в квадрате длинных темных диванов, энтроп налил воду в бокал. Отставив графин, он выпрямился и взглянул мимо Ариадны, на меня. Затем, с куда большим – нет, не почтением даже: предосторожностью – он посмотрел дальше, и выше, и я вдруг почувствовал, что все это время мне в затылок ввинчивался чужой взгляд.

Она сидела между столбцами фигурной балюстрады, свесив ноги со второго этажа. Обычно так сидят дети – играючи, на самом краю. Габриэль тоже так когда-то сидела, качая над пропастью балеткой. Но существо наверху хранило неподвижность и безмолвие. Оно следило за нами из глаз юной девушки с неприбранными русыми волосами – такими длинными, что в полный рост они, наверное, подметали пол. Существо было древним, огромным. Оно теснилось в сотне подобных тел. Глядя на него, тысячелетия назад невозможно было не придумать бога.

– Прошу вас.

Я слышал низкочастотное гудение электричества в колоннах, тяжелый шорох гобеленов по полу. Но и голоса. Нездешние, далекие. Писк приборов. Гудение электричества. Пробку на выезде из города. Она тоже их слышала, мною, собою, сводя в многомерную картину, не передававшую и миллионную часть того масштаба, что я увидел там.

– Прошу вас, – повторил Лак Бернкастель. – Госпожа-старший-председатель, хватит.

Его голос что-то сломал. Он не принадлежал нашему миру. Все подернулось рябью – и закончилось. Я снова был только собой.

Госпожа-старший-председатель соскользнула вниз. Волосы ее опали к ногам, как полы плаща. Они были густыми и плотными; полотняными. По их глади можно было вышивать.

– Отдай распоряжение, – прошелестела она из глубины юной девушки. – Начинаем терапию в пропорции один к пяти.

Лак Бернкастель вручил мне бокал.

– Один к пяти? Но ведь… – начал энтроп и замолчал. – Хорошо. В таком случае вынужден покинуть вас.

Госпожа-старший-председатель отстранилась, освобождая ему дорогу к лифту. Я беспомощно поглядел на Ариадну. Меньше всего мне хотелось, чтобы Лак Бернкастель уходил. Прямо сейчас он казался самым безопасным существом в мире. Но они говорили о Минотавре, верно? О том, ради чего мы сюда пришли? Лифт уже отбыл, а я все еще думал: пожалуйста. Громко, отчаянно, этажей пять ему вслед: пожалуйста-пожалуйста, даже если мы отсюда никогда уже не выйдем, отдайте это чертово распоряжение.

– И последний вопрос, преемник, – прошелестела госпожа-старший-председатель. – Та искра, что восемь лет считалась украденной сообщниками Юрия Пройсса, все это время находилась в лабиринте?

– Нет, – ответила Ариадна. – Но она тоже была под нашим контролем.

– Досадная очевидность. Зная Дедала и вашего предшественника…

Функция посмотрела на меня.

– Пейте.

Но мне не то что вода – воздух с трудом проходил в горло. А она повторила:

– Пейте, преемник. У вас обезвоживание. Даже в пределах суток одни из вас уязвимее других.

Я мотнул головой, пытаясь откреститься от всего сразу: минералки, и слабости в ногах, и уж тем более Ариаднина преемничества.

– Если это был последний вопрос, чего вы от нас хотите? – спросила она.

И я понял, что ни разу не додумывал досюда.

– Вы неприкосновенны. – Функция поплыла к диванам. – И можете уйти в любой момент. Но вам следует знать, что гибель Яна Обержина разомкнула цепочку событий, внутренние связи которых были незаменимы. Просыпались сотни звеньев. Будущее многих охромело. На этот раз ваши потери не выглядят критичными, и мы начинаем терапию, согласно моему предложению. Но искры – лишь симптоматика. В глубине произошедшего скрываются имена. Они ждут затишья, чтобы сделать следующий ход. Разве вы не хотите избежать повторения истории?

– Вы знаете, кто стоит за покушением? – спросила Ариадна.

– Нет, – прошелестела госпожа-старший-председатель. – Пока нет.

Вплыв в квадрат диванов, она опустилась на правый, к нам в профиль.

– Система статична в момент восприятия. Но два момента – уже движение. Сводя их воедино, плотно, как страницу к странице в бесконечной книге, я создаю массив, а лапласы считают по его внутренним связям. Так мы познаём, что и как. Однако в предательстве главный вопрос – почему. И вопрос сей… сугубо человеческий. Без вас мы способны ответить на него лишь в ретроспективном порядке. Но вместе, триедино, мы сможем понять все сейчас.

Только тогда Ариадна посмотрела на меня. И это был вопрос. Ведь впереди нас могли ждать имена, которые я боялся услышать, ответы, что лишили бы меня покоя на всю жизнь. И я не хотел, не хотел ничего из этого, я лишь пытался помочь Минотавру, но…

Мама Кристы заняла место Охры-Дей. В проекте, который принадлежал госпоже-старшему-председателю. Где каким-то образом использовались искры. А значит, то, что их пытались похитить и, вероятно, попробуют снова, покуда мы не выясним, кому и зачем они нужны, – теперь это были и мои проблемы тоже.

Где-то здесь я обычно отводил взгляд. Но не сегодня. Ариадна увидела это и, отвернувшись, шагнула к диванам. Наши лучшие разговоры обходились без слов.

– Что вы предлагаете?

– Пропустить через вычислительные мощности лапласов ваши знания. Разум человеческого индивидуума локален, но эмоционален. Оттого субъективен. Оттого въедлив и цепок. Однако он ограничен фильтром личного восприятия и осмысляет только то, что ему выгодно. Если мы пропустим через лапласов все, что осталось за пределом вашей избирательной картины мира, что осело на дно памяти и бессознательного, – уверена, мы обнаружим связи, о которых вы даже не подозревали. Вкупе с тем, что ваш предшественник называл творческими умозаключениями…

Это слово – предшественник; оно тревожило меня. Я тоже подошел к диванам, и функция царапнула меня краем пристального взгляда:

– Это его идея. Она нам очень нравится.

Я не понимал, о ком она говорила. О Минотавре? В качестве преемника? Госпожа-старший-председатель развернулась, и я слишком поздно вспомнил, что она читала мысли. То есть – буквально: текстом по воздуху. Как я через уджат.

– Господин предшественник пришел на следующий день после кончины Юрия Пройсса, предсмертным письмом признавшегося в попытках украсть искру. Нельзя сказать, что я не ждала. Напротив. Это обещало стать началом взаимовыгодного сотрудничества. Господин предшественник желал знать, кто из лабиринта был сообщником Юрия, исполнительной мощностью всего его плана, ведь Минотавра убили, а искру похитили, – но к заказчику она так и не попала.

Слушая, я медленно опустился на соседний диван. Ариадна тоже села, через стол от госпожи-старшего-председателя.

– Однако в видимых его глазу связях не было очевидного ответа. Обращаясь к нам, господин предшественник знал это, а потому предложил особую пропорцию триединых усилий. Чтобы найти виновных, он позволил бы мне краткосрочно авторизироваться в нем, как в функции, и пропустить через лапласов его память. Столько в той готовности к деиндивидуализации было внечеловеческого, столько чистого осознания самой сути взаимопроникновения наших видов… что я не могла не выставить противовес. Антагонизировать такому разуму было высшей честью; искать компромиссы в конфликте интересов – подлинной оптимизацией. Так что в качестве платы я попросила одну вещь: принести мне копию письма декомпозитора, что Дедал получил вместе с искрами.

Я отчетливо слышал, что она говорила – монотонным, ведическим голосом, – и не понимал ни слова. История о сотрудничестве с госпожой-старшим-председателем не могла быть про Минотавра.

– Ваш предшественник спешил. Он хотел узнать имя прежде, чем получит свое новое. Он не планировал быть великодушным, и это… прельщало. В качестве поощрительного аванса я позволила себе проинвестировать в его порывы и рассказала все, что мы сами знаем об искрах. О декомпозиции и предикате, промышленном использовании нашей искры… А две недели спустя, без личных встреч и дополнительных условий, ваш предшественник расторг договоренности в одностороннем порядке. Он воспользовался сменой маркеров и перестал быть функцией, с которой мы заключали соглашение, элементом системы, с которого я могла хоть что-то спросить. Он отказался от имени, идеи триединства, даже попыток найти сообщников господина Пройсса, оставил все второму преемнику… И хоть вероятность такого исхода всегда составляла четырнадцать процентов, я считаю это несостоявшееся сотрудничество ощутимой потерей для нас… Для вас… И продолжу взывать, уповая на общее дело оптимизации: не позвольте ошибкам прошлого прорастать в настоящем. Вместе мы можем сделать мир совершенным.

Нет, тупо подумал я. Наш невеликодушный предшественник…

– Да, – ответила госпожа-старший-председатель. – Вы все правильно поняли.

Ну нет же, возразил я; иначе как так вышло, что среди двух преемников, один из которых придумал атлас, а второй даже не совершал перестановки функций, последний стал Минотавром, а первый, получается, что?..

Лицо юной девушки стало мягким, даже милостивым. Оно печалилось о моем озарении. «Бедный тупой мальчик», – видел я и без всякого уджата.

Я перевел взгляд на Ариадну. У меня в голове только что прокатил парад планет, а она сказала:

– Я думала, ты знаешь, что Стефан был вторым преемником.

– А должен был? – неподдельно удивился я. – Если об этом писали в какой-то внутрилабиринтной газете, типа такой – с фотографиями и кратким описанием кандидатов, я, конечно, пропустил.

Все эти годы я думал, что Минотавр стал Минотавром, потому что назвали только его. Что от гнева и бессильной обиды, не имея выбора, он тянул с согласием почти две недели – а выбор был. Был! И, вспоминая того злющего, как стая причащенных чертей, человека, что показался лишь на третий день моего несуществования, я в полной мере понял: Минотавр выбирал. Не быть главным, не брать ответственность, не думать о ком-либо, кроме себя.

Но Стефан выбрал первым.

– И он знал? – с нажимом спросил я. – Все время знал предикат? И ты, выходит, тоже его знаешь?

Ариадна молча покачала головой.

– Но она… Вы… – Я метнулся к госпоже-старшему-председателю. – Вы же сказали…

Функция смотрела на меня, как на человека, обклеивающего палату фольгой.

– Доподлинно неизвестно, как именно декомпозитор разъял исходный атрибут. Он разрушил физическую оболочку, сохранив функциональную целостность, и новообразования воплотили волю его. Мы наблюдаем парадоксальный, но исключительно разумный прецедент: у искр два предиката. Первичный, создателя, и функциональный – воля декомпозитора…

– Декомпозировать, – наконец понял я.

Госпожа-старший-председатель осталась мною довольна.

– У господина предшественника была теория. Он называл ее проблемой входа-выхода. Он полагал, что некоторые атрибуты несовместимы с вашей психикой, потому как являются артефактами чужого мышления и обращаются к структурам, не созревшим в человеческом мозгу. По его мнению, даже если вы узнаете предикат, то не справитесь с ним. Попытки осознать большое разрушают малое. В этом свете овладевшее господином Пройссом желание обладать искрою – одна из граней ответного наваждения. Чтобы решить проблему входа-выхода фундаментально, по мнению вашего предшественника, нужно было исключить само сопряжение воль. Изолировать часть атрибутов от вашего естественного ареала обитания, а в случае, если это невозможно, уничтожить их.

– Но уничтожить атрибут способен лишь его создатель…

– …Или декомпозитор, получивший имущественное право создателя. Верно. Но ваш предшественник искал способ сделать это в обход имущественного права. Хотел ли он взаправду претворить идею в жизнь или пополнить ряд теоретических сверхмер, имеющихся в распоряжении лабиринта? Вот что нам хотелось понять. Потому я позволила себе немного подыграть ему. Ибо нет лучшего способа найти предел человеческих возможностей, чем внушить уверенность в собственной правоте.

– Вы сказали Стефану, что атрибут можно уничтожить? – пораженно пробормотал я.

– Вы обманули его, – молвила Ариадна так, будто слышала это впервые. Будто они не были дубль-функцией. Будто она не знала того, что знал он.

– Лишь намекнула, – возразила госпожа-старший-председатель, – что даже мне неведомо всё в мире. Это истинно. Как и то, что маркер Минотавра открыл бы ему доступ к знаниям, недоступным большинству живущих. Минотавр… удивительнейший элемент системы… Им может быть кто угодно. Человек. Энтроп. Синтроп. Это единственная функция, что может влиять на Дедала. И не раз… влияла… коль скоро я говорю не с ним… Но исход вы знаете. Вместе с именем господин предшественник отказался от притязаний на невозможное. И вот вы здесь. И речь снова об искрах.

Я ткнулся в бокал, заставил себя сделать глоток.

– Я не возлагаю на него ответственности большей, чем ответственно отдельное существо за совершенство системы. Последствия – не одиночные события и не груз личного выбора; это неконтролируемые подводные течения в океане времени, из которого мы вышли и в который уйдем. Человеческому взору доступна лишь поверхностная рябь, но миллиардам и она кажется полноводной жизнью. Как функции Дедала вы видите яснее. Но перед моими глазами мир всегда предстает в полуденном свете, и лучи его пронзают до самого дна. Я вижу: то, что случилось восемь лет назад, началось давным-давно, и там, в глубине, ни на миг не прекращалось. Ваш предшественник мог достичь многого, но и его падение – не менее прекрасный виток. Крест, что он поставил на собственной оптимизации, для вас стал перекрестком открытых дорог. Он создал текущее мгновение, нашу встречу… ваши возможности… Не убоюсь преувеличения. Он создал вас обоих.

Я оторвался от воды, прочистил горло.

– Вы сказали… – начал, чувствуя Ариаднин взгляд. Голос просел. Я начал еще раз. – У вас тоже есть искра?

Госпожа-старший-председатель кивнула:

– Дедал даровал ее нам в сорок восьмом. Он не препятствовал идее явить себя избранным политическим домам, однако сам не собирался присоединяться к коллегии – тогда еще только задуманной. Искра стала его опосредованным вкладом в переговоры с человечеством.

– Но теперь вы не используете ее? Раз вам нужны наши?

– Отнюдь. Ни на день не прекращали. Еще воды, преемник?

– Я не… Нет. Спасибо.

Я отставил бокал на край стола. Мне стоило начать привыкать к этому слову, как ко всему прочему, вместо Ариадны.

– В сорок восьмом мы не могли прийти с пустыми руками лишь потому, что устали от ваших разрушительных деяний. У нас был проект. Искра стала его движущей силой, ядром; оттого в старшем совете ее знают как ядро-тау. С ней мы дали вам то, чего после войны ни у кого не было. Планы на будущее и дешевое чистое топливо.

– Топливо? – откликнулась Ариадна. – Вы получали топливо с помощью искры?

– И получаем его по сей день.

– Как именно?

Госпожа-старший-председатель посмотрела на гобелены. Блуждающий свет лавовых колонн оживлял тени на них, превращая в сюжеты.

– Декомпозиция – предикат бога, и да простят господа заседающие мою старомодную патетику. Искра может разложить любую вещь до простейшего уровня, структуры, атома – идеи, если вам угодно, – но вся полнота ее раскрывается во взаимодействии с живым. Только представьте, что можно разъять плоть, не убивая в ней жизни, – до клеточных ядер, до связей между атомами, сохранив электрическую активность клеток и мозга… то есть…

– Сознание… – прошептал я.

– Сознание… – вторила функция, – …наименьшая часть. К тому же боль, столь встревожившая вас, без рецепторов, как и все прочие физиологические реакции, останется в недифференцированном состоянии. Речь об электрической активности. О процессах феноменальной мощности, именуемых жизнью. Цифры могут показаться незначительными в пересчете на макрореалии, но только потому, что человек не понимает, как использовать жизнь и разум в качестве энергетического ресурса. Искра позволяет их отделить, вычерпнуть из декомпозированной плоти и перераспределить по нужным каналам.

У меня руки закололо от мурашек, едва я повторил ее слова про себя. Декомпозиция живого существа… Это могло стать орудием изощренного убийства.

– Мысль – орудие убийства, преемник.

Я вздрогнул. А госпожа-старший-председатель продолжила:

– В мире, стремящемся к распаду и разрушению, где виды усложняются, чтобы неизбежно умереть, декомпозиция – наш уникальный шанс скорректировать изъяны самых фундаментальных структур. Не сегодня. Но однажды.

– Как вы собираете все обратно? – спросила Ариадна. – Физически.

– Мы не собираем. В этом нет необходимости. Сырья для ядра-тау хватит на долгие годы.

– И что это? Что декомпозирует ваша искра?

Госпожа-старший-председатель подалась к столу, и в полотне ее распавшихся волос, как в гобеленах, сверкнули тонкие серебряные нити. Совершенно седые.

– Меня.

Я молчал. Я не мог это представить. Я просто не знал, что́ представлять.

– Иными словами, – продолжила Ариадна, – искра декомпозирует систему. Посредством вас.

– И даже вас – посредством меня. Каждый выполняет свою оптимизирующую функцию.

– Это плохо, да? – спросил я у Ариадны.

Та не ответила. Она вглядывалась в черты перед собой, юные, под стать телу, но вековые, как у античных скульптур, и искала в них то утаенное, не облаченное в слова межстрочье, что заменяло ей интуицию и живой ум.

– Значит, вы поможете нам узнать, кто пытался убить Минотавра, прочитав письмо декомпозитора? – промолвил я. – И все?

Не сводя с Ариадны взгляда, функция кивнула.

– Но о чем оно? О происхождении искр? О том, где последняя?

– В том числе, несомненно.

– Вы уверены, что оно в лабиринте?

– Да.

– Нет.

Ариадна поднялась с дивана и повторила:

– Нет. Мы не согласны.

– Мы? – без выражения уточнил я, потому что никакого «мы» сейчас не было.

– Если Стефан отказался исполнить волю Минотавра стать его преемником и не принес вам письмо, значит на то были причины. Я не могу игнорировать их.

А, ну да. Это «мы».

Самым задевающим в ее словах было даже не то, что Стефан продолжал решать за всех с того света. А то, что я был готов его послушаться. Потому что и в упрямом, вымарывающем имена чужом молчании, и в спотыкающихся об Ариадну ностальгических беседах сквозило единодушное согласие: Стефан был умен. И знал больше, чем кто-либо. Все понимали почему. Я тоже понимал почему. Я видел его атрибут, да, всего однажды – но в действии; и если Стефан использовал канопус на письме декомпозитора (то есть на копии письма декомпозитора), значит он принимал решение, зная о письме все.

– Вот как. – Госпожа-старший-председатель повернулась ко мне. – Полагаете, ваш предшественник отказался от имени Минотавра, чтобы защитить письмо?

Из юной девушки на меня глядела равнодушная непобедимая вечность. Я вывернул себе палец – и не отвернулся. Я спасал человека, который мне этого не простил бы.

– Вы не знаете его, – молвила функция.

– Так и есть.

– Вы не знаете их обоих.

Я не ответил. Боль в пальце вытесняла из головы сомнения и междометия.

– Я вижу вокруг вас заботу многих людей. Они считают, что защищают вас, смягчая правду. Но это не так. Вы являетесь издержкой противостояния двух прекрасных умов, сошедшихся в исключительных обстоятельствах. Их борьба создала вашу реальность, обусловила большинство ваших решений. Ее не завершить смертью одного из оппонентов. Лишь крах чужих идеалов освободит вас. Вы можете продолжать следовать за ними, принимая отголоски их деяний за свои. А можете начать борьбу на правах равноправного участника. Но для этого вам необходимо понять, какие из предыдущих решений принадлежали не вам, и отыскать их искаженные истоки. Как раз здесь, преемник… пользуясь случаем, я и могу помочь…

Мы стояли шеренгой. Люди с затмениями в глазах – и я, с половиной подошвы над пропастью. Я смотрел в направлении, которое в привычном мире назвал бы низом, а здесь это было просто… здесь.

– Я не соглашался…

– Разве? – откликнулась госпожа-старший-председатель справа.

– Вы не успели сделать это вслух, – слева заметила она.

Неевклидовы коридоры и немыслимые протяженности по-прежнему выворачивали мое воображение наизнанку. Но их оглушающее величие больше не лишало меня личности.

– Ты можешь отказаться, – услышал я голос Ариадны.

Как и в лифте, все происходило на самом деле. Она была рядом, физически. Я не спал.

– Могу. Но не буду.

– Михаэль.

– Я должен знать.

Конечно, я хотел услышать от нее что-то еще. Неравнодушие к любому из исходов. Я хотел, чтобы Ариадна попыталась остановить меня – хотя бы ради того, кому принадлежала эта правда. Но океаны отступили. За ними стали таять коридоры. Контуры истончались и рассасывались, будто выжженные лучами пустынного солнца, оголяя пронзительную неразмеченную белизну.

– Ваш разум не в состоянии воспринять мои массивы целиком, – услышал я извне, когда внутри ничего не осталось. – Ради безопасности я обедню данные, но не беспокойтесь. Я помню, что мыслительным операциям вашего уровня необходимы образы в качестве посредников. Вы продолжите воспринимать все привычными объектными структурами. Приготовьтесь.

К такому невозможно было приготовиться. Свет превратился во тьму – и не потому, что не стало света. В одну вспышку меня пронзило тысячей тонких нитей. Их густая сеть перекрыла белизну, и все вокруг стало наэлектризованным вселенским полотном. Просветы между связями были испещрены полупрозрачными расчетами. Вычислениями, скрывавшими имена. Вероятностями – и каждая говорила о выборе. Это был исходный код настоящего. Единственно случившейся редакции его.

Все плыло и вздыхало, пульсировало миллиардом жемчужин, в которые (знал я как будто всегда) сворачивались несбывшиеся вероятности. И я вдруг понял, просто понял, о чем говорила госпожа-старший-председатель. Вся правда лежала здесь, передо мной, исток всех мировых событий – в спутанной, взаимопрорастающей грибнице причин и следствий. А на поверхности мы довольствовались лишь ее видимыми плодами, которые по незнанию принимали за самое главное.

Вероятности, время – еще не система. Но это был ее ток. И я принадлежал ему, как все разумные существа мира, и тоже пульсировал где-то здесь разветвляющейся электрической клеткой. Бесконечно далекий от роковых озарений, от оптимизаций, влияющих на страны и жизни миллионов людей, я образовывал свои незначительные связи, и те вплетались в волокна покрепче, в разветвления подлиннее, в слои поважнее, в сети обширнее…

Я был здесь. Везде.

Я был вместе со всеми.

– Приготовьтесь, преемник. Я задаю координаты.

С новой вспышкой мы переместились. Все померкло. Искрящиеся разветвления размыло в сизой дымке. Не потускнела одна ветвь. Яркая, четкая, в ореоле подступающего тумана она напоминала бронх в пузыре чистого легкого.

– Познакомьтесь, – молвила госпожа-старший-председатель. – Ваш предшественник.

Но он мертв, подумал я. А ветвь росла. Я видел, как она дышала.

– Нерожденным принадлежит будущее. Оно в неопределенности. Живущим – настоящее, а значит, вероятности. Мертвые же остаются в прошлом. Тогда мы говорим о наследии. Ваш предшественник, как миллионы других мертвецов, продолжает оказывать влияние на мир живых. Вы позволяете им, впуская в свой разум, сверяя с ними решения и память. Теперь вернемся на восемь лет назад.

Ветвь стала израстаться. Плавно, с конца, как в обратной перемотке. Чужое прошлое становилось настоящим. Наследие превращалось в вероятности. Бусины неслучившихся исходов соскальзывали с нитей непройденных путей.

– Я хочу показать вам восемьдесят шесть процентов чужого неслучившегося будущего. Другой исход, где ваш предшественник стал Минотавром и отдал мне письмо декомпозитора. Вам решать, был ли он прав. Вы – преемник его выбора.

Я видел, как восемь лет прожились вспять. Как чужая жизнь свернулась в непроклюнувшееся семечко – рядом с еще одной такой же. Их снова было двое. Два преемника, два исхода. Два (не)выбора. Восемьдесят шесть против четырнадцати.

– Я готов, – сказал я госпоже-старшему-председателю.

И она показала.

* * *

Никто не знал, что Минотавр сделал с ними. Они исчезли, но контрфункции продолжили жить. Он спросил лишь однажды: вы правда хотите знать? Никто не кивнул. На такой тон кивали только глухие.

– Попробуйте нас предать.

Все ждали, что Хольд исчезнет следующим. В отличие от Фебы с Константином – по собственной воле. Выйдет вечером за сигаретами и затеряется в петлях автобусных маршрутов. Сначала в пригороде. Затем в Центральной Европе. Все знали, Хольд мечтает увидеть красоту Дуная. А еще – что он несовместим с новым порядком вещей. Ведь человек, считавший перестановку функций духовным самоубийством, обвинявший Дедала в хищничестве и манипуляциях, противоречил ему на идеологическом уровне. Как вера научному знанию. Смертная казнь – татуировке пацифика у палача на пупке.

Хольд тоже знал это. А потому не собирался исчезать. По правде, он твердо решил, что больше никому не доставит удовольствия быть правым на его счет. Даже если от этого будет зависеть судьба мира. Даже если ангел вострубит, и начнется апокалипсис, и святые всех земель станут упрашивать его: Хольдушка, пожалуйста, покинь лабиринт… Он закурит, выдохнет и ответит: пусть Стефан сам меня попросит.

И мир будет обречен.

* * *

Вероятность: пятьдесят восемь процентов.

Виктор озадачен. Он один из немногих, кто спокойно переносит аудиенцию у Минотавра, в закрытой мансарде, в атмосфере профилактического допроса, но у любого спокойствия есть предел. Для Виктора это вопрос, на который он привык отвечать «нет», но сегодня от него ждут «да».

– Почему не Мару?

Минотавр скользит взглядом по экрану ноутбука.

– Мару попытается меня смягчить. Мы потратим время друг друга.

– Разве не в этом заключается работа правой руки? Вовремя отдергивать левую от крайностей?

Виктор озадачен не только предложением, но и тем будничным спокойствием, с каким Минотавр не упрашивает, не угрожает, не заверяет в лучшем выборе. Он вообще не прикладывает усилий к тому, чтобы Виктор сказал «да». Он читает почту.

– Крайности, – говорит Минотавр, – то место, где я должен быть. Но мне нужен человек, который проконтролирует середину.

– Иными словами, ты ищешь того, кто будет шпионить за остальными.

– Мне нужен тот, кому все будут доверять. Считай это должностью управляющего. Мы договоримся с Дедалом о том, чтобы выделить тебе в подчинение пару функций. Они обеспечат правдоподобность амплуа, и, если честно, со счетами у нас правда непорядок. Но это потом. То, что мне по-настоящему нужно, – твои былые социальные навыки.

В отличие от большинства, у Виктора – богатое прошлое. То есть буквально: он как раз думает, как вскрыть одну из собственных банковских ячеек, больше никому не принадлежащую (и это ужасно проблематичная история). Но чтобы не вызывать подозрений, он, конечно, всегда немного озадачен намеками на.

– У меня нет навыков внутреннего шпионажа.

– Ты умеешь быть не тем, за кого тебя принимают.

Виктор вежливо думает: много ли ты знаешь?

Минотавр закрывает ноутбук.

– Я знаю, сколько ты приложил усилий, чтобы исполнилась твоя контрфункция. Ты внедрился в его окружение. Подкупал преподавателей. Заставил студенческое общежитие шпионить для тебя.

– С наркоманами по-другому никак.

– Известная чуткость наркоторговца.

Виктор поднимает взгляд. Только взгляд. Не интонацию.

– Я не продавал. Только считал.

– Разумеется. – Минотавр кивает. – Хорошо, что деньги не убивают.

– Макс все равно исполнился бы. Он хотел другой жизни, хотел стать кем-то.

– Хотеть без усилий – это мечтать. То есть быть бездельником.

Виктор вдруг понимает, что, обсуждая Макса, они говорят не только о нем. Между строк сквозит то, что никто не хотел бы обсуждать в запертой мансарде, в атмосфере совсем не профилактического допроса, – и Виктору, конечно, хочется расстегнуть верхнюю пуговицу. Он прикидывает: разговаривал ли Минотавр о том, что случилось с его контрфунцией, с кем-нибудь еще? Не вскользь, вербуя подставное лицо за навыки сомнительной ценности (Виктор хочет рассказать про эффект низкой базы, но…) – а так, чтобы по душам?

– Чего ты хочешь?

– Чтобы всех объединяло нечто большее, чем разговоры о контрфункциях. Чтобы у них появился весомый повод шептаться, замолкать и переглядываться за чужой спиной. Мне нужно переживание, порождающее общность.

– Ты хочешь сплотить их против себя?

Минотавр постукивает пальцем по столу. Он только кажется задумчивым. Он не назначал бы встречу, если бы не был уверен в ее исходе.

– Персонификация опасности снижает тревогу. Демонизация оппонента освобождает эмоции. Итогом этого должен стать островок взаимного доверия, который они создадут, объединившись в своих переживаниях. Внутри него они будут делиться чувствами и способами разрядки, каждый в меру своих… приличий, а значит, будут очень, очень друг с другом честны.

Общий враг, знает Виктор по прошлому, мощная командообразующая стратегия. Хочешь мира – готовься к войне (хотя сегодня он готовился только к бухгалтерии). Но Минотавр задает вопрос, на который Виктор всю жизнь отвечал «да», хотя «нет» спасло бы немало юных жизней:

– Ты поможешь им, Виктор? Взглянуть на жизнь под другим углом?

И он подозревает, что теперь все будет наоборот.

* * *

Вероятность: шестьдесят два процента.

Куница досыпает бананы в блендер, поливает сверху йогуртом и, зажимая кнопку, хохочет:

– Милый, нет.

Она знает, что Минотавр не советуется. Не только с ней – вообще. Но эти дети – ее дети тоже. Ее тревожные, и печальные, и одинаково безвозрастные сироты, что однажды согласились не существовать. Кто-то снаружи уже сломил их волю. Из-за этого лабиринт получил их тела. Но души – нет уж; за покой их душ Куница поборется хоть с чертом рогатым, хоть с самим Дедалом. Минотавр и близко не стоял к любому из них.

– Лабиринт дает артемисы всем, кто хочет защитить его. – Из-за блендера он вынужден повышать голос. – Но в критической ситуации неумелая защита будет только мешать.

– Кому? – вопрошает Куница, и грохот лезвий на дне коктейльной чаши делает разговор чуть терпимее. – Тебе?

Стол жужжит и вибрирует. Минотавр кладет поверх него ладонь.

– Я не собираюсь вводить воинскую повинность, если ты об этом.

– Но и мысль обучать кого-то стрельбе – не из пакета развлекательных услуг. Такие предложения не возникают на пустом месте. Это всегда кому-то нужно. Ты хочешь лишить покоя их хрупкий мир.

Нержавейка кромсает фрукты на волокна. Йогурт размывает по стенкам чаши. Приливом, отливом. Так проходит минута. Лезвия холостят, но Куница не отжимает кнопку.

Тогда он делает это сам. И как все, к чему Минотавр прикасается, блендер подневольно замирает.

– Разве среди нас остались убийцы? – спрашивает она. – Разве ты не уладил этот… вопрос?

– Артемис – инструмент защиты, – повторяет Минотавр. – Не только от убийц.

– Ты – инструмент защиты. Или признаешь, что однажды не сможешь нас защитить?

Не то чтобы она хотела задеть его – скалу уязвить проще, – но у каждого свой арсенал, инстинктивные методы защиты и нападения. Мелкие лесные звери кусаются. Сумрачные мифические существа молчат. Затем – отворачиваются. Подходят к шкафу и достают бокал. Ставят его на стол, снимают блендер с подставки и, прикладывая салфетку к сливному желобку – похожим жестом людям на парковках зажимают лицо платком, пропитанным хлороформом, – склоняют чашу к бокалу.

– Стеф, – тихо молвит Куница. – Что происходит? К чему ты готовишься?

Густая серо-желтая жижа поднимается к краям. Она напоминает сырое тесто. Куница знает: это не жест услужливого джентльмена. Минотавр не ухаживает за ней. Ведь он молчит, и молчание это – как бетонная плита, что опускается на запертых в пыточной комнате.

– Будет хорошо начать в следующем месяце. – Минотавр отправляет посуду в раковину и уходит.

Глядя ему вслед, Куница жалеет, что больше не заливает в блендер алкоголь.

* * *

Вероятность: семьдесят пять процентов.

Ариадна подставляет руку под первый весенний дождь и говорит:

– В нем не осталось ничего человеческого.

Хольд фыркает дымом:

– К лучшему. Как человек Стефан был говном.

Они стоят под козырьком на внутренней парковке и курят. Капли точат носки его любимых ботинок, ее разбитых сапог. Дождь мелкий, как зубчики у молнии, и чертовски ледяной. Такой в сто раз хуже шквального осеннего ливня. Так что Хольду хочется спрятать ее протянутую руку в карман. Его бесит, что Ариадна ведет себя так, будто ничего не чувствует.

– Ну, на любителя, – наконец отвечает она.

– На очень редких любительниц, – добавляет Хольд.

Ариадна косится на него, подносит тлеющую сигарету к губам, но не затягивается. То есть, по его мнению, – безобразно переводит табак.

– Думаешь, Дедал так изменил его? Или то, что случилось с контрфункцией?

Хольд жмет плечами:

– Насрать.

– Не верю.

– И на это тоже.

У Ариадны дергается уголок рта:

– Тогда на что ты злишься?

– Ни на что. – Он сщелкивает пепел. – Это хроническое.

Неопределенно хмыкнув, Ариадна поджимает пальцы и прячет мокрую, всю в некрасивых красных цыпках руку в стеганый подклад. Куртка у Ариадны еще никчемнее, чем сапоги. В прошлой жизни, бесится Хольд, ее как будто одевали на помойке.

– Чем меньше Стефан вывозил реал, – неохотно продолжает он, – тем быстрее в нем умирало человеческое. Это как с деревом. Внутри мертво, а все равно годами стоит. Пока в один прекрасный день не падает, зашибая мать с ребенком.

Ариадна бездумно кивает:

– Образная метафора.

– Это утренние новости.

– Неправда.

Глядите-ка, фыркает Хольд. Он любуется весенним дождем на пару с главным экспертом по правде.

– Ты застала Дику? Новичкам помогала, Куница у нее все переняла.

– Нет. Она уже исчезла, когда я появилась. Слышала, тело так и не нашли.

– Она успела позвонить ему перед тем, как исчезнуть. Он пропустил звонок. Уверен, Костик с Фебой как-то прокололись, они близко общались, вот Дика и исчезла. Добавь к этому смерть Эрнста, единственного, кто не только терпел его драматические закидоны, но и извлекал из них пользу… хотя, тут ты знаешь, ты же так с ним и спелась. Короче, это был вопрос времени – когда Стефан не вывезет быть самим собой.

Ариадна греет руку в куртке и молчит, но Хольд видит: к своему времени у нее те же вопросы.

– То есть это правда, – наконец отзывается она, – Дедала в Минотавре больше, чем в остальных.

– Так он накидывает видовые бонусы. – Хольд пожимает плечами. – Полагаю, это и добило в старине Стефе последние проблески сентиментальности. Он, конечно, всегда был бесчувственным мудаком, но это его прощание с контрфункцией… даже для меня космический уровень.

– Это несчастный случай. Он не мог предугадать, что она так среагирует.

– Выпьет ровно столько отбеливателя, чтобы угодить в коматозный сон, оплачиваемый неизвестным доброжелателем, но не умереть, чтобы достопочтенный Минотавр продолжал быть функцией с дедаловским доступом в систему? Согласен. Ни в чем не зеркалит исчезновение Костика и Фебы.

Хольд ждет, что Ариадна продолжит спорить. Надеется, по правде. У него есть блистательно (в три действия и один звонок другу) добытое доказательство, что Стефан сам списал с баланса свою контрфункцию. Но Ариадна спрашивает:

– Ты не жалеешь, что не стал Минотавром вместо него?

Хольд давится смешком:

– Нет, конечно. Ты как это представляешь?

– Эрнст же как-то представлял…

– Не дури. Ничего он не представлял. Без доступа в систему Минотавр бесполезен, как монархия. Я ничего не мог бы. Дедал просто просрал бы маркер. Эрнст назвал мое имя только ради Стефана, подстраховал кое-чье мечущееся самолюбие его же инквизиторскими принципами. Сама мысль о том, что я буду здесь что-то решать, опаляла его депрессивный внутренний мирок инфернальностью моих будущих указов. Всем девушкам – мини-платья по пятницам. Всем мужикам – девушки в мини-платьях. Я ходил бы в казино с джеком-счастливчиком, делал ставки на родео с твоим чайным каноном и устраивал пикники с любовницами на скатерти-самобранке. А когда мне все наскучило бы, месяца через три, я выпустил бы Нимау. Не через этих, а по-настоящему. Мы отправились бы на Мадагаскар, а потом уничтожили мир. Старина Стеф не мог этого допустить.

Ее нетронутая сигарета рассыпается у Хольда на глазах, но, конечно, не потому что он – отменный выдумщик. К тому же Хольд не уверен, что выдумал все.

– Вот почему я стал бы Минотавром, только если бы эту ослиную жопу сбил грузовик. – Хольд отворачивается и давит окурок о цементный шов между кирпичами. – И вошел бы в историю лабиринта как еще бо́льшая заноза, нежели сейчас. Я ненавидел бы всех вас и себя и не скрывал бы, что сплю и вижу, как сбросить маркер и сбежать. Я был бы жалок.

– Я так не считала бы.

– Я сделал бы все, чтобы ты так считала. Чтобы ты почаще… – Хольд кривится, – говорила с ним обо мне.

Когда он разворачивается, Ариадна смотрит в профиль, неподвижным зрачком в полумесяце серебряной радужки. Наверное. Хольд не уверен. Через секунду ему уже кажется, что это блик.

– Что? – наугад бросает он.

– Ничего. – Блик исчезает. – Просто как я говорила бы с ним о тебе, если бы его сбил грузовик?

Хольд уязвлен. Ему кажется, что следующее умозаключение Ариадны обрушит метеорит на его негостеприимный, защищенный колючей проволокой дом, в подвале которого на привязи стенают самые-настоящие-чувства. Раздраженный, он тянется к ее сигарете. Ариадна отдергивает руку и уворачивается. Хольд хватает ее за куртку на локте. Она дергается, перехватывает сигарету второй рукой и сует в рот так, будто хочет съесть.

– Я завел бы сувенирные полки, – фыркает Хольд. – У мансарды. Для урны с его прахом.

– Я не разговаривала бы с ним там, – выдыхает Ариадна. – Ты подслушивал бы под дверью.

– Очень нужно. – Хольд отпускает ее локоть, но не отстраняется.

Она тоже.

Он смотрит, как Ариадна курит в сторону короткими, дергаными выдохами, как ребенок, которого вот-вот запалят. Хольда это неимоверно бесит. Разве великий, с которым Ариадна провела целых полгода (на которого даже успела пошпионить, строя из себя тихую помощницу по инвентаризации для атласа), не должен был научить ее курить нормально? Сам-то он делает это как главный экспонат на выставке, посвященной неоспоримым преимуществам смерти от рака горла.

– Не злись, – говорит Ариадна. – Все в прошлом. Мы оба неинтересны ему.

– Мы? – Хольд замуровывает дверь в подвал до прибытия пожарных, службы государственной безопасности и метеоритологов. – Оба?

– Хорошо, – покорно соглашается она. – Только ты. Он никогда не воспринимал меня всерьез.

Хольд смотрит в сторону. Он пытается придумать гадость, потому что на хрен Стефана, он свихнется, если продолжит о нем столько говорить, но Ариадна его опережает:

– Зато теперь мы в одной команде. Правда?

Подвал замурован. Издалека катится звук пожарных сирен. Хольд в последний раз обходит затянутые проволокой домовладения и вдруг замечает трещину в фундаменте дома. Из трещины доносятся мольбы самых-настоящих-чувств. Они предназначены для чутких и бдительных спасателей, что прибудут с минуту на минуту. Хольд в ужасе. Он не знает, что с этим делать. Он прикрывает трещину портретом своей первой собаки, заглушая страдальческие голоса, и сухо говорит:

– Да упокоит система его дерьмовый характер.

Выворачивая ногу, Ариадна плющит окурок о сбитый каблук сапога.

– Аминь.

Хольд клянется, что однажды швырнет эти сапоги в помойку.

* * *

Вероятность: девяносто семь процентов.

В пентхаусе с гобеленами, на столике, лежат два серых листа. Картинка на них, в переконтрасте, испещрена чернильным зерном. Только так на ксерокопии можно разглядеть текст – сорок восемь рукописных строчек. Шесть из них, образуя столбец, перечисляют имена.

Облаченная в юную девушку с русыми волосами, госпожа-старший-председатель поднимает взгляд. Минотавр, как обычно, в черном.

– Невозможно просчитать так далеко и точно, – говорит он. – Слишком много нерожденных переменных.

– Не скромничайте в выводах, – шелестит функция. – Вам ведомо происхождение этого письма.

– А вам?

Текст написан на среднефранцузском. Она знает его отменно. Ему не нужно знать, чтобы понимать.

– Поверхностно… Но, как я вижу, вы не соизволите просветить меня.

– Это не входило в условия соглашения.

Минотавр держится так, будто это его пентхаус. Он больше не та функция, на которую она ставила; он лучше. Он не сомневается. Госпожа-старший-председатель завидует Дедалу – той выдохшейся, архаической стороне его, что когда-то без жалости делала их частью себя. Она тоже хотела бы присвоить этот разум.

– Не буду настаивать. Успокойте в другом: вы и я, вы и система… мы с лабиринтом – на одной стороне?

– Я перед вами, – отвечает Минотавр. – Одно имя можете вычеркивать. Что до остальных пяти… они мне незнакомы. В моем лабиринте никого из них нет. От других я еще жду информацию.

– Когда она появятся…

– Я сообщу. Не более.

– Ваше благоразумие превосходит мои ожидания.

– Вашим ожиданиям не хватает воображения.

Он поднимается, чтобы уйти. Она провожает его скудные мыслеобразы до лифта. Ей редко удается извлечь из Минотавра что-то без слов – рядом с ней он умеет не чувствовать, не думать, – однако сейчас она видит его отшвартовывающееся от тела эго, цельное в своей рассыпчатости, и то, как Минотавр проверяет местоположение каждого из тех, кого обязан защищать. Он делает это не потому, что не доверяет им, как было бы раньше. Он больше не способен этого не делать.

Еще пара месяцев, и местоимение я из личного для него станет указательным. Тогда с вероятностью в семьдесят восемь процентов наступит время нового соглашения. В нем будет упомянуто имя Хольда Ооскведера – самого недооцененного Дедалова актива, а пока…

– Четвертая искра. Вы поняли, где она?

– Да. – Минотавр отжимает кнопку вызова. – Пусть там и остается.

– А она? Вы видели ее?

Он молчит.

– Какая она?

– Мертвая. Но вы и сами знаете. Они все мертвы.

– К наилучшему из исходов.

Он оборачивается так, чтобы шагнуть в лифт спиной:

– Если только смерть не является новой формой их существования.

Госпожа-старший-председатель молчит. Минотавр тоже держит паузу.

– У вас, – наконец изрекает она, – неприятное чувство юмора.

– Я сообщу, если что-то изменится.

Лифт приезжает, и, заходя, он прикладывает к панели часы. Десятки этажей спустя он отдаст их ей же. Но там все будет быстро, чинно, со свидетелями, а потому она выказывает прощальное расположение здесь:

– Славно, что вы отказались от идеи уничтожить искры. В поисках способа обойти имущественное право вы только растратили бы себя.

Минотавр неожиданно медлит. Она улавливает слабое фантомное свечение, очевидно посмертное, отсвет изжитого, – но на секунду перед ней человек, что не существует уже дважды.

– Вы были правы. Есть вещи, с которыми нужно смириться и жить дальше.

– С чем смирились вы?

Циферблат лязгает по пластине. Двери с шорохом приходят в движение. Минотавр хранит неподвижность.

– С пределом возможностей своего прошлого вида.

* * *

Вероятность: сто процентов.

Самое скверное в мальчике то, что он не плачет. Даже когда мужчина в белом халате поясняет, на словах, упражнениях и неказистом личном опыте, что горевание по умершему родственнику – первый шаг к исцелению; даже тогда, глядя в окно, мальчик говорит:

– Все в порядке. Я не хочу.

Его отправляют сюда каждую пятницу, потому что все, конечно, не в порядке. Потому что он мало спит, плохо ест и после пары месяцев присмотра за умирающей сестрой, изведшей всех сиделок (он), родителей (он!), врачей (я убью себя, если это не будет он!!!), так и не восстановился в учебе. Его отправляют сюда, потому что следующее место, куда мальчика отправят (если в течение месяца не появятся улучшения) урежет его шансы быть нормальным в разы, пропорциональные дозе препаратов в стационаре.

Но все разговоры бесплодны.

– Что ты сказал бы Габи, будь она с нами? – спрашивает мужчина.

– Она не с нами, – отвечает мальчик.

Или:

– Какое у тебя самое яркое воспоминание о сестре?

– Это не имеет значения.

Конец марта. Мальчик тлеет. Мужчина в белом делает пометки в планшете. В основном, конечно, он рисует палочки с крестиками, потому что из часовой встречи мальчик молчит сорок минут. Но все же однажды из случайных росчерков, скупых фраз и коридорных объяснений с родителями складывается образ второй девочки. Соседки маленькой Габриэль по палате. Глядя в блокнот, мужчина в белом спрашивает о ней заботливо, как о собственной скоро-пятнадцатилетней дочери, и мальчик сонно отворачивается от окна:

– Она… Да. Мне казалось, она может помочь.

Мужчина в белом знает, что девочки скончались друг за другом.

– Почему тебе так казалось?

– Рядом с ней переставало быть больно.

Он пока не знает, как пометить это, а потому чертит стилусом длинную вертикальную линию – заглавную в букве К.

– Я хотел бы уметь так же, – продолжает мальчик.

– Чтобы Габи не было больно?

Ребенок молчит, и, отнимая взгляд от блокнота, мужчина сталкивается с усталостью взрослого больного человека. Человека, годами не поднимающегося с постели, которого не отпускают родственники, доплачивая за тройную дозу обезболивающего. Мужчина помнит, у мальчика гетерохромия, но все равно, замечая под длинной неровной челкой другого цвета глаз, каждый раз немного удивляется.

– Никому, – говорит мальчик.

– Что? – Мужчина слышит, но этого недостаточно.

– Никому, – повторяет он. – Чтобы никому не было больно.

В мгновение, когда дети осознают, что мир взрослых непригоден к существованию, они решают взять его в свои руки. На их стороне юность, жажда жизни и вера в абсолютные значения. Но мир – это мир. Он неподъемен.

– Михаэль… Есть вещи, с которыми ни ты, ни я, ни даже самые сильные и отважные люди на земле не могут ничего поделать. Смерть – одна из них. Мы можем только принять…

– Для этого я здесь?

У мужчины в белом возникает чувство, что здесь – нечто большее, чем место их еженедельных встреч.

– Вы хотите, чтобы я принял, что все умирают? Тогда я смогу больше не приходить?

– Ты не хочешь приходить?

– Мне не кажется, что в этом есть смысл.

Мужчина в белом дорисовывает букву К двумя короткими диагональными зарубками. Это важная переменная. У него будет неделя, чтобы подумать над ней.

– Моя работа заключается в том, чтобы вернуть тебе хорошее настроение и здоровый аппетит. Конечно, тогда мы расстанемся. Потому что тебе станет лучше.

Услышав это, мальчик долго молчит. Затем поворачивает лицо к колкому весеннему дождю за окном и вздыхает:

– Тогда это надолго.

Мужчине в белом кажется, что он упускает что-то важное. Неочевидную причину, почему малознакомая девочка внушала мальчику надежду, а родная сестра обернулась призраком, зовущим за собою. Мужчина и сам почти что слышит ее голос.

– Криста не могла помочь, – продолжает мальчик, ровно, будто заученно. – Я все придумал. Никто и никому не может помочь.

– Помощь – многозначное слово, Михаэль. Конечно, никто не может вернуть мертвого к жизни, но…

– Если проблема только в этом, вам больше не надо ничего делать. Я смирился.

Он говорит это так, что мужчина в белом почти ему верит. Почти блокирует планшет. Почти освобождает себе следующий вечер пятницы.

Мальчик говорит:

– Я принял смерть, потому что на самом деле не существует ничего, кроме нее.

* * *

Я не сразу понял, что снова начался я. Что обволакивающая сливочная мягкость вокруг – это постель, и тело, в нее погруженное, – мое тело, и разум, опресненный от чужих вероятностей, – это я. Только я. Больше никого не было.

Затем Ариадна сказала:

– Привет.

Я выпрямился на кровати.

– Привет. Меня опять вырубило?

Она сидела совсем рядом, с краю постели. Я спустил ноги с другой стороны. Лоснящийся, досочка к досочке вишневого цвета, пол был роскошен, как и красные бархатистые обои, и мебель, вся в цветочных завитушках, – но до чего ж мне осточертело отключаться непонятно как и просыпаться неизвестно где.

– Как ты? – спросила Ариадна.

Я смотрел на свои ноги. Я хотел знать, где моя обувь.

– Госпожа-старший-председатель права. Стефан отказался от имени Минотавра не из-за письма декомпозитора. Он собирался его принести. И принес бы. Но ты и так об этом знаешь, верно?

– Я не была уверена, – после паузы ответила Ариадна. – Я не знала о письме.

– И как, по-твоему, я себя чувствую?

Она промолчала. И правильно. Не стоило разрушать иллюзию, что риторические вопросы – нормальный наш стиль общения.

Я поднялся. Она тоже. Пошатываясь, прошел до тумбочки – и Ариадна, со своей стороны, повторила за мной. Я бесцельно покрутился на месте. Она взяла с тумбы стакан воды.

– Попей.

– Не хочу.

– В тебе говорят эмоции.

– Да, Ариадна, это и называется «не хочу».

Я опустился на колени, откинул покрывало и поглядел под кровать. Из темноты, подбитой кромкой света, веяло холодом заброшенных складов.

– Что ты ищешь?

– Выход отсюда.

– Дверь в коридоре.

– Быть не может.

Я уперся ладонью в паркет, посмотрел на бокал в ее руке и неожиданно понял, что Ариадна все время пыталась отпоить меня. Как спасенное из лесного пожара животное. Как какую-то жертву.

Я сел на пол и шумно вздохнул:

– Прости, я… Прости.

Ариадна обошла кровать и встала рядом. Ступни ее, обтянутые черными блестящими колготками, были как у балерины в музыкальных шкатулках – очень тонкие. Я медленно поднял взгляд. В платье эти ноги длились вечность.

– Я не знала, что он приходил сюда. Договаривался с ней о чем-то. Это случилось до дубль-функции, и после его мысли никогда не возвращались к их встрече. Он не давал мне повода вспомнить о ней вместе с ним.

Ариадна наклонилась. Я машинально потянулся за бокалом. Бокалом-привет, бокалом-ты-в-порядке, бокалом-понятия-не-имею-что-с-тобой-делать-но-может-поаккуратнее-а?

– Я… помню тебя. Там, – выдохнул я. – Все могло быть по-другому.

Ариадна тоже села на пол, прислонилась к кровати.

– Существует только то, что происходит сейчас. Ты должен держать это в уме каждый раз, когда работаешь с вероятностями. Других нас нет.

– Если бы Стефан стал Минотавром…

– Он не стал.

Ее слова звучали так, будто все это знали. Будто где-то была памятка, как для путешественников во времени: не сходить с тропы, не давить бабочку, не сравнивать исходы – а я, как обычно, все пропустил.

То, что показала мне госпожа-старший-председатель, было похоже на сон. И с каждой секундой, проведенной вне его, фрагменты все больше спорили друг с другом. Дробились, крошились, смешивались, как в неисправном калейдоскопе. Но было и то, что продолжало существовать, даже если само воспоминание стиралось в песок. Не память о, не данность даже – чувство.

– Мне нужно поговорить с Мару.

– Зачем?

Я отставил бокал в сторону.

– Там что-то случилось с контрфункцией Стефана.

Какое-то тревожное, гнетущее событие – я напрочь забыл его. Только помнил, что это было чудовищно, плохо. Я закрыл лицо руками, силясь вспомнить. Он читал письмо. Нет, не это. Госпожа-старший-председатель тоже читала его. Нет. Не там. Но если там? Что было там?

Затем до меня дошло.

– Ты молчишь, – сказал я Ариадне.

– Я слушаю тебя, – ответила она.

– Да. Обычно так бывает, когда я говорю то, что ты ожидаешь.

Она сидела рядом, присогнув колени, и на миг ошеломившая меня магия ног рассеялась.

– Контрфункция Стефана. – Я всмотрелся в северно-ледовитый океан, его бронированные льдом глубины. – Что произошло с контрфункцией Стефана?

Ариадна смотрела и молчала. Очень быстро пауза напомнила ответ. Я отдернулся.

– Михаэль.

– Мару говорил, с ними ничего не может случиться. Рано или поздно все получится. Они…

Я осекся. Нет, Мару говорил не так. В тот вечер, на крыльце, перед аптекой с перегорающей вывеской, я спросил его: что, если у нее не получится? Если я не смогу убедить ее? И он ответил: с Кристой.

С Кристой такого не случится. Мару не говорил за всех.

– Она умерла? Не смогла исполниться? Что?

– Это долгая история.

Как раз в этом я не сомневался. Настолько долгая, что окружающим не хватило восьми лет рассказать ее. Что не все так просто, что существуют риски, что, должно быть, одних милых встреч недостаточно, чтобы у Кристы все было хорошо. Но даже если Минотавр вычеркнул Стефана из жизни, депортировав за границу своего эгоцентричного мира, почему мне ничего не рассказали остальные?

Ошеломленный, я вскарабкался по кровати:

– Мне… мне надо поговорить с Мару.

– Не сейчас, – возразила Ариадна.

Я прошел мимо. Поднявшись вслед мне, она продолжила:

– Пока Минотавр без сознания, нам не стоит возвращаться. Мы не сможем ничего объяснить. Вспомни, зачем ты это делаешь.

– Ради Кристы! – Я обернулся. – Я делаю все ради нее!

– Криста будет в порядке. То, что случилось у Стефана, не имеет отношения к вам.

Хотел бы я ей верить – хотел до одури. Но вместо этого чувствовал, как торжествуют мои самые большие страхи. Что теперь, из-за болезни матери, из-за отца, которому на все плевать, даже из-за этих чертовых искр Криста не справится. Что для жизни, полной смысла и радости, нужно немного больше, чем спонтанная регрессия нейробластомы.

– Михаэль, – позвала Ариадна. – Успокойся.

– Где моя обувь? – вместо этого спросил я.

– В коридоре. Послушай меня.

Я отвернулся и поглядел в проем, из полумрака которого выступали очертания массивного комода. По правде, я был готов уйти босым, обувь была лишь предлогом, моей самой провальной попыткой не нарушать привычный ход вещей, но Ариадна сказала:

– У них был роман.

И я застыл.

– У Стефана с контрфункцией был роман, – повторила она, не давая мне шанса ослышаться. – Отношения.

Пара новых ботинок у выхода резко стала самой далекой вещью в моей жизни. Я обернулся:

– Невозможно.

Ариадна предсказуемо молчала.

– Мы же… мы так редко видимся. Мы… – Я ошарашенно огляделся, будто эта красная комната, полная неожиданных откровений, могла объяснить их, как закадровый голос в кино.

– Когда контрфункция исполняется, встречи становятся чаще, – напомнила Ариадна. – В момент окончательного решения вы всегда рядом. Но если решение не принято, последняя встреча будет повторяться до тех пор, пока контрфункция не сделает выбор. У Стефана все затянулось. Они могли быть вместе много дней подряд. Но даже так у него не получилось убедить ее.

– Они… – прохрипел я и откашлялся. – Они любили друг друга?

– Не так, как ты думаешь.

– Я ничего уже не думаю.

И это было правдой.

Я вернулся и сел на кровать, уставившись в одну точку. Ариадна опустилась рядом.

– Для его контрфункции встречи стали важнее остального. Она не желала думать ни о чем другом. Когда Стефан понял, что он и есть та причина, по которой она не может исполниться, то сделал их встречи физически невозможными.

– Как?

– Перестал выходить из лабиринта.

Я ошалело повернулся:

– Это помогло?..

Ариадна подняла с пола бокал. Бокал-дай-себе-время-подумать, бокал-ты-всегда-задаешь-вопросы-на-которые-не-хочешь-знать-ответ.

– Через какое-то время она попала в тюрьму за финансовое мошенничество и кражи. Мы были дубль-функцией уже пару месяцев. Срок назначили небольшой, два с половиной года, но только в это время мы могли рассчитывать на нормальную жизнь.

– Став дубль-функцией… ты заперла себя вместе с ним, – медленно осознал я. – Но как… как Минотавр позволил вам?

– Это было время, когда я решала сама.

Она, наверное, не имела в виду ничего такого. Но мне под ребро будто вилку всадили и прокрутили, наворачивая мякоть.

– Встреч больше не было. Выйти она не успела. Снова начались перевозки искры. Минотавр никогда не подпускал нас к ней, все делали Феба с Константином, но Стефан стал их подозревать. Мы ждали возможности, чтобы проверить. Так что, когда Минотавр отправился в паломничество, – Ариадна посмотрела в бокал, – мы воспользовались этим. Теперь все мертвы.

Голос ее был ровным, как линия пульса на кардиограмме покойника. Ариадна встала с кровати и поставила воду на тумбочку.

– С Кристой все будет в порядке, – продолжила она. – Она борется, потому что они должны бороться. А единственный, с кем боролась контрфункция Стефана, был сам Стефан. С вами этого не случится. В момент, когда тебе покажется, что Криста сломалась, она станет сильнее всего. Этому механизму тысячи лет. Не бойся.

Я опустил взгляд. Если бы все было так просто. Если бы для этого не нужно было стать кем-то вроде нее.

– Мы виделись сегодня, – промолвил я. – Перед встречей с госпожой-старшим-председателем.

– Ты упоминал, – ответила Ариадна. – Так Криста тоже была на конференции?

– Угу. Твои самые худшие предположения на этот счет?

Ариадна промолчала. В затянувшуся паузу мне стоило вписать желаемые слова ободрения.

– Отец Кристы претендует на место Обержина в наблюдательном совете. Это о нем Влад говорил ночью с Эдленой. Он сказал, что маму включили в экспериментальную программу вместо Охры-Дей. Мару правильно понял: она действительно была работой Обержина и частью «Эгиды».

– Это будет операция на мозге?

– Наверное. По крайней мере, опухоль у мамы Кристы именно там.

– Согласно официальным заявлениям, Охре-Дей недавно удаляли аневризму. Тоже в мозгу.

По ногам моим клубился паркетный холод. Он не вязался с плескавшимся по красным доскам теплым светом из резных абажуров.

– Похоже, «Эгида» – это какой-то церебральный имплант, – наконец молвила Ариадна. – Со слов близнецов, наблюдательные советы ждали отчета по результатам проекта. Вероятно, речь о динамике состояния Охры-Дей после вживления. Без нее им придется начинать заново.

Я безнадежно пожал плечами:

– Чем бы эта «Эгида» ни была, кажется, мне жизненно важно, чтобы у госпожи-старшего-председателя все шло по плану. Потому что, если с мамой что-то случится… Криста не справится. Она никогда не будет готова.

Ариадна подошла ко мне, черным по красному.

– Операция уже назначена?

– Вроде бы. Когда-то на следующей неделе.

Сознание мое еще немного раздваивалась. Часть меня помнила Ариадну другой. Она помнила весенний дождь, затушенный о стену окурок, и как мало (до ужаса много) надо, чтобы обратиться в верность другому человеку.

– Когда он проснется? – тихо спросил я. – Она сказала?

– Вечером во вторник.

Я протер лицо ладонями.

– Два с половиной дня…

Целых? Всего? Я не знал. Ничего меня так не запутывало, как предыдущие два с половиной дня.

– И что мы собираемся делать?

– Ждать. Поговорить с ним, как только он очнется.

– Звучит здорово. Но как мы скроем от остальных, что искры у нас, а Минотавра уже лечат? Я не смогу врать. Ты не сможешь. Чем бы завтра ни закончилась встреча с Мерит Кречет, нас спалят.

– Да. Но Мерит Кречет оттянет на себя часть внимания. Попробуем этим воспользоваться.

Я непонимающе покачал головой.

– Минотавр никогда не воспринимал искры всерьез. Для него они ни цель, ни средство. В этом мы можем ему доверять. Однако он все равно что-то скрывает. Возможно, это как раз связано с «Эгидой». Соглашения о неразглашении покрывают его и близнецов, но завтра мы подпишем их же. Правда всплывет. Не думаю, что она кому-то понравится. Ольгу с Мару это может серьезно отвлечь.

Я не мог не согласиться. По всем пунктам, чего уж. Несмотря на нюансы, переговоры с госпожой-старшим-председателем прошли слишком… гладко. Это не стыковалось с тем, что рассказали Фиц с Элизой.

Я смотрел на Ариадну, а она на меня, и потому, что в ее льдистом взгляде не было ни проблеска тревоги, будто завтра даже не наступит, я сказал:

– Если бы Стефан стал Минотавром, я не попал бы в лабиринт. Ты знала?

Ариадна молчала.

– Все знают?

– Все, кто умеет считать.

Она имела в виду: это был предпоследний день кода Тесея. Предпоследний день между Минотавром и Минотавром, Эрнстом и Хольдом, когда лабиринт функционировал по правилам чрезвычайных обстоятельств, а Дедал (узнали все, увидев меня) восполнял свои потери, как в древние-добрые. Пассионариями. Преступниками. Детьми, которых придумали вместе с детством, совсем недавно. За тысячелетия перестановок Минотаврам удалось смягчить Дедалову всеядность, но с моим появлением выяснилось, что при действующем коде Тесея, без Минотавра рядом с собой, Дедал возвращался к заводским настройкам.

– Если бы кто-то из них стал Минотавром раньше, – продолжил я, – код Тесея закончился бы. Дедал снова забирал бы только старше шестнадцати или типа того. Криста умерла бы.

– Вероятнее всего, – молвила Ариадна, – Дедал нашел бы для нее кого-то еще.

– Вероятнее всего, – эхом откликнулся я. – Разумеется. Да.

Завтра в ее взгляде так и не проявилось. Я поднялся, вынуждая Ариадну отступить, и направился на поиски обуви.

– Многие думают, что тебя не должно быть в лабиринте. Возможно, поэтому Хольд не рассказал о втором преемнике. Если бы он отказался официально, а не пустил все на самотек, уверенный, что его это не касается, выбора не было бы уже у Стефана. Так это устроено.

Я не ответил. Я был уже почти в коридоре, а значит, вне этих воспоминаний и разговора, который все равно ничего бы не изменил.

– Но Стефан, – вдруг продолжила Ариадна, – считал, что это твой выбор. Ты захотел спасти Кристу до того, как Дедал попросил тебя об этом.

Я остановился. Потому что подумал: откуда он знал? Потому что вспомнил один давний вечер, похожий на пожар закат и черную тень, опаленную каталонским небом, красным-красным, как от столкновения планет.

– Что ж, – молвил я. – Ничего нового.

И, обернувшись к тени той тени, все такой же черной по красному, добавил:

– Стефан был прав.

Глава 10

Современный миф

Когда мы вернулись в номер, и я зашел в спальню, влекомый киношными воплями ужаса, моей первой мыслью – вопреки составу присутствующих и трехочковому броску куриной костью в мусорку – стало:

– О, я смотрел эту часть.

На широкодюймовом экране добро и зло поочередно торжествовали над смыслом. Острые крылышки сращивались с панированными ножками и восставали в виде анатомически безжалостных куриц-зомби, одержимых местью за убийство в угоду общепиту. Им противостояли старшеклассники в вечерних костюмах, с заточками из диадем и перевязками «Выпускник года» на окровавленных культях. Они носились по ресторану, построенному на землях некогда про́клятой птицефабрики, и пытались дожить до утра.

Сидя в кресле у окна, Эдлена Скрижальских следила за происходящим из-под козырька ладони.

– Этим можно пытать, – наконец выдавила она.

И была права. Я отлично помнил, что после «Куриц-убийц 3: Выпускной в „Чик-чикене“» две недели ел у Мару только кабачковую икру.

– Вы еще сцену в морозильнике не видели…

Сидевший на кровати Влад вскинул бокал. Его коктейль, прозрачный как слеза, синий как незамерзайка, плеснулся на распотрошенные бумажные пакеты.

– Суточные цыплята в брекетах! Обалденная сцена! Чумные крысы не справились бы с пожиранием тех голубков лучше.

Он отсалютовал мне, затем Эдлене, брезгливо глотнувшей из своего бокала. Судя по бутылке на покрывале, его омывала неразбавленная водка.

Ариадна вошла следом с куда более уместными реакциями.

– Что вы здесь делаете? – взглянула она на Эдлену. – Где девушка?

Комната полнилась разъяренным кудахтаньем и звуком рвущегося подола, когда я тоже заметил, что Шарлотты нет. Не отрываясь от коктейля, Влад нашарил под пакетами пульт и отключил звук. В остаточном эхе бутафорной расправы мы услышали гул воды за стеной.

– Попросилась в душ. – Симбионт кивнул в сторону ванной. – Досрочное омовение. Не волнуйтесь. Я убрал оттуда все колюще-режущие предметы, включая щеколду. И душащие, и потенциально ядовитые. И шампунь выдавил на ладошку.

Эдлена покачала головой.

– Он не врет.

Вода в ванной лилась под большим напором. Я почти слышал гудение труб.

– Лекарство помогло? – спросил я.

– Сколько протянет без больницы? – спросила Ариадна.

Мы сделали это одновременно, а потому коротко переглянулись, каждый о чужом. Влад насмешливо булькнул коктейлем:

– Сколько надо?

Эдлена фыркнула:

– Посадите ее на правильные таблетки, если не хотите светиться в больницах, и тогда вам сказочно повезет.

Симбионт пожал плечами:

– Или как-то так.

Два с половиной дня, напомнил я себе. Примерно шестьдесят часов, и все снова будет под контролем. Конечно, Минотавр не вернется минута в минуту, врачи станут настаивать на покое, без гостей, звонков и пеших прогулок прочь из инфекционного бокса, но с людьми, заявляющими «вы никуда не пойдете», или «курить в вашем положении запрещено», или «залезьте обратно в палату, за окном нет пожарной лестницы», у Минотавра разговор будет громкий и короткий. Часа на полтора. И когда мы побеседуем с ним, Куница поможет Шарлотте вне зависимости от того, кто что об этом думает. Я верил, что найду пару рабочих доводов.

– Пойду проверю. – Ариадна направилась в ванную.

Влад проводил ее малозаинтересованным взглядом. Восторг он берег до меня. И секунды не прошло, как я присел на вторую кровать, а энтроп уже стоял рядом с ведерком панированной курицы, ослепляя меня улыбкой и белой, как снега Килиманджаро, новой (украденной) рубашкой.

– Угостишься? – проворковал он.

– Нет. Спасибо.

Есть я хотел, но от энтузизма Влада меня отделял как минимум один треш-хоррор с едой в главной роли.

– Отбивает аппетит покруче сальмонеллеза, а? – Он плюхнулся рядом, оставил курицу. – Как все прошло? Вам удалось спасти дракона? Победить принцессу?

– Вроде бы, – отодвинулся я.

– Триумф из всех сегодня так и прет, – придвинулся он. – Каков наш план?

– Ждать.

– Как свежо! Сколько?

– До вечера вторника.

В ванной стихло. Я услышал голос Шарлотты. Он интонировал бодростью, веселостью даже, по изломам которой угадывались вопросы.

Я перевел взгляд на Эдлену. Облаченная в ту же серую брючную безупречность, что на конференции, она сидела нога на ногу и энергично набирала сообщение в смартфоне. Я коснулся Влада локтем. Он вопросительно чиркнул бровью. Я кивнул на Эдлену, и энтроп, красноречиво просветлев, окончил наш сеанс телепатической связи тем, что отвернулся:

– Тетушка Скрижальских…

– Нет. – Энтроп не сбилась ни на символ. – Вы не будете ждать у меня.

– Всего два с половиной дня! Уверен, рыбоньки твои невероятно по мне соскучились.

Я мысленно воскликнул, что хотел спросить о другом – например, очевидное «что она здесь делает?», – но Влад украдкой показал мне «ок», а значит, телепаты из нас выходили так себе.

– У меня высокоперспективная, ненормированная, требующая полной самоотдачи работа. – Эдлена смахнула приложение с экрана и подняла взгляд. – В названии моей должности нет таких слов, как «нянька» и «говнозакапыватель».

– А как же «высокопоставленный ментор»?

– Не в значении «соучастник», Влад.

Они помолчали, явно о чем-то вспоминая. Симбионт усмехнулся. Эдлена скривилась и подобрала бокал с подлокотника, но тот оказался пуст.

– Ты ведь не пересчитывала, правда? – Влад угрем стек с моей кровати. – Свои обновленные шансы попасть в наблюдательный совет.

Эдлена смерила его взглядом солдата, которому было велено стрелять на поражение.

– Если бы ты знала свой следующий шаг, – Влад походя схватил бутылку, – то не сидела бы здесь и не выбивала об априкот слово «мудак» так, будто это краеугольный камень для новой религии.

Он подошел к креслу сбоку и опустился на пол, с издевательской кротостью пристроив голову на подлокотнике.

– Мужик этот, скверный, – опять победит?

Эдлена нагнулась к Владову лицу:

– Хватит рыскать в моих связях.

– Не могу, – выразительно приподнялся он. – Они все вокруг тебя.

Любые другие пять сантиметров между чужими лицами уже заставили бы меня выискивать созвездия на шероховатостях потолка. Но в близости этих двоих химии было не больше, чем у рядом посаженных деревьев.

Дверь ванной открылась. В стенах снова загудели трубы, нагоняя кипяток.

– Как она? – спросил я, когда Ариадна подошла к моей кровати.

Смартфон Эдлены звякнул входящим сообщением. Влад плеснул ей водки и поднялся.

– Что же машери поведала на этот раз? – Он направился к нам. – Как мыла голову в холодном ручье, потерявшись в горах на трое суток? Как прижималась к капитану трехпалубной яхты, пока вокруг били молнии и плясал тропический шторм? У нее миллион этих фотокарточных историй.

– Она плакала, – ответила Ариадна, садясь рядом.

Влад остановился, как вкопанный.

– Да не, – с сомнением протянул он. – Она смеялась. Это точно был смех.

Мне стало не по себе оттого, что я тоже так подумал.

– Был, – эхом откликнулась Ариадна. – Но у нее текли слезы.

– Как от череды отличных, искажающих первоначальный смысл шуточек, которые травят до тех пор, пока кто-нибудь не забьется в припадке?

– Как от боли.

– Я о том же!

Мы с Владом переглянулись. Не самая благочестивая солидарность в моей жизни, надо признать.

– Ей больно? – спросил я.

– Нет, – фыркнул энтроп. – Не настолько. Ее эндорфины я отпущу самыми последними. Мармозетка решила нас развести. Она знала, что мы будем ее обсуждать.

– Или у нее сдают нервы.

Влад закинул бутылку на кровать. Мое предположение с концами развеяло его курортное настроение.

– Окстись, малой. Я социальный падальщик. Такова функция всех симбионтов в этом вашем рациональном отборе. Благоухающие святоши не входят в наш жизнеподдержательный рацион. Не смей жалеть ее. Мы кошмарнули трех мужиков прежде, чем пришли за цацками, и теперь я глубоко фрустрирован, что не проверил, были ли это по-настоящему ее приемный отец, физрук и заведущий в детдоме. Для таких, как машери, совесть – словарное слово из семи букв, между собакой и соловьем. Иногда подходит для кроссворда. Снежка, поддержи меня, она же эталонная социопатка. Может, ей мыло в глаз попало?

– Я сказала то, что увидела, – молвила Ариадна. – От правды это, может быть, треть.

Я удивленно посмотрел на нее, узнав собственные слова.

– Хорошо. – Влад крутанулся в сторону ванной. – Я докажу.

– Не надо. – Я встал, хотя физически не мог преградить ему путь. – Нам есть что обсудить и без нее.

Он не повелся. Я повысил голос.

– Если это ничего не значит, и она просто разводит нас, давайте все ее проигнорируем.

Второй довод со скрипом, но подействовал. Влад повернулся ко мне, и по вспыхнувшей, но тут же исчезнувшей усмешке я понял, что подписал новое дополнительное соглашение, отпечатанное еще более мелким шрифтом, чем основной договор.

Энтроп подплыл к телевизору и выключил его. Я с облегчением сел.

– Итак, два с половиной дня. Покер? ДНД? Снежка, кстати, мы не доиграли в города.

– Астана. – Ариадна кивнула на Эдлену. – Что она здесь делает?

– Аделаида, – подхватил Влад. – У тетушки Скрижальских увели место в наблюдательном совете. Опять. Это как разводиться в четвертый раз – с каждым мужем все равно же в первый.

– Аккра. Что она делает конкретно здесь?

– Атланта. Упивается жалостью к себе и отменяет большие покупки.

– Вы что, серьезно играете в города? – уточнил я.

– И обсуждаете меня так, будто я за дверью? – фыркнула Эдлена.

Ариадна пристально смотрела на нее через всю комнату. Я знал, о чем был этот рентгеновский взгляд. Он не допускал разночтений.

– Ночью она не желала ввязываться в отношения Дедала и госпожи-старшего-председателя. Двенадцать часов спустя мы снова видим ее в нашем номере.

– Но ведь она, – простите, вы, конечно вы – в общем, она пришла задолго до нас. К Владу.

– Ночью она прощалась с ним до февраля.

Это было справедливо, но я вдруг вспомнил, с каким лицом Эдлена говорила Лаку Бернкастелю: он умеет дезинтегрировать наши модусы. Она будто просила предотвратить массовое убийство. Какими бы ни были причины ее возвращения, я полагал, что Роман Гёте являлся их центростремительной силой.

– Похоже, госпоже-старшему-председателю очень нужно это письмо, – продолжила Ариадна.

Я удивленно покрутил головой.

– Что? При чем тут?..

Эдлена Скрижальских молча сощурилась.

– По мнению госпожи-старшего-председателя, чем очевиднее чужое превосходство, тем серьезнее нужен противовес. Только так, считает она, возможна истинная оптимизация. Полагаю, это значит, что отец Кристы готовится праздновать вступление в наблюдательный совет. Но также и то, что она дала остальным претендентам возможность уравновесить шансы.

– Предположим, – не сразу согласился я. – Но при чем здесь письмо? Разве мы не отказались от этой части уговора?

– Отказались. Но госпожа-старший-председатель ясно дала понять, что у предложения нет срока годности. Мы можем вернуться в любой момент.

– Но мы ведь не вернемся? Правда?

Если в этой редакции настоящего даже Стефан не отдал Эс-Эйту письмо, я тем более не собирался ничего делать. По крайней мере, пока Минотавр не прикажет обратного.

– Значит, существует вероятность, что вернемся, – молвила Ариадна. – Значит, присутствие Эдлены Скрижальских увеличивает ее. Иной выгоды от нас я не вижу. Нам больше нечего ей дать.

Все это время гранатовое зернышко ногтя постукивало о стенку бокала. Я улавливал тонкое светлое пение стекла.

– Блестящее диалогическое расследование, – сообщила энтроп.

Влад рассмеялся:

– Очаровашки, не правда ли? – И добавил, наточив ухмылку. – Ай да Скрижальских! Ай да мастер двойной игры!

Эдлена выпрямилась в кресле.

– Дело не в том, что я готова отдать все за место в наблюдательном совете. Далеко не все. Я умею проигрывать. Но Гёте не должен попасть в него. И за это я готова заплатить много больше.

– Почему вы так ненавидите его? – спросил я, не то чтобы теряясь в догадках.

Но Эдлена, мазнув по мне взглядом, сказала:

– Я не ненавижу. Я боюсь.

Ариадну эти новости не впечатлили, но, пользуясь ее стандартной реакцией – молчанием, – я попытался зайти с другой стороны:

– Вы говорили, он умеет дезинтегрировать модусы… Что это значит?

Энтроп скривилась.

– У черт характера есть мерность. Если комбинировать их правильно, ничто никуда не перетянет, и не нужно будет тратить энергию на балансировку.

– Это как в тетрисе, малой, – подхватил Влад. – Подгоняй фигурки друг к другу, учитывая выемки, чтобы не появлялись бесячьи зазоры.

– Это даже не близко к тетрису, – раздраженно возразила энтроп. – Скорее, ты комбинируешь фенотипические признаки, но не на генетическом, а на психологическом уровне. Конкретная нейропластичность должна соответствовать конкретным проводкам.

– Ой. Да. Так намного понятнее.

Эдлена возвела глаза к потолку:

– Короче. Если ты собираешь модус, чтобы изучить все языки народов мира, нельзя класть в него черты, которые в долгосрочной перспективе сформируют расизм. Это увеличит энерготраты на проработку предвзятости и вызываемого ею сопротивления. Но вот приходит Гёте и сообщает: испанский – для маргиналов, китайский – для лицемеров. И все. Ты выкидываешь их из списка, не замечая, как внешнее иррациональное суждение встроилось в твое внутреннее решение.

– То есть он… меняет ваше мнение? Разве такое не бывает? По жизни?

– Малой, – тонко усмехнулся Влад, – когда мы хотим поменять мнение, мы меняем модус.

Эдлена раздосадованно поболтала водку:

– Гёте работает с чужим восприятием в обход всех копинг-стратегий и защитных механизмов. Степень лояльности не имеет значения. Направьте его на переговоры с террористами, и через пятнадцать минут они в слезах будут звонить мамам и просить прощения, потому что именно это он считает унизительным. Наблюдательные советы заметили это в «годы тихой воды» – так называлась инициатива по снижению текучести топовых кадров, которую Гёте лидировал по линии эйч-ара лет десять назад. На практике это значило, что каждый высококвалифицированный сотрудник, из любого подразделения, написавший заявление на увольнение, имел с ним тет-а-тет. Знаете, скольким все же удалось уволиться? Двум. Уже мертвы. Возраст. Всех остальных, даже чем-то обиженных, Гёте убедил остаться, ни на процент не увеличив зарплатный фонд. Здорово звучит. Только вот через некоторое время наблюдательные советы попросили его сойти с дистанции. Официальной причиной стала благотворность естественных ротаций и очередное повышение, но, по словам Бернкастеля, советы обеспокоило, что результат его работы всегда был больше, чем сумма видимых усилий, приложенных к его достижению. – Энтроп царапнула ногтем бокал. – Гёте не меняет «мнение». Он перепрошивает само восприятие такими микростежками, что их никто не улавливает: ни мы, ни вы, ни они. А еще он ксенофоб. До мозга костей. Хотя о чем я – он и людей не очень. Конечно, это не мешает ему быть лояльным к «Палладиуму», возможно, даже к ГСП лично. Но одно дело – мириться с правдой, когда не спрашивают, и совсем другое – иметь реальную власть над теми, кто не нравится. Принимать экзистенциальные решения. За каждого из нас в конечном счете!

Раньше я не знал, где заканчивались эмоции Кристы и начиналась личность ее отца. В его образе сосредоточилось слишком много старых обид. Но теперь, улавливая в речи Эдлены знакомые отголоски злобы и беспомощности, что обездвиживали Кристу на много дней, я понимал, что не осознавал истинных масштабов чужого саморазрушения, запускаемого личным присутствием этого человека.

– И? – спросила Ариадна. – Какие у вас были указания?

Эдлена повела плечами:

– Ничего конкретного. Сопровождать. Не препятствовать.

– Докладывать о передвижениях?

– Ей? Она сама все узнает. Она везде.

– А если мы откажемся? – спросил я и поспешно пояснил: – Не в смысле, что мы уже отказываемся, я просто хочу понять, почему госпожа-старший-председатель так уверена, что мы примем ваше общество.

– Потому что завтра мы встречаемся с Мерит Кречет, – сказала Ариадна.

И сколько бы она это ни повторяла, каждый раз звучало по-новому. Потому что я и сам понял:

– Завтра мы будем вынуждены оставить Шарлотту без присмотра…

– В то время, как ее можно отследить по атласу.

И когда мы оба взглянули на Эдлену, я понял: госпожа-старший-председатель действительно знала все. С высоты укутанного в гобелены пентхауса она смотрела на происходящее как на очередное противостояние, исход которого, подобно битвам в загробных скандинавских мифах, определял не победителей, но лишь достойных для следующего поединка. Ей было неважно, кто победит, кто умрет; наверное, даже кто займет кресло Яна Обержина. Вспыхивали и сгорали одни пути. Питаясь золой, всходили другие. Ариадна была права: этому механизму были тысячи тысяч лет. Система, жизнь, время – они давно победили.

– Вы когда-нибудь видели, как едят пираньи? – живо вклинился Влад. – Тебе, малой, особенно понравится. У них зубки как речные жемчужинки. Конечно, это не всегда видно из-за кровищи и ошметков мяса, но…

Эдлена закашлялась, отдернув бокал от лица:

– Что ты несешь?! Даже – даже! – если я соглашусь держать вас у себя, поскольку такую издержку природы, как ты, действительно стоит прятать под электронным замком, сигнализацией и двойной защитой по периметру, Влад, – я запрещаю тебе подходить к аквариумам.

– Но почему? Рыбоньки обожают меня!

– В прошлый раз ты попытался скормить им живого кролика!

– Именно! Я как любящий дядя с визитом на новогодние – угощаю самым вкусным!

Ариадна резко поднялась. Энтропы замолчали. Я ждал, что она скажет: да, или нет, или перевернет все с ног на голову очередным прозрением. Но Ариадна отвернулась и направилась в ванную, где больше не шумела вода.

– Агра, – бросила она походя.

Влад с восторгом признал поражение.

* * *

Электронный замок, сигнализация и два периметра защиты не были художественным преувеличением. Да и откуда им взяться в речи энтропа, не умеющего считать без данных, – так подумал я, когда мы въехали за трехметровые ворота и оказались в элитном загородном квартале на побережье, полном сверкающих особняков. В опустившихся сумерках, среди кипарисов, напоминавших столпы черного пламени, мелькали высокие жилые дома с башенными крышами и дворцовыми многоэтажным окнами. А еще живописные пруды, веранды ресторанов, теннисные корты в свете неостывающих прожекторов. Это был город внутри города, может, даже государство внутри государства. Как Ватикан. Только вместо религии – космические банковские счета.

Минивэн высадил нас в тупике. Дом Эдлены стоял вдали от основного великолепия. И хотя он тоже выглядел дорого, с роскошным патио и многоступенчатыми скатами крыши, простые квадратные окна и белые стены казались почти минималистичными.

Всю дорогу с разной степенью раздражения Эдлена отвечала на звонки. За десять метров до входной двери очередная деловая беседа переросла в ругань, и мы встряли посреди двора, на освещенной диодами тропинке. Влад вился вокруг энтропа, как ребенок, пытаясь забрать ключ от дома, но в те секунды для Эдлены не существовало ничего, кроме невидимого собеседника в наушнике и его маршрута в отдаленные места, откуда завтра до оперативного собрания она ждала первый драфт.

Завороженный садом и домом, всем этим районом из журнала про знаменитостей, я сошел с дорожки. Море шелестело где-то в темноте, за плотной оградой из эвкалиптовых кустов, вероятно маскировавших второй периметр защиты. Пройдясь вдоль, я поднял голову. Небо провисало под тяжестью туч. Без темно-оранжевой дымки, разводов городских огней – чистой, неразбавленной ночью. И хоть звезд сегодня не было, я представил, каково видеть их отсюда каждый день, как чистый жемчужный свет льется на мерцающий гравий дорожек, сквозь полупрозрачный навес патио, отбрасывающий тени в форме кленовых листов.

– Забавно, правда?

Я опустил голову и увидел неподалеку Шарлотту, тоже глядевшую наверх.

– Только нам с тобой интересно, какое тут небо, – сказала она.

– Просто… тут красиво.

– Просто, если тебе пересадили свиное сердце, ты еще не стал свиньей.

Я не ответил. Она продолжила, впрочем, без особого злорадства:

– Ваша игра в другой вид такая натужная. Не утомляет?

– Это не игра, – зачем-то возразил я. – Все не так просто.

– А по-моему, проще некуда. Ты был рожден как человек. Выглядишь как человек. Думаешь как человек. Потому что только людям хватает глупости жалеть тех, кто обещал их убить. – Она усмехнулась, но как-то больше вздохом, и протянула руку к моему воображаемому звездному свету. – Только люди могут коснуться того, чего нет.

Я знал: еще пара секунд, и я спрошу, что случилось в ванной. А правда ли. И правда ли нет. Но Ариадна окликнула меня по имени, и, обернувшись, я увидел провал открытой двери.

– Пойдемте, – позвал.

Шарлотта продолжала смотреть наверх. Из-за этого я тоже не шел – я не мог оставить ее без присмотра. Ариадна приблизилась.

– Иди в дом.

Мы сменили караул. Энтропы уже зашли внутрь, и окна по обе стороны от двери горели, как две квадратные фары, затянутые светлыми матовыми ширмами.

На крыльце я обернулся. Ариадна с Шарлоттой стояли там же, где я их оставил. Один силуэт продлевал второй. Ночь продлевала обеих. Мне захотелось окликнуть Ариадну по имени. Отделить от темноты, повернуть к свету. Магия диодных дорожек в ультрабогатом квартале, так подумал я и вошел внутрь.

От аквариумов Влад не смог бы удержаться, даже если бы обещал. В просторной гостиной их неоновые блоки были встроены в три стены из четырех. Как и прочая мебель: шкафы, телевизор, электрический камин, мелкосетчатые панели музыкального центра – всё, кроме дивана по центру, было плоским и встроенным, из-за чего гостиная казалась почти пустой.

– Ух ты, – сказал я.

– Обувь, – сказала Эдлена.

Спрятав пальто куда-то в стену, она отвернулась и направилась к раздвижной панели, ведущей в черный узкий коридор.

Я осторожно разулся, шагнул в подготовленные хлопковые тапочки. Они ступали по дымчатому полу бесшумно, будто не касаясь вовсе. Из противоположного коридора в гостиную выплыл Влад. За ним волочился серый шарф, присунутый в карман пальто. Не увидев Эдлену, энтроп вытянул шею и крикнул громко, сквозь комнаты:

– Где мои запонки с вулканическим стеклом?!

– Я ношу их на работу! – донесся голос из-за толщи стен.

– Мне казалось, ты не любишь вещи с мертвецов! – хохотнул Влад и посмотрел меня с таким выражением, будто не знавал большего лицемерия, чем это.

Через пару минут Ариадна привела Шарлотту. Затем вернулась Эдлена в подвязанной шелком сорочке. Прижав палец к наушнику, она запаузила очередного собеседника, и три цепочки с циферблатами соскользнули по загорелой коже в глубину рукава.

– Кто не выходит со мной в семь утра, остается запертым до восьми вечера. Понятно?

Я кивнул. Это было то, ради чего мы пришли.

Шарлотту Влад проводил в дальнюю, запирающуюся на магнитный ключ комнату. Да тут везде датчики движения, благодушно поведал он на взгляд Ариадны, по всему предпочитавшей запереть его вместе с ней. Я переоделся в свою обычную одежду. Ариадна осталась в платье. Ей было все равно, а я… ну, что я? Оно ей шло. Потом был ужин, его привезли откуда-то с территории, потому что в холодильнике лежали только клубника в корзинках и бутылки вина. Олимпийская монодиета, хмыкнул Влад, мгновенно вычистив одну корзинку, а вторую высыпав на блюдо к общей трапезе. Вместо кухонного стола у Эдлены была белая, красиво изогнутая барная стойка, и весь ужин, сидя за ноутбуком, она поедала крупные блестящие ягоды вместе с хвостиками. Мы же с Владом наворачивали привезенные салаты, все, как один, с авокадо, и пасту с морепродуктами, по которой он учил меня, как отличать фетучини от тальятелле. Ариадна сидела напротив. Иногда я задевал ее ногой, но понимал это только по случайно встреченному взгляду. Каждый раз я старался ему улыбнуться.

После ужина я сразу почувствовал, как потяжелели кости. Вполне ожидаемо, учитывая еду, тепло и то, что Минотавр должен был вернуться через два дня. Но уйти спать прямо сейчас казалось мне стыдным. Так что я отпросился в уборную – умыться и пройтись через весь дом, бодрящий в своем хай-тековом негостеприимстве.

В темной гостиной колыхались сапфировые воды. Их волшебные отсветы лились по комнате, как лак по холсту. Белый светился. Комната будто плыла сквозь космос в тихом гуле фильтрации воды. Я завороженно подошел к стеклу. Рыбы скользили между корягами, петляли в мачтах затонувших кораблей. В одних аквариумах было больше искусственных насыпей, керамических пещер и вытянутых, бдительных одиночек. В других пылали рыжим, желтым и розовым густо населенные коралловые рифы.

– Мои любимые – с другой стороны, – услышал я голос Влада.

Я не был удивлен, что симбионт увязался за мной. Припав плечом к косяку, он глядел на меня поверх полного бокала вина.

– Если между нами окажется меньше трех шагов, я подумаю, что это свидание, – предупредил я, вернувшись к неоновым водам.

Влад хохотнул и подался ко мне:

– Занимательный факт, малой. Во сне тебя можно ткнуть пальцем в нос пять раз, прежде чем ты что-то почувствуешь.

– Что… – не понял я. Затем понял. – Что?! Где в этот момент была Ариадна?!

Энтроп невозмутимо пожал плечами:

– Мне не нужны свидания, чтобы между нами оказалось меньше трех шагов.

– Так. – Я отступил. – Я начинаю волноваться по-настоящему.

Он остановился. Я выразительно посчитал шаги. Судебное предписание не справилось бы лучше. Влад иронично сощурился, и в единственном глазу его, зияющем чернотой, бликовало море.

– Винишка? – Он протянул бокал. – Пригладить нервишки.

Я покачал головой:

– Нет, спасибо.

– Из-за снежки?

Я вернулся к стеклу, за которым буйствовали коралловые тропики, и, помолчав, спросил:

– Кто за ними ухаживает? Кормит, чистит?

– Тот же, кто ухаживает за всем домом, наверное. – Энтроп подошел. – Эдлена много платит, чтобы все выглядело и работало так, будто это привезли только вчера. Она не любит вещи с прошлым.

Внизу аквариума рыбка-клоун копошилась в актинии. С любовной кропотливостью она чистила щупальца, похожие на длинный ковровый ворс, и я вспомнил, что у них это взаимное.

– Снежка не ест. Не спит. Ты делаешь это сверх человеческой меры. – Влад обошел меня с другой стороны. – Прости, но, кажется, семейная жизнь у вас так себе. Это не похоже на здоровые отношения.

– Мы функции Дедала, – ответил я. – Это то, как он живет. Сосредотачивает конкретные процессы в конкретных функциях. Как в органах. Только вне тела.

Я отвернулся и двинулся дальше, вдоль аквариумов. Влад красноречиво вздохнул за спиной.

– Если это то, как живет Дедал, – судя по смешку, последнее слово он взял в кавычки, – значит в ваших отношениях со снежкой все так, как завещала система. Что тебе скрывать?

Я посмотрел на морских ежей. Посмотрел на карасей. Посмотрел, блин, на рыбок.

– Если я начну объяснять, как это работает, ты обязательно спросишь, зачем я так поступил. А меня уже тошнит от этой части.

Помолчав, Влад сделал то, что входило в мой запыленный и основательно секретный рейтинг раздражающих вещей под номером, пожалуй, три. Он протянул:

– О-о-о.

Я аж остановился.

– Что – о-о-о?

– Ничего, – живо откликнулся энтроп. – Обычное, тупенькое, ничего-не-просекшее-о-о-о. Постоянно сыплю такими. О-о-о. О-о-о!

– Прекрати! – Я обернулся.

Он этого ждал. В свете аквариумов мерцнула острая усмешка.

– Чужие резоны – как стулья в темной комнате. Ты, конечно, знаешь, что они там, и даже представляешь, как они выглядят, но все равно, спотыкаясь, каждый раз меняешься в лице.

– Влад, ей-богу, если ты не отстанешь от меня…

Он с хохотом вскинул ладони:

– Тише, малой. У тебя загривок дыбом. Несмотря на то, что за всю жизнь я не встречал человека, знающего столько городов на «а» и «а», снежка мне неинтересна. Чего, кстати, не сказать про машери – ух как та стреляет глазками, когда ты не видишь. Однако в нашем приключении полно других загадок, что занимают меня уже некоторое время. Например, почему у вас это работает о-о-о как – а у главного не работает никак?

Я растерялся. Я не ждал, что он вдруг заговорит о Минотавре.

– Перед тем, как избавиться от его смартфона, я покопался в содержимом. – Влад скользнул по дуге вокруг меня. – Пароль три-четыре-три-четыре-девять, вдруг пригодится. И знаешь, что я нашел? Помимо банковской выписки, сплошь состоящей из визитов в алкогольные магазины… Рецепты на лекарства. Заключения из платных клиник. Фотографии симпатичных медсестер в нерабочее время.

– У него бессонница, – сухо ответил я.

– Не только.

– Что ты пытаешься сказать?

Влад хмыкнул. Я прижался спиной к стеклу.

– У него ухудшается здоровье. От этого помогают таблетки. Но запивает он их неразбавленным виски, а значит, совершенно не думает о будущем. Решка орешка, малой, – да это разочарованный человек-алкоголик. Итого в межпространственном волшебном домике живут двое: большой важный синтроп с кучей функций и странный одинокий мужик. Только это нонсенс какой-то. Если он не часть глобальной игры в наперстки, получается, вы держите его взаперти? А если взаперти, то как тогда он стал лицом самого закрытого клуба города? А если нет, и этот человек свободно распоряжается своей жизнью, – чем он заслужил быть приобщенным к великому системному таинству, столь ревностно охраняемому соглашениями сорок восьмого года? Клянусь, эти вопросы – одна из основных причин, почему я вообще тебе позвонил. Наравне с крепкими люля-кебабами от Эдлены, конечно.

Влад припал к стеклу в трех издевательских шагах левее. Я смотрел на него, но, по правде, уже не на него. Тоска заскреблась внутри меня от мысли, что какой-то случайный энтроп с одного взгляда назвал Минотавра одиноким.

– Он… – молвил я и замолчал. – Так вышло.

– Лучшие истории начинаются с этих слов.

Но история о том, как Минотавр попал в лабиринт, не претендовала даже на среднюю. В ней не было морали. Так он говорил. А я в двенадцать был слишком жалок, чтобы разубедить его. Да что там – чтобы ответить хоть что-то. Возможно, поэтому все сложилось так, как сложилось. Возможно, если бы он знал, что мне не все равно, ему бы однажды тоже стало не. И тогда он чуть реже оставлял бы меня одного. И тогда мне не хватило бы злости молча исчезнуть.

– Его зовут Хольд Ооскведер. – Я вздохнул. – Его отец входил в какую-то климатическую ассоциацию, исследовал таяние ледников. Минотавр тогда учился на врача. Не знаю, на какого. Чаще он говорил про детского кардиолога, но только женщинам и в моем присутствии, так что… Он проходил учебную практику в отцовской экспедиции, ассистировал мачехе, штатному врачу. С его слов, дел было на три месяца, но из двадцати трех человек выжил только он.

– Погоди, – удивился Влад. – Экспедиция во льдах. Все умирают. Я знаю этот фильм. Там еще инопланетная глиста влезает в собаку через ухо, и…

– Они нашли ледник, полный атра-каотики. Все погибли от чего-то вроде дрезденской чумы. Только хуже.

Я смотрел под ноги. Тапочки светились в неоновой темноте.

– Минотавр говорил, в леднике что-то было. Сам он не видел, но отец отправил находку в лабораторию на континент, и по контагиозному шлейфу стоянку нашли эс-эйтовцы. К этому моменту только он остался жив, потому что заразился последним. Чтобы там ни было, они собирались все зачистить и скрыть, соглашения сорок восьмого вроде как… не рекомендуют случайных свидетелей. Последнее, что Минотавр помнил, – как кто-то разговаривал над ним. Очнулся он уже здесь, без документов и не зная язык, зато абсолютно здоровый. Официально вся экспедиция погибла от оттаявшей сибирской язвы.

– Но что там было на самом деле? Он узнал?

– Кости.

Влад завороженно выдохнул.

– Вы же своих не убиваете. Просто оставляете их… где-то. Скорее всего, это были останки древнего энтропа.

– Потрясающе…

– Типа того.

– А ты знал, что он любит картины?

– В смысле? – не понял я. – Нет, никогда не замечал.

Влад задумчиво отвернулся и поплыл вдоль аквариумов.

– Эй. Почему ты спросил?

Он не ответил. По Габи я отлично знал эту плавучую походку в никуда, как у призрака, проходящего сквозь стену, потому что когда-то там была дверь. Разум Влада не присутствовал в теле.

– Ты что, считаешь вероятности?

– Нет, – очнулся энтроп. – Я копался в связях Скрижальских. Пойдем.

– Куда? И погоди, Эдлена запрещает тебе копаться в ее связях.

– С радостью послушаюсь, как только она перестанет в мои ушки горячим лимонадиком ссать.

Некоторое время мы шли туда, куда мне следовало направиться с самого начала, – в ванную. Из экскурсии перед ужином я уже знал, что у дома симметричная планировка, так что, когда мы прошли мимо нужной двери, единственным пунктом назначения остался тупик с небольшой комнатой. В такой на противоположной стороне Эдлена разрешала Владу хранить свои вещи. Они оба называли это кладовой, хотя, как по мне, это была захламленная, но вполне себе комната. Все детство я жил в меньшей.

В конце тупика Влад открыл дверь, включил свет и позволил мне пройти первым. Перешагнув порог, я огляделся и не сдержал изумленного «вау!».

Повсюду были картины. Огромное количество картин, штук семьдесят, не меньше. Некоторые из них висели на стенах, другие, совсем маленькие, лежали под стеклом в небольшой витрине у входа. Но бо́льшая часть холстов стояла в секциях деревянных стеллажей. Прижатые вплотную друг к другу, в одинаковых подрамниках, они напоминали стопки виниловых дисков в старых музыкальных магазинах. В доме, где единственным украшением стен была их безукоризненно голая ровность, мы стояли посреди тайной комнаты с произведениями искусства.

– Очаровательное хобби, не правда ли?

Отставив бокал на витрину, Влад прошел к стеллажам.

– Зачем мы сюда пришли? И почему ты спросил про картины?

Энтроп красноречиво хмыкнул. Лучшего повода развернуться и уйти, не злоупотребляя чужим гостеприимством, было не найти. Но я не шевелился. Меня поразило, сколько холстов стояло в стеллажах, будто скучные архивные документы. Пусть даже Эдлена пыталась скрыть свой неповерхностный интерес к живописи, комната больше напоминала склад, а не секретную галерею. Все выглядело так, будто, собирая, энтроп не планировала любоваться коллекцией. Будто весь смысл был в том, чтобы их спрятать.

– Это оригиналы? – выдохнул я.

– И да и нет, – откликнулся энтроп, перебирая подрамники.

Он что-то искал. Я посмотрел на темный портрет мужчины на стене. Слева от него висела растрескавшаяся дощечка с каким-то библейским сюжетом. За ними – средневековая гравюра в фоторамке: рыцари, дамы и замок.

– Такие разные, – отметил я. – Между ними будто нет никакой связи.

– И есть, и нет, – хмыкнул Влад. – Будет весело.

Обернувшись, я увидел его спину, взлет отставленного локтя. Энтроп вытянул за угол холст, мельком оглядел его и вернул на место.

– Мне уже очень весело, Влад. По лицу незаметно, но я от души смеюсь. Если веселье усугубится, я могу не выдержать физически.

Влад поцокал:

– Не писайся, малой.

– Да при… – Я осекся, уставился в потолок. – Это чужая частная собственность. Дорогая и, очевидно, Очень Тайная Частная Собственность. Я не хочу здесь быть. Поэтому я разворачиваюсь и ухожу, пока Эдлена не узнала…

– Она уже знает. Датчики движения. – Влад кивнул в сторону двери. – Я предупреждал. Поверь, это куда быстрее, чем звать через весь дом.

Я посмотрел на проем, затем на энтропа, потом снова на выход в коридор:

– Я начинаю тебя ненавидеть.

– Значит, мы становимся близки.

Я знал, что все равно могу уйти. Дверь в ванную была за поворотом. Десять быстрых шагов, одна раздвижная панель, включенный кран – и все, у меня свои дела. А здесь будь что будет. Но едва я представил это, мне стало противно. От себя и того, что первой мыслью моей, как всегда, оказалось зарыться в песок – даже если лично я не сделал ничего плохого.

Эдлена появилась секунд через пятнадцать. Сказать, что она была в просто-в-ярости, значило сбить цену картинам раза в три.

– Ты оборзел?! – рявкнула энтроп таким высоковольтным голосом, что и через несколько стен я принял бы его на свой счет. – Вон отсюда! Сейчас же!

Но Владу было, как бы это по-культурному, насрать.

– А ты быстро, – заметил он, не отрываясь от стеллажа. – Хотел вытянуть джокера к твоему появлению, но ладно уж – лови стрит-флеш. Мы с малым обсуждали Минотавра. – Энтроп выдернул очередной холст. – Помнишь, которого я чуть не убил? Ты меня еще послала унижаться перед Дедалом, сказала: прикинься идиотом, Влад. Как будто это легко! А когда я попросил, ну, не знаю… как-то помочь мне, заступиться, может, ты сказала… как же ты сказала? А! «Я никак не связана с лабиринтом». «Мне не с кем там разговаривать». – Влад вздохнул и так резко саданул по картине, задвигая обратно, что дрогнула вся секция. – Ты меня обманула.

Эдлена рычала:

– Понятия не имею, о чем ты.

Он ее не услышал. Потому что не хотел. Потому что полки грохотнули снова, холст слег на холст, и Эдлена дернулась к стеллажам.

– Сделай это еще раз, – прошипела она, – и можешь не появляться в феврале.

Влад нехорошо сощурился:

– Вот опять, Скрижальских.

– Найди уже то, что ищешь, и покончим с этим, – глухо перебил их я.

Сейчас это казалось единственным выходом. Что бы ни искал Влад, о каких бы картинах ни говорил, спрашивая про Минотавра, я был уверен, что он все неправильно понял. Ведь, чтобы понимать Минотавра, нужна была такая буйная фантазия, которой даже среди людей мало кто обладал.

Влад вытянул очередную картину, и я увидел: оно. Тихая, ясная радость улыбки значила, что веселье начиналось прямо сейчас.

– Когда я увидел ее в его смартфоне, то подумал: какое эта ваша живопись популярное хобби. Но только сейчас до меня дошло. Это была фотка с оригинала.

Влад перехватил картину понизу и развернул.

Искусствовед из меня был так себе. Я больше интересовался архитектурой, в живописи знал только тех, кого печатали на априкотовских чехлах, а вне их отличал разве что акварель от масла – и это было масло, – а пейзаж от портрета – и это был портрет.

На холсте в старом подрамнике была изображена женщина в синем платье с белыми, как бумага, волосами. Она вышивала узоры по краю длинного отреза темной ткани. В картинах на стенах и расписной софе угадывался богатый интерьер. Он показался мне весьма типичным для жилища красивых аристократок в красивых платьях за красивым шитьем века этак восемнадцатого, а больше на картине я ничего не увидел.

Но Эдлена молчала. Она видела. Видел и Влад, довольствуясь каждой секундой затянувшейся мизансцены.

– Он ничего не говорил о вас, – наконец промолвила энтроп. – О лабиринте. Невозможно было догадаться. Никак.

Влад издал умильный, полный мстительного сочувствия «ох»:

– Ты что же, подруга, не проверила список его близких контактов?

Эдлена вспыхнула.

– Как раз его я и проверила! Потому что вещи, о которых он спрашивал, вероятности, которые допускал, – о таком вслух не общаются с кем попало! Дедал там был, но была и ГСП, и море других впечатляющих связей, которые им обоим не понравились бы. Откуда мне было знать, что ненышний Минотавр – не функция Дедала?! Я же не синтроп! Я не вижу маркеры, только связи! К тому же, – энтроп шумно выдохнула, – он назвался именем, которое даже не похоже на настоящее.

– Хольдом Ооскведером каким-нибудь? – простодушно уточнил Влад. – Они все ненастоящие, Скрижальских.

Эдлена окаменела, и я понял: да. Именно так Минотавр и назвался.

– Так что же, получается, я вас нормально не познакомил? Малой, прошу тебя – это Эдлена Скрижальских. Вечный запасной план наблюдательного совета, окошко на полчаса в календаре Лака Беркастеля, если в его любимом кафетерии подают сырники. Скрижальских, это Михаэль Ооскведер. Функция Дедала, приемный сын Минотавра, серьезный и порядочный юноша, с девушками любящий когда похолоднее. Он немножко разволновался за папенькино здоровье, но я веселю его как могу, так что мы решили повспоминать всякие истории. Как папенька попал в лабиринт и стал Минотавром. Как чуть не перестал им быть. Готовим альбомчик на выписку, если угодно. Подаришь нам свою?

И когда энтроп, выслушав, оглянулась на меня, в ее взгляде не было враждебности. Только искреннее недоумение. Будто по-настоящему она увидела меня только сейчас.

– Здравствуйте, – осторожно молвил я.

После чего Эдлена развернулась и молча вышла из комнаты.

* * *

На картину, приставленную к ноутбуку, Ариадна даже не взглянула. Хоть что-то оставалось незыблемым в череде сменяющих друг друга открытий. Спросила только, проходя мимо:

– Во что ты опять ввязываешься?

И, обернувшись, я растерянно подумал: что значит опять?

Игнорируя кардинальную смену наших настроений, Ариадна ушла проверить Шарлотту. Эдлена достала из холодильника новую бутылку вина.

– А у вас тут уже две открытых стоят, – заметил я машинально, садясь за стойку, и сразу об этом пожалел. – Простите, я не… Все. Молчу.

В том, чтобы не существовать, были свои плюсы. Но десять минут назад Влад лишил меня главного из них. Потому что теперь Эдлена не только смотрела, но и видела меня, всего меня. Я больше не был безымянным довеском ее отношений с Владом или с отцом Кристы. По непонятным причинам фамилия Минотавра вывела меня в отдельный пункт Эдлениных проблем, и, считая, сколько бутылок вина она открыла за ужином, я прямо-таки рвался в лидеры.

– Он всегда так умничает? – мрачно уточнила она.

Забравшись на соседний стул, Влад покачал пустым бокалом.

– Я еще в отеле обратил твое внимание, какие они душки. Но кажется, тебе опять на всех срать. Не думала в новом модусе отрастить собачий хвостик? Чтобы в следующий раз наблюдательные советы точно не пропустили, как ты им верна.

– Да-да. – Эдлена скучающе поднесла бутылку к его бокалу. – Угодливая карьеристка, подобострастная служка, что годами пытается влезть в новый пантеон. Мои модусы закостенели. Мои амбиции вшиты в должностные инструкции. Я предала наши послевоенные окна, заклеенные линолеумом, и гордое побирательство по столицам Европы.

Вино оказалось десертным. Оно поднималось густо, как тесто в духовке. Когда Эдлена наполнила бокал уже наполовину, а вино все лилось и лилось, Влад широко улыбнулся:

– Ого… Балуешь меня.

– Массато две тысячи седьмого, – равнодушно ответила Эдлена. – Твое любимое.

Он попытался отвести бокал. Она не позволила, надавив на край горлышком бутылки.

– Красивая рубашка.

– Теперь ты понимаешь, зачем мне те запонки?

– Я думала, к дурацкой повязке.

– Она не дурацкая. Она как у принца.

Бокал завибрировал. Стекло скрипнуло о стекло. Чтобы испортить рубашку, достаточно было пятнышка, но то, как Влад уперся локтем в стойку и как Эдлена в ответ стиснула бутылку, обещало полноводный всплеск и липкий паводок.

Я предусмотрительно отодвинулся.

– Знаешь, почему тебя так беспокоит мой образ жизни? Потому что каждый твой новый симбиоз, как и мои попытки войти в наблюдательный совет, разводят наши модусы все дальше друг от друга. Потому что ты ничего не делаешь, Влад. Ты не желаешь усложняться. Как и тридцать, и семьдесят лет назад, ты берешься только за то, что легко, выезжаешь на примитивных манипуляциях и прячешься за своей дрезденской чумой, как за надгробной плитой. Вот почему ты не выносишь мой дом, мою работу, «Палладиум Эс-Эйт»… Я давала тебе сотню шансов на новую жизнь, но ты отказался ото всех. Тогда – что еще? За что ты мне мстишь?

Влад ответил в своем стиле. Он грохнул бокал. Со стороны могло показаться, что стекло лопнуло, не выдержав давления, но я видел, как дернулась его рука.

Эдлена, конечно, тоже видела.

– Ну надо же. – Он удивленно осмотрел зазубрины на тонкой ножке. – Какая неловкость. Малой, рассуди нас. Это сойдет за ничью?

Я был в вине. Он был в вине. По животу Эдлены расползался длинный алый полумесяц, похожий, конечно, на всплеск вина, но и на полостную рану тоже.

– Не в моих привычках расстраивать тех, у кого в руках острые предметы, – сухо ответил я.

– Кусь, – констатировал энтроп, вставая.

На пол посыпались осколки. Я тоже встал, потому что Эдлена молчала; потому что с обоих краев стойки стекали бордовые ручьи, и было крайне глупо под их венозный перестук напоминать про чудом не задетую картину.

Возле холодильника стоял держатель для бумажных полотенец. Я затупил в него, обрывая сразу по три.

– Ты не права, – наконец молвил Влад. – Мне нравится твой дом.

Эдлена безнадежно вздохнула.

– Тогда займись посудомойкой.

От звуков быта повеяло хрупким перемирием. Вернувшись с ворохом полотенец, я все же напомнил:

– Так что там с картиной?

Эдлена указала мне под ноги.

– Промокни. Остальное – дай сюда. И учти, пожалуйста. – Энтроп смерила меня предупреждающим взглядом. – Все, что говорил этот человек, Минотавр, – его личные предположения. Я не знаю, почему он думал то, что думал. Он не раскрывал источников. Но ни Госпожа М., ни любое другое полотно из моей коллекции не могут быть подтверждением его слов.

Присев, я утопил в вине салфетку и переспросил:

– Госпожа М.?

– Так зовут натурщицу. – Эдлена отошла к раковине. – Даму в синем. «Госпожа М., расшивающая покров для Змееносца» – полное название картины. Это фальсификация под Рене Дескарсена.

– Фальсификация?

– Подделка, – подсказал Влад, заглянув под стойку с другой стороны.

– Я знаю, что такое фальсификация, спасибо. Я удивился, что как коллекционер вы так спокойно говорите об этом.

– В той комнате все картины – фальсификации, – ответила Эдлена. – Представлены тремя крупными блоками: средневековые гравюры, французские художники старого режима и подделки разных эпох точечно.

– Ух ты… В таком случае это очень хорошие подделки…

– Очень. И сделал их один человек. Специалисты до сих пор не знают его имени.

Я выпрямился и удивленно посмотрел на картину у ноутбука. Портреты, что висели в той комнате, библейские лубки, гравюры под стеклом размером с тетрадный лист – на первый взгляд, между ними лежали сотни лет развития художественной мысли. Поверить, что эти работы принадлежали кисти одного художника, было трудно. Ведь это значило, что когда-то жил один неизвестный мастер, умевший рисовать, как двадцать известных.

– Мы, коллекционеры, называем его Фальсификатором из Вандеи. – Эдлена вернулась и сунула мне мусорный пакет. – Самые романтичные из нас – художником, подделавшим тысячу шедевров. Тысячи там, конечно, никогда не было. Четыреста восемьдесят три работы атрибутируется на данный момент. Мы уверены, это не конечное число, но даже самой искушенной публике неизвестно, сколько на самом деле было написано картин. Большинство разбросаны по дорогим частным коллекциям. Моя – самая большая. Но недостаточно. Не так, как нужно.

Энтроп поглядела на портрет женщины в синем платье, и это был взгляд, полный мрачных предчувствий, но и сокровенного восхищения тоже. Тихая, запертая в кладовке страсть.

– «Госпожа М.» – относительно свежая находка. В нулевых она всплыла на одном из аукционов и отошла Музею Французской Революции вместе с подлинником Дескарсена – «Портретом доктора де С., играющего в шахматы со смертью». Некоторое время картины выставлялись вместе. Из-за идентичной манеры написания и перекрестных сюжетов они считались подлинниками Дескарсена, законченными им незадолго до казни. Но спектральный анализ верхних слоев подтвердил временну́ю разницу более чем в сто лет. Примечательно, что фальсификатор подправил и самого «Доктора де С.»: была завершена рука, добавлены рамка и подписи, объясняющие замысел. Вы можете сами увидеть это.

Эдлена подошла к картине и музейным проворотом запястья обвела верхнюю часть. Над плечом госпожи М., в богатом убранстве знатного дома, висела другая картина. Она изображала довольного мужчину в синем халате за шахматным столиком и отвернувшуюся от него Смерть. Судя по выражению лиц, в этой партии удача благоволила доктору.

– Оригинальная картина внутри подделки? – иронично прокомментировал Влад. – Неужто такой оммаж сразу не вызвал подозрений?

– В самой работе Дескарсена использован тот же прием. Вот здесь. «Юпитер убивает Эскулапа за воскрешение Ипполита».

Внутри картины в картине энтроп указала на стену за доктором, но я уже и сам заметил темный прямоугольный холст. В миниатюре сюжет был почти неразличим. Много белых фигур в коричнево-зеленом тумане, по-античному драматичные позы.

– Кто-то убежден, что и «Убийство Эскулапа» в подлинном размере является жемчужиной чьей-то коллекции. Будь оно так, мы переоткрыли бы старый режим. В работах Фальсификатора всегда много иронии, опережающей эпоху, которую он подделывает. Она-то его и выдает.

– Так, – собрался я. – Это круто, правда. Но при чем здесь Минотавр?

Радость обладания вмиг сошла с ее лица. Энтроп отвернулась от картины и возвратилась к уборке.

– Предполагается, что Фальсификатор работал с конца девятнадцатого века вплоть до Второй мировой. Примерно сорок лет. Хороший для таланта срок. Потом он исчез, возможно, умер, возможно, нет, но по окончании войны так и не вернулся к работе. Существует большое количество гипотез, кем и откуда он был. Даже Вандея – место обнаружения первой его работы, а не родина. Доподлинно известно лишь то, что Фальсификатор делал это ради денег. Он продавал сам, много и хорошо, и у его работ сложилась обширная межконтинентальная география. Дай пакет.

– А? – не понял я. – А!

Влад на ощупь загружал посудомойку. Я видел, что он впитывал каждое Эдленино слово вместе со мной.

– Я была далеко не первой, кого навестил господин Минотавр. Одним-единственным вопросом он производил незабываемое впечатление. Либо сумасшедшего, либо идиота.

– И что он спрашивал? – Я смотрел, как в пакете исчезают бордовые, напитавшиеся вином салфетки.

– Как встретиться с автором.

Я моргнул:

– Но, погодите, разве картинам не больше ста лет?

– Преимущественно. Однако господин Минотавр считал, что Фальсификатор жив.

– Но люди столько не живут…

– А не-людям не хватает воображения для творчества, – добавил Влад, явно заинтригованный.

Эдлена рывком затянула мешок. Потому что закончила с мусором, но и в преддверии сказанного тоже:

– Господин Минотавр считал, что Фальсификатор – это троица.

Мы с Владом вопросительно переглянулись.

– Троица кого? – не понял энтроп.

– Сейчас мы точно думаем о разном… – пробормотал я.

– Они все мертвы, – сказала Ариадна.

Тут даже Влад шарахнулся. Что уж говорить обо мне. От ее бесшумного появления я дернулся, ударившись о ножку стула, и боль в мизинце, вспыхнувшая секунду спустя, засвидетельствовала крепость нержавеющей стали.

– Народ прав, – прохрипел я, когда Ариадна прошла мимо. – На тебя нужно повесить колокольчик.

Она выложила на стойку магнитную карточку и, взглянув на Эдленину одежду, разводы вина, непригодившиеся бумажные полотенца, рассыпанные вокруг, спросила:

– Все в порядке?

– Типа того.

Влад умильно вздохнул.

– И почему я не удивлен, что снежка знает все?

Глядя на нее, я был вынужден признать, что тоже не удивился. Но не потому, что привык к устройству Ариадниной памяти, к тому, что чужие знания в глубине ее оживлялись лишь правильно подобранными словами, и…

Нет.

Я вдруг понял, что уже слышал это.

Но вы и сами знаете. Они все мертвы.

– Троица – наш миф, люди его переоткрыли. – Эдлена убрала ключ в карман сорочки. – Он зародился во времена, когда всполохи цивилизации едва освещали глубины континентов. Огромные расстояния, пустыни, океаны… Мало кто видел их своими глазами. Приходилось верить. Но даже если сейчас троиц не осталось, само их существование является естественным доказательством переходящего онтогенеза наших видов. Того, что пока не удалось научно зафиксировать на уровне особи, но уже получилось воссоздать, экспериментируя с клетками в лабораторных условиях. Мутация атра-каотики в атра-каотику-сумму.

Наверное, у меня было лицо самого отстающего ученика в классе, потому что Ариадна пояснила:

– Она имеет в виду эволюцию энтропа в синтропа. В пределах особи.

– Ого, – растерялся я. – А так бывает?

Влад разделял мои сомнения:

– Ты говорила, у эксперимента были какие-то совершенно дикие, экстремальные условия. Как-то не очень похоже на естественный, я повторюсь, естественный онтогенез.

Эдлена устало села за стойку.

– Троицы обладали видовыми признаками как энтропа, так и синтропа. С биологической точки зрения это возможно, только если они были носителями атра-каотики в обеих формах.

– Но их форма убивает нашу, – недоуменно напомнил Влад. – Синтропы убивают нас так же, как мы убиваем людей. Ты же сама говорила, до первых ингибиторов побратимство скашивало нам столетия жизни! А им хоть бы хны. Существо-носитель обеих форм должно было убивать само себя – а это, уж извини, саботаж всех возможных отборов.

– Знаешь что, Влад?! Лучше б ты меня так внимательно слушал, когда я говорила тебе не шляться по коммунальным пятиэтажкам в Старом городе!

Камень был брошен, и он достиг цели, и, потемнев в лице, Влад ответил с хладнокровным презрением:

– Верую, ибо нелепо, Скрижальских. Мифы – опиум людей.

– Я не верю, а знаю. Потому что встречала троицу.

Взгляд ее, обессиленный, мазнул по картине:

– Я была слишком мала, чтобы понять существо перед собой. Чтобы вычислить, осознать его подлинную мощность. Оно видело связи в масштабе всей планеты. Вместе с маркерами – как синтроп! Бо́льшая часть событий, которыми жило это существо, никогда не происходила. Оно видело все исходы, все следствия. Все рождения. И не-рождения. Все гибели. Всё. – голос Эдлены дрогнул. – Предполагать, что какой-то там… художник, при всем моем… интересе к нему… может быть величайшим существом в мире?.. В этом-то? Который троица могла бы просчитать и полностью переделать под себя? Ведь это то, что они всегда делали. Перекраивали эпохи.

– Если это так… – обронил Влад. – Даже одного такого существа в истории хватило бы, чтобы сейчас мы колонизировали космос. Куда они, такие великие, делись? Почему все мертвы?

Я вздрогнул. Я знал.

К лучшему из исходов.

– А ты подумай, – потемнела Эдлена в подтверждение моих мыслей. – Троицы умели считать вероятности, как мы, но на объемах данных, как у синтропов. Они даже могли управлять связями, как симбионты, хотя в норме это ювенальный навык, который отваливается с возрастом. А еще они умели авторизироваться не только в носителях атра-каотики-суммы. При должном усердии они могли присвоить себе всех мыслящих существ в мире, проникнув в них изнутри системы, заставить целые народы зайти в море, чтобы уничтожить неугодную человеческую цивилизацию, например.

– Зачем? Они так сильно ненавидели людей? Или что?

– Кто-то – людей. Кто-то – энтропов с синтропами. Кто-то – мироустройство, время, естественный ход вещей. Матрицы лапласов на массивах ГСП – лишь бледное подобие той ментальности, которой обладали троицы. Они знали все фундаментальные изъяны мира и, обладая такой силой, не желали мириться с ними. Они знали, как все изменить. Как сделать лучше. У них было воображение – третий и самый опасный компонент. Подобно людям, из пустоты они ваяли новые миры и никогда не считали жертвы. Вот почему они мертвы. Либо они, либо вся разумная жизнь на планете.

Эдлена замолчала, и в наступившей тишине гудела, плескаясь мыльными водами, посудомоечная машина. Это был тихий, успокаивающий своей повседневностью звук. Никаких уничтоженных цивилизаций. Никаких перекроенных эпох.

– Вот почему Фальсификатор не может быть одним из них. – Эдлена посмотрела на меня. – Последнюю троицу обезвредили сотни лет назад. Но подавляющая их часть нашла покой еще в Древнем мире. Влад прав, останься хоть одна из троиц в живых, все было бы другим. Не было бы никаких войн. Но и мира, к какому мы привыкли, тоже не существовало бы. Я не знаю, почему этот человек так считал, я не знаю его источников – но…

– Возможно, госпожа-старший-председатель тоже так считает, – растерянно ответил я.

Наверное, в интерпретации Ариадны это прозвучало бы менее бредово. Но не она, а я был свидетелем событий, которые никогда не происходили. Это я помнил двоих, сидящих друг напротив друга, и копию письма, и тихий разговор. Письмо, которое Стефан никогда не приносил. Разговор, что так и не случился. Все, что госпожа-старший-председатель показала мне в пентхаусе, было ее массивами знаний, пропущенными сквозь матрицы лапласов. Включая знание о том, что существо, написавшее письмо декомпозитора, мертво.

Но вы и сами знаете.

О том, что просчитать так далеко и точно невозможно.

Слишком много нерожденных переменных.

О том, что автор письма даже после смерти мог быть опасен.

Вы и система… мы с лабиринтом – на одной стороне?

– Точнее, – продолжил я, ошарашенный тем, что все это время правда была у меня голове, – она думает, что троица – декомпозитор искр. Потому ей так нужно это письмо. Письмо декомпозитора… письмо троицы… Если Минотавр, ища Фальсификатора, называл его троицей… вряд ли это разные троицы, верно? Он знает то, что не знает госпожа-старший-председатель. Потому что, очевидно, он тоже читал письмо. А она – нет. Конечно. Если декомпозитор и Фальсификатор – одно и то же существо…

Ариадна резко заслонила собой эти воспоминания.

– Откуда ты знаешь?

– Я видел, – выдохнул я. – В вероятностях, которые она показала… Там, где Стефан принес ей письмо, они его обсуждали. Бы. Обсуждали бы. Что оно написано очень-очень давно, но что-то в нем имеет значение прямо сейчас. Стефан сказал, это невозможно… А она… что-то вроде, что он знает, как это возможно. Так вот и возможно, получается? Если его написал тот, кто видел все исходы?

– Это немыслимо, – выдавила Эдлена.

Что-то такое я и сам думал, переводя на нее взгляд:

– Когда он приходил? Минотавр?

Она поморщилась, вспоминая:

– Три года назад. Также осенью.

– И что вы ему сказали?

– Отправила в Вандею. Пусть бы там тоже посмеялись. – Эдлена резко поднялась. – А что я еще могла сказать?! Фальсификатор не может быть троицей. Это невозможно.

Влад фыркнул:

– Почему ты так уверена? Почему расчетов хотя бы одной, даже малоприметной троицы не могло хватить, чтобы обмануть всех, отлежаться на дне и спустя тысячи лет забабахать конец света?

– Потому что на дне тогда лежали бы мы, а не троица! Потому что… – Эдлена обвела нас предостерегающим взглядом. – Было проделано много работы. Может быть, я нечетко выразилась, говоря, что это невозможно. Может, вам сложно не допускать вероятность того, что какая-то троица могла выжить – потому что вы не знаете, как бы тогда это выглядело. Вы никогда не жили при и после них, не слышали многовековые отголоски событий, которые, даже предотвращенные, порождали хаос. И когда я говорю «мир был бы другим», вы, наверное, представляете его чуть-чуть другим, в то время как я имею в виду глобально другую реальность. Может… может, ты и прав, малой. Может, письмо, о котором столько разговоров, написано троицей. Давным-давно. Почему бы нет. Тогда, разумеется, госпожа-старший-председатель хочет получить его, и отпираться тут нечего. Отдайте его ей. Но Фальсификатор из Вандеи, – голос энтропа просел, – человек. Талантливый, со склонностью к аферам художник, работавший в начале двадцатого века. А троиц – нет. Они мертвы. И госпожа-старший-председатель лучше всех это знает.

Эдлена еще не закончила, а внутри меня уже срезонировало чужое, не мною испытанное чувство покоя. Это вопрос времени, понял я. Рано или поздно мы принесем письмо, знал я будто всегда. И что бы оно ни явило миру, троицы по-прежнему будут мертвы. Да, госпожа-старший-председатель это знала…

Но Минотавр со Стефаном знали что-то еще.

Вы видели ее?

Медленно, осознавая вопрос, я повернулся к картине.

Вы видели ее?

Беловолосая женщина в синем платье, с черным взглядом, как у птицы. Подобно луне, ее лицо было бледным и пустым и сквозь века несло лишь отражение чужого света.

– Тебе надо поспать, – молвила Ариадна, тоже глядя на картину.

Я завороженно кивнул. Потому что вдруг понял, что видел ее. И Минотавр видел. Даже Фиц. Потому что теперь, когда мы с Ариадной оба увидели ее, то могли помолчать обо остальном.

Это был мир без троиц. Мир «Палладиум Эс-Эйт». Электромобилей, дронов-курьеров, антибиотиков в проточной воде. Мир, перекроенный сорок восьмым годом, но извлекший из него недостаточно уроков, чтобы люди перестали убивать людей. Наш мир и без троиц был погружен во тьму собственной души…

Если только смерть не являлась новой формой их существования.

Глава 11

Эгоизм бога

Я не тешился надеждой уйти незаметно, но хотел, чтобы Ариадна поняла все правильно. А заодно и мне объяснила, какого черта я делаю.

– Это опасно, – молвила она в океаническом полумраке гостиной. – Если попадемся, обратно не выпустят.

Я рассеянно поводил рукой по стене, пытаясь развоплотить ее в дверцу шкафа.

– Поэтому я иду один. Если влипну, расскажу правду – в нее они точно не поверят. А утром встретимся в Эс-Эйте.

Стена не поддавалась. После четырех часов сна магия встроенной мебели казалась непостижимой. Из сонного и отупевшего я превратился в невыспавшегося и отупевшего.

– Почему ты думаешь, что сможешь найти ее?

– Я не думаю. По правде, даже не планирую.

– Тогда зачем? Встреча с Мерит Кречет раньше твоего отката. Тебе надо отдохнуть.

Я что-то нащупал – и стена, поддавшись, щелкнула. Панель плавно отъехала, раскрывая занавешенную одеждой черноту. Свою куртку я нашел на ощупь.

– Тебе нельзя так уставать. Это плохо кончится.

– Я закажу такси. Ну, к тем большим воротам. И посплю еще немного по дороге. Все будет хорошо.

Из-за того, что Влад облил нас вином, мне опять пришлось влезть в траур. Обычную одежду он закинул в стирку, но без него я не знал, где ее найти. Я кое-как вполз в куртку. Сквозь глухую стекловату недосыпа прокарабкалась мысль, что обувь, кажется, нужно было искать первой.

– Справа, – подсказала Ариадна, когда, покрутившись на месте, я окончательно завис. – Да, вон там.

Шнуровался я молча, под гудение аквариумов. Под сенью прохладной Ариадниной тени. Она стояла так близко, что гасила все неоновые отсветы, и так, в сумраке, без наводящих вопросов, Ариадна перешла к главному:

– Ты знаешь, что он скрывает?

– Возможно.

– Что?

– Что-то очень маленькое, если делать непонимающий вид.

Я шумно вздохнул и, выпрямившись, посмотрел в ее мерцающие океаном глаза.

– Надеюсь, он скрывает это. Все – это. Историю про Фальсификатора. Про женщину с картины, которую мы, черт возьми, видели рядом с ним в пятницу. Но если это значит, что, проснувшись, он первым делом спросит о ней – не о нас и искрах, не о том, что мы пережили, спасая его, – а о своей якобы таинственной гостье… Черт. Я просто должен знать.

Ариадна помолчала, затем сказала:

– Ты злишься.

– Не знаю. Наверное.

– Михаэль. Это не вопрос.

Не зная, куда деть себя, я принужденно улыбнулся:

– Так по-идиотски. Пару дней назад я боялся зайти за тобой в маленький рыбацкий домик, а теперь, когда нужно сидеть тихо и не рыпаться, куда-то несусь.

– Ты хочешь знать правду. Иначе бы уджат не работал. Но когда ты понимаешь, что правда причинит боль, то дольше собираешься с силами.

Я промолчал. Я никогда так об этом не думал.

– Априкот? – спросила Ариадна.

– Да. На всякий. – Я похлопал себя по карманам. – Буду звонить Владу, если что. Ты тоже. Ну. Если что.

Она ничего не пожелала мне вслед. Не знаю, было ли это плохим знаком, или же я не расслышал голос сквозь гул недосыпа, но на переживания об этом моих сил не хватало. Все их я перебросил в ноги.

Ариадна была права. Как всегда. Телу требовалось поспать, но мозг ворочался грудой пышущих шестеренок. Женщина в синем платье. Женщина с вышивкой в руках. Женщина с белыми, текучими, как листы платины, волосами, чье лицо скрылось под широким капюшоном, когда Минотавр сказал:

– Фиц… Выведи мою таинственную гостью…

Какое уж тут «поспать».

Да, это казалось невозможным, но было фактом. В пятницу на пороге мансарды мы с Ариадной видели женщину с картины Фальсификатора – госпожу М. Манера художника была слишком реалистична, чтобы допустить сомнения. Минотавр привел в лабиринт существо, каким-то образом связанное с троицей, и теперь, без Хольда, оно могло быть где угодно, делать что угодно, хотеть чего угодно, и… Что ж. Я знал, с чего начать, чтобы выяснить хоть что-нибудь.

Но было еще кое-что. Помимо досады, и смятения, и печального узнавания чужих, изматывающих нервы привычек, – я вдруг понял, что почти три года верил в ложь. По словам Эдлены, Минотавр пришел к ней так же осенью. На самом деле, подсчитал я, не так же, а чуть раньше – в конце сентября. Три года назад, в это же время, он месяц как паломничал по лабиринтам, и все уже вслух обсуждали, что открытки с живописными европейскими видами лишь намеренно запутывают следы. Он не был функцией Дедала, у него отняли нормальную жизнь и будущее, а значит, все, что Хольда Ооскведера держало в годы максимально истончившихся связей с нами, – это маркер Минотавра. Но и с ним, почему-то думали все, он найдет способ справиться.

Я тоже так думал.

В конце декабря, когда Мару дозвонился до него и сообщил, что́ случилось с Ариадной и Стефаном, Фебой и Константином, Минотавр вернулся другим. То есть он и прежде был невыносим, но теперь бросался на каждого встречного, глушил виски, наверное, бочками и месяцами не выходил на улицу. Тогда же он перестал спать. В довершение всего человек, который открыто заявлял, что Дедал присвоил наши жизни, воспользовавшись минутной слабостью, а не осознанным согласием, позволил Фицу с Элизой совершить перестановку функций за пассионария, чьего имени они даже не знали. Просто так, технически, чтобы они могли спрятаться в месте – вместе, – которое он считал своей тюрьмой.

Три года я думал, что под прикрытием паломничества Минотавр пытался сбежать. А он, выходит, разыскивал… троицу? Фальсификатора? Госпожу М.? Пока я несколько лет уверял себя, что лишь огромная трагедия обессмыслила его поиски свободы – потому что с мертвецами на совести никогда не стать свободным – он с самого начала искал что-то еще.

– Надо ускориться, – сказала Ариадна.

Я оступился. Она поравнялась со мной.

– Эй! Ты откуда?!

– Предупреждала Влада об уходе.

– А… Погоди. Разве нормально оставлять их так?

– Мы приехали сюда, чтобы оставить их так.

Что-то подобное я припоминал, но все равно не ждал, что Ариадна поддержит меня. Я не делал ничего хорошего.

– Пожалуйста, скажи, что это идиотская затея, – взмолился я.

– Одна из самых идиотских за последнее время, – согласилась Ариадна.

– Тогда зачем ты идешь со мной? Разве я не должен быть идиотом в одиночестве?

– Две идиотские мысли подряд свидетельствуют о пределе твоего здравомыслия. Ты правда думал, что я отпущу тебя одного?

– Я надеялся, ты меня отговоришь.

– Как?

– Ударишь чем-нибудь тяжелым по голове.

Судя по задумчивому молчанию, в котором мы прошли метров десять, Ариадна примеривалась к предметам из дома Эдлены.

– Хорошо. Буду иметь в виду.

– Нет. Погоди. Это шутка.

– Извини, Михаэль. Но с учетом того, как бесполезно тебя переубеждать словами, против эффективности тяжелого предмета становится трудно возражать.

* * *

Я машинально потянулся к верхнему свету, но Ариадна сказала:

– Даже не думай.

В качестве совета это значило противоположное. Если бы сейчас кто-то сидел на кухне или просто проходил мимо окна, выходящего во двор с серебрящимися от дождя пассатами, то свет в саннстране сработал бы как сигнальная ракета. На глухую середину ночи мы не уповали. У большинства из обитателей лабиринта сутки начинались в час перестановки функций.

– Кажется, я начинаю сомневаться, что выжил бы в фильме ужасов, – пробормотал я и убрал руку.

– Только сейчас? – уточнила Ариадна, перебирая Минотавров хлам в бардачке.

Она подставила какой-то предмет под белый, притягивающий пылинки фонарик априкота, и я различил баночку обувного воска. Я видел ее еще лет семь назад. В саннстране Минотавр годами устраивал передвижной филиал мансарды.

Наклонившись, я заглянул сквозь уджат в темноту бардачка, но ничего не увидел. В последние дни здесь явно никто ничего не трогал.

– У Минотавра есть второй телефон, – наконец сказал я.

Луч света на секунду замер, мазнул по моему колену.

– Ты видел его?

– Да. Раза четыре. Последний – год назад, когда ты спала. Очень старая модель, еще с кнопками. То, что он скрывает от нас, должно быть там. В этом же смысл телефонов, о которых никто не знает?

– Ты знаешь.

Вспомнив еще одно место, куда Минотавр сваливал все подряд, я отыскал рычаг регулировки сиденья.

– Мне восемь лет как одиннадцать, Ариадна. Ну, почти двенадцать. Так что иногда я делаю вид, что ничего не понимаю – и мне, в качестве утешительного бонуса, до сих пор верят.

Водительское кресло отъехало, лязгнув рельсой. Ариадна молча вернулась к бардачку. Согнувшись в три погибели, я принялся рыться в мусоре под минотавровым сиденьем – обертках от еды в основном, – пока Ариадна монотонно инспектировала предметы из бардачка:

– Абонемент в горнолыжный комплекс.

Или:

– Фотография чьего-то ребенка.

Или:

– Яблочные семена.

Плечо затекло, и я выпрямился. На ладони Ариадны тускло поблескивала горсть мелких плоских семечек в пакетике на зип-локе.

– Зернышки молодильных яблок, – наконец, признала она.

– Ух ты, – ответил я.

– То есть, – она перевернула пакетик, – это ты тоже знаешь.

Я подтянулся к ее креслу.

– Под тобой тоже гляну, хорошо?

– Молодильные яблоки крайне опасны для обычного человека. Его клетки не готовы к откату, как наши.

Я рассеянно отодвинул локоть Ариадны и впотьмах нашарил рычаг.

– Поэтому здесь только зернышки. Отличное средство от похмелья. Можешь дать на секунду фонарик?

Ариадна протянула мне априкот:

– Какими еще атрибутами пользуется Минотавр?

– Я не буду отвечать на этот вопрос без его адвоката.

Я снова сложился. Луч выхватил странный цилиндрик, лежащий на боку.

– В конце концов… он Минотавр. Он может использовать их все.

Я дотянулся до цилиндрика и выпрямился, подсветив его априкотом. Это оказался пузырек из темного, обклеенного рулонным пластырем стекла. Я встряхнул его.

– Таблетки, – по звуку определила Ариадна.

Я отдал их ей и сунулся дальше:

– Снотворное, наверное.

– Тут написана доза. Половина в день.

– Очень сильное снотворное.

– Это называется наркотики.

Я вдохнул, подавляя зевок:

– Он алкоголик, Ариадна, а не наркоман. В понимании Минотавра это две взаимоисключающие фракции. Как собачники и кошатники, например. Или люди, поддерживающие его, – и люди, поддерживающие Стефана. Тут ты в курсе.

Ариадна промолчала. Я заметил небольшой продолговатый предмет за ее ногой. В пятницу утром я был бы в ужасе от того, что делал. И от того, что, делая это, не сомневался в себе. Не потому, что недосып придавал мне героизма (хотя не без этого, минус пятнадцать к здравомыслию) – просто я страшно устал. От неведения, чужих многоходовок. От того, что все что-то знали и что-то скрывали, а я не знал ничего.

Я мужественно отодвинул Ариаднину ногу в этих магических колготках и подобрал предмет. Это был телефон. Тот самый, со странными, будто резиновыми кнопками и крохотным окошечком экрана. Он был включен, держал последние четыре процента зарядки. Пиксельное окошко в центре уведомляло о семи непрочитанных сообщениях. Отложив наш априкот на приборку, я рассеянно нажал на кнопку входящих. Телефон запросил пароль. Помедлив, я набрал: Три. Четыре. Три. Четыре. Девять. Спасибо, Влад. Телефон подумал, слил еще один процент зарядки – и раскрыл папку сообщений.

Последнее непрочитанное сообщение пришло сегодня из банка. Я открыл его и увидел годовую комиссию за обслуживание счета. Он был валютным, а значит, не имел никакого отношения к деньгам, которыми заведовал Виктор. Остаток в примерном пересчете показался мне астрономическим.

Предыдущее сообщение прислал в субботу вечером некто, записанный инициалом Р. «Жду среды». Вспомнив, как это делал Минотавр, я нажал на стрелочку вбок и стал перемещаться по цепочке связанных сообщений.

Пятница, 22:31.

Р.: Мне доложили, что Обержин мертв. Это по плану? Пзвн.

Пятница, 13:19.

Р.: Отправил?

Пятница, 11:56.

Р.: Не вздумай соваться туда сам. Отправь кого-нибудь, кто ей неинтересен.

Пятница, 11:03.

Р.: Пзвн!!

Пятница, 03:54.

Р.: Пзвн.

Пятница, 00:18.

Р.: Я тебе сдохну. Пзвн.

Четверг, 23:11.

Если не объявлюсь к следующей среде, либо сдох, либо еще дохну. Забери офелий.

Я вздрогнул, сообразив, что последнее сообщение был исходящим, и судорожно перемотал в самое начало. «Жду среды». Что это значило? Что он собирался делать в эти – идущие прямо сейчас – дни?

Среда, 05:54.

Р.: Жду вас троих в 7.

Среда, 02:34.

Р.: Пзвн.

Среда, 00:16.

Я облажался. Нам конец.

Понедельник, 21:19.

Надеюсь, теперь он сполна насладится своим эволюционным прорывом.

Понедельник, 21:18.

Потому что нехер мне рассказывать, что лучше для людей!! МНЕ!

Понедельник, 21:16.

Видела бы ты его рожу, когда я объяснил, кто на самом деле не дал откинуться его любимой женушке.

– Михаэль, – позвала Ариадна.

– Погоди, – пробормотал я.

Я листал дальше, раскручивая клубок сообщений, не предназначенных для чужих глаз, и время в телефоне шло вспять, и вещи, о которых я только подозревал, оборачивались фактами. Я все еще не понимал, что именно видел – но видел, точно видел, что…

– Тут билеты на самолет. Не похоже, чтобы официальные. У всех троих другая фамилия.

Я поднял голову и заметил на приборке узкий белый конверт. Перевел взгляд на Ариадну, увидел в ее руке три длинных печатных билета, слишком старомодных для отцифрованного мира, и из всех вопросов задал тот, что показался мне самым безопасным:

– Куда?

Ариадна подсветила верхний билет:

– Ба́ри-Полезе. Вылет завтра, в одиннадцать вечера.

У меня не было шанса не понять. Ба́ри – порт на юге Италии. Витиеватая надпись с магнитика на боковой стенке холодильника. Город, где Минотавр завершил свое воображаемое паломничество. Родной дом Фица и Элизы.

Если не объявлюсь к среде, забери офелий…

– Он собирался уехать, – понял я. – С ними.

– С ними?

– С близнецами. – Я поглядел в телефон. – А здесь он просит забрать их, если ничего не получится.

Какая-то часть меня препарировала это знание бесстрастно. Но другая, которую я так долго скрывал, а скрывая, холил, а холя, тайно презирал, взвыла в полный голос.

– Ладно. – Я вышел из сообщений. – Мы нашли то, за чем пришли. Заберем билеты тоже. Не хочу, чтобы кто-то еще узнал о них, пока он сам не сможет все объяснить. Там, кстати, никакой зарядки не лежит? Тут всего пара процентов…

Я посмотрел мимо Ариадны в бардачок.

– Михаэль.

– Я в порядке. Если ты об этом.

– Я не об этом. – Она протянула мне билеты.

Я отдернулся:

– Пусть будут у тебя.

Но Ариадна впечатала билеты мне в грудь:

– Они твои.

Я ткнулся в ее холодные пальцы, плотную мелованую бумагу под ними, и, рассеянно перехватив, посмотрел на верхний.

– Близнецы тут ни при чем, – сказала Ариадна. – Он собирался лететь с тобой.

На нем действительно было мое имя. Рядом с датой. Рядом с Ба́ри-Полезе. Рядом с чужой, но очевидно скандинавской фамилией, гипнотической в своем неблагозвучии.

– Какого…

Ариадна экономно перешла к следующей части:

– Билеты оформлены на подставные документы. Он хотел, чтобы о вашей поездке никто не знал.

– Нашей, – тупо повторил я. – Нашей поездке.

Я посмотрел на второй билет. С его именем все было понятно. Тогда я перелистнул на третий и, кажется, застонал.

– Габриэль, – прочитал я имя на последнем билете. – Ничего святого у человека.

– Думаю, это для девушки с картины. Он собирается вывезти ее из страны.

– Но при чем тут я?! Как он себе это представлял? Как я вообще могу куда-то поехать без те…

Тут до меня и дошло. Пока она спит, ты снова будешь свежим и бодрым. Так вот зачем ему нужна была наша реавторизация. Он хотел оставить Ариадну здесь, а меня зачем-то забрать с собой. Но смерть Яна Обержина все испортила. Поэтому

Минотавр, не веря в искру, так уповал на естественную причину смерти… Планы на поездку она бы не изменила.

Распутав крошечный узел пятничного вечера, я почувствовал, как тут же затянулись другие. Почему я? Почему в Бари? Какое к происходящему имеют отношение близнецы? Кто такая Р.? Куда и почему она заберет их в среду?

Я сунул телефон с билетами во внутренний карман куртки и открыл дверь.

– Если не появлюсь через полчаса – возвращайся к Эдлене. Утром встретимся в Эс-Эйте.

– Что ты собираешься делать?

– Да как обычно. Какую-то хрень.

Я вылез из машины. Накрапывал холодный, тонкоигольчатый дождь, но внутри меня все горело.

– Прости. – Я обернулся. – Прости, пожалуйста. Я должен знать.

Ариадна смерила меня бесстрастным, не имеющим возражений взглядом и, вернувшись к бардачку, сказала:

– Только не хлопай дверьми.

* * *

Когда Фиц открыл дверь, щурясь от коридорного света, мне показалось, что он только проснулся.

– Есть разговор, – сказал я, без приглашения заходя внутрь.

Их комната была больше нашей раза в три, почти залой. Со створок кружевных ширм, разделявших ее на две неравные части, свисали платья и ремни. Пол был завален обувью, стол – косметикой, небольшой диван у входа – очками и шарфиками из перевернутого ящика комода.

Я рассеянно переступил через связку тонких голубых ремешков, в которой с трудом опознал туфлю, когда из-за ширмы показалась Элиза.

– Михаэль, – прохрипела она, вцепляясь в ворот бирюзовой рубашки. – Что происходит?

Фиц обошел меня, стрельнул измученным взглядом. Их лица были бледными до сырости, а глаза мутными, как слюда. Я ошибся. Они не спали. Не только сейчас, но, похоже, с отката.

– Минотавр должен был лететь в Бари. Что вы об этом знаете?

На мгновение близнецы впали в ступор. Затем Элиза покачнулась и припала к краю ширмы, держась за шею так, будто ее затянули петлей:

– Он не мог так поступить с нами…

– Прекрати, – поджал губы Фиц. – Значит, у него был план.

После чего он взглянул на меня и сказал:

– Мы впервые об этом слышим.

Я окинул его, мутного и расхристанного, долгим взглядом, затем посмотрел на восковую, теряющую связь с реальностью Элизу, снова вернулся к Фицу и уточнил:

– Ты же понимаешь, что я вас слышал вот сейчас?

– Михаэль, пожалуйста. – Она потянулась к нам, но не сделала и шага. – Мы ненавидим Бари всем сердцем. Всей душой. Это город наших унижений и скорби. Если… если Хольд и правда хотел вернуться туда, то не из-за нас, клянусь тебе. Клянусь! Он нужен нам здесь…

– Это я уже понял…

Фиц проковылял к сестре.

– Разве это не может быть связано с тем, зачем он приезжал туда?

– А?

– Ну, он же зачем-то приезжал. Перед тем, как мы познакомились.

– Ну да, – рассеянно откликнулся я, об этом не подумав. – С этим и связано… Но вы… Хотите сказать, вы понятия не имеете, чем он там занимался? Вы же неделю жили в его номере.

– «В его номере» еще не значит «с ним». – Фиц потянул Элизу за руку, и она припала к нему, сменяя опору. Они сплелись. – Он уходил, приходил. Затем снова уходил. В этом смысле мы почти всегда были вдвоем. Только последние два дня он провел в номере, потому что чем-то отравился. А потом позвонил Мару.

– И вы не знаете, где он был? С кем встречался? Он ничего не рассказывал?

Фиц повел плечом. Элиза опустила ресницы.

– Он часто у нас спрашивал, куда пойти, чтобы, ну… Чтобы народа было побольше. И поинтереснее. То же было незадолго до Рождества. Мне кажется, он просто гулял, изучал город…

– Тогда это непохоже на весомую причину вернуться.

Они дрогнули и застыли скорбной двухголовой химерой. Я утомленно протер лицо.

– Значит, девушку, которую он попросил тебя вывести в пятницу из лабиринта, ты тоже не знаешь?

– Девушку? – после паузы уточнил Фиц. Кажется, это был первый вопрос, не усугубивший общего трагизма. – На ней же был капюшон. Я не думал разглядывать.

– Куда ты ее вывел?

– К саннстрану, Михаэль. Как он и просил. Она сама забралась к нему на заднее сиденье.

Я замешкался, потому что понял: мы не проверяли задние кресла. Мне оказалось достаточно темноты, мельком отмеченной в зеркале заднего вида, а меж тем салон саннстрана был огромным. Но если бы за нами кто-то был, Ариадна обязательно это заметила бы.

– Ты считаешь, она как-то связана с тем, что происходит? – прошептала Элиза.

– Все зависит от того, что происходит, – ответил я, пытаясь мыслить здраво.

Я верил, что близнецы не знали о билетах и портрете, написанном троицей. С такими нервами многого не скроешь. Но будь дело только в них, и ночь с понедельника на вторник я провел бы, изучая итальянский разговорник. А вместо Бари, провалиться б ему, Минотавр лежал в медикаментозной коме, и жизнь его стала предметом торгов, далеких от оглашения последней ставки.

Я глубоко вздохнул.

– Мы с Ариадной знаем, что дело не только в проекте Обержина или искре. Но чтобы помочь Минотавру, мы должны знать, что происходит. Во что он ввязался? Во что ввязал вас? На какой случай у него должен быть план?

Фиц с Элизой молчали. Их умоляющие лица бередили во мне совесть поколения. Я как будто смотрел на оленят сквозь перекрестие прицела. Я не гордился мыслями, с которыми делал это.

– Хорошо. Спрошу по-другому. Откуда у Минотавра куча денег? Кто такая Р.? Почему она должна забрать вас в…

Я надеялся застать их врасплох. Это было пределом фантазий. А потому, когда близнецы, осознав услышанное, вдруг взвыли, как звери, и зажали уши ладонями, я испуганно отшатнулся.

– Ничего не говори, Иисусе! – вскрикнул Фиц. – Ничего больше не говори!

Элиза зажмурилась, упав на колени:

– Я ничего не слышу, ничего не слышу, ничего не слышу, ничего, ничего, ничего…

Их лица искажал ужас, от которого люди валились замертво. Ввинчивая пальцы в череп, Элиза принялась раскачиваться, как в каком-то шизофреническом обострении.

– Уходи! – в отчаянии завопил Фиц. – Если хочешь спасти его, уходи немедленно! И, что бы ты ни узнал, не дай нам это слышать!

Элиза завалилась на бок.

– Не слышу, не слышу, не слышу!..

Фиц рухнул рядом, припал к ней, пытаясь обнять.

– Иди! – взмолился Фиц. – Уходи! Пожалуйста!

– Но вам же, – прохрипел я, – нужна помощь… Вы…

– Прочь! – Его голос сорвался. – Только он может помочь, а ты… Оставь нас в покое.

Он склонился к Элизе, поцеловал ее в висок, каждую скрюченную фалангу пальцев, пока звериный вой не стих, превратившись в человеческий, и Элиза не отняла ладони от ушей. Придавленная агонией, она лежала и только всхлипывала, пока Фиц, больше не видя меня, разгибал ее локти, гладил волосы, вытирал слезы. Затем он тоже слег, в центре разоренной комнаты – как пес, нашедший тень, чтобы умереть.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Постоял, прислушиваясь к коридору. Сделал шаг. Припал к стене.

И только тогда зажал ладонью рот.

* * *

Снова разразился ливень. Он был такой силы, что в сравнении с ним футбольный стадион мог показаться приятным местом для медитации. В саннстране по-прежнему горел фонарик априкота, и сквозь залитое лобовое стекло черты Ариадны искажались, стекая климтовскими сусальными ручьями. Не знаю, сколько времени я стоял и смотрел на это, безразличный к тому, что меня заметят. Но когда она вышла из машины, я не чувствовал ни сырости, ни холода. Вообще уже ничего.

– Узнал?

Я кивнул.

– Все в порядке?

Я посмотрел на нее. Затем снова на саннстран. Я не знал, как сказать Ариадне: нет. Не в порядке. Много лет как нет. Я даже не верил, что оно хоть когда-то было в порядке. Что он вообще нужен, этот порядок. Что порядок подарил бы людям если не счастье, то хотя бы покой.

Я не знал, как рассказать ей, что Минотавр ввязался во что-то ужасное. Что он утянул за собой близнецов, и мои необдуманные попытки узнать правду причинили им огромную боль. Я видел, как что-то сломал. Я сделал это в полном сознании.

Я не знал, как признаться, что мне страшно. От причин, по которым он хотел взять меня в Бари. От дурного, опрокидывающего землю предчувствия, что возвращаться я должен был один. А еще – от осознания, что, если Минотавр сбежит, исчезнет или не проснется во вторник, я тоже не справлюсь. Ни с искрами. Ни с нами. И тогда Ариадна навсегда останется такой.

Поэтому я сказал:

– Все в порядке.

Она помолчала.

– Что теперь?

Темнота в саннстране казалась плотнее кирпича. Это все тонированные стекла, подумал я. Высокие кожаные сиденья. Магия знакомых вещей на привычных местах.

– Если бы в машине кто-то был помимо нас, ты заметила бы?

– Да, – ответила Ариадна. – Но во всем есть исключения.

– Например, если женщина, которой несколько сотен лет, на самом деле не женщина? И даже не что-то живое?

Ариадна внимательно посмотрела на меня. Она, конечно, знала, что я не в норме, но таков был наш безмолвный уговор. Долгая и теперь уж, возможно, бессмысленная прелюдия к знакомству внутренних демонов.

– Например, – ответила она.

– Тогда нет смысла откладывать.

Я подался к саннстрану, обошел его слева и открыл заднюю дверь.

* * *

Над прилавком мигала лампа. Ее унылое дребезжание напоминало запертого в спичечном коробке жука. Я выгрузил на ленту энергетик, два холодных кофе, гору шоколадок и поднял взгляд, проникаясь музыкой бесконечной ночи. Чего-то в ней не хватало. Наверное, пожарных сирен.

У девушки за кассой немногим меня старше синяки от недосыпа можно было принять за макияж. С лицом человека, воскресшего ради восьмой рабочей смены за неделю, она катала мои будущие покупки по прикассовому сенсору, раз шесть каждую, но некромантская магия круглосуточного на сенсор не распространялась.

– Документы, – пробубнила девушка, заметив, как я пялюсь на незакрытый шкафчик с сигаретами.

– А? Нет. Спасибо. Я не курю. У вас четыре гангрены по вертикали. Это бинго.

Девушка оглядела мою прочерневшую от дождя куртку, продуктовую корзину, собранную в четвертом часу ночи, и флегматично пожала плечами. От такого наплыва эмоций пропикала банка кофе. Щурясь в экран, девушка потянулась за следующей:

– Медик, что ли?

Застигнутый врасплох ее выводом, я тупо кивнул.

Часом ранее, когда мы с Ариадной открыли заднюю дверь саннстрана, я сказал:

– Надо увести ее отсюда.

Ариадна сказала:

– Ничего не трогай.

И так как это прозвучало одновременно, нам было что обсудить.

Госпожа М. лежала на сиденье, с головой завернутая в дождевик. Ни дать ни взять – тело из тех, что безлунными ночами с плеском исчезают под водой. Свет из априкота чиркнул по нейлону, скользнул к прорезиненному коврику, на который, как струйки ртути, стекали тонкие белые пряди волос.

– Представь, что будет, если ее кто-то еще найдет… – начал я шепотом.

– Ничего не будет, – молвила Ариадна. – Никто не видел картину. Никто не знает того, что знаешь ты.

– Но это же… все это, – жестом я объял саннстран, – очень плохо выглядит.

Ариадна наконец выключила фонарик:

– Ты не хочешь ему неприятностей.

– О нет. Как раз их я и хочу.

Это было правдой. Из тех, что сложно понять, не проговорив вслух, – а после вспомнить, во что же верил до.

– Мы должны забрать ее, чтобы он рассказал все. Чтобы не смог отмазаться от серьезного разговора о причинах, когда их затмят последствия. Если мое имя есть в билетах, значит он мне доверял, верно? Значит, с нами ей ничего не угрожает.

– Мы не будем с ней все время.

– Я не могу оставить ее тут. Считай это предчувствием, и…

Оно не отпускало меня до сих пор.

Я вышел из магазина и направился к крошечному историческому особняку напротив, переделанному под семейный отель. Гостиная была совмещена с ресепшеном, и когда я вошел, увидел кота на краю регистрационной стойки. Кончик его белого хвоста подергивался, как заброшенный в воду поплавок, а лукавая морда красовалась на вывеске снаружи и вышивках вокруг. На всплеск колокольчика вышел хозяин. Увидев меня, он сонно кивнул и побрел запирать дверь.

Поднявшись в номер, я последовал его примеру. Провернул ключ, накинул цепочку, от которой едко пахло стертым металлом, – и вдруг почуял что-то еще. Призрачную взвесь одеколона. Слишком знакомого, чтобы не узнать даже мимолетно. Запах, почти выветрившийся из настоящего, но въевшийся в каждое воспоминание моих первых лет в лабиринте – вместе с сигаретами, апельсинами и дымным солодом виски.

Для двух кроватей номер был крохотным. На столе перед ними гудел телевизор. В разбавленный настенным светом полумрак лились яркие цвета документалки о тропических лесах. На полу лежал дождевик. Рядом с ним – вывернутый свитер. У кровати я увидел еще один, потоньше и свободнее. А тот, что Ариадна стягивала с локтей госпожи М., сидевшей на краю кровати, я узнал без дальнейших изысков дедукции. Я видел его на Минотавре на прошлой неделе.

Заметив меня, Ариадна сказала:

– Нам посчитали ранний заезд и сутки. Больше денег нет.

Я поднял свитер и вывернул с изнанки. Дух бессменного минотаврового одеколона всколыхнул воздух. Всковырнул память.

– Это все было на ней? – спросил я, бросая свитер на кровать.

– Да. – Под очередным оказалась рубашка.

– Но зачем?..

– Это я и пытаюсь выяснить.

Отведя голову в сторону, госпожа М. смотрела на реки в телевизоре. Смотрела на пальмы. На больших крикливых птиц. По лунному лицу, обсыпанному наэлектризованными волосами, чередовались пятна света. Как и на картине, это было единственным, что оно отражало.

О том, что госпожа М. не была человеком, я догадался еще в пятницу. Но разве это что-то объясняло? Мир не принадлежал одним только людям. А потому, стоя перед саннстраном в оркестровом рокоте дождя, я спрашивал у тьмы за водительским сиденьем: почему? Если существовала хоть какая-то возможность, что госпожа М. находилась в машине, – почему Ариадна не заметила ее?

А потом я кое-что вспомнил.

– Ты был прав, – сказала Ариадна. – Это атрибут. Как Рунчик.

Под рубашкой оказалась черная футболка с глубоким воротом. Когда Ариадна потянула ткань наверх, я увидел полосу живота, похожего на фарфор, и поспешно нашел себе стороннее занятие.

Стягивая покрывало со второй кровати, я мельком заметил, что Ариадна так и не сняла футболку. Пальцы ее застыли у лунного лица.

– Все хорошо? – спросил я и, подойдя, различил срез волос на уровне подбородка, ровный, как от ножа.

– Я помню, – молвила Ариадна. – Стефан сделал это. Для канопуса.

И прежде, чем я опустил покрывало, удивленный ее неожиданно сработавшей памятью, на Ариадну взметнулись черные птичьи глаза.

– Стефан, да?.. – тихо повторил я.

Госпожа М. посмотрела на меня, как собака, распознавшая команду.

– Она понимает его имя, – сказала Ариадна. – Но он видел ее только раз.

– Когда был преемником Минотавра?

Если я и спрашивал, то у самого себя. У той полосы раздвоенного сознания, в котором засели осколки чужих вероятностей. Вы видели ее? Они снова гудели.

Какая она?

Мертвая.

– Вот почему госпожа-старший-председатель уверена, что письмо не повлияло на его решение, – наконец дошло до меня. – Он читал его во всех вероятностях. И делал один и тот же выбор. И как Минотавр, и как нет.

Осколки вспыхивали. Вероятность преломлялась.

– Шесть строчек… – пробормотал я. – Во всем письме самое важное – шесть строчек. Теперь я вспомнил… Это имена. Госпожа-старший-председатель считает, что имя Стефана было среди них. Что он знал об этом. И ничего не сделал. Потому что…

Мы с лабиринтом – на одной стороне?

– Потому что это правильно… ничего не делать.

Разум, вспыхнувший в птичьих глазах, медленно потух. Госпожа М. вернулась к телевизору.

– Получается, – продолжил я, измученно осев на кровать, – он решил не делать того, что сейчас делает Минотавр.

– Имени Хольда в письме нет? – спросила Ариадна.

Я мотнул головой.

– Стефан сказал… ну, сказал бы, что из лабиринта там больше никого. Возможно, имена исключают друг друга. Принадлежат разным вероятностям или что-то такое. Шесть человек… одна функция… я… Я не знаю, Ариадна. Я уже ничего не знаю и не понимаю.

Мозг глох. Я отключался по частям, но все равно пытался что-то вспомнить. Ответом был белый шум в ушах. Приливы и отливы крови.

Я посмотрел на Ариадну и сказал:

– На самом деле, ты знаешь все, что знал он.

Ариадна покачала головой.

– Я знаю только то, что находилось в области его восприятия, когда мы были дубль-функцией. Но то, что он делал как преемник, было до меня. Потом он ни разу об этом не вспоминал.

– Как и о пряди волос, которую срезал. Верно? А ты вспомнила, едва поглядев на нее.

Но Ариадна смотрела и молчала, и в том напоминала госпожу М. сильнее, чем полагалось живой. Стащив рубашку через голову, я обессиленно спросил:

– Почему ты стала раздевать ее?

– Слишком много одежды. Это подозрительно.

– Но чтобы увидеть, что это подозрительно, нужно было снять дождевик, скрывавший одежду.

– Мы пришли после дождя. Здесь сухо. Это логично.

– Тогда почему ты еще в плаще? Он тоже мокрый.

Ариадна подняла руки и посмотрела на свои манжеты.

– Потому что ты его не чувствуешь. – Я поднялся. – Он ничего для тебя не значит. И это создание тоже не должно. Но ты осматриваешь ее. Задаешь мне какие-то вопросы. В глубине своей памяти ты знаешь, кто она и что происходит.

Проковыляв к столу, я закинул рубашку на стул и сам измученно оперся на него.

– Пожалуйста, Ариадна… Попытайся что-нибудь вспомнить. Один я не справлюсь.

– Даже если твои доводы притянуты за уши?

– Особенно, – я выдавил смешок, – если мои доводы притянуты за уши.

По телевизору дремучие леса обратились в горбатые пустыни. Закадровый голос тонул в сухих воющих ветрах. Я мог смотреть документалки вечно, а потому нашел на столе пульт и выключил экран. В черном зеркале отразилось два нечетких силуэта. Один из них стягивал с плеч плащ.

Вернувшись к кровати, я кое-как разулся.

– Во сколько самое позднее мне надо встать, чтобы мы не опоздали? Хотя… нет. Не хочу знать. Просто разбуди за пятнадцать минут до этого.

В ушах гудело сильнее обычного. Я даже уловил какой-то сложный ритм.

– Ты слышишь? – спросила Ариадна.

– О да. Странно, что ты тоже.

Ариадна склонилась к госпоже М.:

– Внутри нее.

И прежде, чем я окончательно понял, что звуки в моей голове реальны, Ариадна сдернула с госпожи М. последнюю футболку.

Я машинально отвел взгляд, чертыхнулся, снова посмотрел на голую спину. По левой стороне ее от плеча до пояса тянулась трещина, как на склеенном блюдце. Ариадна взяла госпожу М. за плечи и опрокинула к свету, в разливы платиновых волос. Слева, в груди, я увидел черную пробоину размером с большое яблоко. Лепестки рассеченной кожи прикрывали ее, как сердцевину цветка.

Я встал рядом. Из госпожи М. доносились звуки. Гудение, шелест, звон, напоминающий полуденные колокола, – сплетаясь, они не походили ни на что.

Ариадна отвела кусок кожи и бесстрастно сунулась внутрь.

– Что там?.. – Я почти не дышал.

Она поводила пальцем в отверстии, прошлась по рубцевидным краям и белым лепесткам, по ветвящимся, истончающимся к животу трещинам:

– Ты скажи.

Я тотчас понял, что она имела в виду. В конце концов, я тоже хотел знать.

Связи вспыхнули и осыпались. Преломления системы завибрировали, прописывая в воздухе исходный код настоящего. Я проморгал тускнеющее золото и поглядел на госпожу М. сквозь уджат.

– Что там? – Ариадна выпрямилась.

– Ничего не вижу, – ответил я.

Она поняла это по-своему:

– Тогда поспи. Попробуем еще раз перед выходом.

Я поднял ладонь:

– Нет. Погоди.

Усталым, сонным, да хоть при смерти – я должен был видеть атрибут. Вихри атра-каотики-суммы. Следы многолетнего пребывания в лабиринте. След создателя. Связь с Минотавром. Что угодно из системы. Но в подрагивающем свечении, исходящем от комнаты, минотавровой одежды, Ариадны и меня, лежало полуобнаженное женское тело – и я не видел ничего, кроме него.

Сморгнув преломления уджата, я отступил и сел на кровать. Госпожа М. повернула за мной голову.

– Уджат ничего не видит. Нет даже следов микробиома синтропа. Для системы здесь есть только ты и я. Ее как будто не существует.

В обращенных ко мне птичьих глазах было темно и глухо, как в колодце. Но они смотрели. Они ждали.

– Что ты об этом знаешь? – Я посмотрел на Ариадну. – Такое бывает?

Она молча покачала головой.

– А хранилище с Нимау? Ты говорила, что атрибуты там никто не может найти. Как это работает?

– Я не знаю.

– А Дедал? В момент перестановки он ведь изымает нас из системы или что-то такое? Чтобы разрушить все связи. Иначе мы не могли бы стать его функциями, так?

– Я… – Ариадна замолчала. – Извини. Я не знаю. Не помню.

Я шумно выдохнул:

– Точно. Прости.

У меня руки шли мурашками. На что я смотрел? Чего не видел? Что Минотавр собирался делать с госпожой М., от чего Стефан отказался во всех вероятностях? Мой отяжелевший, переполненный тайнами мир будто застыл в ожидании последнего толчка, и я чувствовал, что вот-вот все перевернется с ног на голову, и обрушится буря, которую они годами копили по песчинкам.

Я не знал, как далеко мы зайдем, распутывая узлы прошлого. Сможем ли понять причины Стефана, нагнать Минотавра, за которым едва теплился след… Но я хотел. Я должен был знать.

Чтобы остановить его, если потребуется.

* * *

Он приходит почти каждую ночь. Иногда уходит, потому что поздно, потому что глупо, потому что у Мару снова мигрень и возражает он тихо, но настойчиво: нет.

Хольд, нет.

Хольд, не сегодня.

Твою налево, Хольд, какие сигнатуры, тебя ноги не держат, Хольд.

Но чаще он остается. Тогда Мару прикрывает ко мне дверь. Тогда я лежу, спрятав ладонь под подушку, и слушаю, как электризуется воздух за стеной. Как Мару пытается говорить тише, а он все время повышает голос, как Мару почти шипит, в том числе моим именем, а он стервенеет и входит в штопор. Минут десять они препираются. Совсем рядом, метр сквозь стену, шумит термопот. Мару толчет чай и режет лимоны. Минотавр надирается, как перед полевой ампутацией. Затем все смолкает, и они начинают работать.

Тогда я выхожу.

Никто, даже Минотавр, точно не знал, за какие заслуги Дедал позволил Мару вытащить врезные замки у пяти дверей и превратить их, связанные общим угловым коридором, в подобие квартиры. Три спальни, каждая с ванной, безоконная комната «для безмятежности», но главное – просторный лофт с четырьмя восточными окнами, в войну работавший как лазарет. Треть им так и осталась, за белой пластиковой перегородкой, занавешанной мягкими лентами жалюзей. Сам Мару обычно отшучивался: мы с Дедалом оба любим чай. Но мне казалось, что дело в растениях. Здесь все было в них: вьюнах и папоротниках, и гигантских, нависающих над головой монстерах, как в доисторических лесах. Мару поливал их часами. Удобрял, рассаживал, что-то постоянно об этом читал. Но главное – никогда не удивлялся, когда вдруг пропадали одни горшки и из ниоткуда появлялись другие.

Я не знал, зачем делал это. До того, как случилось то, что случилось, и лабиринт накрыло тяжелым саваном молчания, до появления девушки за перегородкой, чей редкий пульс звучал как эхо погасшей звезды, я был уверен, что Мару удалось приучить меня к нормальной спокойной жизни. Но уже через неделю после начала их ночных бдений я ждал Минотавра, как к себе, внимал его голосу в коридоре, как прежде, и, покидая выделенную мне спальню, прятался под многопалыми зонтами монстер, чтобы ничего не было нормально и спокойно.

Каждую ночь я узнавал, что́ они скрывали от других. Каждое утро я забывал об этом, потому что не хотел разочаровывать. Человек, которого делал из меня Мару – с планами на будущее, с попытками в учебу, – был слишком хорош, чтобы сидеть и слушать их под открытой дверью. Человек, которого не доделал из меня Минотавр, не боялся бы, что об этом узнают.

Вначале они всегда немногословны. Перебрасываются цифрами и сухими уточнениями. Затем разгоняются, строят теории, чтобы разнести их в пух и прах. И тогда им даже весело, но не так, как будто все хорошо, а потому что нет сил терпеть плохо. Тогда Мару выплескивает чай, наливает виски – не потому, что хочет, а чтобы меньше досталось другому. Пару часов они сидят и разговаривают, как в древние-добрые, обо всем на свете. Кроме девушки, лежащей за перегородкой. Каждое утро я забываю почему.

Но сегодня, я слышу, все по-другому. Сегодня Минотавр взвинчен так, что не может сидеть. Он мечется, ищет повод перегнуть, но Мару мягок и деликатен. Потом сдержан. Потом скуп. Уткнувшись в колени, я слушаю знакомую мелодию из трех нот. Гнев, торг и нежелание брать ответственность. Это значит, у Минотавра есть идея. Но она плохая. Он не хочет озвучивать ее, хотя для себя все решил, а потому мучает, прогибает, пытается вынудить мир высказаться первым.

– Все. – Он гремит стулом, встает. – Нет. Правда. Я все.

Мару вздыхает, но без облегчения, откатывается на кресле и говорит:

– Тогда спокойной ночи.

Я слышу шаги. Минотавр мечется вдоль перегородки, будто не зная, как зайти внутрь.

– Это был ее выбор. И в горе, и в радости. Кто я такой, чтобы их разлучать?

Мару молчит.

– Это был ее выбор, – повторяет он, как заведенный. – Теперь он мертв. Она не хочет просыпаться. К черту. Их обоих – честно, к чертовой матери. Раз должна быть мертва, пусть будет мертва.

Наконец Мару настораживается:

– Хольд, ты чего несешь?

Я слышу возню. Шорох одежды. Кажется, Минотавр выворачивает карманы, приговаривая:

– А чего тут непонятного? Нам что, нечем убить коматозницу? Ну, нахерачь ей воздуха в вену. Мне это, что ли, человеку с двумя заочными объяснять? Ты тут вице-самый-умный.

С ним много что не так. Но Мару и без меня это знает. А потому говорит спокойно, без укора, как на переговорах с вооруженным грабителем:

– Никто никого не будет убивать. Сядь, пожалуйста.

– Нет.

– Хольд.

– Нет!

Перегородка грохочет. Стул Мару тоже.

– Хольд! – искренне ужасается он.

Я подскакиваю, как по команде, но успеваю вцепиться в дверной косяк. Стиснув зубы, отвожу ногу от порога. Потому что нет, потому что нельзя, потому что тот, кто крепко спит, наутро забывает все сны. Даже кошмары.

– Не психуй. Все будет хорошо. Я рассредоточил не все сигнатуры. Когда закончу, размажем тонким слоем. Один к восьми. Ты сам считал. Этого хватит, чтобы она проснулась, тогда подтянутся еще процентов двадцать, и…

Теперь Мару говорит как с ребенком, и в его усыпляющие чудовищ разума интонации вплетаются голоса аппаратуры. Они звончее, ближе обычного – Минотавр распахнул дверь в стерильную белизну.

– Ни хера.

– Что?

– Не хватит. Она не проснется.

– Ты же считал…

– Потому что я так хотел! Вот и посчитал! Ясно?!

В сумрачных зарослях монстеры я бессильно прислоняюсь к стене.

– Один к восьми! – рычит Минотавр. – Она что, по-твоему, кошка?

Мару молчит. Потому что верит. Сначала – в одну восьмую. Теперь – что все это бред. Наша слабость к Минотавру пусть и разной природы, но одного, всепрощающего свойства. Христианская, как ни крути.

– Мы не можем ей помочь, – цедит Минотавр.

– Тогда давай оставим ее в покое. – Мару, кажется, закатывает кресло под стол.

– Нет уж!

– Хольд, извини, но сегодня полет твоих мыслей проходит на недоступной для меня высоте. Скажи конкретно, чего ты хочешь?

Но он не говорит. И в этот раз молчание тянется так долго и обрамляется спокойными шагами, что я смею надеяться на «обошлось».

Однако перегородка все еще открыта. Пульс девушки – как круги на воде. Он мягкий. Он катится. Тает. Я не знаю, какого цвета ее волосы, но знаю скорость ее кровотока, и, вопреки обстоятельствам, биение сердца, пропущенное сквозь электрическую коробку, – очень успокаивающая вещь. Жаль, что однажды я привыкну к нему настолько, что перестану различать.

А Мару вдруг говорит:

– Нет.

И повышает голос:

– Не смотри так. Я не позволю.

Внутри меня что-то стынет.

– Все из-за этой суки, правда? Из-за контрфункции я должен оставить ее в покое, да?

Я льну, буквально впитываю кожей воздух, наполненный теплом остаточных вибраций, – но не понимаю, что происходит. Голос его незнаком, и говорит он дикие вещи.

– Тебе плевать, проснется она или нет. Дедалу плевать, главное, чтобы отродье на той стороне провода прожило насыщенную, социально полезную жизнь.

– Хольд… – с горечью выдыхает Мару. – Тебе надо поспать. У меня есть таблетки. Хочешь, оставайся здесь.

Но Минотавр, как всегда, слышит только себя.

– Сука тупая. Ненавижу. Она не заслужила ни второго шанса, ни первого. Почему такая мразь просыпается каждый день, а она – нет? Почему? Нет, ответь мне! Какого хрена все так устроено?!

– Мы обсуждали это миллион раз. Контрфункция – такой же ее выбор, как и Стефан. Ариадна…

И имена эти, друг за другом, обрывают горящий фитиль. Минотавр детонирует. Ярость его обрушивается на Мару, как подорванная водонапорная башня.

– Выбор?! Выбор?! Напомни-ка, между чем она выбирала?! Убить или быть убитой?! А ты – между каторгой и тюрьмой?! Расскажи мне подробнее о выборе, который делают люди, загнанные в угол?! А то других сюда чего-то не доставляют!

Он орет, а потом рычит, и мечется, и цедит:

– При мне можешь далай-ламу не строить. Я знаю, почему ты здесь. Не из-за тупого несчастного случая, когда девчонку из-за тебя качелями убили. Или бати, который, чтобы замять это – а заодно и твои тисканья с парнями за гаражами, – сослал тебя горбатиться на монастырскую стройку. Куча людей переживали подобное, а потом писали мемуары – но не ты! Нет, ты здесь потому, что, когда на том же антисанитарном долгострое загнивала, а потом помирала, будучи в еще более скотском положении, некая Рея Крео, ты хотел быть на ее месте. Вы все хотели умереть вместо своих контрфункций! Тогда-то дядюшка Дедал и подвалил с охрененно честным выбором, да?! Как же тут устоять!

Опять что-то грохочет. Скрежечет. Падает.

– Ты пьян, – отвечает Мару голосом надтреснутым, как стекло. – Ты вообще не соображаешь.

– Тем лучше.

– Ты добьешь себя, если тронешь ее.

– И что?

– Что?

– И что, я спрашиваю?

– О боже мой…

– Ты просто ссышь, и всегда ссал. Ты никогда не был на моей стороне.

– Не накидывай, а? Я всегда был за тебя.

– Да? И с этой соплей менингитной тоже?

– Что?.. При чем?..

А Минотавр давится злым, желчным смешком и задает вопрос, который я ждал все эти годы:

– Думаешь, я не в курсе, кто его надоумил?

– Надоумил? – переспрашивает Мару, как на иностранном языке. И, вдруг понимая, о ком речь, шипит: – Ты параноик.

– Я Минотавр! – рявкает тот. – Мне не нужен ваш космический интернет, чтобы знать о происходящем под самым носом!

– Ты оставлял ребенка в закрытой комнате! На три дня, без еды, когда лабиринт его не слушался! Ты безответственный эгоцентричный мудак, которому нельзя доверить даже кактус, но – конечно же, всему виной их единственная встреча со Стефаном!

Я слышу рывок. За ним – второй. Расхлест взметнувшейся бумаги. Слышу возню, скрип пластика. Слышу злое, похожее на судорогу пыхтение – и не слышу стиснутых зубов.

– Отойди, – рычит Минотавр.

– Нет, – цедит Мару.

– По-хорошему прошу… Отойди.

– Куда?! Ты собираешься убить двоих людей!

– Ох ты ж! Совесть нации!

И они начинают драться. Это ни с чем не перепутать. Перегородка грохочет так, будто ее таранит разъяренный бык. Я слышу рывки, и толчки, и отборную ругань, причем от Мару – кажется, это его единственное оружие. Потому что Минотавр все-таки слабее, но Мару – добрее. И даже если он не боится боли, Минотавр ее не чувствует вообще.

А затем гремит, подскакивая, что-то из техники. И следующее, что я слышу, в общих чертах звучит как:

– Какого черта вы делаете?!

Я слышу себя.

Они застывают в распахнутом белом проеме. Ошарашенные, и всклоченные, и вцепившиеся в одежду друг друга. Они смотрят на меня. Они видят меня. Затем они смотрят друг на друга. В эту секунду они снова заодно, они лучшие друзья, они люди, которые просто хотели как лучше.

А для меня все кончено, я знаю. Больше они не будут такими беспечными. Понимая, что их могут подслушивать, они уже не будут сами собой. Они начнут проверять коридоры. Станут закрывать двери. Ходить тихо, говорить мало, и через неделю, перестав различать голоса за стеной, я вернусь в прежний мир, где все спокойно и нормально.

– Да отойдите вы друг от друга! – От этого мне хочется плакать. – Чушь какая-то!

Мару пользуется его замешательством, выталкивает Минотавра из проема и запирает дверь в перегородке на ключ. Пряча его в карман, смотрит на меня. С беспокойством гадает, сколько я слышал.

Минотавр тоже смотрит – и как будто не узнает. Может, так и есть. У Мару я ем в два-три раза больше положенного, временами вешаюсь от этого, но, по крайней мере, мы нагнали мне пару лет. В нем же все по-старому. Трехдневная щетина, синюшные отеки недосыпа и прозрачный, как воздух, взгляд. Только во взгляде теперь, помимо издевок и злости, – отблеск хронической боли.

– Ты что, подслушиваешь нас? – наконец спрашивает Минотавр поразительно трезвым голосом.

– Нет, – без надежды вру я. – Но ты слишком громко орешь.

– Да ну? – удивляется он с затаенным расчетом. – Дама вон не жалуется.

– Она не может. Кажется, поэтому ты и орешь.

Это наш первый разговор больше чем за три года, и он хочет ругаться. Я тоже.

– Хватит, – неожиданно злится Мару, поднимая с пола кипу бумаг. – Хольд, наведи порядок. Свое логово разносить будешь. Миш, налей себе чаю. Я скоро присоединюсь.

Отвернувшись, он назидательно и молча складывает бумаги в лоток, и нехотя, не глядя друг на друга, мы с Минотавром расползаемся по углам огромной комнаты.

Когда Мару подходит к столу, я бездумно лью кипяток. Сначала в чашку. Потом в блюдце под нею. Он убирает мою руку с кнопки термопота, спокойно переливает воду в пустую кружку, разбавляет холодной заваркой и, придвигая ко мне, садится на край:

– Как много ты слышал?

Я кое-как пожимаю плечами:

– Чего тут слышать… Обычная истерика в духе «не доставайся же ты никому».

Мару вздыхает, поднимает лицо к потолку:

– В каком-то смысле – наверное… Но по правде, все сложнее, чем кажется.

У меня в горле ком, потому что я знаю, и оттого вымучиваю лишь:

– Угу…

За моей спиной Минотавр задвигает вглубь стола свернутую аппаратуру и матерится.

– Я не хотел, чтобы ты видел его таким, – просто говорит Мару.

Он больше не злится. Ни на него. Ни на меня. Мару не умеет делать это дольше минуты.

– Прости, – отвечаю я.

– Все в порядке. – Он бодрится. – Рано или поздно это должно было случиться. Ты прав. Он орет, как потерпевший.

Я рассеянно дую на чай. Мару смотрит мимо меня, и вдруг хмурится, и повышает голос, и тут же морщится от этого усилия.

– Хольд, нет! Это не трогай! Положи на место, кому говорю!

Мару бездумно треплет меня по плечу и возвращается к перегородке. Вся тяжесть его мира снова умещается в человеке, которому это не нужно.

Прибираясь, они тихо разговаривают за моей спиной. Я методично топлюсь в чае и слышу, как Минотавр спрашивает, сколько мне лет. Мару вздыхает: не будь ребенком. Продолжает чуть погодя: если не помнишь, спроси. Но это билет в один конец, Минотавр никогда не спросит. Так что, не оборачиваясь, я говорю на всю комнату:

– Семнадцать.

Минотавр фыркает:

– О, любитель погреть уши во взрослых разговорах. С прошедшим!

Я отвечаю:

– Спасибо.

Мару замечает:

– Декабрь был три месяца назад.

Минотавр говорит:

– И будет еще через девять.

Я знаю, что ничего для него не значу. А если и значил когда-то, так это нам обоим показалось. Я совершил страшнейший грех с точки зрения человека, пожираемого гордыней. Я не принял его таким, какой он есть, даже за неуклюжую, нерегулярную, не подкрепленную ни одним сдержанным обещанием плату – быть принятым в ответ.

– Эй… ребенок, – слышу я неожиданно рядом.

– Хольд! – возмущается Мару, явно его упустив. – Не трогай.

– Чем я, мать твою, его трогаю? – огрызается Минотавр, и передо мной впечатывается в стол ополовиненная бутылка виски. – Волнами звука?

Мару стонет:

– Какой же ты иногда урод.

Минотавр вскидывает руки, изображая пьяную безоружность, с которой десять минут назад наворотил дел, – а мне цедит:

– Уверен, ты сидел под дверью каждую ночь.

Я отворачиваюсь, не выныривая из кружки:

– Нет.

– Врешь. – Он отлично знает меня.

– Докажи. – Я неплохо знаю его.

– Сам докажешь. Если ты слышал то, что не должен слышать, то придешь еще раз. Не завтра, но как-нибудь. С таким багажом тебя не хватит надолго.

Он, конечно, прав. И хорошо, что он об этом знает: уверенный в своей правоте Минотавр слишком много говорит. Теперь я знаю: он будет меня ждать. Это часть его программы по монополизации истины. Я допиваю чай и ухожу, и пару дней сплю, накрывшись подушкой. Через неделю с их закрытой двери на меня смотрит записка. «Детям вход воспрещен». Он настолько уверен, что я не выдержу, что в честь этого готовит салют.

Две недели я хожу по спальне, проигрывая в голове киношные диалоги, слушаю их разговоры, прислонившись к стене. Потом вдруг говорю себе: хватит. Выходит неожиданно легче, чем в первый раз, и это придает мне уверенности: хватит. Хватит! Я говорю себе: плевать на все, что там происходит. У меня может быть нормальная спокойная жизнь. Я начинаю просыпаться в семь, чтобы ложиться в десять и ничего не слышать, и на подстраховку нахожу в комнатах Мару огромные вакуумные наушники. Но проверяю их раз или два. Потому что внезапно все заканчивается. Без криков и ругани.

Минотавр просто перестает приходить.

Я знаю, дело не во мне. Слишком много чести. Это девушка за перегородкой вынудила его отступить. Отвыкший от тишины, без шума и споров за стеной я маюсь совершенно иным видом бессонницы, а по утрам все чаще залипаю на белой двери. Пульс за ней тонок, одна и та же нота. Редкие, редкие капли дождя.

В открытых окнах теплится апрельский полдень, гудят автомобили и над крышами рассекают скворцы, когда я наконец спрашиваю:

– Почему она не просыпается? Она же живая.

Сидя за компьютером, Мару так увлеченно ковыряется вилкой в банке с тунцом, что отвечает машинально:

– Ее мозг считает иначе.

– Почему?

Скрежет гаснет. Вилка замирает. Осознав, что это я, а не с тот, с кем он говорит об этом обычно, Мару аккуратно поднимает взгляд.

– Ариадна была дубль-функцией, но ее партнер погиб.

Мне мало официальной версии. Он видит это, со вздохом отставляет консерву в сторону:

– Она думает, что тоже мертва.

– Почему?

– Из-за того, как умер он. – Мару тянется к смартфону и рассеянно поясняет: – Выстрел в голову. Мгновенная смерть. У нее не было шанса воспринять это иначе.

– Тогда чем вы занимались все это время?

Он снимает блокировку и начинает писать сообщение, и вопрос мой вылетает к птичкам в окно.

– Что ты делаешь? – настораживаюсь я, потому что на Мару это совсем не похоже.

Он вздыхает:

– Минотавр просил сказать, когда ты начнешь задавать вопросы.

– Что? Нет, погоди! Не надо. Я же только…

Но сообщение оказывается таким коротким, не иначе ряд восклицательных знаков, что Мару уже откладывает телефон и повторяет:

– Он просил сказать, когда ты начнешь задавать вопросы, потому что я запретил ему первым говорить с тобой.

– Что? – окончательно теряюсь я.

Мару смотрит на меня и молчит, и в его взгляде я вижу ту покорную печаль, с которой он читает плохие новости в интернете. Он специально ищет их среди мировой политики, рецензий на книги и научных лонгридов – чтобы помнить: наши контрфункции не все могут изменить.

Наконец Мару встает из-за стола. Сегодня я – его плохая новость.

– Электрической активности мозга недостаточно, чтобы Ариадна проснулась и поняла, что жива, – поясняет он мягко, но сдержанно, как не дающий обещаний хирург. – Однако недавно у Минотавра появилась идея. Разбудить ее за чужой счет. Мы пытались подцепить самостоятельно, но ничего не вышло. Несмотря на то, что Ариадна по-прежнему функция Дедала и напрямую связана с системой, технически она в коме. У нее нет психической деятельности.

– А сам Дедал? – пробормотал я. – Разве он, ну, не может что-то сделать? Изнутри?

– Ирония в том, что для Дедала она оптимизирована лучше прочих. Ариадна поддерживает жизнь контрфункции и при этом, скажем так… не способна попасть в неприятности. Это называется нулевой функцией. Так что он не станет нам помогать. Но ты правильно мыслишь. Если бы Дедал кратковременно авторизировался в Ариадне, как в функции, с большой вероятностью это бы засветило ее мозг в системе, и мы смогли бы ее подхватить.

Он заглядывает в смартфон, но ответа нет, и я молюсь, чтобы Минотавр пропустил его сообщение, как миллион других важных вещей в жизни.

– Неужели нет способа уговорить его помочь? – спрашиваю я, когда экран под нашими взглядами гаснет.

Мару неожиданно смеется:

– Ну нет, малыш. Уговоры – все-таки немножко про людей. Тут другое.

Он осторожничает, но все же подходит ко мне:

– Мне непросто это говорить, потому что Ариадна – хорошая девушка. Она принесла много жертв, и было бы кармически честно, если бы кто-то мог ответить ей тем же. Но то, что честно для одного человека, может быть нечестным для другого. Дары богатого и бедного – не одно и то же. Когда ты отдаешь другому то, что ему нужно, а тебе нет, ты можешь спасти жизнь. Но если ты даруешь то, без чего сам не справишься… неспасенных может быть уже двое.

Я понимаю, что он говорит. Не понимаю только, почему мне.

– Если ни вы, ни Дедал не можете ей помочь…

В коридоре распахивается дверь, и тут не надо быть экстрасенсом, чтобы узнать манеру и шаги и вспомнить, что в лабиринте личный визит иногда быстрее звонков. Игнорируя это, Мару кладет руку мне на плечо. Мы как будто прощаемся у отбывающего поезда:

– Твое будущее никуда не делось. Оно наступает каждый раз, когда ты открываешь по утрам глаза. Пожалуйста. Подумай о том, чего ты хочешь. На самом деле. Это будущее может быть целиком твое.

Минотавр врывается в комнату, как всегда, в амплуа стихийного бедствия. Непредсказуемый и целеустремленный, идет к нам, щурясь от заоконного полудня.

– Ты пришел, – говорит мне, не скрывая торжества.

– Я здесь живу, – отвечаю я, но желудок сводит судорогой.

– Брось, дело не в этом, – фыркает Минотавр и вдруг замечает недоеденную банку тунца. – О. Погоди. Еда.

Мару только хмыкает, наблюдая, как Минотавр меняет курс и хватается за его консервы.

– Возьми в холодильнике новую, – советует он.

– Зачем? Мне эта нравится.

– Потому что чужая?

В ответ Минотавр гримасничает, плюхается в компьютерное кресло и за высокой кожаной спинкой прячется от дневного света.

– Он уже в курсе, что мы придумали?

– Ты, – сдержанно улыбается Мару. – Ты придумал.

– Да без разницы. – Минотавр отмахивается вилкой. – В курсе или нет?

– Ну… – Мару смотрит на меня. – Я рассказал Мише, почему у нас ничего не получается. Как нам мог бы помочь Дедал. И почему он этого не сделает.

– В общем, все самое безобидное.

– Подстелил соломки твоему гению.

Соскабливая со стенок банки остатки тунца, Минотавр задумчиво молчит. Потом спрашивает:

– Ты злишься на меня?

Мару кивает:

– Каждый раз как в первый.

– Ого, – удивляется Минотавр. – Это многое объясняет.

Мару смеется и отворачивается, только я вижу: ему вообще не смешно. И думаю: какого черта. Разве Минотавр знает нас? Разве, упрямо обесценивая наш выбор спасти жизни контрфункций, он хочет по-настоящему знать нас?

Консервная банка грохочет о дно мусорки. Минотавр перехватывает вилку, как карандаш, и чертит ею по столу невидимые линии.

– Ты знаешь, что такое дубль-функция?

Я молча пожимаю плечами.

– Знаешь же. Я рассказывал.

– Ты много что рассказывал.

Линии виляют, теперь это волны. На меня Минотавр не смотрит:

– У каждой функции Дедала есть индивидуальный запас прочности. Как у внутреннего органа. А органы, как известно, складываются в организм. Прочность организма превосходит сумму прочности всех органов. Этот эффект называется синергией. Припоминаешь теперь?

Я смотрю на Мару. Он качает головой.

– Когда одна функция погибает, синтроп перераспределяет нагрузку между оставшимися. Это понятно. Но бывает, что функция изнашивается, не погибая, стареет в биологическом смысле слова, и это не откатишь, как бытовое повреждение. Коэффициент полезности опускается ниже единицы, а в этом интервале математика та еще стерва. Функция с коэффициентом ниже единицы тянет ресурсы с других функций и, в целом, потребляет их больше, чем восполняет. Мертвый груз, пила, ампутация.

Вилка добирается до края стола, задумчиво оглядывается по сторонам. Минотавр хмурится так, будто собирается совершить опасный столовый маневр.

– Однако Дедал – существо высокоразвитое. Ампутация для него – дремучее прошлое. Поэтому, когда эффективность какой-то функции опускается ниже критической планки, он спаивает ее с другой функцией, чтобы сделать суперфункцию по собственному подобию. На выходе получается фрактал, потому что дубль-функция – Дедал в миниатюре, включенный в Дедала побольше. При этом количественно он все еще в плюсе. А делается она, не буду томить, путем повторной авторизации. Краткосрочной или, как мы еще называем ее, – сквозной. Как раз то, что нам нужно, чтобы разбудить мозг спящей красавицы.

Минотавр подносит вилку к лицу и задумчиво смотрит сквозь зубчики на перегородку.

– Да. Одну он ее трогать не будет. Сохранение энергии – биологический ва-банк. Но с дубль-функцией – совершенно другое дело. Это высшая биология, всегда эффективно. Два больше двух. Иногда трех. А то и пятнадцати. Спроси у своего опекуна. Он не одну дубль-функцию отстоял перед Минотаврами.

Он кивает на Мару, и тот сухо отвечает:

– Эффективность каждого из партнеров в тех дублях была намного ниже, чем у Миши.

– Зато сколько дел они наворотили вчетвером.

Сейчас Минотавр не такой, каким был в ту ночь. Он сосредоточен и разумен. Он уверен, что все решено.

– Ты хочешь использовать меня, – отчетливо говорю я и слышу, как падает вилка.

– Что, прости? – переспрашивает Минотавр, глядя поочередно то на нее, то на меня.

– Ты собираешься использовать меня, чтобы разбудить эту девушку, – повторяю я. – На остальное тебе плевать.

Он открывает рот. Закрывает. Близоруко щурится, как на незнакомца в конце темного коридора.

– Я предлагаю тебе схватить за жопу естественный ход вещей, а ты мне про использовать? Обратить смерть в жизнь. Воскресить человека. Ау! Разве незнакомая мертвая девочка – не твой типаж?

– Хольд, – одергивает Мару. – Контрфункция – это другое.

– Не спорю. Но разве причина не может быть одна?

– Дубль-функция – на всю жизнь. Они с Ариадной друг друга даже не знают.

– И что? – удивляется Минотавр. – Кристу он тоже не знал. Чем это отличается? Сейчас хотя бы понятны условия.

Мару задерживает дыхание для последнего довода. Самого спокойного и медитативного, самого обдуманного из всех:

– Сейчас все по-другому.

Минотавр не понимает:

– Что – все?

Но Мару молчит, и это большое, значительное молчание уже наполнено ответами, которые Минотавру никогда не нравились.

– Осторожнее, – глухо предостерегает он. – Потому что, если окажется, что дело было лишь в остром состоянии, мы снова будем играть по моим правилам. А этого никто не хочет.

Мару не отвечает. Минотавр встает. Злись, приказываю себе я. Злись, иначе проиграешь.

– Окей. – Он смотрит на меня. – Мой кредит доверия – как у африканского диктатора, я понял. Но ведь ты, ребенок, – это же ты парил мне мозг: не нужна иная причина помогать ближнему, кроме той, что ты можешь. Все в мире хочет жить, жизнь – величайший дар, Дедал ух какой молодец. И дальше в таком духе. Только вот у Дедала закончились квоты. А у нас? У тебя? Разве это не то, во что ты веришь? Ибо как смерть – через человека, так через человека и воскресение мертвых, нет? Ничего не екает?

– Это что? – вскидывает бровь Мару.

Минотавр морщится и не отвечает.

– Ты что же, – удивленно продолжает Мару, – читал Новый Завет?

– Конечно, – огрызается Минотавр. – Много разных. Иначе откуда бы я знал, что бога нет? – Он смотрит на меня и спокойно уточняет: – Или из этого ты тоже вырос, ребенок?

Мару хмурится.

– Не дави на него.

Минотавр закатывает глаза.

– Просишь так, будто он ядерная кнопка.

Я знаю, зачем он делает это. Все – это. И что она значит для него. Я знаю, что значение это не выводимо из мужского и женского, прошлого и будущего. Это сверхчеловеческое. Эгоизм бога, подчиняющего материю и время. Вырос ли я из него? Из веры в существо, способное воскрешать мертвых?

На улице ярко и тепло. Лучший день с начала года. Я думаю о том, что девушка за перегородкой его не увидит, но в этом нет моей вины. Я не пытался убить ее, не причинял боли и не желал зла. Достаточно ли этого, чтобы ответить нет? Просто не быть виноватым?

Я молчу. Я знаю, что запутался. Не сегодня, а когда-то очень давно, в переплетениях собственной веры, тяжелой, как корабельный трос. Она обещала так много спасения, что я не пытался спасти кого-то сам. Не убий. Не кради. Не лжесвидетельствуй. Просто-не-делай-ничего. И мне хочется сказать, что на Кристе все сломалось. Что в жизни каждого случаются моменты, когда ты становишься храбрым и больше не стоишь в стороне. Но правда в том, что тем хмурым декабрьским днем, совершив перестановку функций, я спас не девочку и ее музыку, и игру на пианино, и незаписанные стихи. Я спас собственную веру, что кто-то вместо меня будет спасать других людей. И так ли Мару прав, считая, что теперь все по-другому?

Я не знаю.

– Дубль-функция… – наконец говорю. – Правда поможет?

– Да, – мгновенно откликается Минотавр. – Функции синтропа сцепляются сигнатурами. Это что-то вроде ментальных нуклеотидов. Так его психика не рассеивается, дрейфуя по системе. Как в космосе, только внутри высшей нервной деятельности эволюции. Психика же – отражение окружающей действительности посредством деятельности мозга. Ключевое слово – отражение. Понимаешь?

– Мне семнадцать. Как думаешь?

Он отмахивается. Он вообще обо мне не думает.

– После авторизации вы не станете дубль-функцией в полном смысле слова. У Ариадны слишком мало активных сигнатур. Остальные находятся как бы в отключенном состоянии, за них невозможно ухватиться. Но кое-чего неспящего мы все равно наскребли, примитивный психический базис, доставшийся ей от эволюционных предков. Этими базисами вы и склеитесь, и тогда ты, твои сигнатуры, твое присутствие станут постоянным фоновым раздражителем для ее психики. В идеале нам нужно… ну, как бы… напротив каждой ее сигнатуры, – Минотавр выставляет ладонь ребром, – расположить твою сигнатуру, – он поднимает вторую, – и чтобы она постоянно посылала какой-то сигнал. – (Я вздрагиваю от пары хлопков.) – Ты очень облегчишь себе труд, если оборудуешь рабочее место правильным набором устройств ввода-вывода. Телевизорами какими-нибудь. Понимаешь?

Я почти закатываю глаза. Он это замечает.

– Я про то, как ты соструктурируешь систему, чтобы добраться до ее сигнатур, – раздраженно поясняет. – Ты же как-то интерпретируешь массивы, которые воспринимаешь? Объектно?

– Я ничего не интерпретирую. Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь.

Минотавр замирает, бросает взгляд на Мару.

– Он живет с тобой и до сих пор не шляется по массивам Дедала?

– Полагаю, Дедал оставил его префронтальную кору для естественного дозревания, – пожимает плечами Мару. – А без нее их не то что интерпретировать, а даже воспринимать сложно.

– Погоди, сколько… – Он снова смотрит на меня. – А. Да. Семнадцать. Тогда зачем ему уджат? Он же так мозг сварить может.

– Спроси у себя двадцативосьмилетнего.

Теперь Минотавр закатывает глаза. И за того себя тоже.

– Ладно. Плевать. Функции в дубле – сообщающиеся сосуды, ты сможешь пользоваться ее префронтальной корой. Потом дорастешь. Мару научит тебя своим прошаренным медитациям, или, на худой конец, будешь работать вместо сна. А работы предстоит много. Поначалу сигнатуры Ариадны будут буквально отражать то, что она видит. Как в зеркале. Наша задача – превратить зеркала в те самые телевизоры. Раздразнить психику до такой степени, чтобы она дала полноценный ответ, а не только отразила стимул. И так, сигнатуру за сигнатурой, ты постепенно активируешь весь ее массив. Затем мы попросим Дедала авторизироваться еще раз. И если что-то в Ариадне ответило тебе вразумительно, если ты достаточно ее задолбал, то активированные сигнатуры подтянутся к массиву дубль-функции и склеятся с тем, что уже склеено. А остальное авторизация разрушит. Тебе придется проделать всю работу заново. И так несколько раз.

– Сколько?

– Три? Тридцать? – Минотавр пожимает плечами. – Сложно прогнозировать ничего из ничего. Но прогрессия обещает быть алгебраической.

– А потом? Когда она все поймет?

Минотавр приподнимает бровь.

– Что, если Ариадна не захочет быть дубль-функцией? – продолжаю я. – Мару верно заметил, она меня даже не знает. Мы не даем ей выбора.

Минотавр кривится. Он хочет сказать: слишком мелочно. Он имеет в виду: слишком человечно.

– Сейчас она все равно что мертва. А с тобой будет жить. И в обмен на бесценный дар жизни, что ж… ей придется смириться. Мы все с чем-то миримся, ребенок. Ты – еще приличный вариант.

– А если я откажусь, кого ты тогда попросишь?

Минотавр молчит, и в напряжении лица его угадывается вопрос, какого черта мы заходим на второй круг.

– Ты вообще рассматривал вариант, что я не захочу?

– Нет.

– Почему?

Минотавр фыркает.

– Тебе все равно, – знаю я.

– А если так? – огрызается он. – Почему чужая жизнь должна зависеть от того, пойдем ли мы потом есть мороженку?

Мару стонет, и вклинивается между нами, и, кажется, что-то пытается сказать.

– Ну да, – цежу я. – Конечно. Ничего не зависит от того, как люди к тебе относятся, пока тебе от них что-то нужно. Очень удобно.

– Ты на кого шуршишь, пакетик?! – рявкает Минотавр. – Ее спасение – моя обязанность, а не хотелка.

– Думаешь, кто-то верит, что ты напрягался бы так ради остальных?

– Помри – и поглядим, как я напрягусь!

– Ты прямо пышешь чувством долга.

– Ах ты ж, сопля менингитная! Иди-ка сюда!

Мару буквально растаскивает нас, и говорит мне тише, и шипит ему – хватит, а мне снова – все в порядке, а ему – еще слово, и ты уйдешь. Минотавр смотрит так, будто все это, конечно, имеет значение – мои слова, чужое возмущение, наши отношения, – но не такое, как пульс девушки за перегородкой. Как иллюзия, воплощенная в нем.

– Так ты согласен? – гудит Минотавр, пока Мару оттесняет его плечом.

Я не знаю.

– Да или нет? – цедит он.

Я не знаю!

– Разговор окончен, – вскипает Мару и указывает на дверь. – Сходи попей водички. Я позвоню.

Но Минотавр уже в штопоре:

– Нет, пусть ответит! Вымахал смелым – так пусть скажет в лицо: нет, мне плевать на чужую жизнь, пошел на хрен! В лицо, а не как в прошлый раз, окей?!

Мару тащит его к выходу, как неисправную багажную тележку. Минотавр буксует, косит в сторону, но Мару сильнее. Человек, защищающий слабого, часто сильнее всех.

– Погоди, – прошу я. – Погодите.

Они останавливаются и смотрят на меня. И хоть мысли их диаметрально противоположные, лица выражают одно и то же. Они понимают: что бы я сейчас ни сказал, это подведет черту.

И я говорю:

– Я не знаю.

Мару вздыхает:

– Это нормально. Мы взвалили на тебя тяжелейшую ношу.

Минотавр фыркает:

– Это не ответ. А ты трус.

Мару пихает его:

– Оставь парня в покое.

Минотавр брыкается:

– Да вы задолбали! Оба!

Они снова ссорятся, из-за меня, и это невыносимо. Они же друзья, они лучшие друзья, они, черт возьми, такие друзья, каким мне ни для кого не стать. Но тогда что я делаю между ними? Почему решил прийти именно сюда? На что по-прежнему надеюсь, ожидая признания от существа, способного воскресить мертвого?

– Ой, в жопу всё! – провозглашает Минотавр в самый лучший день с начала года.

И я говорю:

– Хорошо. Я согласен. Давайте сделаем из нас дубль-функцию.

Глава 12

Камень, ножницы, бумага

Я не проспал, но мы все равно опоздали. По понедельникам в подземке шла борьба за выживание, к которой я оказался не готов. Но когда мы отыскали Мару, Виктора и Ольгу, ждущих на парковке, на крыше одной из пассат стояли подписанные стаканы с кофе, шелестела раскрытая пачка печенья и все выглядело так, будто половина десятого было традиционным временем для позднего завтрака на гостевой парковке Эс-Эйта.

– Да-да, – кивнул Виктор на мои объяснения. – Час пик. На дорогах то же самое.

– Вот поэтому восьмичасовой рабочий день негативно сказывается на ментальном здоровье, – хмыкнул Мару и пододвинул мне печенье. – О, Ариадна! Какое красивое платье! Тебе очень идет.

Угрюмо молчавшая Ольга поглядела так, будто «красивое» значило «короткое, красное и кружевное».

– Разве нам не к девяти? – пробормотал я, подхватив стакан со своим именем.

– К девяти? – насмешливо переспросил Мару. – Я так сказал? О, я имел в виду к десяти, конечно. Девять – все-таки рановато. Кто-то мог и опоздать.

От его радиоактивной бодрости хотелось заслониться. Помножив недосып на энергетик, я словил в метро морскую болезнь и теперь думал лишь о собственном всезаживляющем завтра, до которого оставалось плюс-минус три часа.

– Вот, держите. – Мару вытащил из пассаты два планшета. – Страниц много, читать не обязательно. Вик все проверил. Листайте сразу к подписям.

– Соглашения о неразглашении? – спросила Ариадна, забирая оба.

– Да. И они невиданно лютые. Например, обо всем, что госпожа Кречет поведает, вы не сможете рассказать даже нам.

Ольга демонстративно отвернулась.

– И что нам делать с тем, что мы узнаем? – уточнил я, поглядывая в ее сторону.

– Я составил список вопросов, которые мы зададим вам по возвращении, – сказал Виктор. – На них не нужно будет отвечать вслух. Мы посмотрим на реакцию.

Тут я, конечно, совсем растерялся:

– Это непохоже на хороший план…

– О, – улыбнулся Мару. – Я не называл его хорошим.

– Не знаю, что по вашей части, – парировал Виктор, – но мои вопросы юридически вполне себе.

Он деловито отсалютовал стаканом. Мару безмятежно рассмеялся.

– И почему мне всегда казалось, что ты экономист? – перевел я растерянный взгляд на Виктора.

– Потому что я экономист. По второму образованию.

Ольга так выразительно фыркнула, будто по первому он убивал людей.

Я опустил глаза, чтобы не выдать себя. Ведь они по-прежнему думали, что искры украдены, а жизнь Минотавра под угрозой, но все равно так просто, так честно вели себя, что сквозь морок изнурительных выходных меня пробрало чувство вины.

– Нам дадут документы, – наконец вступила Ольга. – Займись ими. Найди хоть что-нибудь.

Я не сразу понял, к кому она обратилась. Но пауза, затягиваясь, становилась все однозначнее. С привычным постоянством игнорируя окружающих, Ариадна читала что-то на планшете.

– Это тебя, – коснулся я ее плеча.

Ариадна посмотрела на меня, потом на Ольгу.

– Что-нибудь – это что?

Мару откашлялся:

– Мы все должны отдавать себе отчет: это показной акт миротворчества. Рассекречивая спустя столько лет «Эгиду», госпожа-старший-председатель хочет дать понять, что им нечего скрывать. Но мы знаем, что это не так. А они знают, что мы знаем. На проекте что-то произошло. Нужно выяснить, что́ Минотавр вообще делал там, из-за чего они поругались с Обержином и почему он передумал. Мы же знаем – Минотавр не умеет передумывать.

– Считаешь, у них есть рычаг давления? – спросил я.

– Не знаю, – вздохнул Мару. – Но мне очень не нравится, как ведут себя Фиц с Элизой. Очевидно, что они вовлечены во что-то небезопасное. Это сказывается на их душевном здоровье.

Я вспомнил ночь. Изможденные бледные лица. И что случилось, когда я перегнул. Забери офелий, писал Минотавр кому-то. Жду среды, пообещали ему. Чем бы ни закончилась встреча с Мерит Кречет, я должен был рассказать Мару хотя бы об этом.

– Что насчет того, кто стоит за покушением? – Ариадна наконец-то отдала мне мой планшет. – Мы допускаем, что это кто-то из «Эгиды», как оказалось с Пройссом?

– Вам подготовили досье на всех членов команды. Изучите их тоже.

– Мы ничего не сможем вынести оттуда?

– Нет. Но встреча будет длиться столько, сколько вам понадобится. Миш. – Я вздрогнул. Мару ободряюще улыбнулся: – Знаю, ты не любишь делать это на людях, но по возможности используй уджат.

Я бездумно кивнул и затупил в соглашении о неразглашении. Части перетекали в пункты, пункты в подпункты, подпункты в сноски, сноски в ссылки. Это был многоступенчатый спуск в бюрократический ад.

– Чего тут изучать? – тихо цыкнула Ольга. – Кречет – единственный участник обоих составов. Крестная ребенка Пройсса. Дольше всех работала с искрой.

– Ну-ну, – мягко не согласился Мару. – Предвзятость – форма близорукости, мы не можем себе ее позволить. Изучите всех до единого. И вообще всё, до чего получится дотянуться. Хорошо, Оль? Ариадна?

– Хорошо, – откликнулась та.

Я расписывался под нагромождениями определений на тему конфиденциальной информации и каскадами разъяснений, как, кому и почему ее не стоило разглашать, и, на самом деле, очень завидовал ей. Ариадна не ощущала пропасти, лежащей между ними и нами. Она не считала, что молчанием мы лгали.

– Минотавр в стабильном состоянии, – неожиданно продолжила Ольга. – Молодец, что спросил, Миш.

Я замер, поднял взгляд.

– Оль, – поспешил вклиниться Мару.

– Что, Оль?! – вздыбилась она. – Они шлялись два дня не пойми где! А мы перед ними расшаркиваемся так, будто в этом нет ничего подозрительного! Посмотри, как она одета! Они явно с кем-то встречались!

– Уверен, они обязательно все расскажут, как только будут готовы.

– У нас, по-твоему, есть время ждать?!

Они замолчали. Я остро почувствовал, что этот разговор начался задолго до нашего появления.

– Мы… – Я снова посмотрел в планшет. – Можно я доделаю?.. Не могу одновременно…

– Мы были в Эс-Эйте, – сказала Ариадна. – На пресс-конференции, посвященной смерти Обержинов. Она проходила вместо благотворительных торгов Охры-Дей. Поэтому мы так одеты. Можешь проверить в интернете.

Ольга дернула плечом. Сцилла справилась быстрее интернета.

– Я знаю про эту конференцию. Вы-то что на ней забыли?

Я украдкой оглядел лица напротив. Ольга дымилась, Виктор ждал. Мару не сводил с Ариадны обеспокоенного взгляда.

– Я посчитала нужным узнать, кто претендует на место Яна Обержина в наблюдательном совете.

Ух ты, подумал я, услышав об этом впервые. Сцилла смолчала. Похоже, я недооценивал умение Ариадны скрывать правду за правдой.

– И? – лаконично уточнил Виктор.

– Ты закончил? – спросила Ариадна у меня.

Я вздохнул, отдал Виктору планшет на проверку.

– Помнишь, – повернулся к Мару, – в пятницу мы встречались с Кристой?

Тот кивнул. Я потянулся за кофе, давая себе крохотную паузу на собраться.

– В общем. У мамы Кристы… ну, моей контрфункции, если вдруг вы не… в общем, у нее опухоль в мозгу. Нужна операция. В пятницу, когда мы встречались, я попросил Кристу обратиться к отцу, он занимает какую-то высокую должность в Эс-Эйте. Вчера мы снова встретились. Как раз на конференции. Короче, отец ей помог. Только вот оказалось, что он не только занимает какую-то там должность, но еще и претендует на место Обержина в наблюдательном совете. Я не понял, как у него это получилось, походя или все-таки он как-то тоже связан с «Эгидой», но… Он смог включить маму в проект, на место Охры-Дей. Ей даже назначили операцию. На следующую… то есть на эту уже, выходит, неделю…

– Оу, – единственным ответил Мару.

Ариадна продолжила:

– У Аделины Верлибр эпендимома головного мозга. Полагаю, речь о необходимости полного иссечения. Охре-Дей тоже недавно делали операцию на мозге, по официальному заявлению, удаляли аневризму. Полагаю, это не так. Полагаю, «Эгида» – некий церебральный имплант, который был вживлен Охре-Дей в рамках проекта Обержина. Вероятно, ее внезапная смерть как контрольного образца теперь не позволяет предоставить наблюдательным советам полные данные о результатах. Нужен новый образец, новая динамика для контроля. Вероятно, им – или одним из – станет Аделина. Готовые результаты исследований мозга – из-за эпендимомы – позволят включить ее в программу так, будто она всегда была в ней. Что касается Романа Гёте…

– …так зовут отца Кристы. – Я вдавил пупырышек с подписью «латте» на крышке стаканчика.

– Он не ученый, а операционный директор по персоналу. Но он может быть вовлечен в проект, если тот требует отбора узкоспециализированных кадров или иных человеческих ресурсов.

Я вздохнул, продавливая «гляссе», поднял взгляд:

– В общем… насколько сильно это отклоняет нас от плана? То, что мне очень важно, чтобы с мамой Кристы все было хорошо?

– Ну… – озадаченно откликнулся Мару. Помолчал. Снова начал. – Если им для операции не нужна искра, которой сейчас нет ни у нас, ни у них, полагаю… нинасколько?

Виктор задумчиво покачал головой. Затем, куда увереннее, кивнул. И только Ольга продолжала смотреть на меня так, будто речь шла о моей личной суперсмертельной опухоли.

– Ты встречался с контрфункцией два раза за три дня? – наконец промолвила она.

Мару двинул в мою сторону пачку с печеньем и мягко сказал:

– Давай. Съешь еще одну.

Ольга всплеснула руками:

– Она исполняется!

Мару кивнул:

– Значит, съешь две.

– Поговори с ним об этом! – вновь задымилась она.

– Поговорю. – Мару упорно ничего не замечал.

– Когда он опять свинтит в неизвестном направлении?!

– Тогда я ему позвоню.

– Она, как всегда, скажет, что он спит!

– Я оставлю сообщение.

– Тебе что, все равно?!

– Это будет длинное и очень грозное сообщение, обещаю. Но, Оль. Ты же слышала. Все складывается так, как должно.

– Ну да… – тихо вздохнул я. – За исключением того, что мы очень сильно поругались.

Ольга гневно фыркнула. Наивным было ожидать, что ее проймут такие абстракции. Стараясь быть как можно невидимее, я действительно потянулся за печеньем.

– Мы с Максом тоже прилично ругались в конце, – сказал Виктор негромко, чуть в сторону. – Я даже засомневался, что все сделал правильно. Но это нормально. Так должно быть. Пока к вам не придет Дедал, все можно исправить.

Я бездумно кивнул, спохватился:

– Спасибо.

Мару посмотрел на время:

– Ладно, ребятки. Пора. Это важная встреча, но вы справитесь. Узнайте все, что сможете, – и молчите, что бы ни случилось. Мы придумаем, как получить информацию от вас. Удачи.

Я поднял взгляд на столп аквамаринового стекла, подпирающего небо. Главный небоскреб «Палладиум Эс-Эйт» вплетался в пространство между торговой и жилой башнями, как третья вертикальная нить в спираль ДНК. Свет, проходящий сквозь этажи с оранжереями, размыкал многотонное здание на каскад парящих кристаллов.

– Когда Минотавр проснется, – сказала Ольга, глядя туда же, – за все, что он учудил и через что заставил нас пройти, обещаю зарядить ему в нос. Хочу, чтобы у него до конца жизни в ушах звенело.

– А как же данный тобой обет ненасилия? – учтиво напомнил Виктор.

– Попрошу признать самообороной.

Никто не возражал.

* * *

За триумфальными арками металлоискателей начинался длинный ресепшен. Над ним висела инсталляция в форме знака бесконечности, по которой, перетекая с одной плоскости на другую, бегала новостная строка. Там нас встретили четыре девушки в одинаковых пиджаках. Их улыбки сияли, как в рекламе зубной пасты. Я полагал, что нас проведут за турникеты, к галерее лифтов, куда стремительно и непрерывно двигался основной поток людей. Но, выслушав Ольгу, одна из девушек поднялась и увела нас в противоположную сторону, где за декоративным куском стены, порезанным на колонны, скрывался вход в служебный коридор.

Там тоже были лифты. Уже грузовые.

– Ждите здесь, – улыбнулась девушка и ушла.

Некоторое время мы просто стояли. Ольга предсказуемо не выдержала:

– Ну и? По-твоему, это нормально?

Я как раз разглядывал зеркальные двери лифта, художественно задымленные зернистой гравировкой, и безрезультатно пытался понять, что на них изображено.

– Не притворяйся глухим.

– Извини, – растерялся я. – Не выспался.

– Удивительное дело. Сколько ни звони, ты спишь – и все равно не высыпаешься. Надеюсь, ваши приключения стоили твоей непригодности сегодня.

Я напрягся, но промолчал. Я знал, что спор сделает ситуацию только хуже. С Ольгой это было золотым стандартом общения.

– Сцилла знает, когда люди лгут. Но разве это поможет, если Кречет упрется? Только ты с уджатом видишь, что у всех на уме. И что же? За сутки отката умудрился довести себя до полуобморочного состояния.

– Я в порядке.

– Глаза стеклянные, реакции заторможенные. Ты вообще не здесь. Непонятно, как тебя ноги держат.

– Ну… – Я посмотрел вниз. – Тут ровный пол.

Зря, конечно. Теперь я был не только безответственным, но и грубияном, а такой сложный поведенческий комплекс требовал незамедлительной трепанации совести.

– От того, что мы узнаем сейчас, – тут же приступила к операции Ольга, – зависит жизнь Минотавра. В твоих силах помочь ему больше, чем может кто-то из нас. А тебе как будто все равно.

Я повернулся и взглянул на них со Сциллой в упор:

– Неправда.

В коридор, дребезжа колесиками, въехала уборочная тележка. Мы отвлеклись на нее с разной степенью благодарности и увидели низкую округлую женщину в рабочей униформе. Из-под платка, целиком покрывавшего голову, выбивался пучок обесцвеченных, похожих на хлопок волос.

Подкатив тележку к лифтам, уборщица приложила карточку к панели управления. У лифта перед нами разошлись двери. Женщина вкатила тележку в кабину, припарковалась по центру и развернулась.

– Прошу, не обращайте внимания, – произнесла певуче, будто по-арабски. – Не люблю увольнять людей по понедельникам.

– Госпожа-старший-председатель, – молвила Ариадна.

– Доброе утро, преемники. Проходите. Не будем заставлять других участников ждать.

Ариадна не заставила себя упрашивать. Я покосился на Ольгу.

– Вы не предупреждали, что тоже будете, – выдавила она.

– Мне на пятнадцать этажей выше, – молвила функция. – Было бы грубо не поприветствовать вас. В любой ипостаси Дедал – мой личный гость, редкие визиты которого годами предваряют трагедии. В равной степени это порождает во мне как почтение, так и тревогу, и, чтобы справиться с ними, личную встречу я всегда предпочту записям с камер.

Ее новый голос гипнотизировал даже сильнее, чем у девушки в пентхаусе с гобеленами. Растопленные акцентом, как сливочное масло, слова вливались в сознание, минуя предвзятость и сомнения. Конечно, после вчерашнего у меня их осталось по минимуму – я не строил иллюзий, что госпоже-старшему-председателю можно противостоять, – но на лице Ольги еще отражалась мучительная внутренняя борьба.

Наконец она шагнула внутрь. Я проследовал за ней. Двери лифта сомкнулись, и кабина мягко вошла в невесомость.

– Если вы не вмешиваетесь, – сказала Ариадна, – о каких других участниках речь?

Госпожа-старший-председатель задумчиво переставляла освежители воздуха. Все они были с ароматом еловых шишек.

– Мы договорились, что я создам условия максимальной открытости и не воздовлею над людьми, которым вы решили задать вопросы. Так тому и быть. Вы ищете истину. Мы тоже. Но для вас истина – краткосрочный, вынужденный интерес. Мы же за тысячелетия мифологических кулис и восемьдесят лет содружественного осваивания мира приложили немало усилий, чтобы отыскать кратчайший путь к ней.

– Кто еще будет на встрече? – повторила Ариадна, иммунная к певучести ее доводов.

– Кто-то, кому вы сможете задать вопросы. И кто, возможно, станет задавать свои. Не поймите меня превратно. Речь не о контроле над вашими изысканиями. Но вопрос всегда подчинен цели вопрошающего и определяет ответ в том же смысле, как бокал определяет форму воды. Ограничивает. Изолирует в звуке одного голоса. Истина же – это полилог. И в том, что вы услышите ответы на вопросы, которые не думали задавать, и ответите на вопросы, что не желали слышать, возможно, в этом я действительно беру ноту контроля. Над непредвзятостью вашего разума.

– Какая уж тут непредвзятость, – процедила Ольга. – Вы меняете договоренности на ходу. Буквально!

Она ткнула пальцем в панель справа от двери, где мигали цифры стремительно летящих этажей. Два десятка уже лежало под нами.

– Вы путаете наши договоренности с вашим восприятием их. Объективная истина, высеченная из полилогичных, не утвержденных в твердых формах правд, – вот о чем мы договорились. Что ни один голос, и мой в том числе, не заглушит остальные. Что каждый узнает все – а не только то, что он хочет. Вы же, госпожа преемник, хотели достичь истины в один отрепетированный рывок. Марш-броском троих на одного. Так не получится. Я забочусь о своих людях не меньше, чем вы о своих.

Как бы я хотел предупредить Ольгу, что госпожа-старший-председатель видит ее мысли. Что, будучи в сотне мест одновременно, сто первым она всегда избирала голову собеседника. Но я не должен был об этом знать. Как и Ольга – только-только догадываться. Вот, сейчас, буквально через пару секунд…

– Вы не имеете права… – выдавила она, еще не поняв, но уже почувствовав.

– Если вам нечего скрывать, – промолвила функция, – разве это должно вас тревожить?

Лифт остановился. Двери разъехались. Я увидел мужчину в дорогом костюме, с тонкой проседью на висках и пустой кружкой из красивого бутылочного стекла. Я узнал его. А он узнал женщину за уборочной тележкой. Судя по изменившемуся выражению лица, на утро у Лака Бернкастеля были другие планы.

– Доброе утро, – молвила функция.

– Прошу прощения, – мгновенно сообразил тот. – Я сейчас же воспользуюсь другим…

– Проходи.

Лак Бернкастель посмотрел в кружку, позволяя себе секунду задумчивого промедления. За энтропом лежал белый, абсолютно пустой этаж, будто только что очищенный от стройматериалов.

– Господин советник?

– Госпожа-старший-председатель. – Он поднял голову, оглядел нас и вежливо кивнул. – Господа преемники.

Энтроп шагнул внутрь. Двери закрылись.

Я бросил на Лака Бернкастеля пару косых взглядов, и на третий он тоже посмотрел на меня. Чуть менее косо, чуть более вопросительно. Я хотел понять, учитывая события вчерашнего дня, хорошо или плохо, что он оказался здесь вместе с нами. Но кажется, энтроп сам этого не знал.

Лифт остановился еще раз. Двери разъехались, впуская гул огромного пространства и множественных голосов.

– Ой, господин Бернкастель! – воскликнула женщина прямо перед нами и с трудом откатила тележку, на которой лежала груда офисной техники. – Прошу прощения. Я воспользуюсь…

– Воспользуйтесь, – перебила ее госпожа-старший-председатель. – И отойдите. Вы загораживаете вид.

Лак Бернкастель извинился сразу за все, и пару раз на будущее.

А вид правда был. С моего ракурса я видел оранжевые диваны, лабиринт полупрозрачных, оклеенных цветными полосами перегородок и сад античных скульптур, из увечий которых росли цветы и саженцы деревьев.

Что было в другой стороне, я не видел, но слышал компанию громко говорящих людей. Некоторое время Лак Бернкастель молча смотрел на них, затем спросил:

– Мне позвать его?

– Он заметил нас?

– Нет, – ответил энтроп, слегка наклонил голову. – Да.

Через пару секунд разговор сбился с темпа. Голоса стали удивленными. Им возразил еще один. Он был в разы ровнее, суше на эмоции, но, так как говорящие ждали именно его – я понял это по тому, как все замолчали, – даже в лифте был слышен ответ:

– Переключай слайды, и она сама себя защитит. Тебя, кстати, тоже.

Кто-то хмыкнул, другие подхватили. Лак Бернкастель отвернулся и вздохнул:

– Штатный конфликтолог не рекомендует нам совместную деятельность.

– У вас низкая эффективность в сотрудничестве, – согласилась госпожа-старший-председатель. – Но сейчас вы не будете сотрудничать.

Мужчина, которого мы ждали, подошел к лифту. На присогнутом локте его висел темно-синий пиджак. Мужчина оглядел нашу группу и узнал из нее лишь двоих, и, вросший в стену, я приложил огромные усилия, чтобы не узнать его в ответ.

– Доброе утро, господин Гёте, – молвила функция.

– Взаимно. – Отец Кристы осмотрел кабину лифта. – Буду знать, что представлять, если в приглашении не указано место встречи.

– Решила не путать вас, указывая сразу три. Проходите.

Шагнув в лифт, Роман Гёте встал лицом к госпоже-старшему-председателю – так, словно, кроме них, здесь вообще никого не было. Как и вчера, он демонстрировал степенное, низкочастотное спокойствие: позой, голосом, не-выражением лица. Как и вчера, все было неправдой. Не ложью, это я тоже чувствовал, но и… не так. Не по-настоящему.

– Господа коллеги, – молвила госпожа-старший-председатель, когда лифт снова тронулся. – Теперь, когда все в сборе, считаю нужным пояснить цель нашей встречи. Сейчас вы поднимаетесь к госпоже Кречет, где наши гости, подписавшие соглашения о неразглашении, получат ответы на все интересующие их вопросы о проекте «Эгида». Я подчеркну – все. – Функция сделала паузу. – Все вопросы, которые будут заданы.

Даже я расслышал главные условия. Спрашивать вслух и не говорить о том, о чем не спрашивают.

– Господа гости. – Функция повернулась к нам. – Пускай вас как личностей и покоробит мое решение вовлечь в переговоры иных лиц, как функции вы, без сомнения, оцените его. Позднее. Будущих много, но настоящее – одно, и здесь, в «Палладиум Эс-Эйт», мы прилагаем огромные усилия, чтобы каждый день сбывалось лучшее завтра. Вне завсимости от чьих-то личных желаний и корысти.

Я слушал ее обволакивающий голос, а думал только об отце Кристы в полуметре от себя. Пару секунд я всерьез надеялся, что он меня не узнал. Но сам факт того, что он даже не напрягся, пытаясь, – а ведь компания у меня вчера была что надо, – означал то, что он прекрасно меня помнил.

– Лак Бернкастель – мой ближайший советник и уникальный в своем роде специалист по катастрофам. Роман Гёте – операционный директор по связям с общественностью, один из кураторов проекта «Эгида». Коллеги, наши гости – функции Дедала, опосредованный вклад которого в техническую часть проекта сложно переоценить. Без него мы не имели бы сегодняшних блистательных результатов. Вот почему я хочу дать своему давнему соратнику шанс оценить плоды его щедрости, а его функциям, отринув скепсис, – найти желанную истину.

Лифт снова остановился. Двери открылись в тишину коридора со множеством одинаковых белых дверей.

– Гибель четы Обержинов открыла нам принципиально новые пути оптимизации; сочетания функций, что прежде было бесполезно сочетать. И я хочу, чтобы вы знали – сейчас каждый стоит на распутье вероятностей. Не все они станут событиями, но все включают в себя этот день, этот этаж… вашу встречу. И что-то непременно исполнится. И кто-то другой останется ни с чем. Но я прошу вас отбросить предвзятость и не избегать своей очереди, уповая на преимущество последнего хода. Лишь когда выскажутся все, мы узнаем, о чем был разговор на самом деле. Шансы равны. Любой итог будет прекрасен. Как в нашей любимой игре, правда, господин советник?

Лак Бернкастель кивнул и раскрыл ладонь в сторону коридора:

– Роман… Господа преемники… Только после вас.

Все будет хорошо, повторял я себе, выходя из лифта. Как мантру. Как единственный возможный исход. Минотавр скоро проснется. Маму Кристы ждет операция. Роман Гёте… всего лишь человек. Да, он знал правду, но в масштабе ее не видел самого важного. Что бы ни произошло сегодня, он не свяжет это с Кристой, не использует против нее. Эдлена Скрижальских – вот о ком Роман Гёте наверняка думал, намеренно не узнавая меня. До тех пор, пока не прозвучало его имя, борьба за место Обержина не была завершена.

– Удиви меня, Бернкастель, – услышал я отлаженный, как механизм, невыносимо спокойный голос. – Какой игрой развлекает себя начальство в компании самого нудного сотрудника компании?

– Камень, ножницы, бумага, – вздохнул энтроп, проходя мимо нас. – И развлекает ее то, что я всегда проигрываю.

* * *

Дверь в лаборатории оказалась не заперта. То есть на ней так было написано – «Лаборатории», – хотя лофтовое пространство, куда мы пришли, больше напоминало высокотехнологичное студенческое общежитие. Огромные мониторы соседствовали с деревянными ящиками вместо мебели, сенсорные доски светились многоэтажными формулами и турнирными таблицами, а разбросанные повсюду электронные планшеты, плоские, как лед, были обклеены цветными стикерами с Эйнштейном и аниме.

– Почему вас, блин, так много? – фыркнула Мерит Кречет, дымя посреди этого эклектического великолепия.

Низкая, седая, застегнутая на все пуговицы медицинского халата, она отложила электроную сигарету на заваленный папками стол и приблизилась. Роман Гёте прошел мимо:

– Я предупреждал, что бойкот их решений – профессиональный суицид.

Мерит Кречет поморщилась:

– Спасибо за заботу, конечно. Но в этом плане я гребаный феникс.

На макушке ее, уложенной с чопорностью полувековой привычки, плотно сидели очки. Мерит Кречет стянула их и, обтирая о рукав, вопросительно посмотрела на Лака Бернкастеля:

– Разве штатный конфликтолог не запретил вам общаться друг с другом?

– Только сотрудничать, – вежливо уточнил энтроп.

– Это спойлер?

– Ни в коем случае.

– Еще какой, лиса.

Энтроп бросил в спину Романа Гёте короткий, полный профессиональной учтивости взгляд и поводил кружкой в воздухе:

– Госпожа Кречет, можно сварить у вас кофе?

Ученая махнула рукой куда-то вглубь лофта, за мониторы, ящики и доски, где в отсутствие света угадывались очертания трех закрытых дверей.

– Только будьте готовы, Ваше советнейшество, к дешевой эфиопской горечи по акции один плюс один.

– Вкус моих семидесятых.

Лак Бернкастель вежливо откланялся. Мерит Кречет проводила его таким напряженным взглядом, будто советник госпожи-старшего-председателя был заряженным ружьем в комнате, полной разгневанных людей:

– Редко, когда одна дверь впускает столько проблем разом…

– И вам доброго дня, – мрачно согласилась Ольга.

Мерит Кречет вернулась к нам, задвинула очки на переносицу. Тонкое, оправленное металлом стекло проявило в ее глазах бдительность мудрой, но и хищной птицы:

– Здравствуй, Олья.

– Не припомню, чтобы мы были знакомы.

– Мы знакомы настолько, насколько Хольд умеет знакомить людей, жалуясь на них.

Мерит Кречет щурилась на нее, как на гору в полуденном солнце. Их разница в росте казалась феноменальной.

– Но я хотя бы понимаю, почему ты здесь, – продолжила ученая, переходя ко мне. – А вот о чем он думал, делая преемником тебя?

– Не его, – Ольга дернула плечом. – Ее.

Я вздохнул:

– Пожалуйста, не надо искать в этом скрытый смысл. Он не собирался умирать.

Мерит Кречет сунула руки в карманы халата:

– Он хотел привести тебя в субботу. Знаешь, зачем?

– Поговорить о катализаторе.

– О катализаторе, – откликнулась она эхом. – Вот засранец.

Опустив взгляд, она пошаркала по полу резиновым тапком. На закрытом носу его, перфорированном крупными круглыми отверстиями, я заметил ряд маленьких цветных значков. С Эйнштейном и аниме.

Ученая подсчитала что-то в уме и отвернулась:

– Уверена, что наше общение обернется катастрофой, и все же останься потом. – Ее плечи взмыли вверх, затем опустились, как от вздоха. – Один, с позволения Ольи. Нужно поговорить.

Она вернулась к столу, на котором оставила сигарету. Вокруг него я насчитал восемь стульев. Повесив пиджак на спинку одного из них, Роман Гёте разбирал груду темно-синих, распухших от документов папок.

– Это он? – спросила Ольга, глядя туда же.

– Угу, – ответил я.

Запрокинув голову, она застонала:

– Час назад я верила, что наше положение не может быть хуже. И вот – прихо́дите вы!

– Этот человек и без нас оказался бы здесь, – сказала Ариадна.

– Да! – вскинулась Ольга, но спохватилась, косясь вглубь лофта. – Да, – просипела она. – Только с вами его присутствие значит что-то еще. Чего мы не учли. Не только «Эгиду».

Мы промолчали. Ольга цокнула языком и тоже направилась к столу.

– О чем ты думаешь? – тихо спросил я.

– О том, что камень тупит ножницы, – ответила Ариадна.

Удивленный, я посмотрел на нее.

– Ножницы режут бумагу. Бумага заворачивает камень. Это стратегия непреходящего превосходства. В круговой иерархии, при полном комплекте участников, все побеждают и проигрывают одномоментно.

– Звучит, как будто шансы равны…

– Нет. Глобально мы проиграли.

В затемненной глубине лофта я уловил движение. Лак Бернкастель возвращался с кухни.

– Если госпожа-старший-председатель всегда побеждает его, – продолжила Ариадна, глядя туда же, – значит по правилам круговой иерархии он всегда побеждает того, кто побеждает ее. Она свела нас, чтобы выяснить, кто бы это мог быть. Роман Гёте знает, что видел тебя на конференции не просто так. Ты знаешь, что его дочь – контрфункция. Госпожа-старший-председатель знает то и то и все остальное. Поражение любой из сторон откроет новые пути оптимизации, в первую очередь, для нее. Лак Бернкастель обеспечит, чтобы триумф победителя не зашел слишком далеко.

На подходе к столу энтроп остановился, со сдержанным интересом попробовал кофе.

– Но, погоди… – тихо промолвил я. – Разве в обычной жизни принцип камня-ножниц-бумаги работает?

– Редко, – ответила Ариадна. – Но ты же слышал. Это ее любимая игра.

Отстранившись от кружки, Лак Бернкастель заметил нас и учтивым кивком пригласил к столу.

– У вашего советнейшества озадаченный вид, – заметила Мерит Кречет, когда все наконец расселись. – Семидесятые были не очень?

Лак Бернкастель отставил кофе. Над черной непрозрачной гладью причудливо вились ростки пара.

– Кофе превосходен. Я озадачен своим присутствием здесь. Госпожа-старший-председатель не погружала меня в аспекты работы господина Обержина.

Отец Кристы листал одну из папок, явно не читая. Страницы в прозрачных файликах бликовали под светом мелких потолочных диодов.

– Тебе не нужно их знать, чтобы утверждать: «Эгида» – не черный лебедь.

– И все же я здесь. Хотя свое заключение мог дать еще в лифте.

Мерит Кречет откинулась на спинку стула:

– Планы ГСП неисповедимы…

– Планы ГСП – это математика. – Отец Кристы захлопнул папку и поднял взгляд. – Планы ее давнего соратника – другой вопрос.

Ольга вскинула бровь:

– Прошу прощения? На одного из наших людей совершено покушение. Мы здесь, чтобы узнать почему.

– Покушение? – прохладно уточнил Роман Гёте. – Полагаю, это значит, один – ноль.

– Два – ноль, – поправила Мерит Кречет. – Считая Охру.

– Два – ноль, – легко согласился он. – Еще два держим в уме. Или же, влезая в дела Обержина только потому, что они продолжаются без Обержина, вы намекаете, что, в отличие от вас, нам свои люди безразличны?

Ух, с тоской подумал я. Это будет быстро.

– Бо́льшая часть документации отцифрована для патентного комитета и наблюдательных советов. Но ГСП сказала предоставить всё, – Мерит Кречет кивнула на папки, – и я вытащила всё. Здесь, в общем-то, много рабочих записей, технические всякие… штуки. Ян писал докторскую, фиксировал каждый миллиметр прогресса. Поэтому так много. Ни в чем себе не отказывайте.

Среди темно-синих томов и рабочих планшетов я не мог не заметить всплеск цвета, сигнально-желтого. Папка с анализами, перекошенная от гармошек грамм и бесчисленных скоб, лежала там, где у нее был шанс спасти маму Кристы, – под правым локтем ее отца.

– Когда вы откроете каталог, первым будет черновик автореферата. По существу, это финальная версия, осталось добавить гиперссылки. Она даст вам обобщенное понимание, без углублений в расчеты.

Ольга подобрала планшет и нахмурилась:

– А нельзя чуть покороче?

– Короче только в марафонах по исполнению желаний, – сообщил Роман Гёте.

Едва отведя кружку от лица, Лак Бернкастель вздохнул и снова сделал глоток кофе.

– Да пожалуйста. – Мерит Кречет кивнула. – «Эгида» – это органический имплант, содержащий бактериальный препарат, колонию атра-каотики-суммы. Всем спасибо за участие.

– Вы что, заражаете людей микробиомом синтропа? – не поняла Ольга.

– Не заражаем, а вживляем органический имплант. Ты уверена, что «короче» вам подходит?

Раздраженно фыркнув, Ольга включила планшет, и на экране прогрузилось полотно мелкого печатного текста. Я тоже покосился на него, но с моего места по правую руку от Ольги слова больше угадывались, нежели читались.

– Цель нашей работы – глобальная переадаптация человека. Первые подготовительные шажки. Генетические схемы, в сущности, безграничны, но предел их развертки определен способностью организма абсорбировать ресурсы окружающего мира, превращая их в энергию. У человека эта способность не впечатляюща. Твердая троечка в школе эволюции. Может быть, имея другую историю, мы довольствовались бы тем, что есть, и затыкали точечными прорывами в генной инженерии самые очевидные изъяны. Но не с такими таксономическими соседями. – Мерит Кречет кивнула на Лака Бернкастеля. – Исследования свойств обеих форм атра-каотики не прекращаются с конца Второй мировой, и их перенос на практику был лишь вопросом времени. Взаимовыгодная интеграция наших видов – главный ориентир и миссия проекта.

Ольга прокручивала автореферат быстрыми, нервными рывками. Сцилла над ее правым плечом разливала по воздуху металлический звон.

– В чем конкретно заключается интеграция? Вы вживляете бактерии, дальше что?

– Дальше – светлая эпоха трансгуманизма, – развела руками Мерит Кречет. – У нас с коллегами много биологических различий. Состав микробиома является одним из фундаментальных. С митохондриями в одноклеточном мире подфартило всем, атра-каотика же в обеих формах – приобретение многоклеточного организма, и нам еще только предстоит в полной мере реконструировать ее блестящую эволюционную карьеру. Но уже сейчас понятно, что симбиоз человека с непатогенной синтропической формой инициирует в организме-носителе взаимосогласованный ряд биохимических процессов, формируя принципиально новый пакет приспособлений и компенсаций. Иными словами, «Эгида» прививает человеку лучшее из физиологии синтропа. Все еще не звучит знакомо?

Ольга закатила глаза:

– Мы что, похожи на физиологов?

– Эй! Мы тоже не физиологи, а… Да не важно. Главное, что интеллектуализация гомеостаза – уже наша реальность. Врачи науськивают Т-лейкоциты бороться с конкретным видом опухоли, буквально тыкая в нее носом. Таково преимущество наблюдателя, находящегося вне системы. Сам организм не способен увидеть себя со стороны, чтобы скорректировать реакции. Но симбиоз человека с атра-каотикой-суммой позволит выйти за стандартную схему раздражителя-ответа, автоматизировать физиологическую интеллектуализацию, минуя внешних посредников, и в перспективе не просто реагировать на патологические процессы, но осознавать их. Понимать причинность. Предвосхищать следствия. Однако для этого организму необходимо достичь хотя бы десятой доли того уровня абсорбции внешних ресурсов, что демонстрируют энтропы и синтропы. «Эгида» делает к этому внушительный шаг.

– И все это вы уже провернули с женой Обержина?

Мерит Кречет поморщилась. Она явно думала обо «всем этом» в другом тоне.

– Охрой. Да. Для масштабирования разработки мы должны были предоставить отчет по динамике через полтора месяца. На более коротком отрезке результаты не показательны. Теперь монторинг придется начинать заново, с другим объектом.

– Зачем вообще было использовать психически нездорового человека в научном проекте, раз он такой важный?

– Ну, наверное, чтобы помочь? Но погоди, сверюсь с ТЗ в этом вопросе. – Мерит Кречет саркастически открыла первую попавшуюся папку и тут же ее захлопнула. – Точно. Теперь припоминаю. Год назад у Охры обнаружили рассеянный склероз. С учетом прочих ее, хм, особенностей, это был вопрос двух-трех лет – когда он примет неблагоприятную форму. Но для Яна это значило только то, что пришло время раздвинуть границы человеческих возможностей. Снова. Его прорывы, открытия и научные изыскания всегда являлись следствием попыток облегчить непростую жизнь супруги. Вот почему Охру включили в программу, как только прототип доказал свою безопасность. Это было его обычным условием.

Демонстративность, с какой Мерит Кречет хлопнула папкой, видимо, чиркнула по оголенным Ольгиным нервам, потому что голос ее почти зримо заискрил:

– О, по-вашему, мы должны были сами об этом догадаться?! Только потому, что, судя по высокопарным интонациям, Ян Обержин был весь из себя мессия человечества, с этой самой… – Ольга ткнулась в планшет. – Переадаптацией! Только знаете что? Нам совершенно не важно, каких химер вы тут производите. Наш человек в больнице, Ян Обержин мертв. В телах обоих была найдена атра-каотика энтропа. Так что, если у вас в штате нет носителя дрезденской чумы, контакт с которым все объяснил бы, давайте пропустим эту научную пургу со светлым трансгуманитарным будущим и обсудим, какого черта здесь происходит уже целых восемь лет. Потому что да, господин Гёте. – Ольга окатила его лавиной неприкрытого осуждения. – Я считаю странным, что у вас умер настолько важный человек, а вы, не моргнув глазом, начинаете все с самого начала. Будто его никогда и не было.

Я мысленно застонал. Я знал, что допустил ошибку, не рассказав о том, на что отец Кристы способен. Не добавив: даже энтропы считают его опасным. Не упросив: давай просто не будем его замечать.

Отец Кристы медленно подался к столу:

– Есть такое слово, госпожа Дедал, – профессионализм. Оно не из того же словаря, что трансгуманитарный, поэтому его смысл будет все время от вас ускользать. Однако…

Ольга поперхнулась воздухом:

– Вы, погодите… Вы только что ткнули меня носом в грамматическую ошибку?

– Лексическую – но да.

– Да что с тобой сегодня такое? – удивился Лак Бернкастель.

– Не люблю тратить время на лицемеров.

Ольга отложила планшет:

– Почему вы позволяете себе оскорблять нас?

Роман Гёте смерил ее равнодушным взглядом:

– Вы начали с беспочвенных обвинений. Мы парировали тонкими замечаниями. Но вам это не понравилось, ведь у вас свои планы на наши ответы. Об этом лицемерии я и говорю.

Раздался хлопок. Все посмотрели на Мерит Кречет. Ученая выпустила из рук папку, и та упала на две других.

– О, – саркастически заметила она. – Я только что пересказала три тома.

– Это не исследования Обержина, – сказала Ариадна.

Безмолвие делало ее невидимой, однако теперь она проявилась. И пристальная, бесстрастная, все это время сидевшая справа от меня Ариадна продолжила, глядя еще в одну папку – тонкую, как акварельный альбом:

– Смерть Обержина ни на что не влияет, потому что это не его проект. Пройссу мы возили искру еще восемь лет назад. Под надзором госпожи-старшего-председателя Обержин восстановил, и, вероятно, финализировал работу предшественника. Вы ему помогали. Это проект Пройсса, продолжающий работать без Пройсса. – Ариадна развернула папку, и я увидел фотографию мужчины в очках, полотно обличающих строчек: имя, возраст, образование. – Сколько из этих людей работало в «Эгиде» восемь лет назад?

На разворот досье ученая даже не взглянула.

– Только я.

– Сколько из этих людей работало в «Эгиде» три года назад?

– Четверо. Включая меня.

– И вы готовы подтвердить, что никто из них не причастен к попыткам украсть у Дедала атрибут восемь лет, три года и три дня назад?

– Разумеется.

– Значит ли это, что вам известно местонахождение этих людей в ночь с пятницы на субботу?

– Боже упаси! Но уверена, большинство, как и всегда, находились в квартале. За мостами мало у кого есть жизнь. Наука не терпит любовниц.

Ольга разочарованно цокнула. Похоже, Сцилла подтвердила правдивость сказанного. Ариадна вернула папку к себе и спросила:

– Про Пройсса вы сказали бы то же самое?

Ученая нахмурилась:

– Неужели это до сих пор имеет значение?

– Искра, исчезнувшая тогда, так и не вернулась к Дедалу, – заметила Ольга.

Хорошо, что она об этом вспомнила. В ее присутствии мы с Ариадной не могли позволить себе такой роскошный довод.

Мерит Кречет провела ладонью по краю стола:

– Верно. Мы продолжаем работу Юрия. И да, на его фоне Ян будто вчера закончил универ. Блестяще, не спорю, лучше всех на курсе, но Юрий… не знаю, ему все давалось легко. Ян такой последовательный, вдумчивый… а тот генерил идеи по щелчку, на все смотрел под каким-то немыслимым углом. Мог стать нефрологом, но, к счастью, с детства обожал истории про чуму. Юрия очаровывало, как крошечные неразумные организмы вызывают события планетарных масштабов. Изящество и неотвратимость биологического оружия… – Мерит Кречет помрачнела от собственных воспоминаний. – Да. Про него я сказала бы то же самое. Невозможно было предвидеть, что разум такого масштаба изменит себе и одним жестом уничтожит десятилетия усердных трудов.

– Кому как.

Отец Кристы, блин, разве что не зевнул. С нескрываемым, патологическим равнодушием добавил:

– Помнится, я купил себе мотоцикл, сделав ставку на пройссовский суицид.

Мерит Кречет поморщилась:

– Вы и о таком бьетесь об заклад?..

– Отчего же нет. Это клуб джентльменского пари.

– Я помню, – добавил Лак Бернкастель. – У господина Пройсса погибли жена и дочь.

– Это был несчастный случай, – дернула плечом ученая.

– В котором он выжил, потому что сидел за рулем, – кивнул отец Кристы. – Пытаясь уйти от столкновения, Пройсс крутанул влево, и фура смяла правую половину машины – вместе с женой и дочерью. Но это нормально. В экстремальной ситуации водитель всегда подставляет пассажирский бок.

– Роман, – вздохнул Лак Бернкастель.

– Он продал имущество, усыпил кота и стал жить где-то здесь, может, даже на том диване. Его больше никто не видел на людях. Его имя исчезло из списка многообещающих. Да, возможно, после трагедии Пройсс не утратил свой микробиологический гений, раз возглавил тайный проект. Но он убил свою семью. Они не остались в посмертном долгу.

– Не говори о том, чего не знаешь, – нахмурилась Мерит Кречет. – «Эгида» стала его искуплением.

Отец Кристы брезгливо поморщился:

– Ты серьезно сказала это слово?

– Юрий боялся смерти, – невозмутимо продолжила ученая. – Он знал, что там ничего нет. Мы сутками могли говорить об этом. У него была цель. Он хотел другого, а вовсе не разрушить проект и лишить нас всех работы.

– Тогда чего он хотел? – спросила Ариадна.

Мерит Кречет развела руками:

– Как и все мы – победить смерть. Его дочь погибла не сразу. Но хирурги оказались бессильны. Три дня она была на аппаратуре. «Эгида»… могла бы ее спасти.

– Тогда зачем он решил похитить искру?

Ученая поджала губы:

– За этим же.

Она пододвинула стул и снова опустилась за стол.

– Вы должны понимать: сначала искры не было. Сначала были только эти двое, Феба и… парнишка ее, не помню, как звали. Мы работали с их биологическим материалом, чтобы понять, как именно Дедал делает вас своими функциями. У нас ничего не получалось, но мы не имели права останавливаться, потому что знали – это возможно. Это было как взгляд в будущее. Мы видели итог работы, к которой только приступали.

– Дедал переставляет функции в системе, – возразила Ольга. – Этого не повторить в человеческих лабораториях.

– Да. Верно. Но в материальном мире… что происходит с вами физиологически? Он заражает вас атра-каотикой-суммой, но каким-то особым образом, так, что она мгновенно связывается с клетками и начинает перестраивать ваше тело и в особенности мозг. Простое вживление бактериального препарата не давало такого эффекта. При критической массе атра-каотика-сумма выселяла родной микробиом, но не замещала его функции. Этот механизм… Условия для того, чтобы видообразующая бактерия синтропа вступила в симбиоз с человеческим организмом… Мы знали, они существуют. Мы видели их, глядя на вас. И мы искали, ставя эксперименты и над дубль-функцией, и над обычными функциями, и над людьми, но три тома исследований привели нас к выводу, что исследования не имеют смысла. А потом случилось то, о чем рассказал Роман.

– Исследования прекратились?

– Временно. Пока Юрий не вернулся другим.

– Такая трагедия изменит кого угодно.

– В том-то и дело, что его она направила не в сторону депрессии. Точнее, не только в эту сторону.

Мерит Кречет вздохнула, покачала головой, балансируя между нами и воспоминаниями:

– Он вернулся… на энтузиазме. С принципиально новым подходом, и мы больше никогда не обсуждали то, что произошло. Тогда же я и узнала об искре. Юрий заявлял ее как инструмент обучения бактериальной колонии. Понимаю, как это звучит, но… Он работал уединенно, без свидетелей. Мы получали лишь готовый препарат. Пока он возился с ним, он почти не спал, был странно, маниакально активен – и сутками не поднимался с постели, когда искру увозили или прогресс буксовал из-за пересмотра расчетов. Сначала мы подозревали гиперкомпенсацию, психиатрию, даже опухоль. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что чередование мании с депрессией больше всего напоминало биполярку. Но диагноза так и не поставили.

Ольга мотнула головой:

– Вам не кажется, что в вашем рассказе очень много предвзятости и не хватает деталей? С чего это Пройсс решил использовать атрибут, если до этого с ним не работал? Откуда он вообще узнал, что делает искра?

– От госпожи-старшего-председателя, – сказала Ариадна.

Взгляды присутствующих вновь переметнулись к ней.

– Если качественное изменение личности Пройсса произошло до того, как он стал работать с искрой из лабиринта, значит госпожа-старший-председатель показала ему искру, принадлежащую Эс-Эйту.

– Не поняла, – сощурилась Ольга. – У Эс-Эйта есть собственная искра? Тогда какого черта мы им возим свою?

– Дедал передал одну из искр госпоже-старшему-председателю в качестве своего вклада в «Палладиум Эс-Эйт». Их искра является частью другого проекта, «Ядра-тау», из которого ее невозможно изъять и использовать отдельно. Но, вероятно, можно наблюдать.

– Это ты тоже на конференции узнала?!

Ариадна даже не взглянула в Ольгину сторону:

– Вы подтверждаете качественное изменение личности? Вы знаете, что́ это значит в случае с искрой?

Мерит Кречет нахмурилась, но промолчала.

– Вынужден согласиться с госпожой Дедал, – неожиданно вступил Роман Гёте. – Без привязки к анамнезу ты звучишь слишком предвзято. Понимаю, клуб печальной солидарности родителей, переживших своих детей, но…

– Роман! – вмешался Лак Бернкастель. – Это как минимум манипуляция. Как максимум непрофессионализм.

Отец Кристы не изменился в лице, но воздух заискрился от невыполненных предписаний конфликтолога.

– У кого еще из команды за годы работы с искрой произошло качественное изменение личности? – продолжила Ариадна.

Из упрямого молчание Мерит Кречет стало враждебным.

– Вы издеваетесь?! – не выдержала Ольга. – Пройсс мертв! Обержин мертв! Минотавр практически мертв! Раз за этим стоит кто-то из вас…

– У вас нет этому доказательств, – пожала плечами ученая.

– Все, что происходит, одно огромное доказательство! Пока за этой дрянью не пришли прямиком к Дедалу, из нас никто, кроме Минотавра, не знал ни об «Эгиде», ни об искре, ни…

Ольга дернулась. Я замер, готовясь к взрыву, но вместо гнева и возмущения услышал короткий острый звук. Ольга схватилась за левое ухо.

– Фиц и Элиза… Черт…

– Ты в порядке? – растерялась Мерит Кречет.

– Да, – фыркнула Ольга, отжимая ухо. – Что на проекте делали Фиц с Элизой? Их использовали вместо Фебы и Константина?

– Олья, погоди… У тебя кровь…

– Тогда дайте салфетку – и отвечайте на вопрос! У нас на счету каждая минута!

Мерит Кречет поспешно вышла из-за стола. Ольга поглядела на свои окровавленные пальцы. Харибда, вдруг понял я. Сцилла уличала во лжи других незаметно – лишь Ольга красноречиво менялась в лице. Но я никогда не задумывался, как именно Харибда обеспечивает ее равновесную честность.

Мерит Кречет вернулась с коробом цветных салфеток. Выдернув несколько, Ольга зажала ухо и сухо, игнорируя взгляды, продолжила:

– Что они здесь делали?

Ученая села на место, но с лица ее не сходило сомнение:

– Они всего лишь дети…

– И что эти дети делали для Обержина? Для проекта?!

Мерит Кречет сняла очки, утомленно потерла переносицу и после долгой взвешивающей паузы ответила:

– Я не знаю.

Ольга стиснула зубы:

– Вас назначили преемником Обержина!

– Только по научной части. Я не управляю проектом как проектом.

– Но вам известно все, что происходит здесь!

– И все же я сказала правду, не так ли? – Ученая отложила очки. – Я не знаю, чем они занимались здесь, потому что… Да ничем они не занимались. Иногда они привозили искру, но в основном сидели в этой комнате, дожидаясь Хольда.

– Только вот они напуганы до чертиков! Совсем не так, как будто просто сидели и ждали!

Мерит Кречет развела руками:

– Интересно, и что их могло напугать?..

– Это не смешно! – Ольга с хрустом стиснула салфетки.

– Очень жаль, – поморщилась ученая. – Я не знаю, кому и для чего нужно было их постоянное присутствие. Я могу только догадываться, но здесь все о чем-то догадываются, и ничего хорошего, озвучь мы наши догадки, не получится. Зато я знаю другое, Олья. Эти дети напуганы не «Эгидой». Они уже были напуганы, когда появились здесь, и Хольд… Он пришел не с ними, а за ними. Мы здесь ни при чем. – Мерит Кречет повернулась к Лаку Бернкастелю: – Еще кофе, Ваше советнешейство?

Энтроп внимательно посмотрел в кружку. Судя по наклону, кофе там оставалось не меньше трети. Однако он деликатно допил все залпом и кивнул:

– Пожалуй.

Ученая перехватила кружку и отвернулась:

– Я принесу, если господа переговорщики не против.

Они не были.

Когда Мерит Кречет скрылась в дальнем сумраке комнаты, Лак Бернкастель оглядел стол и обратился к Ариадне:

– Позволите мне тоже взглянуть на досье?

– Что это значит? – нахмурилась Ольга, передавая ему папку. – Что она имела в виду, говоря, что Минотавр пришел за ними?

Ариадна открыла следующую:

– Фиц говорил, что госпожа-старший-председатель сама выбрала их. Возможно, мы недостаточно подумали в этом направлении.

Ольга повернулась на сто восемьдесят градусов, очевидно, приняв что-то на свой счет. Сделав вид, что не заметил этого, я с усердием изучал раскиданные закрытые папки, когда услышал:

– Вы действительно верите в это?

– Что из сказанного показалось вам вопросом веры, господин Гёте?

– То, что атрибуты порождают качественное изменение личности.

Я осторожно поднял взгляд.

– Атрибуты – это вещи, – негромко продолжил отец Кристы. – Предметные окаменелости воли, которую невозможно использовать не по назначению. Они могут вызвать качественное изменение личности, только если ими как следует приложить по голове. – Он посмотрел на Лака Бернкастеля. – Ты так не считаешь?

Энтроп рассеянно перевернул страницу досье:

– Не уверен, что существуют исследования обсуждаемой корреляции. Господин Дедал не предоставляет атрибуты по таким узким вопросам.

– Предсказуемо. – Отец Кристы вернулся к Ольге. – Вот бы все, как Бернкастель, не имели собственного мнения.

– Вы всегда такой невыносимый? – не выдержала она.

– Вопрос, что для вас значит слово «выносить». – Он приподнял руку и поглядел на наручные часы. – Ваш атрибут, госпожа Дедал. Как он называется?

– Это не ваше дело.

– Мы забудем друг о друге, как только выйдем отсюда. Все, что вы скажете, мне негде использовать против вас. Но давайте порассуждаем. ГСП рекомендовала быть непредвзятыми.

Мне по-прежнему беспокоило не-выражение его лица. Он смотрел на Ольгу, только на Ольгу – но так, будто лофт суждено покинуть из них двоих кому-то одному.

– Скажите хотя бы, почему у вас пошла кровь. Дело, несомненно, в атрибуте. – Отец Кристы помолчал, но ответа не было. – Бернкастель. Не поделишься мыслями на этот счет?

Взгляд энтропа остановился посреди строчки. Поколебавшись, он промолвил:

– Кажется, когда-то его использовали для вынесения судебных решений. Одна половина верифицирует чужие слова, другая не позволяет судье лгать самому.

– Прекратите! – вспыхнула Ольга. – Вы не имеете права!

Лак Бернкастель поднял голову, и в искреннем недоумении его промелькнул слабый намек на умиление:

– Мои слова не относятся конкретно к вам. При всем уважении, ваша персонализация атрибута краткосрочна.

Наверное, он пытался быть объективным, но для Ольги у нейтралитета была известная библейская цена.

– Все время говорить правду и вынуждать других делать это, – промолвил Роман Гёте. – Полагаю, у вас немного друзей.

– Оно того стоит, – процедила Ольга.

– Что именно?

– Правда.

– Правда? Или отсутствие лжи?

Ольгу передернуло.

– У меня есть дар. Я вижу несчастных женщин. Из них получаются преданные исполнители.

– Меня не интересует ваше мнение, господин Гёте.

– И все же вы обязаны выслушать его. В правосудии так работает равенство сторон.

Отец Кристы плавно подался вперед. В моей голове завыла аварийная сирена.

– Вы полагаете, что своим давлением не оставляете выбора, кроме как быть честным. Но это говорит только о том, что вы не понимаете природы лжи. Ложь – это реакция. Форма страха, преимущественно. Иногда – попытка легитимизировать нелегитимное, но даже там все диктует острое нежелание что-то терять. Отсутствие лжи – не мысленная чистота и этическая непорочность, как вы себе навоображали, запахнувшись в белое пальто.

Он глядел на Ольгу, как змея, болезненно знакомым оттенком поздней осени. И даже если бы я попросил ее не слушать его, это уже не сработало бы. Я сам слушал его.

– Ваше желание установить правду любым способом созвучно атрибуту лишь на поверхности. В действительности вы не гарант правды, а тайный адепт лжи. Избавив себя от постоянного страха, что вам будут лгать в открытую, вы вынуждаете страх окружающих искать обходные пути. Изощряться. Эволюционировать. Проявляться там, куда вы не смотрите, в том, что вы не спросите. В конце концов, вы защищены только от слов. Не от мыслей и, как наверняка покажет время, не от поступков. Но знаете, у кого еще, госпожа Дедал, есть такая нездоровая тяга к мифологизации правды? У неудачливых матерей. Вот уж у кого высокоморальные обмазывания становятся единственным способом убедить окружающих не совершать их ошибки. Так они получают хоть какую-то иллюзию контроля. Это бьет по самооценке, верно, госпожа Дедал?

– Роман! – изумился Лак Бернкастель. – Ты понимаешь, что гово…

И осекся, увидев лицо Ольги.

Она медленно поднялась. В стиснутых пальцах я заметил папку, которую она точно не собиралась читать.

– Действительно, Бернкастель. – Роман Гёте смотрел на плоды своих усилий с тем же равнодушием, с каким их взрастил. – Такая глупость. У госпожи Дедал не может быть детей. Половое размножение свойственно только людям, синтропы наращивают функции иным способом. Подумать же, что такая высоконравственная, беспорочная женщина могла иметь ребенка еще в человеческой жизни, значит предположить, что она бросила его там же, лишив материнской поддержки и любви, ради, хм, не знаю даже…

Не давая ему закончить, я резко встал:

– Пожалуйста. Давай выйдем.

Ольга меня не слушала. Я на нее не смотрел.

– Пожалуйста, – повторил я и вцепился в ее папку.

Она резко отдернулась. А вот Мерит Кречет не успела:

– Ой!

Я услышал грохот и звук выплеснувшегося на пол кофе. Ольгин стул опрокинулся на спинку. Следом – на стол – полетела папка. Ольга обогнула меня почти на ощупь и молча, взвихряя воздух, устремилась к выходу из лабораторий.

– Матерь божья, – охнула Мерит Кречет. – Роман!

– Я, – он опустил взгляд на часы, – ненавижу лицемеров.

Грохнула дверь. Лак Бернкастель встал, поднял Ольгин стул и задвинул его под стол с неожиданной, безмолвной жесткостью.

Дав Ольге немного форы, я тоже вышел в коридор. Он был пуст и гулок. Стены отражали звук шагов. Я прошел вперед, до поворота к лифтам, и, завернув за угол, увидел знакомую сгорбленную спину.

– Ты как? – остановившись, спросил.

– Уходи, – проскрипела Ольга.

Она стояла, придерживая одну ногу на весу. Я догадывался, что это значило, но, к счастью, в Эс-Эйте были крепкие стены и не было лишних предметов в коридорах.

Звякнули цепочки, спелись звенья. Ольга возвела глаза к потолку.

– Зачем он только назвал мое имя? Зачем издевается?!

– Он не издевается, – вздохнул я. – Минотавр правда считает, что ты подходишь. Все дело в самом отце Кристы. Я уже видел такое. У него так со всеми получается. Даже с энтропами.

– Но ты же спокоен! – взвилась она. – Почти как… Вы… Вы оба как будто не боитесь того, что случится! Если у нас не выйдет разговорить их! Вам как будто…

Ее широкий рот горестно прогнулся. Словом безразлично. Словами все равно. Весь секрет в мышцах лица, мог бы признаться я. В том, как они служат. Твои мышцы, Ольга, заодно с твоими чувствами. А мои – моих умнее.

– Прости, – сказал я. За себя, за Ариадну. За отца своей контрфункции.

Ольга, конечно, поняла это по-своему. Так бывает, если ничего не объяснять.

– Возвращайся, – заржавело выдохнула. – Я скоро приду.

Это значило: разговор окончен. Значило: прочь, прочь. Но каждый раз, когда мы оставляли ее одну, дотлевать в собственном бессилии, я спрашивал себя, правильно ли мы поступаем. Действительно ли лучшее, что можно сделать для человека, проявившего слабость, – не заметить ее?

– С Минотавром все будет хорошо. Мы вернем его.

Я знал, что она знала: я говорил правду.

Я вернулся в лаборатории и еще с порога услышал Ариадну. Она листала папки, задавала вопросы, и Мерит Кречет отвечала на них под равномерный шелест страниц. С Романом Гёте они сидели спиной к двери. Лак Бернкастель – в сосредоточенный профиль. Он смотрел на Ариадну, но, конечно, сразу на всех. Кроме меня. На меня никто не смотрел. Потому я сделал то, что должен был.

Лаборатория привычно вспыхнула: полотном связей, океаном маркеров. Но даже когда они осы́пались, я продолжил видеть ошеломительно много всего. Комната кишела массивами. Идеями. Развертками. В других местах я почти не различал движение информационных потоков, но здесь они сияли как автомобильные фары, сфотографированные с большой выдержкой. Как обращенный в материю свет.

Подложка физического была такой тусклой, что я не сразу вспомнил, зачем активировал уджат. Потом Ариадна сказала: искра.

Сказала:

– Поведенческая стратегия, чаще всего вытесненная…

И по центру отлитой в золоте гениальности я увидел червоточину.

В нее упало зернышко – искра – и, проклюнувшись, пустило черный росток. Я сразу узнал его: боль. Только боль не имела просвета. Совпадение воль, говорила Ариадна, рассыпая все больше зерен. Невозможность разрешения, продолжала она, и оболочки их лопались, высвобождая крошечные, похожие на пальцы стебельки.

Я смотрел на микрокосмос Мерит Кречет и видел многолетнюю плантацию с трудом сдерживаемой боли.

– Второму предикату нужно условие, чтобы разрешиться. Нам неизвестно какое. Но человек остается синхронизирован с атрибутом, пока хочет того же.

– Да, – задумчиво откликнулась ученая. – Я понимаю.

О, она действительно понимала.

– Черт… – простонал я.

Уджат заглох. Лак Бернкастель рассеянно взглянул в мою сторону. Вот поэтому – поэтому! – я терпеть не мог использовать его на людях.

– Можно я вмешаюсь? – безнадежно спросил я, опускаясь на стул.

Ариадна повернулась. Что она увидела: как я собирался с силами. Как не хотел выламывать замки чужих секретов ее бестактными вопросами, что обязательно случилось бы, поделись я увиденным с ней.

Мерит Кречет насмешливо прищурилась. Теперь, зная правду, я не мог не заметить, как умело она маскировала за усмешкой и снобизмом свои истинные чувства.

– Из слов господина Гёте… Я понял, что у вас умер ребенок… Это самое трагическое, что случалось в вашей жизни?

Ученая окаменела. Она не ожидала от меня такого. Но кто вообще ожидал.

– Прошу прощения, – искренне добавил я. – Это правда имеет значение.

Пару секунд ее здесь не было. Затем мы услышали сухое, безличностное:

– Это было очень давно. Но да.

– И для Юрия Пройсса… Гибель его жены и ребенка была самым трагическим событием в жизни?

Мерит Кречет сощурилась. Здесь оказалось больнее.

– А сам как считаешь?

Я заломил себе палец под столом.

– В таком случае… качественное изменение ваших личностей случилось примерно в одно и то же время? Как только появилась искра?

Это звучало как обвинение. Но я знал, что был прав. В одиночку Юрий Пройсс еще мог оказаться жертвой личных депрессий и маний, но две плантации боли, дающие многолетние всходы, не могли быть совпадением. Я знал, что́ видел: мысли об искре ускоряли все процессы в ее микрокосмосе. В ее разуме. В ее жизни.

– Ну, – вздохнула ученая и развела руками. – Что-то вроде.

Она не злилась. Даже, кажется, не была удивлена. В отличие от Романа Гёте.

– И ты туда же? – сухо промолвил он. – Разве человек науки не должен быть выше всей этой чуши про «хочу того, не знаю чего»?

– А тебе никто не говорил, что ты переоцениваешь человеков науки? И потом, сколько мы знакомы, Роман? Восемь? Десять лет?

– Хочешь сказать, в пятьдесят пять придури было меньше? Сомневаюсь. Ты здорова, лиса. Отшиблена на всю голову, и ею же здорова.

Мерит Кречет бросила быстрый взгляд на дверь:

– Сейчас – да.

Ольга не возвращалась. Ученая вздохнула и повернулась к Ариадне:

– То, что ты называешь качественным изменением личности, – совсем не то, чем кажется. Не какое-то там помутнение, не голоса в голове. Я могу повторить миллион раз, под любой формой присяги: ни я, ни мои ребята, ни ваши дети – никто не трогал искру. Ну правда, ну на фига нам вообще это делать, если мы получили бы ее в пятницу просто так? И Юрий… после того, что я рассказала, вы же понимаете – она так и не попала к нему? Тогда, восемь лет назад. Понимаете?

Мы молчали. Кому, как не нам, было понимать.

– Да, он написал предсмертное письмо, признался, что провернул эту историю, чтобы украсть ее, но… Если бы там было яйцо пасхальное, он и его украл бы, понимаете? Это просто дурацкое совпадение. Ставки росли, результатов не было, наблюдательные советы все больше сомневались. Наверное, он решил, что у него получится, что громкий успех оправдает любые издержки. Но если бы в тот день Юрий заполучил искру, он заперся бы, чтобы работать. Лабораторию брали бы штурмом. Ваша дубль-функция сорвала ту перевозку, но то же самое касается и планов Юрия. Это они убили вашего предыдущего Минотавра, они похитили искру. И то, что три года назад история повторилась, лучше всего подтверждает: за этот омут в ответе не черти одной качественно измененной личности.

В ее словах был смысл. Да, не Феба с Константином, а Минотавр сорвал ту перевозку, отдав Ариадне искру. Но если три года назад они повторили попытку, значит тот, кто обратился к ним, знал об их делах с Пройссом.

– Вы, – промолвила Ариадна. – Вы – единственный участник обоих составов. Ваши мотивы искажены предикатом искры.

– Все не так, как ты думаешь.

– Вы не знаете, что я думаю.

– Знаю. Я знаю, кем ты была.

Ариадну это убедило лишь в том, что Минотавр не умел затыкаться.

– Погоди, – попросил я ее. – Понимаю, друг за другом эти заявления звучат странно, но она… Она в порядке. То есть, – я повернулся обратно к ученой, – нет, вы вообще не в порядке. У вас там больно. Очень больно. Вас как будто не лечит время.

Ее лицо вдруг прояснилось.

– Знаешь, очень похоже.

Я чувствовал змеиный взгляд через стол. Он ждал. Он был терпелив, как лежачий камень. Я снова поглядел на дверь. Ольга не возвращалась.

– Расскажите, – попросил я. – Если мы об одном и том же – просто расскажите, как это. Что это. Что вы чувствуете?

Мерит Кречет рассеянно провела рукой по макушке, проверяя очки, которых там не было.

– Гипомания. Бессонница. Я все время хочу что-нибудь сделать. Даже не важно что. Все, что угодно. Я не могу вырубиться, пока не вымотаюсь, как тяговая лошадь. – Ученая вздохнула. – Вообще-то я не думала, что с Юрием у нас было одно и то же, потому что иногда он ложился и умирал, как нормальный, убитый горем человек, а я… Черт, да пока Хольд не рассказал про второй предикат, я считала, что это извращенная деменция какая-то. Что мой мозг дегенерировал в черствую буханку и включил автопилот.

– Хольд… – Я удивленно запнулся. – Минотавр знал?

– Мы не обсуждали в открытую… так, обменялись парочкой мнений. Но да. Он не видел в этом проблемы. По всей видимости, предикат безвреден. Он не гипнотизирует, не мутит воду. Все дело в том, как люди пытаются добиться своего. Полагаю, это как с деньгами. Богатство не портит людей, но оно позволяет порченым людям быть самими собой. С предикатом то же самое.

Люди убивают людей.

– В мире не так много вещей, за которые стоит бороться, но мы все равно придумали миллионы способов борьбы. И каждый делает то, что хочет, и повторит это тысячу раз, был бы ресурс. Мой же ресурс… был утрачен. Безвозвратно. Я просвистела собственную жизнь, отказалась от радости, близких, от нового продолжения, наказывая себя за то, чему не смогла помешать… А ведь так много можно бы сделать… Не ради, а вопреки. Так многого достичь… Но мой самолет несется к земле, уже горит фюзеляж, и скоро меня смоют в унитаз, хотя я, блин, просила о Гималаях. Так что я делаю. Просто делаю. Чиню краны у соседей, готовлю севиче пятью способами, херачу Яну эти докторские и Хольду… делаю, делаю, делаю. Падаю и делаю. Корчусь и делаю. Просыпаюсь и делаю. Не могу уснуть и делаю. Это действительно как у Юрия, и, как Юрий, я жду расплаты, черной хтонической депрессии, которая наконец даст мне повод сигануть с семидесятого этажа – но хрен бы там. Нет мне покоя, пока я хочу того же, чего хочет эта ваша искра.

Господи, конечно. Я медленно откинулся на спинку стула. Дело не в искре – точнее, еще как в искре, тысячу раз в ней. Но качественное изменение личности, о котором шло столько разговоров, происходило не потому, что с искрой было что-то не так. Просто она искала. Просто безнадежный, переживший большую трагедию человек тоже искал. Условие выполнялось, и воля синтропа, сформировавшая атрибут, – эта чертова консольная команда, – наконец запускалась, чтобы тем успокоить их обоих.

Я не сразу услышал, как снова открылась входная дверь.

– Наконец-то. – Роман Гёте скучающе глядел в потолок.

Ольга внесла себя в комнату с обреченностью человека, прибывшего на собственный расстрел. Обойдя стол, она выдвинула стул, поколебавшись, села и только тогда сказала неестественно глухим, упакованным в пупырчатую пленку самообладания голосом:

– Прошу прощения. Что я пропустила?

Я молчал, не глядя на Ариадну. Но сейчас это значило больше, чем любой взгляд, которым я просил бы ее быть на моей стороне.

– Полагаю, Мерит Кречет непричастна к похищению искры, – наконец промолвила она. – Но это не значит, что ей можно доверять.

– Да что ж нас все переоценивают… – хмыкнула Мерит Кречет, потянувшись за кофе Лака Бернкастеля.

Ариадна взяла в руки новую папку и раскрыла ее на последней странице. Я увидел закатанный в глянцевый файлик лист, мятый, но тщательно разглаженный, с рубцами сгибов поперек. Было похоже, что его долго держали сложенным вчетверо.

Ариадна придвинула папку ко мне. Я рассеянно передал ее Ольге.

– Что это?

Я и сам не понял, увидев список. Четыре десятка городов, написанные в столбик от руки. Напротив каждого стояли двузначные цифры.

– Причина конфликта Минотавра с Обержином.

Нью-Йорк – пятьдесят восемь, Барселона – сорок девять. Москва, Новосибирск, и так далее… Я вздрогнул, узнав круглые, как пушечные ядра, цифры и гласные.

– Это его почерк…

– Это города, в которых есть лабиринты. По всему миру.

Я скользнул взглядом вниз-вверх, нашел наш, увидел цифру.

– Это мы… – выдохнула Ольга, глянув туда же. – Сколько нас.

– И наших контрфункций.

Мерит Кречет смотрела на список, не отрываясь.

– Зачем?.. – Ольга поднесла папку к лицу. – Почему? Зачем ему сообщать вам это?

– Что конкретно декомпозирует искра? – спросила Ариадна.

Я перевел взгляд на отца Кристы. Он глядел на нее, неприкрыто выжидая, что по меркам его низкочастотных эмоций, должно быть, означало гигантский интерес. Как будто этот момент был заявлен в программе. Как будто он пришел только ради него.

– Какую часть госпожи-старшего-председателя вы используете как препарат для «Эгиды»? – продолжила Ариадна.

– Чего? – Мне показалось, что я ослышался.

И Ольге, похоже, тоже. И Лаку Бернкастелю.

– Отлично, – выдохнул Роман Гёте. – Не пришлось играть в шарады.

Я уставился на цифры, пытаясь разглядеть в них то, что увидела Ариадна.

– Полагаю, семьдесят лет декомпозиции ядром-тау навели госпожу-старшего-председателя на вариации в рамках одного подхода. Искра декомпозирует ее ткани до препарата для импланта. Учитывая место имплантации, допущу, что это мозговое вещество. Декомпозируя, искра оставляет мозг госпожи-старшего-председателя условно целым, а значит, живым. Все то же самое, что с ядром-тау. Те, кому вживляется имплант, получают ее присутствие в качестве бонуса. Вы распределяете ее мозг на несколько человеческих тел… Иными словами, делаете ей функции.

– Гибрид, – мгновенно среагировала Мерит Кречет, – не цель, а средство. Ее клетки – единственный способ заставить атра-каотику-сумму привиться нужным образом.

Роман Гёте поднял раскрытую ладонь:

– Давай я. Здесь стоит быть убедительным.

Лак Бернкастель смотрел на них обоих без проблеска прежней любезности.

– Ты знал? – спросил он.

– А ты нет? – Отец Кристы не потрудился удивиться. – Уникальный в своем роде специалист по катастрофам, ты здесь, чтобы засвидетельствовать безопасность импланта перед наблюдательными советами. Все.

На это Лак Бернкастель удивился сразу за двоих:

– Безопасность? Вы искусственно наращиваете ей функции. Как вы собираетесь доказать, что расширение массивов, в которых она имеет административные права, есть научное благо, а не захват власти? Это же не просчитываемо. Так еще никто не делал.

– Обержин, – перебил Роман Гёте. – Охра-Дей Обержин ходила перед твоим носом несколько недель, Бернкастель, давая лапласам время и данные для расчетов. По сути, «Эгида» – атрибут ГСП, который, благодаря многолетним исследованиям Пройсса и Обержина, мы сможем производить не в единственном экземпляре. И то, что ты ничего не видишь, означает, что не происходит ничего катастрофического. «Эгида» – не черный лебедь. Самая обычная наука.

– К тому же, – поспешно добавила Мерит Кречет, – Дедал делает то же самое.

– Никто не знает, что делает Дедал, – молвила Ариадна. – Все только знают, как это выглядит.

Ольга ошарашенно захлопнула папку:

– Вы серьезно вшиваете часть мозга госпожи-старшего-председателя в людей, чтобы делать нас?

– Не просто вас… – Ученая вздохнула. – Не только вас. Дедал спасает безнадежно больных людей, жертв ужасных катастроф, тех, кому медицина не может или не успевает помочь. С «Эгидой» мы тоже сможем их спасать! Как он! И для этого нам не будут нужны доноры – как вы. Не нужен будет Дедал, не нужно будет понимать и соблюдать какую-то его внутреннюю логику. «Эгида» уберет все лишнее. Они сами будут оплачивать свой медицинский счет, не вашей жизнью взаперти, а обычными человеческими деньгами. Мы выкинем посредников, схлопнув функцию синтропа и контрфункцию в одной особи.

– Особи, – эхом повторила Ольга. – Это вы здорово сказали.

Мерит Кречет замолчала. Вздохнула:

– Хольд знал. Он поддерживал нас, помогал Яну. Это он готовил препарат с помощью искры. Он… Хольд хотел остановить ваши жертвоприношения, понимаешь? И мы можем остановить их, мы с Яном обещали ему остановить, в обмен на…

– Не надо ничего останавливать! – воскликнула Ольга. – Спасти контрфункцию – наш выбор! У тех, кого собираетесь спасать вы, его не будет!

– Жизнь, – обронил Роман Гёте, – отличный выбор. Гибридизируя физиологию двух видов, «Эгида» оставит в прошлом непреодолимость генетических ошибок, мутаций и повреждений, несовместимых с жизнью.

– И как госпожа-старший-председатель будет отбирать нуждающихся? – спросил Лак Бернкастель. – Вы не сможете масштабировать процесс на каждую больницу. Очевидно, будет существовать какая-то элитная группа. Как ГСП собирается определять, кто в нее попадет?

– Возьмет пару консультаций? – Отец Кристы дернул бровью в нашу сторону. – Какая разница? Механизм существует и обкатан Дедалом. В наших силах обнаучить его, превратив в конкретный и измеримый процесс. А главное – исключив человеческий фактор.

– Человеческий фактор, как ты это называешь, существует не просто так, – возразил энтроп. – Почему, ты думаешь, Дедал делает синтропов не из контрфункций? Зачем создает буфер?

Отец Кристы издал звук, похожий на короткий шумный выдох. За восемь лет, что я знал его – лучшую половину его, – я выучил все сквозные смыслы, все интонации дыхания. Эта была усмешкой.

– С биологической точки зрения, – стоически продолжил Лак Бернкастель, – пассионарии, которых так жаждет присвоить себе госпожа-старший-председатель, тратят энергии больше, чем абсорбируют. Это неадаптивно, противооестественно для гомеостаза живого существа любого уровня сложности. И так как механизм регулирования подобного энергетического дисбаланса лежит исключительно в плоскости эмоционального и мотивационного, человеческого то есть – как, впрочем, и все другие их отличия, – физиология синтропа посчитает это за дефект. Атра-каотика-сумма редуцирует все предпоссылки к лишним энергетическим тратам, например – способность считать без данных, ведь ее природный резервуар не нуждается в этом умении. Пассионарии станут среднестатистическими обывателями. Тебе лично это показалось бы отличным выбором, Роман?

– Неужели ты думаешь, что Ян делал бы контрольные замеры на Охре, не решив этот вопрос? Ты знаешь, она была очень талантливой. Просто ей мало везло.

– Его невозможно решить. Такова физиология функций.

– Однако мы справились.

– Как?

– Не твое дело.

– Ты издеваешься…

– Обычно. Но не сейчас.

Роман Гёте перевел взгляд на Ольгу. Он не выпускал когтей, не расплескивал яд, был готовой иллюстрацией к статье о том, как должен решать проблемы цивилизованный человек. Но я все равно чувствовал исходящее от него желание убивать. Незамутненную крестоносную уверенность, что госпожа-старший-председатель направила его сюда, чтобы во имя «Эгиды» перебить всех несогласных. Словами. Взглядами. Доводами. В мире без жертвоприношений это делалось так.

Так что прежде, чем он обратился к Ольге, я сказал:

– Нет.

Просто:

– Нет.

Потому что мною можно было иллюстрировать статьи «на грани», «какого черта?!» и «что делать, если напротив сидит мудак: три лайфхака на все случаи жизни».

– Нет? – вкрадчиво взглянул на меня отец Кристы. Кристы, блин!

– Нет, – ответил я, глядя на него.

Конечно, я уже не чувствовал пальцев, которые выкручивал себе под столом, лишь бы не закричать, наплевав на конспирацию: «Вы вообще нормальный? Как можно так уверенно рассуждать о системе, о нужных ей людях, о пассионариях, терминальных стадиях, непреодолимых силах генетики – и игнорировать тот факт, что все это про собственную дочь? Почему вы в упор не замечаете очевидного? Что она вам, черт возьми, сделала?!»

– Михаэль имеет в виду, – сказала Ариадна, – что Минотавр поддерживал Обержина до тех пор, пока неделю назад не узнал, как именно вы добились толерантности физиологии синтропа к гомеостатическому дисбалансу пассионариев.

Роман Гёте и бровью не повел. Мы по-прежнему смотрели друг на друга.

– Что это меняет? – спросил он. – Глобально? По результату?

– Для вас ничего, – ответила Ариадна. – Для него это изменило все, поскольку жертвоприношение не перестало быть жертвоприношением.

– Ты не могла бы… – нервозно начала Ольга.

– Госпожа Дедал, – вторил ей Лак Бернкастель.

Отец Кристы фыркнул и отвернулся от меня. Ариадна вновь стала средоточием всех взглядов.

– Чтобы госпожа-старший-председатель могла отрегулировать гибридизацию в соответствии с гомеостазом пассионария, ей необходимо перейти на ручное управление. Иными словами, авторизироваться в том, в кого вживлен имплант. Но сквозной авторизации, подобно той, которой Дедал присоединяет нас к себе, недостаточно. Наша физиология и ваши трудности – тому подтверждение. Полная авторизация дала бы необходимый контроль над мозгом и телом человека…

– …но убила бы личность, – это знал даже я.

– Если только бактериальный препарат и сила, приложенная госпожой-старшим-председателем, не вымерены с такой математической точностью, что полная авторизация останавливается на идеальных тысячных до уничтожения личности.

– Маловероятно, – возразил Лак Бернкастель. – Госпожа-старший-председатель думает массивами. У нее нет элементарных единиц мышления, которые позволили бы ей сфокусироваться на чем-то столь малом, как один человеческий мозг.

– Полагаю, Минотавр предоставил ей много попыток поработать над собой.

Ариадна провела рукой по стопке папок, которые успела изучить, а затем взглянула на ту единственную, что лежала рядом с Лаком Бернастелем.

– У ваших сотрудников лучшее образование во всей Европе. С профессиональной точки зрения нет ничего, что мог сделать Минотавр и не могли они.

Мерит Кречет скупо пожала плечами:

– Хольд талантлив. У него нездешний ум.

Я не сомневался, что этот факт Ариадна учла одним из первых.

– Точность измерений не играла роли. Вы не знали, что измерять. Но большое количество попыток позволило бы вам найти опорные значения и развернуть вычисления вокруг них. Полагаю, среди ваших теоретиков не нашлось человека, которому хватило духа, ненависти или нездешнего ума, чтобы резать наживую мозг госпожи-старшего-председателя. Столько раз, сколько требовалось, пока она искала нужную пропорцию силы.

Голос Ариадны звучал так технично и ровно, что в словосочетании «количество попыток» я почти не расслышал слово «людей».

– Сколько?.. – спросила Ольга у Мерит Кречет. – Сколько их было?! – рявкнула она, потому что ученая молчала.

– Тридцать два, – ответил Роман Гёте. – Тридцать два неизлечимо больных человека продали нам свою смерть. Но давайте без популистских выводов. Мы не живодеры, никто не шел на убой. Вы все поняли бы, госпожа Дедал, если бы видели, с какой радостью эти люди подписывали соглашения о страховых выплатах, полагающихся их семьям в случае смерти испытуемого. Никому из них не нужно было выздоровление – они молились, чтобы у нас не получилось. Я был свидетелем и гарантом каждый этой молитвы, каждого оплаченного университета, недвижимости, кредита. Разве это не подвиг духа? Разве не лучшее, что может сделать человек, обреченный на смерть? Умереть полезным.

– Вы… – Ольга сдавленно вздохнула. – Она же убила всех этих людей… выжгла авторизацией мозг…

– Их убили болезни и подпись в соответствующих документах. Итого – тридцать два щедро оплаченных шанса помочь родным и сохранить человеческое достоинство. Постельная смерть не была бы так милосердна.

– Да, это сложно… – поджала губы Мерит Кречет. – Но только в масштабах один к одному. Когда мы говорим о будущем… о глобальном человеческом завтра… мы говорим о космическом корабле в учебнике истории. Никто из тех, кто строит его сейчас, не окажется на борту.

– Замолчите! – Ольга хлестнула папкой по столу. – Ради всего святого… Спасать людей – достойный повод убивать их, вот что вы пытаетесь сейчас сказать! Но я не ваша совесть, Мерит. Меня этим не успокоить.

Ученая поморщилась, но промолчала.

– Скорее всего, часть этих людей погибла еще при Пройссе, – продолжила Ариадна. – Минотавр об этом знал. Но вы скрыли то, что он никогда не принял бы, – авторизацию госпожи-старшего-председателя в голове каждого, кто получит имплант. Не только ее пассивное фоновое присутствие на уровне системы, но активный доступ к телу и разуму, посчитай она это нужным.

Отец Кристы резко опустил ладонь на стол:

– Я один не понимаю, что в этом такого?

Какая-то угрожающая вибрация поползла по воздуху, когда Роман Гёте продолжил говорить – так вкрадчиво, что почти шепотом:

– Хорошо, коллеги. Зайдем с другой стороны. Сколько стоит жизнь?

Мы молчали. Отец Кристы любезно подсказал:

– По вашему курсу жизнь стоит жизнь. А мы – плохие, потому что пытаемся выбить скидку.

– Но это наш выбор! – воскликнула Ольга. – Им же вы сунете в голову кусок плоти, зараженный чужим сознанием, и не дадите выбирать!

– Значит, жизнь дешевле выбора? – прошелестел Роман Гёте.

– Госпожа-старший-председатель делает это не ради людей, – сказал Лак Бернкастель.

– А мы делаем это не ради нее. Было бы странно иметь один бизнес-эффект с такого глобального процесса.

Энтроп утомленно потер лоб.

– После тридцати двух неудачных попыток должны были идти удачные… – пробормотал он, прикрыв глаза ладонью. – Затем – контрольный прототип в лице Охры-Дей. Ян сделал из нее выставочный образец, как еще один довод для наблюдательного совета, я правильно понимаю? Если человек, ответственный за проект, ставит публичный эксперимент над любимой супругой, матерью своих детей, очевидно, он уверен в результате и не рискует ее жизнью.

– Вот видишь, – промолвил Роман Гёте. – Ты почти убежден.

Лак Бернкастель сложил руки на столе и обратился к ученой:

– Чем вы располагаете сейчас, госпожа Кречет?

– Шесть готовых имплантов. Десять людей в резерве.

– И на что рассчитан бизнес-план?

– Семьдесят две имплантации в первый год, – ответила ученая.

– Семьдесят два спасенных человека, – вторил Роман Гёте.

– Семьдесят две новые функции, – услышал Лак Бернкастель. – Я только одного не понимаю. Если у вас есть обследованные, готовые к имплантации люди, что за фокус ты сейчас пытаешься провернуть с Аделиной Верлибр?

Отец Кристы покачал головой:

– Я же не зверь какой-нибудь. Ада – мать моей дочери. Считай, я несдержанно пользуюсь своими новыми привилегиями.

Лак Бернкастель медленно откинулся на спинку стула.

– Так это ты… Ты будешь управлять проектом как проектом. Защищать его перед наблюдательными советами, когда вы соберете достаточно результатов. Вместо Яна.

Роман Гёте промолчал.

– Ты же знаешь, что, в отличие от Обержинов, твоей истории про «мать моей дочери» никто не поверит.

– Бернкастель. – Отец Кристы утомленно вздохнул. – Я умею быть убедительным. А моя дочь умеет громко плакать.

Он сказал это так снисходительно, будто больше она ничего не умела, и на секунду я подумал, что вывихнул себе палец.

– Шесть имплантов недостаточно, – сказала Ариадна. – Минотавр больше не станет вам помогать.

Роман Гёте поморщился:

– Право, не знаю причину всеобщего фаворитизма по отношению к этому молодому человеку, но дела в квартале решаются так: с тобой либо договариваются, либо заменяют.

– Искру вы заменить не сможете, – процедила Ольга.

– И не собирались. Вы нам ее отдадите.

– Черта с два!

– Партнерские отношения с Дедалом – не моя область. – Отец Кристы снова посмотрел на часы. – Но уверяю, так все и будет. Вы можете тратить свое время, наше, можете торговаться и кричать, однако ГСП уже нашла способ договориться с тем, кто, по-вашему, никогда не примирился бы с правдой. Ей будет что предложить и вам.

– Разумеется! – рявкнула Ольга. – Ведь теперь его жизнь зависит от ее решений!

Роман Гёте поморщился:

– Не будьте дурой. Интриги и шантаж живут лишь в костюмированных стриминговых сериалах. Договоритесь с ней и не морочьте никому голову. Набейте цену. ГСП готова платить.

Ольга отодвинула стул и, поднявшись, нависла над ним:

– Нет.

– У вас нет выбора.

– Выбор есть всегда.

– Дать кому-то умереть, но не замараться?

– Да почему же до вас не доходит?! – Ольга хлопнула по столу. – Вы убьете их, как только она окажется в их голове! Как только она сможет видеть их глазами! Слышать их ушами! Неужели это так трудно понять?! Минотавр все время повторяет, что Эс-Эйт пытается одомашнить человечество… Теперь я вижу, что он имеет в виду! Она не собирается никого спасать! Она отнимет у них свободу воли, никто даже не поймет, что это больше не они! Она просто сколотит себе гвардию! Потому что у Дедала есть точно такая же! Но это – наш выбор!

– Упертая невротичка, – обронил Роман Гёте.

Лак Бернкастель мучительно выдохнул:

– Ты сказал это вслух.

– Знаю. – Отец Кристы поднялся на ноги. – Высокомерная сука.

– Роман. – Энтроп услышал не только это. – Хватит.

И я. Я тоже слышал. Его низкие частоты задребезжали, как перегретая трансформаторная будка.

– Ваша жертва так этически безукоризненна, так социально значима, что вас как лягушку на соломинке раздувает от комплекса мессии. Все, что я слышу уже второй час, – или мы спасаем людей тем образом, который вы считаете правильным, или не спасаем вообще. Потому что как же так. Потому что ГСП. Потому что спасение не спасение, если за него страдают, по крайней мере, не по доброй воле. А между строк так и прет: смотрите, вот как надо спасать людей. Как мы. А вы всё делаете не так. У нас они такие свободные. А у вас нет. А зачем им жить несвободными, пусть мрут, пусть превращаются в компост, если все не по-нашему. – Отец Кристы сдернул со стула пиджак. – Вы кричите, что коллаборация с ГСП – худшее, что можно придумать, а сами никто без синтропа. Ни один ваш светлый идеал не прошел проверку реальной жизнью. Вы списали себя в утиль, госпожа Дедал. Вы все слабаки и трусы. И меня тошнит оттого, что с высоты своих крестов вы учите нас, что лучше для человечества. Мы – настоящие люди. Мы выбираем, как жить, и любой из нас выберет жизнь, потому что таков человек. Жить значит бороться. А вы просто осадок нашего вида. Отбракованные запчасти, случайно пригодившиеся кому-то еще.

– Гёте! – Мерит Кречет уперлась ладонями в стол. – Это слишком даже для…

– Не смей!!! – вдруг рявкнул он, и ученая отшатнулась. – Я и так потерял кучу времени из-за твоей привычки постоянно оправдываться! Мы не обязаны расшаркиваться перед ними!

Лак Бернкастель тоже поднялся.

– Мы отчитываемся перед нашим инвестором, – спокойно возразил он. – Перед Дедалом.

– Дедал не задал здесь ни единого вопроса.

Роман Гёте резко отвернулся, выправляя ворот пиджака.

– Если попытаешься мне помешать, Бернкастель, я пущу в ход все свои ресурсы, чтобы наблюдательные советы нашли наконец то, что так упорно в тебе высматривают.

Энтроп пригладил галстук и с непоколебимой, пресс-секретарской любезностью ответил:

– С удовольствием дам тебе повод, Роман.

Отец Кристы направился к двери.

– Недостаточно всех просто вылечить. – Ольга смотрела ему вслед, навалившись на стол. – Их еще нужно спасти от таких бессердечных чудовищ, как вы, беснующихся на поводке еще бо́льших чудовищ. Вы думаете, что поступаете, как хотите, как вы считаете правильным, но она просто управляет вашей гордыней. И пока все так – клянусь, что костьми лягу, но «Эгиду» вы не продолжите. Я преемник Минотавра. Я исполняю его волю. И, господин Гёте, если помните – я никогда не лгу.

Наверное, она попала. Наверное, он успел перегруппироваться. Потому что, когда Роман Гёте обернулся, он взглянул не на нее, а на меня, и лицо его вновь было безупречно, неуязвимо равнодушным, будто взрыв ненависти полминуты назад случился в параллельной реальности.

Весь секрет в мышцах лица, понял я. Мне для такого пришлось бы ломать пальцы.

– Долго будешь притворяться, что ее мнение что-то значит?

Он не злорадствовал. Он действительно спрашивал то, о чем спрашивал.

– Впрочем, все выглядит так, словно твое время она не тратит. Занятно. Стоило догадаться, что ваша вчерашняя аудиенция у ГСП тоже прошла успешно. Что ж. Я передам привет Скрижальских. Всего хорошего.

И он ушел. Легко, как кислород из разгерметизированного самолета. Пялясь на закрывшуюся дверь, я отсчитывал секунды до неизбежного удушения. Три, два…

– Мне жаль, что вам пришлось… – чутко откликнулся Лак Бернкастель, но Ольга отдернулась. От него. От меня. Энтроп замолчал.

Она вышла из-за стола и, сомнамбулически покачиваясь, отошла в сторону.

– Одну фразу, – наконец прохрипела. – Скажи мне одну, самую правдивую, какую только сможешь, фразу.

Лак Бернкастель склонился к Мерит Кречет и что-то прошептал. Она кивнула. Он тоже – ей, Ариадне, – и я понял, что он уходит. Нет, подумал я. Пожалуйста, останьтесь. Расскажите, что вы собираетесь делать. Если мы проиграли – проиграли же? – если Гёте выиграл – выиграл же? – если игра госпожи-старшего-председателя прошла так, как ей хотелось, каким будет ваш следующий шаг?

– Миша! – крикнула Ольга.

– С Минотавром все будет хорошо, – бездумно сказал я.

Она обрушилась на меня, как ураган. С грохотом, сбивая стулья.

– С ним все может быть хорошо только в одном случае! Если вы сдали нас!

Ольга рванула меня за локоть. Я рванул его обратно и о том, что еще можно было спасти, взмолился в образцово-прямую спину:

– Не отменяйте операцию! Пожалуйста!

Лак Бернкастель замер и обернулся на полпути к двери.

– Пожалуйста, – повторил я. – Вы убьете ее, если отмените. Это правда.

Энтроп помолчал, затем вздохнул и перевел взгляд на ученую:

– Госпожа Кречет, операция Аделине Верлибр уже назначена?

– Да, – глухо откликнулась та. – На пятницу.

– В таком случае… Я ничего не успею предпринять.

– Спасибо, – выдохнул я.

– Не надо, – покачал головой Лак Бернкастель. – Мы все еще сотню раз пожалеем об этом. Хорошего дня.

Он ушел. Мы остались вчетвером. Ольга оттолкнула мой локоть. Мерит Кречет прошла мимо, унося на кухню грязную кружку, и, уже на троих, я сказал:

– Мы никого не сдавали.

Ольга часто заморгала, посмотрела в потолок:

– Я не хочу с тобой разговаривать. Объяснишь все Мару, Виктору, кому хочешь. Идем. Я позвоню им сейчас. Они встретят нас у турникетов.

– Нет, – вздохнул я. – Ты же слышала. Я должен остаться. У нас будет разговор.

– Да что с тобой?! Почему ты себя так ведешь?!

– Я пойду, – сказала Ариадна.

Услышав ее голос за спиной, Ольга застыла:

– Ты… Это все ты, да? – Она обернулась, целиком заслонив Ариадну от меня. – Ты, – вздыбилась Ольга. – Ты! – покатилось вглубь комнаты. – Они думают, ты не в себе из-за Стефана, но я отлично помню: ты всегда была такой! У него хотя бы были причины, он страдал, а тебе и до дубль-функции было на всех плевать! Не утруждала себя ни разговорами, ни приветствиями! Холодная, как утопленница, – всегда была!

Я хотел вмешаться, очень хотел, но знал, что это бесполезно.

– Ты никогда не будешь чувствовать. Никогда! Никогда не поймешь его, никогда не позаботишься. Не задумаешься, как поступить, чтобы ему или кому-то было лучше. И он тоже перестанет чувствовать! Из-за того, кем вы станете, когда ты проснешься! Лучшее, что есть в нем, что нужно его контрфункции, уже исчезает! И то, что вы сделали сейчас – разве нужны другие доказательства?! Пока мы, как идиоты, вымеряли каждый шажок, вы с размаху дали ей то, что она хотела! Вы уничтожили все, что мы пытались исправить!

Из-за Ольги не доносилось ни звука. Только эхо звенело где-то там, у дверей.

– Идем. Сейчас же!

Ольга потащила Ариадну к выходу. Та споткнулась, и я инстинктивно дернулся следом, но из-за широкого плеча мелькнула гладь северно-ледовитого океана. Он был тих и безразличен.

Он спрашивал:

Сколько мне рассказать?

Я молча выдохнул:

Сколько сможешь не рассказывать.

– У тебя десять минут. – Ольга саданула по входной двери. – Затем я вернусь. И, клянусь, Миш, всеми нами клянусь, если ты выкинешь что-то еще напоследок, я добьюсь, чтобы вас больше никогда не выпускали наружу! Хлопай глазами, сколько угодно, но, покуда вы приносите столько вреда, вы угроза для всех!

Ольга протолкнула Ариадну в коридор, вышла следом и хлопнула дверью. Ей это было нужно. Мы могли потерпеть.

До кухни я плелся, кажется, вечность. Гул работающей кофеварки пустил в голову пару свежих разрядов, но их хватило только на то, чтобы оглядеть с порога неожиданно маленькую многоугольную комнатку, что на планах помещения, наверное, выглядела как самая противная деталька из тетриса, и сказать:

– Большие компании у вас и правда не жалуют.

А потом сесть, потом слечь, ткнувшись лбом в деревянную поверхность стола, отполированную до гладкости металла.

– Тяжелые деньки? – Отвернувшись, Мерит Кречет резала что-то ножницами. – Я с пятницы спала, кажется, четыре часа.

– Я тоже… – пробормотал я. – Но это не считается, да? Физиология синтропа, всякое такое…

Гул стих, и она отщелкнула пару кнопок. Я услышал всплеск – вероятно, молока – и приподнялся, чтобы утвердиться в догадке. На двух кухонных тумбах, втиснутых между холодильником и угловым выступом стены, тянулись в ряд потертая кофемашина, стакан для столовых приборов, туго набитый деревянными палочками, и мытая кружка Лака Бернкастеля – рядом с молоком на куцей салфетке, бутылочным донышком вверх.

Из второй чашки, белой полусферы с петлей на боку, Мерит Кречет шумно отпила и, переведя дух, спросила:

– Сделать?

Мотнув головой, я слег обратно. У меня не было сил на еще одну псевдоделовую беседу с локтями, параллельными краю стола, и церемониальными офисными напитками. Тошнило от наружности, от чужого мира. Но и в лабиринте ничего хорошего больше не ждало.

– Ловко ты, с предикатом-то… – Мерит Кречет добродушно усмехнулась. – Позор мне. Зазевалась. Хольд, конечно, предупреждал, что Ольга у вас бесстрашно двинутая, но чтобы настолько без тормозов… – Ученая отхлебнула кофе. – А еще он говорил, что ты не используешь уджат на людях.

– Не использовал… – глухо подтвердил я. – А теперь пользую. Его вообще ждет очень много сюрпризов.

Она промолчала. Я выпрямился и вздохнул:

– Простите, пожалуйста. Я не хотел. То есть хотел, но не то.

– Да было б за что… – Мерит Кречет отмахнулась. – Я и не планировала скрываться. Работа с синтропами несовместима с секретами, знаешь ли. Мы для ГСП – открытые книги, все твисты на виду. Привыкнуть к этому – значит стать профессионалом. Надутый лозунг, но, думаю, он означает – быть тем, кто ты есть, а не кем хочешь казаться. Просто чудно́… – Ученая задумчиво поплескала кофе в кружке. – Впрочем, Хольд допускал, что ты весьма проницателен и без уджата.

Меня пробрало смешком:

– Допускал?..

Ученая хмыкнула.

– Внимательность к людям – не из числа его достоинств, согласна.

– Он считает, что отупеет, если попытается поставить себя на место другого.

– Частично он прав. На химическом уровне эмпатия формирует привязанность, а это ведет к утрате объективности.

– Минотавр и объективность? Ну да. Всем известный союз.

Я сказал это злее, чем следовало, еще и вслух, при постороннем человеке, но, блин, какая теперь разница? Все схлопнулось. Мы так ничего и не узнали. Ни о Шарлотте, ни о том, для кого она похитила искру… еще и это существо с картины, эти тупые билеты. Совсем скоро я расскажу всем, почему Минотавр проснется завтра (или буду упрямо молчать, пока этого не случится, я еще не решил), – но не чувствовал себя ни молодцом, ни спасителем. Как будто все это не имело смысла, потому что мы не дошли до конца.

– Что ж, – после паузы продолжила Мерит Кречет. – Раз у тебя тоже нет иллюзий относительно его мотивов и отношения к людям… Возможно, наша беседа пройдет легче, чем я думала.

– Катализатор?.. – выдохнул я.

– Катализатор, – кивнула ученая и, отставляя кофе, вдруг спросила: – Скажи, вы обсуждаете с Ариадной совместное будущее? День, когда все случится? Может, она мечтает заказать суши, принять долгую ванну? Или, ну… может, вы планируете, что будет дальше? Ведь границы ваших личностей размоются… Каждый перестанет быть только собой.

Наверное, это были простые безобидные вопросы – для человека, состоящего в долгосрочных отношениях. Но нет, мы не говорили. Точнее, я не спрашивал. Потому что догадывался, как она ответит. Потому что не хотел, чтобы она отвечала так. Потому что отношения бывали и такими: без любви, интереса и доставки суши.

– То, что Хольд хотел рассказать в субботу… Он попросил меня поддержать его умными терминами и примерами из практики. Их много. Мы пытались. Всё правда, но… Катализатора нет. Его не существует.

Я кивнул. Я слушал. Я ждал спасительное но.

– То, что Хольд не хотел рассказывать, дабы без лишних вопросов перейти к новому, «стопроцентному» решению проблемы… – Ученая крепко сплела пальцы. – Ариадне он не нужен. Пойми правильно. У нее действительно есть нейробиологические аномалии. Нейрогормональные нарушения, в части серотонин- и дофаминергической систем. Структурно-функциональные изменения в лимбической системе мозга. Серьезные нарушения циркадных ритмов. Но то, что изыскивал Хольд – убийственную дозу химии в одной ампуле, – называется радикальной психиатрией. Сначала был ток, была лоботомия, потом придумали химию. Понимаешь, о чем я?

– Нет, – признался я. – Даже не пытаюсь.

Мерит Кречет внимательно глядела на меня:

– Хольд подходит к проблеме органически. Он смотрит на Ариадну как на простую сумму процессов, из которых исчезла синергия, и верит, что стимул нужной силы сможет их перезагрузить.

– И почему это не так?

– Потому что ни одно живое существо не начинает думать, пока не научится есть. И тот сложный комплекс логических операций, что я наблюдала сегодня, возвращается сильно позже, чем потребность в еде или сне. В ко́му впадает мозг. У Ариадны же не отвечает тело. Ее высшие психические функции восстановлены, и, хотя сейчас Хольд резко возразил бы, что восстановлены они избирательно, я бы поправила – не так, как нужно вам. Ее утраченная синергия, ее личность… она тут.

– Но она… – Я замолчал. – Ариадна ничего не хочет.

Ученая понимающе кивнула:

– Нейробиологические изменения, о которых я уже сказала, наблюдаются при тяжелых депрессиях у вполне живых людей. Если мы на секунду предположим, что изменения мозга неспецифичны и лишь сопутствуют телесной коме, а не вызывают ее…

– Вы пытаетесь сказать, что Ариадна не хочет жить?

Она помедлила, кивнула, но так, будто мне не стоило говорить это самому. Будто бы своей поспешностью я скосил парочку по-настоящему железных доводов, а значит, неубежденный, начну задавать глупые вопросы, а значит, предвзятый, не захочу слушать ответы на них.

И я не подвел:

– Разве это не то, что мы пытаемся исправить? Она же… Она не смертельно больна, чтобы… Ей можно помочь. Она будет жить. Хорошо жить. Не страдать и не испытывать боли. Я не понимаю.

Но я понимал, и понимание это таилось в мелочах. В еженощном гуле северно-ледовитого океана.

– Разве может кто-то не хотеть жить? – пробормотал я и уставился в стол.

Мерит Кречет подошла, тихо села на соседний стул:

– Утверждая верховенство человеческого права на жизнь, ты отнимаешь право на смерть. Право уйти тогда, когда человек сам этого хочет, а не когда, смирившись, его отпустили другие.

Я вскинул взгляд:

– Вы про самоубийство?

– Необязательно. Еще про эвтаназию. Про отказ от реанимации. Про добровольцев для «Эгиды», о которых рассказывал Гёте, хотя это, конечно, не самая удачная иллюстрация для этических дилемм. Я говорю о праве человека распоряжаться своим телом и сознанием не только в радости, но и в горе, не только в здравии, но и в болезни… – Ученая тихо, беззлобно усмехнулась. – Вам, молодым, не понять. Вы еще великие, не умеете отпускать. И Хольд, он же тоже еще ребенок, для него все не по-настоящему, не из плоти. Отпускать – великое умение, но понимаешь это только тогда, когда начинаешь зависеть от других. Жертвы, пленные, умирающие… Они зависят ото всех, кроме себя.

Меня коротнуло от ее ассоциативного ряда:

– Но Ариадна… она не умерла. Стефан умер. Она нет!

– Ты в этом уверен?

Да, хотел воскликнуть я. Да! Ведь я слышал ее пульс! Полгода он стекал в эту чертову медицинскую коробку. Я слышал, черт возьми, слышал его – живое сердце за белой пластиковой дверью…

Это называется нулевой функцией, сказал Мару в какой-то прошлой жизни. Простая математика. Дедал минус человек.

Я встал. Внутри все оказалось стеклянным. Я сделал шаг, и оно зазвенело, как башня пустых бокалов на тележке портье. Высокое, нервическое пение стекла – в одном неуклюжем повороте от бездны.

Привет, говорила Ариадна.

(мне все равно)

Извини, говорила Ариадна.

(будет по-твоему)

Хорошо, говорила Ариадна.

(я не хочу)

Не хочу. Не хочу. Не хочу.

(повторяла она снова и снова)

И все ее не хочу вдруг вспыхнули, как звезды в ночном небе, и я понял, как много их было, и вдруг увидел между ними связи, контуры, смыслы. Огромные созвездия, которые прежде не хотел замечать.

Я медленно прошелся по кухне. Это был короткий, безысходный путь. Остановившись у кофеварки, я опустил ладони на край столешницы, чтобы почувствовать ее твердость.

– Тот новый… Стопроцентный способ, о котором он хотел рассказать… Что это?

Чужое молчание фонило печалью и жалостью. Наконец Мерит Кречет вздохнула.

– Когда мозг понимает, что телу угрожает опасность, симпатическая нервная система запускает цепочку мощных разноплановых реакций. Организм мобилизует энергетические ресурсы для выполнения одного из сценариев: бить или бежать. Чем смертельнее опасность, тем мощнее реакции и тем исключительнее физиологические возможности, которые открываются для тела. Хольд ставит на то, что ее мозг не так притязателен к качеству жизни, как личность. Впрочем, по его же мнению, вам поможет только самый мощный стимул из всех.

– Он хочет подвергнуть ее смертельной опасности?

– Не ее.

До меня дошло вычесть из двух.

– Ее мозг знает, что сейчас ты ее тело. Он будет защищать тебя, в то время как желания ее личности останутся за скобками. Бей или беги – естественный финал теории. Если это не поможет, Хольд сдастся. Он обещал.

– Это правда поможет?

– Не знаю, – после паузы призналась Мерит Кречет. – Но если ты делаешь это ради нее, а не Хольда, пожалуйста, поговори с Ариадной. Просто… Поговорите, хорошо? Это решение должно быть вашим, а не его.

Я бездумно покачал головой. Поговорить… Мне бы теперь с азами справиться. С простым «взглянуть». Может быть, «назвать по имени». Я больше не понимал, что мне делать. Что было правильно, а что нет. Слова ученой раздавили мой внутренний компас.

– Спасибо. – Я оттолкнулся от тумбы. – Мне было нужно узнать это не от него.

Мерит Кречет кивнула. Я стал собираться. Ученая проводила меня до широкой галереи пассажирских лифтов.

– Хольд не плохой человек, – сказала она вместо прощания. – Он просто не на своем месте.

– Не сомневаюсь, – кивнул я закрывающимся дверям.

В голове было пусто, ни мыслей, ни тяжести. Я приложил ладонь к стене. Снова твердое. Снова реальное, гудящее десятком пролетающих этажей. Если Ариадна ощущала себя так все время, неудивительно, что она сносила нас с безразличием воды. Это было целительное равнодушие.

Они ждали меня на улице, недалеко от входа. Я слышал спор, приглушенный ветром и срывавшийся на взвинченное «нет», на яростное «но», на «или это прекратишь ты, или я!». Ариадна стояла спиной и молчала. Потом замолчали все.

Я знал, что это будет Мару. Что он первым отделится от них и подойдет ко мне, озадаченный, но уверенный, что всему есть адекватное объяснение. И скажет что-то вроде:

– Тебе следовало сразу прийти ко мне.

Я промолчу, глядя мимо. Он положит руку мне на плечо:

– Все это очень серьезно, Миш…

– Тогда хорошо, что Минотавр очнется завтра, правда?

Я знал, что случится потом. Он станет только мягче и добрее. Как пожарный, снимающий котенка с дерева. Служба спасения всего человечества. Я хорошо знал Мару. А он думал, что хорошо знает меня. Несущественный изъян для святого.

Так все и случилось.

– Ты понимаешь, как это выглядит? – Мару склонил голову, пытаясь встретиться со мной взглядом. – Вы возили искру. Вы были в галерее, когда умер Обержин. Вы последними видели Минотавра в сознании. А теперь выясняется – вы предоставили госпоже-старшему-председателю информацию о том, что искра под нашим контролем, и… Ради бога, Миш, объясни, почему Ариадна говорит о ней во множественном числе?

Я набрал в грудь воздуха, но ничего не ответил. Речь требовала каких-то нечеловеческих усилий.

– Прошу, Миш. Расскажи мне все.

Я молча мотнул головой.

– Почему?

– Она преемник Минотавра. Она рассказала то, что посчитала нужным.

Укор меня отрезвил бы, но от Мару исходило только сочувствие. Что я упустил, спрашивал он всем своим скорбным видом. Что сделал не так, раз не заслужил твоего доверия? Кормил. Заботился. Не игнорировал. По правде, много всего не того.

– В таком случае вы немедленно возвращаетесь в лабиринт, – сказал он.

Глядя под ноги, я кивнул.

– С искрой. И с симбионтом.

– Хорошо.

– Ты поедешь со мной. Ариадна с Ольгой поедут за ними.

– Нет.

– К сожалению, вы не в том положении, чтобы выдвигать условия…

– Прости, но, кажется, именно в нем.

Я поднял голову и наконец позволил ему заглянуть мне в лицо.

– Симбионт взял с меня слово, что никого больше не будет. Я должен ему все объяснить. Без посторонних, с Ариадной, убедить, что это лучшее решение. Он станет непредсказуемым, если поймет, что на нас давят. Он и… Женщина. Они оба опасны.

Мару нахмурился.

– Мы спасли Минотавра. И не подставили искру. У вас нет доказательств, что мы кому-то навредили, все сводится только к тому, что мы не рассказали все сразу. Но мы не могли. Ты знаешь почему.

– Вы не доверяете нам.

– Как и вы теперь не доверяете нам.

– Я доверяю тебе, Миш. И всегда буду.

– Тогда отпусти нас.

– Не мне одному это решать.

Я промолчал. Мару снял руку с моего плеча и, глянув в сторону, растерянно покачал головой.

– Все намного хуже, чем ты думаешь, – наконец признался я.

– Да, – откликнулся он. – Вижу.

Я почувствовал, что добился своего. Из меня больше не делали исключения. Теперь я стал таким же проблемным, как остальные. Таким же потенциально опасным, непредсказуемым в своем эгоизме, как любой взрослый человек.

– Мне следовало бы сказать, что у тебя нет права хранить такие секреты, – молвил Мару. – Напомнить, что в прошлый раз, когда один человек решил все сделать сам, погибли люди. Но я уверен, что ты помнишь об этом. Поэтому… Обещай. Обещай поговорить со мной обо всем, что случилось, когда вернетесь.

Он так и сказал: вернетесь. Вы. Я кивнул.

– Если ты предашь мое доверие, я не перестану тебе верить. И каждое твое необдуманное решение будет предавать меня снова и снова. Ты не отделаешься от меня так легко.

Он отвернулся и ушел, не дав мне ответить.

– Не смей, – ощетинилась Ольга при его приближении. – Не смей, слышишь, оставлять все так!

Но Мару оставил. Да если бы не! – взвыл ветер. Да после всего! – содрогнулись стекла.

– Он же не понимает, что делает!

– Понимает, Оль. Он все отлично понимает.

Виктор молча выслушал их и что-то тихо предложил. Мару пожал плечами. Ольга рявкнула, пылая яростью. Компромиссы, бушевала она. Предательство, подразумевала она.

Затем я услышал голос Ариадны. Он был в тысячу раз спокойнее, а потому сильнее ветра и стекла. Они же услышали не только голос, но и слова. Ольга отшатнулась, Мару помедлил, но кивнул. Виктор посмотрел на меня с удивлением человека, впервые ошибившегося в расчетах. Я попытался напрячься, но не смог. Какая разница, что она сказала? Главное, что это сработало. Главное, что Ольга взвилась, пнула бордюр и устремилась прочь.

Вот и все. Путь был чист. Поразительно, что еще вчера исход этой сцены имел для меня вселенское значение.

– Мы будем неподалеку, отслеживать вас по геолокации. Если вы застрянете где-то дольше, чем на десять минут, мы вмешаемся. Если ты не возьмешь трубку на любом отрезке пути, мы вмешаемся. Если телефон отключится или сигнал пропадет… Давай не будем проверять Вика на сообразительность, а меня на прочность, договорились? У вас два часа. Хватит?

Я кивнул.

– Возьмите нашу. – Виктор достал из кармана ключи от пассаты. – Так безопаснее. Из бардачка, может, что пригодится.

Он протянул ключи мимо меня. Ариадна забрала их и исчезла на периферии моего сузившегося сознания.

– Скажите Кунице быть наготове, – донеслось оттуда. – Нужно будет оценить состояние девушки. Ей понадобится помощь.

– Принято. Что-нибудь еще?

Все посмотрели на меня. Я мотнул головой.

– Тогда удачи, – закончил Мару без улыбки. – Сегодня она пригодится нам всем.

На парковку мы пришли молча, вдвоем. Пассата Виктора с Тамарой ничем не отличалась от нашей. Разве что салон был безукоризненно свеж и чист, а стекла блестели, будто ее только вчера пригнали из магазина. Отполированная приборная панель ловила тусклые блики чужих стекол.

Пристегнувшись, я открыл бардачок. Ариадна включила двигатель.

– Ты в порядке? – спросила она, не глядя на меня.

– Как обычно, – ответил я, не глядя на нее.

Пассата тронулась. Я защелкнул створку. В стерильной темноте бардачка остались лежать артемис и пакетик лавандовых леденцов.

Глава 13

Бей или беги

Я надеялся, что Влад разозлится, станет спорить или угрожать – немного нам, но в основном Шарлотте. Тогда я избежал бы всех этих восторженных:

– А она что?

– Услышала самое главное.

– А ты что?

– Сказал, что она не так все поняла.

– Но она же правильно все поняла! Вы положили на них болт и рванули в самоволку!

Я развернулся и уставился на энтропа, который как ребенок, предвкушающий парк развлечений, сидел, просунув голову между нашими передними креслами.

– Ты же сам поставил это условие, – терпеливо напомнил я. – Чтобы никого, кроме нас. Ты угрожал мне. Помнишь?

– О-о-о, – удивился Влад голосом, но не гадко вызмеившейся усмешкой. – Так я что, все время был главным?

Я шумно вдохнул, придушивая раздражение, перевел взгляд на Шарлотту. Взобравшись с ногами на заднее кресло, завернутая в его драгоценное пальто, она безучастно глядела в окно и молчала.

Я отвернулся, сел прямо. Влад ткнулся в зазор между изголовьем моего кресла и дверью.

– А потом что?

– Отстань.

– Но ты должен рассказать, чтобы наши версии совпали.

– Я серьезно. Оставь меня в покое. Ты главный – вот и выкручивайся.

Энтроп усмехнулся. Я прилежно пялился на дворники, размазывающие дождь по лобовому стеклу. Разразившийся ливень штукатурил окна, и, несмотря на послеполуденный час, день стремительно гас, едва начавшись.

Пассата въехала в старый город. Дороги пустовали. До лабиринта оставалось минут двадцать, когда с заднего сиденья раздался кашель, затем грудной, задыхающийся стон.

– Мне плохо, – прохрипела Шарлотта.

– Так и задумано, – уверил ее Влад.

– Я серьезно, идиот…

Сзади снова послышался кашель, и, растерянно обернувшись, я увидел, как она пыталась выкарабкаться из его пальто.

– По-моему, ей правда не очень…

Влад фыркнул, притянул ее за плечи, встряхнул. Я отчетливо видел, как Шарлотта провалилась во тьму. И как там, во тьме, ей стало нечем дышать. Потому что, придя в себя, она упала к нему на колени, и тело ее стали сотрясать жуткие безвоздушные спазмы. Как в отеле пару ночей назад.

– Зараза, – вдруг сказал Влад.

– Что происходит? – напрягся я. – Это побочка от лекарства? Ты можешь ей помочь?

Энтроп опрокинул Шарлотту на спину, приложил затылком к холодному окну.

– Возможно. Не знаю. Мы почти разделились.

Влад отодвинул ей веко, проверяя зрачки, щелкнул пару раз пальцами возле уха.

– Скажи, что она не умирает. Пожалуйста.

Он промолчал.

– Влад!

Энтроп прижался к губам Шарлотты, скорее с расчетом, чем с чувством, поцеловал в висок.

– Эй, милая… Давай снова подружимся.

Она судорожно всхлипнула.

– Нет, нет… Я не хочу…

– Я не причиню тебе вреда. – Энтроп дернул ее за волосы.

– Еще как причинишь. – Шарлотта заплакала. – Ты злой мстительный людоед.

Ее колотило, да так сильно, что я слышал стук зубов.

– Снежка, – наконец молвил Влад. – Давай по тормозам. Нам надо подышать.

Все это время Ариадна следила за ними в зеркало заднего вида. Но по правде, понял я – потому что она не собиралась останавливаться – Ариадна следила за мной.

– Да, – попросил я. – Притормози где-нибудь.

Пассата мгновенно скинула десятки километров в час и вильнула к обочине. Едва мы остановились, Влад выскочил из салона. Я тоже поспешно выкарабкался. Энтроп обошел машину, распахнул дверь с другой стороны и, подхватив Шарлотту под руки, вытащил наружу.

– Я не хочу умирать… – всхлипнула она.

– Ты не умираешь, – огрызнулся он не то чтобы уверенно.

Влад поднял голову и оглядел улицу, витрины по обе стороны от захлебывающейся дождем дороги.

– Мне нужно пожрать. Много-много глюкозы. Так, чтобы спасти армию диабетиков от гипергликемической комы – ведь им ничего не достанется.

Я тоже осмотрелся. Старая часть города давно стала аттракционом для туристов, с новомодными барами, сувенирными лавками и музеями стремительно вытесняющих друг друга современных искусств. Так что сейчас лучшим, что мне удалось разглядеть, был чайный магазин метрах в двадцати по диагонали.

Я кивнул Владу вдоль улицы напротив.

– Там наверняка продают что-то такое.

Энтроп обернулся, нашарил взглядом вывеску и, подхватив Шарлотту на руки, целеустремленно зашагал в заданном направлении. Я двинулся следом.

– Михаэль.

А. Ну да.

Когда за спиной хлопнула водительская дверь, я понял, что не знаю, где забыл шарф, и рассеянно стянул рукой ворот куртки.

– Останься, – сказала Ариадна. – Так безопаснее.

В кармане завибрировал смартфон. Я вытащил его и взглянул на входящее сообщение.

Вы остановились, констатировал Мару. Все хорошо?

Маленький карандашик под его именем чиркал короткие невидимые линии. Потом прекратил.

Да, ответил я. Маленькая заминка.

Подняв голову, я попытался найти название улицы, но сообразил, что они, вероятно, уже его знали.

Отпишусь через 10 минут, добавил я тогда.

Карандашик ожил, снова замер, исчез. Я ждал ответа, но Мару вышел из сети. Оставалось только догадываться, от каких красочных мнений он ограждал меня в эту минуту.

– Мару написал, – сказал я, не оборачиваясь. – Все хорошо. Они следят за нами. Так что я все-таки пойду.

Сунув априкот в карман, я взглянул через улицу на чайный магазин. Влад с Шарлоттой уже скрылись внутри, и куда глупее, чем останавливаться вот так, было не следовать за ними вовсе.

– О чем вы говорили с Кречет? – спросила Ариадна.

Я замер.

– Ты не в порядке. Сильнее обычного. Она сказала тебе что-то конкретное?

Признайся, вдруг вспыхнуло у меня в голове, большими плакатными буквами. Это то, что нужно тебе, что нужно ей, это решение всех проблем – простой и честный разговор. Он вернет тебе два года жизни. Он возместит ей два года смерти. Все будут счастливы.

– Мы… – Я стиснул априкот в кармане. – Дело в Минотавре. Он как всегда, но ничего страшного. Пойдем. Не хочу оставлять их одних.

Ариадна не ответила, и в ненавистно естественном одиночестве я перешел дорогу. Мне стоило снова к нему привыкать.

Когда я открыл дверь, над головой громко звякнул колокольчик. Магазин оказался больше, чем выглядел снаружи, и светлее. Повсюду горели подвесные бумажные фонарики. Поперек зала стояли два низких длинных стеллажа, полных конфет, сухофруктов и коробок шоколада. В полупрозрачных секциях у стен хранились развесные зерна и чай, а на широкой кассовой стойке тянулись вертушки с открытками и конфетами, все, как одна, стилизованными под тыквы. Одна из них сейчас была опрокинута. Шарлотта сидела в разбросанных тыквах, полуобморочная, припав затылком к стойке. За левую руку ее держал Влад. За правую – побелевший от ужаса парень в рабочем фартуке бордового цвета.

– …соли? Табак? – напирал на него энтроп. – Что сейчас помогает девушкам прийти в себя?!

Шаря свободной рукой в аптечном ящике, парень раскидывал по полу пластыри и ватные диски.

– Лучше скорую, – бормотал он. – Давайте вызовем скорую.

– Не надо скорую, – приблизился я.

Шарлотта резко подалась вперед:

– Вот-вот вырвет… мне… мне надо в туалет…

– Да, да, конечно… – пролепетал продавец. – Сейчас. Держитесь.

Она поняла это буквально и вцепилась в него, как кошка в дерево. На пару секунд парень предсказуемо впал в ступор. Затем режим «девушка в беде» совершил полный круг кровообращения, омыв мозг, и он поднял Шарлотту на руки.

Влад следил за ними со сложным выражением лица. Парень подался к бордовой шторе справа от кассы, прикрывающей дверной проем.

– Там… там подсобка, и уборная, и…

Энтроп молча прошел следом и, отдернув штору полностью, некоторое время наблюдал за происходящим. Я слышал возню, гудение открытого крана и утробные, пустые спазмы тошноты. Влад задернул штору и вернулся ко мне, попутно набирая себе шоколадно-тыквенный букет.

– Что-то не так, – поведал он, вывалив всю охапку на стойку. – Ей не должно быть так плохо.

Я рассеянно водрузил рядом собранные с пола тыквенные леденцы:

– Эдлена говорила, ей нужна медицинская помощь.

– Да она так на каждый перитонит говорит.

– И правильно! Ты в курсе, что от перитонита люди умирают?

Энтроп сорвал упаковку с шоколадки и мрачно сунул половину в рот.

– Влад! – воскликнул я. – У нас был уговор! Она должна дожить до момента, когда Минотавр проснется!

– Ой, ну надо же! – прожевав, возмутился энтроп. – И кто тебе такую светлую мысль подкинул?!

Он сунул в рот вторую половину шоколадки и зажевал ожесточеннее прежнего.

– Укольчик свое дело сделал. Цацки подуспокоились. Я все еще держу ее опиоидную систему, потому что в мозгу это надолго, но в остальных частях тела мы больше не вместе. Даже если у нее открылось новое кровотечение, машери не должна его чувствовать. Для этого меня еще достаточно. Но чтобы подлатать саму пробоину, нужно снова немного подлезть. Поэтому дай мне десять минут, я пожру, вымеряю пропорцию, чтобы не разбудить двухголового синтропного цербера, и…

Звякнул колокольчик. Обернувшись, я увидел Ариадну, плотную пелену дождя за ней. Закрыв дверь, она внимательно огляделась и спросила:

– Где она?

Влад махнул рукой в сторону шторы.

– Окон нет, черного выхода тоже, – бросил он, когда Ариадна проходила мимо. – Там тупик, а в нем маньячка-смертница и девственник-кондитер. Право, анекдот для бара.

Отодвинув штору, Ариадна заглянула во тьму и, сделав шаг, в ней исчезла. Я принялся бездумно убираться вокруг.

– Надо вернуться в машину. До лабиринта осталось всего ничего. Ей там помогут.

– Да? – вяло удивился энтроп. – А то мне показалось, у вас сейчас за главного тиранша, которую проще пырнуть ножом, чем убедить в чем-либо. Ты, конечно, извини, но матрицы вероятностей говорят, что нам помогут не раньше, чем допросят. Где-то три сломанных пальца спустя.

– А матрицы вероятности не говорят, какого хрена мы вообще здесь встряли?!

Влад удивленно на меня покосился. В моей голове это звучало куда тише. В моей голове это оставалось в моей голове.

За шторой что-то грохотнуло. Изменившееся лицо энтропа в точности отражало мои мысли.

– Ариадна? – громко позвал я, не сводя с него взгляда.

Она не ответила. Мы рванули к шторе. Влад рывком отдернул ее, и перед нами предстал коридор разжиженной тьмы. С обеих сторон он оканчивался дверями. Левая дверь была открыта, и в черном прогале бликовала, отражая свет зала, длинная хромированная швабра. Правая дверь была заперта. Ариадна стояла к ней лицом.

– У нас проблемы? – напряженно спросил я, поняв, что оттуда не доносилось ни звука.

Влад решительно прошел к двери и дернул за ручку. Дверь оказалась заперта.

– Уходите, – донесся до нас сдавленный голос продавца. – Я вызываю полицию.

– Нет, не вызываешь, – заверил энтроп.

– Нет, вызываю, – поколебавшись, возразил парень, и неуверенность его мгновенно компенсировалась ровным голосом автоответчика, выведенным на громкую связь:

– Оставайтесь на линии. Наши диспетчеры ответят вам в течение минуты.

Влад хохотнул, снова рванул дверь на себя:

– Серьезно, любовь моя? Думаешь, меня это остановит?

– Если вам или окружающим угрожает опасность, – продолжила механическая леди с той стороны, – нажмите ноль и сообщите ваше местонахождение после звукового сигнала.

Я услышал длинный гудок. За ним еще один, тональный, короче. Господи, понял я, он реально вызывал полицию. Которая реально может приехать к бдительному гражданину, защищающему испуганную женщину, потому что это норма в его антропоцентричном мире. Но Шарлотта за дверью вдруг завопила, как зверь, которого мусоровоз протащил пять метров под колесами, и, кажется, повалилась на пол. За ней упало что-то деревянное, рассыпалось что-то жестяное, и, наконец, рухнуло что-то простое и безопасное – мир человека, которому не повезло сегодня встретить нас.

– Ты переоценила качество своей свободы, любовь моя, – прошипел Влад в стык между дверью и косяком. – Только твоя смерть разлучит нас. Так что передай мальчику-зайчику, если его ушки залепило зефирками, чтобы он забыл свои рыцарские замашки и открыл гребаную дверь. Мне не нужно туда входить, чтобы причинить боль вам обоим.

Он, конечно, лгал, но показательность выступления пробрала даже меня.

– Подтвердите правильность продиктованного адреса, – предложил автоответчик, щелкая записью.

И на повторе мы услышали гулкий, процеженный динамиком вой.

Громкая связь оборвалась. В оглушительной тишине мне едва удалось сохранить ровный тон:

– Пожалуйста… Прошу вас. Мы не хотим причинить вред. Но вы должны отдать нам девушку. Она опасна, в том числе и для окружающих.

Шарлотта запричитала. Влад вздыбился. Я предупредительно вскинул руку:

– Вы же видите, она не связана. Если бы… Что бы она ни сказала… Неужели так выглядит жертва? И неужели те, кто пытают, или мучают, или, ну, не знаю, похищают людей, так легко попадаются на этом? Просто зайдя за шоколадкой средь бела дня?

Влад скептически покачал головой. Из-за двери послышался шорох, сдавленная возня, покатились мелкие предметы по полу. Я замер, внимая, пытаясь определить если не природу звука, то хотя бы направление. Снова включилась вода. На этот раз напор был таким, что, разбиваясь о раковину, отдавался вибрацией в стену. Что бы там ни происходило, белый шум воды перекрывал все.

Влад резко отпрянул от двери.

– И что теперь? – спросил я, разворачиваясь.

– Подождем, – процедил энтроп. – Зайчик даст деру – это вопрос времени.

– У нас его не так много, как тебе кажется.

Я нащупал априкот в кармане. Любое входящее грозило сделкой с совестью, а их и без того был целый том.

– Что ты думаешь? – вздохнул я и обернулся, сдаваясь привычке.

В полутьме Ариаднин взгляд нечитаемо мерцал.

– Что-то не так, – сказала она.

Я поджал пальцы от тревожащего, похожего на дурное предзнаменование дежа-антандю. Пару минут назад Влад сказал то же самое.

– Что именно?

Вместо ответа Ариадна отвела взгляд, будто прислушиваясь, и теплый свет из незашторенного зала коснулся ее скулы.

– Колокольчик.

Я не сразу понял, о чем она.

– Дверной колокольчик, – повторила Ариадна, возвращаясь во тьму. – Кто-то пришел.

Влад красочно выругался на французском. Интонация сполна компенсировала смысл. И нервы мои, каждая жила в теле вдруг так натянулись на внутренних колках, что я дернулся в зал, не думая. Мне нужно было подышать.

– Магазин закрыт, – объявил я громко, на ходу, фальшивя в доброжелательности (но похер, господи, как же похер). – Прошу прощения. Мы забыли запереться, и…

Дождь обивал порог. Дверь была настежь открыта. Но в магазине никого не было, и, замешкавшись, я сбавил шаг. Ветер шелестел оберточной фольгой на полках. Колокольчик изнывал, дрожа. Я приблизился к двери и покачал ею, проверяя петли. Тяжелая. Но без доводчика. А без него существовал десяток логичных причин, почему дверь могла открыться сама. Штормовое предупреждение лидировало с огромным отрывом.

Я захлопнул дверь, прокрутил внутренний замок и перевернул табличку надписью «закрыто». Возвращаться не хотелось, но какой у меня был выбор? Это я сказал Ариадне остановиться. Я указал на вывеску. Из-за меня обычный человек оказался взаперти с Шарлоттой, в одной двери от Влада с Ариадной, не склонных минимизировать потери. Я должен был что-то предпринять.

Размышляя об этом, я миновал половину зала и вдруг почувствовал затылком сквозняк. Это было похоже на долгий выдох, холодное бесплотное касание, и ощущение исчезло так же внезапно, как возникло. Я растерянно обернулся. Дверь оставалась заперта. И все же я отчетливо услышал движение. По полкам блуждал шелест. Я взглянул на стеллажи, стоявшие поперек зала, присмотрелся к переливам целлофана и длинным, подхваченным лентой хвостикам фольги. Они колыхались.

Потоки воздуха двигались мимо них.

Уджат сработал прежде, чем я вспомнил о нем. Все заплескало золотом. Мир стал ослепительно ясным, и я взглянул на эту ясность в упор.

Между стеллажами было пусто. Но не над. Отдернувшись, я ударился спиной о стойку. Вертушка снова свалилась, покрошилась конфетами мне под ноги.

– А… – Я хватал ртом воздух. – А…

Я никогда их не видел. Я даже не знал, так ли они выглядели на самом деле, или мой мозг воображал их, как динозавров по обломку кости, по чернильным эскизам в давно прочитанной книжке.

У существа на потолке не было лица. Только рот, похожий на курточную молнию, с крупными металлическими зубьями. Тело не имело четкой формы. Оно собиралось из ороговевших перепонок, похожих на складки огнеупорного брезента, и часть их свисала, тяжело покачиваясь, как расправленное крыло летучей мыши.

Крыло приподнялось. Существо уперлось в потолок щетинистым когтем на краю перепонки. По складкам прокатилась мышечная волна, перекраивая очертания, и тело без формы с головой без лица подтянулось в мою сторону.

– Михаэль, – раздался голос Ариадны.

Я зажмурился. А когда снова открыл глаза, существо осыпалось на пол золотым пеплом. В магазине опять было пусто.

Ариадна стояла в расшторенном проеме, но я не мог повернуться, даже позвать. Вечность прошла, прежде чем мне удалось пошевелить пальцами и пропустить сквозь голосовые связки бессильный выдох. Я посмотрел на нее, но наши взгляды не встретились. Ариадна смотрела чуть больше вверх, чуть меньше в сторону.

Она смотрела туда, куда только что смотрел я.

– Ты видишь ее?.. – прохрипел я.

Ариадна посмотрела на меня. Потом – за меня.

– Их, – молвила она.

Горло перехватило спазмом:

– Сколько?

– Четыре.

Я беспомощно подался ей навстречу:

– Мы должны что-то сделать…

Из глубины коридора послышались быстрые шаги.

– Да что там у вас? – услышал я раздраженный голос Влада, и льдистую пустыню Ариадниного взгляда опалило короткой вспышкой осознания. Она отпрянула в полутьму:

– Не дай ей открыть дверь!

Но было поздно.

Я услышал грохот, за ним рывок, сдавленные возгласы и злую борьбу. Штора взметнулась, и Шарлотту вышвырнуло из проема. С разлета она упала, разбиваясь об пол. Ариадна настигла ее через секунду и одним точным, безжалостным рывком вздернула за волосы.

Влад яростно вылетел следом. Ариадна рванула Шарлотту, заставляя встать. Ноги той беспомощно забились об пол.

– Михаэль. Проверь маркер.

Но я не мог. Я смотрел на пальто. На влажное бурое пятно посередине, на мелкие, почти черные брызги вокруг, и далекий, телефонный еще голос Влада ввинчивался мне в висок. С кашемира не отстирывается кровь. С кашемира не отстирывается…

С кашемира.

Шарлотта была вся в крови. Но я и так знал, что парень мертв. Я внимательно читал ту книжку.

– Михаэль, – с нажимом повторила Ариадна. – На ком из нас маркер?

Я моргнул раз, чтобы узнать ответ, и еще раз, потому что вариантов было немного.

– На нем.

Влад, распаленно мечущийся между нами, застыл:

– А?

Я должен был рассказать сам. Потому что Ариадна скажет так, будто нам все равно, и тогда Влад наворотит дел, и у меня не останется времени подумать, как спасти его.

– Малой? – Энтроп тревожно понизил голос.

Лица коснулся сквозняк. Я инстинктивно вдохнул его, и запах кровяной ржавчины ударил в голову. Я поднял взгляд. Уджат вспыхнул. Я снова увидел существо. Иммунное к законам гравитации, оно протекло мимо нас по потолку, а у проема в коридор ссыпалось на пол, всколыхнув штору. Влад обернулся на шорох, ш-ш-ш, ш-ш-ш крыльев по полу. Существо уползло в коридор. Ариадна дернула Шарлотту к выходу.

– Забираем ее и уходим.

Я не пошевелился.

– Должен быть способ…

– Его нет.

– Должен быть!

– Он обречен.

Влад мгновенно оказался между нами.

– С этого места поподробнее, пожалуйста!

Ариадна посмотрела на него, но обратилась ко мне:

– Ники займутся им, как только закончат с прикормом.

– Если мы успеем в лабиринт…

– Не успеем. Даже если они выпустят его из магазина, то снесут машину. Тогда пострадают все.

Влад дернулся ко мне:

– Что происходит?! Почему я ничего не вижу?!

– Такая вокруг них информация… – пробормотал я.

– Скоро увидишь, – добавила Ариадна.

Она была права. Я тоже начинал видеть, даже без уджата. Вещи рябили по контурам, воздух дрожал, как в минус сорок. Что-то двигалось мимо нас, меняя очертания. Крошилась защитная пустота, и невидимые кусочки отваливались, как сухая глина, и из ничего вылуплялись ужасающие, первобытные существа.

Еще две ники прокрались к коридору. Одна из них вползла внутрь по стене. Другая слегла на пол и замерла, фрагментарная, потекшая, как изображение с разбитого телевизора.

– Обожаю места в первом ряду, – придушенно сказала Шарлотта. – Но разве нам не пора?

Все это время Ариадна прижимала ее к себе, сдавив локтевым сгибом горло. Влад разъяренно рявкнул:

– Да я из тебя кишки выпущу, родная!

– Вряд ли, – сказала Ариадна. – Тебе не хватит атра-каотики, чтобы убить ее.

Энтроп дернулся к ним, но я схватил его за локоть. Ариадна тряханула Шарлотту. Та, застонав, распрямилась.

– Смотри.

До того я видел лишь пальто, а теперь послушно оглядел Шарлотту целиком. Слабое мерцание усмешки на лице. Прямое, бесстрашное тело. Ни дрожи в ногах, ни мутного взгляда, из-за которых нам пришлось остановиться.

– Но ей… – выдохнул я. – Ей было плохо…

– Она это придумала. Тело поверило и передало обратный сигнал мозгу. Мозг тоже поверил. Энтроп поверил мозгу. Мы поверили тому, что видели. Это называется актерская игра.

Влад выдернул локоть, но остался рядом со мной. Шарлотта следила за ним с нескрываемым восторгом.

– Пока они были в симбиозе, у них был один маркер энтропа. Приди ники вчера, они бы увидели их обоих. Теперь, очевидно, симбиоза нет.

Да. Как-то так Влад и сказал недавно.

– То есть эти дни она ждала, пока подействует лекарство? – вскинулся Влад. – А сейчас разыграла сцену, чтобы выманить нас из машины? И все это было спланировано ею, чтобы убить меня?!

– Не думаю, что ею, – выдавил я. – Не только. Она лишь прикормила функции. Чтобы передать маркер, нужно связаться с разумом, а где он находится… Мало кто знает даже в лабиринте.

Энтроп резко обернулся:

– Функции? Так хрень, о которой речь… Это синтроп?

Я вымучил кивок:

– И очень древний.

Влад озлобленно смотрел на меня, но, по правде, сквозь меня. Он считал. Перебирал ниточки причинно-следственных связей в поисках той, что одним рывком распустила бы весь узел. А у меня в голове крутились одни и те же мысли. Кто-то управляет никами. Кто-то хочет убить его. Кто-то пытается спасти ее.

Со стороны стеллажей послышался шорох. Протяжный, по целлофану – уже знакомое ш-ш-ш, ш-ш-ш. Я повернулся и увидел, как на полках равномерно сминались упаковки с конфетами, как будто по ним полз невидимый асфальтовый каток.

– Не беда. – Влад вынырнул из мыслей, обреченно повеселел. – Тогда я убью ее голыми руками.

– Нет, – возразила Ариадна. – Она нужна нам.

Энтроп хмыкнул и принялся расстегивать манжеты

– Ее смерть не отзовет ник, – продолжила Ариадна.

– Тут я уже посчитал.

Каток надвигался. Конфеты, раздавленные, сыпались на пол. Влад показательно закатывал рукава до локтей.

– Я не позволю убить ее.

– Не вижу весомых контраргументов в твоем арсенале, снежка.

И когда он сделал широкий пружинистый шаг, а Ариадна не шелохнулась, я заподозрил, что аргументы все же были.

– Не надо, – попросил я, но они меня не услышали.

Энтроп дернулся. Ариадна вскинула руку. Я взвыл:

– Хватит! Немедленно!

Викторов артемис оказался убедительнее. Влад застыл в полутора метрах от него.

– Угрожать смертью смертнику… – прошипел он. – Какая пошлость.

Я встал между ними. Развернулся к Ариадне. Положил ладонь на пистолет. Не сразу, но все же она позволила мне опустить его.

– Давай подумаем, хорошо подумаем, – начал я, глядя ей в глаза. – Ники видят только один маркер. Который им дали. А у разумных существ, у Влада, их куча. Да, маркер энтропа биологичен, да, мы не знаем, какой конкретно маркер они видят, но я могу еще раз посмотреть, попробовать понять…

Ариадна молчала. Я вздохнул:

– Я не уйду. Я дал слово. Только благодаря ему мы вообще зашли так далеко.

– Ты просто увидишь его смерть.

– Нет, нет, подумай, пожалуйста. Наверняка Стефан…

– Ты читал тот дневник, Михаэль. Ты знаешь – для моторных функций не существует ничего, кроме маркера. Это части тела. В них нет разума, который удастся обмануть или уговорить. Можно только физически им навредить, но тогда они обнаружат наше присутствие. Мы станем еще одной порцией корма. Его не спасти. Они займутся им, как только закончат с…

С.

Из глубины коридора доносились звуки. Я пытался не замечать их, но они вытекали оттуда, как хлор. За ними распространялся запах. Я знал, что он уже не исчезнет, он останется со мной на всю жизнь, но вот звуки… Когда они стихнут, и приблизится шорох, и развернется шелест…

– Ариадна. – Мой голос дрогнул. – Только Стефан знал, что я читал тот дневник. Тебе я об этом не рассказывал.

Она посмотрела на меня так, будто не слышала ничего глупее. Перевела взгляд на Влада, на сыплющиеся с полок конфеты.

– Теперь понимаешь, почему ты должна подумать? Он разбирался в никах. Мы оба это знаем.

Ариадна молчала. Шарлотта хрипнула, попыталась протиснуть ладонь под ее руку.

– Почему ты все время портишь веселье?

Я столкнулся с темным омутом ее взгляда. Из Шарлотты на меня смотрел зверь. Мы познакомились с ним еще в поезде.

– Что? – машинально переспросил я.

И тогда она кинулась. Кажется, я успел подумать о том, что так можно сломать шею, прежде чем Шарлотта с размаху выбила мне колено. Ногу прошибло током. Меня подкосило. Она ударила еще раз, но уже чтобы вырваться из рук Ариадны.

Я упал. Вокруг что-то происходило. Стиснув зубы, я пытался проморгать боль. Все грохотало, падало, кто-то дернулся, куда-то побежал. Я потянулся к стойке, чтобы подняться. Нога протащилась следом. Где-то что-то рухнуло. Нет, кто-то… кто-то рухнул. Борьба прекратилась, и в наступившей тишине я услышал тяжелый шорох разворачивающихся крыльев.

Артемис выстрелил. Это придало мне нечеловеческих сил. Я вскочил и увидел Ариадну. Она стояла недалеко от выхода. Шарлотта лежала на полу, раскинув руки, и Ариаднин сапог придавливал ей горло. Влад стоял от них через стеллаж. Артемис смотрел ему за плечо. Энтроп медленно обернулся – и резко отдернулся, размозжив ботинком леденцы.

Он видел. Я тоже. Ника возвышалась над ним огромным языческим пугалом. Пустота сыпалась с нее крупными хлопьями, обнажая брезентовые перепонки, бурую ржавчину на них.

– Я думала, ты не умеешь стрелять… – просипела Шарлотта.

– Я тоже так думала, – сказала Ариадна и выстрелила еще раз.

Складки проглотили пулю. Из ран засочилась черная, как нефть, кровь. Склонив голову, ника издала тихое, какое-то птичье стрекотание, и со стороны коридора ей ответили тем же.

– Они обнаружат меня прежде, чем я убью хотя бы одну, – сказала Ариадна. – Чтобы спасти его, нужно, чтобы маркер исчез из системы.

– И как это сделать? – прохрипел я. – Не убивая его?

– Он уже понял.

Влад оцепенело выкарабкался из расчетов и выдавил:

– Я не вытяну…

– У тебя нет выбора.

Ариадна перевела артемис на нику, охранявшую проход в коридор, и дважды выстрелила. Существо дернулось, сбрасывая остатки пустоты. По магазину прокатилась новая волна стрекотания.

– Запритесь в кладовке. Это выиграет время. Я отвлеку их настолько, насколько смогу.

– Дура… – прохрипела Шарлотта, – нашла кого слушать… этот сопляк…

Вес Ариадниной стопы перекатился на носок, и Шарлотта заклокотала, беспомощно вцепившись в ее сапог.

– Быстрее.

Влад дернулся вдоль стеллажа. Ника потянулась следом, проминая полку. Энтроп заметил это, ошпаренно отпрянул. Ника повторила за ним, как на поводке. Ариадна выстрелила. Мне заложило уши. Влад сгорбленно рванул ко мне.

– Малой!

Он дернул меня за локоть и потащил к коридору. Другая ника, охранявшая проем, беспокойно крутила головой. Мы забуксовали. Влад выругался и пропихнул меня в зазор сбоку. Я запутался в шторе. Позади грохнул выстрел. Энтроп вскрикнул и вывалился в коридор.

– Дрянь, дрянь, дрянь! Почему меня все время пытаются убить?!

Дверь туалета была распахнута. В нем горел свет. На пороге я увидел окровавленные ножницы и ботинок. Ноги в нем не было. Ее вообще больше не было. Разодранная штанина лежала в луже, как ленточный червь. Но туловище еще сохранилось. Оставалось узнаваемо. В колыхающейся, как желе, крови оно трещало и разламывалось само по себе.

На секунду Влад тоже застыл, бессильный перед происходящим. Затем швырнул меня в кладовку. Этого было достаточно, чтобы я отмер, но мало и поздно, чтобы перестал видеть. На полу. На стенах. С закрытыми глазами.

– Малой! Ну же! Не отключайся!

Энтроп включил свет, запер дверь и, прильнув ко мне, встряхнул за плечи.

– Как сделать так, чтобы ты исчез из системы? – прохрипел я.

Влад стиснул зубы:

– Да как обычно. Только наизнанку. Нам нужен симбиоз.

Он отпрянул и яростно зашарил по кладовке. Я уперся ладонью в стену, чтобы оставаться на ногах.

– Но симбиоз передаст твой маркер…

– Ты плохо учил матчасть.

На пол валились пустые картонные коробки – комнатка была заставлена ими почти целиком. Под потолком качалась тусклая голая лампочка.

– Симбиоз передает мой маркер, потому что атра-каотика передает мой маркер. Потому что моим милым добрым друзьям, пока я пожираю их, нечем мне ответить. Но ты, малой, – о, ты…

– Влад… Я даже не пытаюсь понять…

Энтроп заглянул в коробку, отшвырнул ее, взялся за следующую.

– Ты – синтроп. Ты – Дедал. Вершина пищевой цепочки. Если мы вступим в симбиоз, твои маркеры перекроют мои, твой микробиом проберется в мой, и так я тоже на какое-то время стану Дедалом. Еще я получу доступ ко всем твоим-его-вашим связям, что, скорее всего, расплавит мне мозг быстрее, чем его сожрет твоя атра-каотика-сумма, а моя, психанув, снова начнет всех убивать. Однако… – Энтроп рыкнул и вдруг смёл ряд коробок. – Нам бы только добраться до вашего межпространственного магического домика, не так ли? Внутри эти твари не смогут нас достать?

В дверь поскреблись. Влад застыл, уставившись на ручку. Из щелей потянуло вкрадчивым стрекотанием. Что-то громоздкое прижалось к дверному полотну снаружи, и дверь всей своей поверхностью издала протяжный скрип.

– Что ты делаешь? – пробормотал я.

Влад отвернулся от коробок. Его взгляд остановился на швабре, упал в ведро.

– Ищу, чем проткнуть тебе сонную артерию. Прости, но это самый быстрый путь.

Он метнулся к швабре, выдернул ее из держателя. Лохматая насадка брызнула водой. Влад перевернул ее, пристально осмотрел поникшую голову, а затем размахнулся и разбил швабру об стену.

Я прикрылся локтем. Что-то отчетливо звякнуло об пол. Влад нагнулся, подбирая, и в тревожном, множащем тени девятиваттном свете тускло блеснул металл. Я увидел петлю, вероятно служившую в насадке креплением. Влад держал ее за длинный острый ус.

– Подойдет, – резюмировал энтроп и развернулся ко мне.

Я подтянулся, сообразив, зачем ему эта штука:

– Погоди. Ты серьезно? Ту самую сонную артерию? Которая в шее?

Влад всплеснул руками:

– Поверь, я тоже хочу свечи, массаж и вино! Но на это нет времени. Придется по старой-доброй классике: кровавый ритуал с девственником в центре событий.

– Но шея… – Я попятился, он сделал шаг навстречу. – Может, не знаю, руки, вены там…

В дверь что-то всадили, выдернули с щепками. Косяк задрожал.

– Занято! – рявкнул Влад через плечо.

Где-то снаружи Ариадна снова выстрелила. В ушах гудело, как в турбине.

– Не дергайся. – Энтроп зажал меня в угол. – Мне нужно хорошенько прицелиться. Миллиметрик не туда, я застряну где-нибудь в яремной вене, и тогда они скормят меня своим лысым уродливым сестричкам раньше, чем мы преодолеем гематоэнцефалические барьеры друг друга. А ты еще и кровью истечешь.

– Я в любом случае ею истеку!

– Эй! – Он придавил мне шею предплечьем. – Ты – мой единственный шанс. Доверься мне, хорошо? Я не собираюсь умирать. Не так. Не сегодня. Значит, и ты не умрешь. Мы взобьем это дерьмо в шоколадный мусс. Просто – не дергайся. Договорились?

Я вымученно кивнул. Убедившись, что мы поняли друг друга, Влад отстранился, вытянул левую руку и с размаху загнал острый конец петли себе в ладонь. Я застыл. Он подцепил крючок, выдернул, как штопор из бутылки, и вогнал железку еще раз. А затем еще, пару-тройку раз. Энтроп кромсал себе руку обстоятельно, не морщась, а черная кровь заливала ладонь, сочилась сквозь пальцы и капала на пол.

Ники стрекотали. Петли звенели. Дверь бороздили по всей длине. Придерживая окровавленную ладонь на весу, Влад снова приблизился. Я не сопротивлялся. Он отвел мне голову, открывая шею, прощупал под ухом и челюстью, там, где на нажим отзывался пульс:

– Стисни зубы. Напрягись. Да, вот так. Готов? На счет три. Раз…

И он ударил. Без «двух». Петля звякнула об пол. Ноги подкосились, но, навалившись всем телом, Влад крепко припечатал меня к стене. В шее пульсировал, ища брешь, горячий поток крови. Энтроп зажал его раненой ладонью, мешая свою кровь с моей.

– Скоро все закончится. Будет хорошо. Ты, главное, дыши. Давай дыши, разгоняй кровь. Тут я без тебя не справлюсь.

Из-за его плеча я видел, как трясло дверь. Стена крошилась от тяжелых, не разменивающихся на предупреждения ударов. Я зажмурился, пытаясь дышать. Стрекот, и выстрелы, и гул крови смешались в единую грохочущую карусель.

Влад дернулся. Я открыл глаза. Присогнувшись, он уперся свободной рукой в стену. Ники по-прежнему высаживали дверь. Энтроп больно сжал мне шею, и я понял, что он вот-вот упадет.

– Не отпускай, – прохрипел он.

– Что?

Его рука сорвалась. Влад сложился пополам. Едва соображая, я зажал шею ладонью и почувствовал собственный пульс. Он вытекал мне в ладонь.

Энтроп упал на колено. Дверь грохотала, срывая петли. Внутри меня щелкнул и запустился какой-то таймер. Еще пять секунд, понял я, и Владу конец. Четыре – ничего не получилось. Три – это моя вина, это я сказал Ариадне остановиться. Два – нет, нет, пожалуйста, господи, ну пожалуйста…

Один.

Я вдруг перестал слышать.

Это было странное, мягкое чувство. Меня обволокло тишиной, как облаком, как опиумным туманом. Потом я вдохнул, услышал, что вдохнул, – но тишина и мягкость не рассеялись.

– Мне не больно, – понял я, медленно сползая по стене.

– Комплимент от шефа, – просипел Влад.

На пол плюхнулся кусок штукатурки, взвив пыльное облачко. Но дверь стояла неподвижно, как плита. Ники больше не рвались внутрь.

Я отпустил шею, посмотрел на ладонь, кровавую, липкую, и вдруг не увидел в ней ничего драматичного. Влад рядом сосредоточенно изучал пол.

– Ты в порядке? – спросил я.

Он мотнул головой:

– Дай пару минут.

Я рассеянно кивнул, откинулся на стену и прикрыл глаза. Иди, пробивался сквозь опиумную мягкость голос разума, ты должен идти. Но пара минут вдруг показалась мне заслуженной роскошью. Учитывая дыру в шее и прочие обстоятельства. Пара минут без тяжести, без боли, когда я сидел и просто ждал. Не знаю, чего. Наверное, Ариадну. Наверное, я хотел, чтобы она пришла и сказала, что все отлично, и мы справились, и то, что казалось невозможным, очень даже возможно, если быть молодцом. Господи, вдруг понял я. Как же мне хотелось, чтобы она сказала что-то подобное.

Но Ариадна не сказала. Она вообще не пришла. Я открыл глаза:

– Откати обратно.

– Чего?..

Я завалился на бок, уперся рукой в пол и попытался встать:

– То, что я не чувствую боли… Убери это… Я не понимаю, что с Ариадной.

– А я и так скажу, – проскрипел энтроп. – Она немножко мертва. Тебя уверяли, что она спит, но это типичный развод зоомагазинов.

Я поднялся, множа кровавые отпечатки по стене:

– Она осталась там, чтобы спасти тебе жизнь.

– Ты спас мне жизнь. Она хотела меня бросить.

Но я знал: ничего она не хотела. Лишь рассчитывала потери. Лишь сохраняла энергию. А с таким подходом Ариадна уже должна была прийти и вытащить нас отсюда. Что-то случилось.

Что-то не так.

Я доковылял до двери, провернул ручку. Занавес брезентовых складок ввалился внутрь. Ника стояла на пороге, распахнув в чернь прорезь рта. Перепонки колыхались, но тело оставалось неподвижным.

– Ну и рожа, – сдавленно охнул Влад.

– Ты идешь? – Я не сводил с нее взгляда.

– Почти. – Судя по звуку, он попытался выпрямиться, но со стоном осел.

Отодвинув занавес складок, я протиснулся в коридор – и едва не вписался во вторую нику. Распахнувшись как огромная летучая мышь, она загораживала проем в зал. Поднырнув под крыло, я выбрался наружу и увидел еще двух застывших, греющихся в золотом свете фонариков кадавров. А больше никого. Ни Ариадны, ни Шарлотты. Магазин был разрушен, все перевернуто, но дверь по-прежнему оставалась заперта. Мою внутреннюю мягкость распотрошило на ватные клочья.

– Ариадна!

Я рванул к стеллажам. Ариадна лежала в проеме, глаза ее были закрыты. Чуть подальше Шарлотта волочилась, расставляя локти, к артемису в конце ряда. Услышав шаги, она рванула к пистолету, схватила и вслепую наставила в мою сторону.

– Что с ней? – Я упал перед Ариадной. – Что ты сделала?

– Я? – Шарлотта застонала и рухнула на спину. – А разве не ты вырубил ее ради какого-то урода?

Я беспомощно провел по Ариаднину плечу. Спрашивать, что и как произошло, было без толку. Я лишь подумал: бедная, бедная. Подумал: как я мог подставить ее так?

Влад пронесся по другую сторону стеллажа, как гарпия. Шарлотта стиснула артемис.

– Он не выстрелит, – сказал я, перекидывая руку Ариадны через плечо.

Энтроп ворвался в проход, схватил Шарлотту за волосы. Она завизжала.

– Разве я не прояснил?! – Влад потащил ее за собой. – Не объяснил на пальцах – на твоих же, сука, собственных пальчиках! – я ненавижу, когда меня пытаются убить!

– Влад! – крикнул я, поднимая Ариадну на ноги.

Шарлотта билась, как рыба, вытащенная на сушу. Влад волочил ее, оббивая стеллаж:

– Разве я не показал тебе наглядно, как далеко готов зайти?! Разве не рассказывал об автобусе, полном глухонемых индийских детишек?!

– Хватит! – рявкнул я. – Иначе до лабиринта поковыляешь на своих двоих!

Влад уронил Шарлотту на пол. Его черный ненавидящий глаз нашел меня. Энтроп выглядел ужасно. Мы оба едва стояли на ногах. Но Влад все же стиснул зубы, нагнулся, вновь подхватил женщину, выламывая разбитые беспомощные руки. «Тсс, тсс», – погладил, прижимая, пачкая черной кровью щеку… А затем схватил за волосы и ударил головой о ближайшую полку.

– Рука сорвалась, – процедил энтроп, закидывая обмякшее тело на плечо. – Идем.

Я прижал Ариадну к себе и посмотрел на ник. Неподвижность не делала их безобиднее. Трудно было поверить, что они имели далекое общее прошлое с Дедалом или госпожой-старшим-председателем.

– Странно… Почему они еще здесь?

– Какая разница? – прохрипел Влад, направляясь к двери. – Главное, что нас через минуту здесь не будет.

– Да, но…

У ник не было глаз, а разум находился слишком далеко, чтобы понять, что Влад по-прежнему где-то существовал. Но если так… Разве они не должны, не знаю, уйти? Искать? Хоть как-то шевелиться? Вместо этого все четыре ники застыли, будто обесточенные. Будто (нет, погоди) они чего-то ждали. Будто (нет-нет, это невозможно) они понимали, что происходит.

Уджат вспыхнул. Массивы данных заполонили магазин. Пересыпались друг в друга символы, как на крутящемся барабане тотализатора, но я не понимал, что искать, а потому не знал, что это значит. Я обернулся к Владу и не увидел на нем маркера. И это было хорошо…

И это было очень-очень плохо.

– Маркер…

Энтроп озлобленно провернул замок на двери. Взялся за ручку.

– Кто-то сменил им маркер, Влад.

Энтроп застыл. Поколебавшись, развернулся.

– Кто-то?.. – прошипел он с ледяной, растрескивающей голос яростью. – Кто-то, малой?

Новый маркер висел на Шарлотте. Он был как неоновая стрелка. Она. Она. А еще – она не (так тоже иногда делали, говорилось в том дневнике). От всех угроз. При любых обстоятельствах. Она не должна пострадать.

– Ты уверял, что для этого нужно быть связанным с главной тварью, которую невозможно найти, – а теперь для кого-то все вдруг стало секундным делом?!

– Нет… Я…

Влад пошел на меня:

– Синтропу! Передавать экстренные новости! Через систему! Фича не для плебеев вроде нас с машери! Так кто же этот кто-то, малой?! Кто – из вас двоих?!

Он был прав. Господи, как прав. Новый маркер мог прийти только через систему. Ники прикормлены, а дело не сделано – но знали об этом лишь те, кто видел, как все произошло. Ариадна. Я. Влад. Шарлотта…

И тот, кто только что сказал ей:

Беги.

Шарлотта висела на энтропе вниз головой, но оставалась в сознании. От нее фонило мышечной болью и глухим, детским каким-то раздражением. Нет. (верь мне) Нет! (почему ты не веришь мне?!) Я еще могу убить его. Я найду способ, только дай…

Нет.

Меня обдало чьим-то незримым присутствием. Оно было огромным. Оно шло изнутри. Что-то наблюдало за нами из системы, из Шарлотты, как сквозь замочную скважину, приказывало ей, а еще далекому разуму ник – и все это происходило здесь и где-то. В нескольких местах одновременно.

– Плевать! – рыкнул Влад.

– Стой! – крикнул я.

Беги, приказал кто-то. Они защитят тебя. Как только он откроет дверь…

Энтроп дернулся. Я дернулся. Мир дернулся.

Ники тоже.

Но это я понял секунду спустя. Когда меня, сбив с ног, протащило по полу и швырнуло об шкаф. Потом был удар. Тяжелый, о голову. И много других, мелких, бьющихся стеклом, но я их уже не чувствовал – слышал только. Сквозь нахлынувшую тьму. Сквозь вспыхнувшую белизну. Сквозь голос моей навсегда-четырнадцатилетней сестры:

– Ты убил нас. Теперь все мертвы. Ясно?

Габриэль ударила меня в грудь. Этого я тоже не почувствовал.

– Своей идиотской доблестью, у-у, я дал слово – подумать только! – ты убил нас всех!

Мы стояли в белом коридоре. Телевизоры работали на полную громкость. От хора голосов пространство трещало по швам. Пятна цвета, лица, вещи мелькали в бесконечных витринах и их отражениях, как в калейдоскопе: я и она, я и родители, я и я, я, я.

Океанов не было.

– Эта маньячка убьет нас! – кричала Габриэль.

– Что с Ариадной?! – крикнул я. – Помоги мне поднять ее!

– Нет! – Сестра рванула меня на себя. – Ты тащишь на себе Кристу! Тащишь Ариадну! Теперь ты тащишь на себе целого долбаного энтропа! Это не то же самое, что рядом постоять! Его атра-каотика уже внутри тебя, и она вот-вот превратиться в психопата с бензопилой, кромсающего клетки на ленточки! По-твоему, твое тело способно одновременно все это выдержать?!

Ее трясло, и непонятно, от чего сильнее. В глубине расширенных зрачков мигали цветные пятна с экранов.

– Помоги мне, – упрямо попросил я. – Подними ее. Ариадна должна проснуться.

Габриэль стиснула зубы, уперлась в мой лоб своим:

– Либо он, либо она…

– Это не выбор! Я не могу отменить симбиоз!

– Либо он, либо она, Миш!

– Да чтоб тебя!.. Габи! Сейчас вообще не время!

Сестра боднулась:

– То, что на твоем теле стоит дедаловский предохранитель, не означает, что ты не можешь помереть от экстремальной нагрузки! Дедал не спасет твое сердце, если оно вдруг разорвется! Ты все так же уязвим для геморрагического шока! Тебя можно раздавить катком!

– Да всех можно раздавить катком! Почему ты все время мне мешаешь?!

– Я не позволяю тебе самоубиться о собственные сверкающие доспехи!

Сквозь грохот телевизоров просочился окружающий мир. Я услышал шаги. Хруп-хруп, по оберткам. Хруп-хруп, по стеклу.

– Подними ее! – повторил я, понимая, что прихожу в сознание. – Подними Ариадну, слышишь?! Я вытяну их всех! Но Шарлотта не должна уйти! У нас есть артемис, мы сможем, мы…

Меня окунуло в кровь. Я лежал на полу, а она растекалась вокруг. Из дыры в шее, из головы, бог знает откуда. Что-то громоздкое придавливало меня сверху. Что-то большое, древнее и хищное – с когтями, как стальные разомкнутые звенья. На вдохе они погружались мне под ребра.

Ариадна лежала в двух недостижимых метрах левее.

– …а еще не должна была выстрелить. – Шарлотта медленно подошла к ней. – Тоже мой косяк?

Она опустилась на колени, держась за бок, сунулась Ариадне в карманы. Они оказались пусты. Тогда Шарлотта распахнула плащ, зашарила в подкладе. Ключи, понял я. Она искала ключи от пассаты.

Ну и отлично, процедила Габриэль. Пусть катится.

Нет, я с трудом шевельнулся.

Кровь заливала мне лицо и глаз, но тот, что с уджатом, еще видел. Я соображал какими-то урывками, почти слогами, и уджат то вспыхивал, то гас.

– Кто ты?.. – прохрипел я.

Шарлотта застыла. Воздух вокруг нее индевел от чужого безмолвного присутствия.

– Я вижу тебя… Я знаю, что она не одна…

В стиснутых пальцах мелькнул брелок. Шарлотта отдернула руку и сунула ключи в карман Владова пальто.

– А еще я знаю, что в мире не так много тех, кто способен быть… в нескольких местах одновременно…

Я не соображал, что нес. Просто знал, что должен был задержать ее – их – любой ценой, пока Ариадна не проснулась.

Шарлотта подползла ко мне с внимательным, кошачьим интересом. Как к птичке, которую трижды ударили током, а она все никак не сдохнет.

– Где Влад?.. – хрипло спросил я у ее растопыренных на полу пальцев.

Шарлотта резко пригнулась. Мы встретились взглядами.

– Где-то…

С ее лица сошло все, кроме гематом. Ни боли, ни восторга, ни проблеска эмоций. Шарлотта легла рядом, волосами в кровь, придвинулась ближе. Я почувствовал, как ее ноги вытянулись вдоль моих, и шепот на щеке – почти дыхание:

– Где-то в этом мире. Не без твоей помощи.

Она поднесла к моему лицу ладонь. Я мотнул головой. Четыре пальца накрыли висок, а пятым, большим, Шарлотта прикрыла уджат. Я попытался увернуться, но ника прижимала меня к полу. Палец скользнул к углу глаза. Я дернулся. Она поднялась надо мной, придавливая локтем шею.

– Больше никаких спойлеров, малой.

И резко надавила.

Боль была такой, словно мне гвоздь в глаз загнали. Так оно и было почти. Шарлотта подковырнула. Я заорал. Потом, кажется, она вцепилась мне в волосы. Не знаю. Все ощущения слились в боль такой силы, что мне отказал мозг.

Но все вдруг прекратилось. Она отстранилась. Я судорожно вдохнул. Снова стало светло, хотя четкость и цвет не вернулись. Магазин плыл большими пятнами. Лицо Шарлотты было самым светлым из них.

– Дай угадаю, – прошелестела она. – За нами кто-то следил?

Только тогда я понял, почему она остановилась. Подо мной вибрировал пол. Звонил априкот.

– А значит, если ты не ответишь, минуты через две сюда ворвется кавалерия?

От боли я отупел. Шарлотта зашарила по моим карманам, а я просто лежал и просто слушал, – боль, вибрацию, – просто позволял всему происходить. Она вытащила телефон. Он заглох. Вместе с ним заглохла мертворожденная надежда, что Мару с Виктором могут нас спасти. Ее погреб под завалами смертельный ужас осознания, что они придут сюда, и попытаются остановить Шарлотту, и ники среагируют на них тоже.

Ты убил нас всех.

Априкот опять зазвонил. Шарлотта поднесла его к моему уху.

– Ответь… – прошептала она. – Ответь и скажи, если они подойдут к магазину ближе чем на двадцать метров, я выколупаю тебе глаза и заберу с собой как трофей, и больше никто не будет доставать тебя вопросами, почему они разные.

Она нависла надо мной. Где-то вдалеке я различил голос Мару. Привет, подумал. Нет. Пожалуйста. Вряд ли он услышал хоть что-то.

Шарлотта поднесла смартфон к своему уху.

– Нет, – сказала она, накрывая мне глаза ладонью. – Он занят. Но уверена, что тоже смогу помочь.

Больше я ничего не слышал. Странно – вообще ничего. Провалившись в белоснежное беспамятство коридоров, я застыл, не сразу сообразив, куда снова попал, а ряды телевизоров прокручивали яркие, еженощно конвентируемые в энергию картинки, но ни одна из них больше не имела голоса.

– Габи?

Я уже даже не сипел. Я выдыхал. Я выдавливал из себя ее имя, как воздух, снова и снова, и оно растворялось в стерильной тишине, будто облачко пара зимним утром.

– Габи, пожалуйста… Где ты?

Черные жилы телевизоров были выдернуты и стянуты к полу, где они вплетались в скрученный трос. Он тянулся через весь пролет и исчезал за поворотом. Я пошел вдоль троса. Затем побежал. Он возвращал меня к более ранним пролетам, и кабели других пролетов тоже вплетались в него, и теперь это была огромная связка, магистраль кабелей, по которой я шел, спотыкаясь, пока не нашел пролет, куда они вели. Я сразу узнал его. Даже без океанов. В нем одном телевизор оказался окном. Мы с Габи высадили его, чтобы пробраться внутрь – боже, как давно это было, – и теперь все тросы, кабели и провода были переброшены через него на ту сторону. Я заглянул в проем, увидел коридор внутри коридора. Габи металась перед стеной выключенных телевизоров, обвешанных петлями черных лиан, и щелкала кнопками:

– Давай! Ну давай же! Здесь даже больше, чем было!

Океаны не возвращались. Два года работы рухнули, и Влад, его атра-каотика, даже Шарлотта с никами были тут ни при чем. Просто Ариадна не хотела жить. Теперь я знал это. И даже под угрозой смерти мне недоставало мужества пойти против этого знания.

– Не хватает раздражителей… Ей нужно больше энергии…

Габриэль уперлась ладонями в экран, будто пытаясь вдавить его внутрь:

– Мы использовали все, что могли.

– Не все, – возразил я. – Есть еще правда.

Сестра обернулась:

– Правда?

Я кивнул.

– Правда? – неверяще повторила она, приближаясь. – А почему, как считаешь, мы не использовали правду раньше?

– Потому что я трус.

Габриэль извернулась, поджимая ногу, содрала босоножку и швырнула в меня:

– Нет, идиот! Потому что я – есть – правда! Ты собираешься слить меня, и ради кого?! Ради ублюдка, который играет с едой?! Ради ходячего трупа?!

Я молчал. Сестра свирепо вцепилась в провода:

– Я отдала тебе все! Свое прошлое, свои воспоминания! Все, чтобы эта жизнь стала твоей! И вот как ты за это платишь? Избавляешься от меня?! Потому что я не так важна, как любой другой?! Потому что, оказывается, я тебе все время мешаю?!

Я смотрел на нее, на то, что у меня осталось от нее, на то, что, по правде, никогда не было ею, и, не знаю, я просто хотел, чтобы все закончилось. Чтобы меня тоже кто-нибудь спас, и цена не имела значения.

– Ты пожалешь, – мстительно прошипела Габриэль. – Ты не знаешь, как все устроено. Ты не справишься, потому что без меня тебе не с чем будет справляться.

– Делай, – ответил я.

И отвернулся, не желая запоминать некрасивого, не ее, в общем-то, лица.

* * *

Габриэль крадет помаду у припозднившихся гостей. Никто не пьян, почти, но родители думают, что мы спим, и запирают в самой отдаленной комнате свет, добрый смех и чудесную тихую музыку. Они не хотят, чтобы мы слышали их. А потому они не слышат нас.

В общем, Габриэль ищет в чужих сумках сигареты, а находит помаду, ярко-красную, как мак. Она густо мажется ею, глядя в полированную дверцу гардероба, прячет в карман куртки, наброшенной поверх ночной рубашки, и спрашивает у отражения:

– Я похожа на взрослую?

– Очень, – отвечаю я вместо него.

Причина, почему я тоже стою здесь, в куртке, позволяя всему этому случаться, – как обычно, страх. Она ходит во сне почти год и запрещает мне рассказывать об этом родителям, потому что (поясняет она, разбирая ночную косу на длинные волнистые потоки) они скажут, что она недостаточно усердна в молении, и, в общем-то, будут правы. Поэтому я не сплю, когда не спит она, и даже когда она спит, тоже не всегда засыпаю. Я боюсь за нее. За то, куда она ходит. За то, что́ говорит, когда ходит. За то, что иногда во сне она перестает дышать, и тогда мне приходится ее будить – звать, просить, иногда умолять проснуться. Вот почему уже почти год после полуночи я перебираюсь в ее постель. Так я всегда знаю, как она и где.

Мы выходим на балкон, он общий с соседями, оттуда перебираемся на пожарную лестницу и поднимаемся на крышу. В выемке кирпичной стены сыреет коробок спичек, и, так как у папиных гостей не оказалось сигарет, Габриэль берет его, садится на край и начинать жечь вхолостую.

– Я люблю тебя, – говорит она, роняя спичку в темноту.

– Я тоже тебя люблю, – отвечаю я, когда та исчезает.

Сестра зажигает еще одну, подносит к глазам, и огонь наполняет ее бессонный взгляд и спускается к бесстрашным пальцам.

– Хочешь, покажу фокус? – спрашивает Габриэль.

Она ждет, когда спичка сгорит до середины, наклоняет, подгоняя огонь. Пламя ползет по древку, высвобождая головешку – черную, мертвую, – и сестра перехватывает за нее и ждет, когда сгорит основание. Все, что остается, жалобно скрюченный остов, сестра кладет на ладонь, накрывает сверху другой и крепко, молитвенно сжимает.

– Смотри, – подносит она руки к моим рукам и разъединяет ладони.

Теперь их две. Две косточки-спички. Две угольных борозды в ее глубоких ладонях: одна продолжает другую даже на расстоянии. Я провожу пальцем по сожженной спичке. Она теплая, и выпуклая, и мажет золой, я глажу ее, как крошечную птичку по спинке. Но в конечном счете, и нам обоим это очевидно, я глажу ладонь своей сестры.

Тогда Габриэль спрашивает:

– Что самое первое ты помнишь в жизни?

Я думаю и вспоминаю, но оно как-то не вспоминается:

– Не знаю. Наверное, как Пушик уронил елку. О… И календарь с козлятами на кухне. Только я не знаю, когда это было.

– Давно, – считает сестра. – Тебе было пять.

Над столом теперь висят ангелы. У них красивые сияющие лица и раскрытая бронзовая книга, одна на троих. Пушика отдали соседям. Он все время выл и скреб пороги, тревожа близняшек – крошечных, в плюшевых конвертиках одеял.

– А ты? – тихо спрашиваю я, потому что она близко и глядит мне в глаза.

– Как ты появился, – шепчет Габриэль.

– Обалдеть… – Я считаю. – Ты помнишь, что было в три года? Разве так бывает?

Сестра держит меня за руки, а я держу ее, и эта близость, ее красные губы так беспощадны в своей дневной невосполнимости, что сейчас не оставляют места для страха, вопросов и глухой придонной вины. Затем Габриэль прижимается к моему уху и дыханием заглушает все разом:

– Когда ты появился, мне тоже было пять.

* * *

Это происходит одновременно. Шарлотта отключает телефон. Габриэль рассказывает правду. Я стою в заполненном картинками коридоре. Ариадна лежит на полу. С точки зрения вселенной человеческая жизнь вообще страшно одномоментная штука, и в ней нет ни прошлого, ни будущего. Все случается либо сегодня, либо никогда.

И вот что случается сегодня.

Шарлотта убирает руку. Я открываю глаза. Все по-прежнему цветет большими, наплывающими друг на друга пятнами, разводами вещей, и прежде, чем я думаю, что это хорошая идея (потому что плохая, очень-очень плохая идея), включается уджат.

Он выправляет контуры. Он возвращает формы. Он как будто меняет местами чертеж и заливку, и поверх внутреннего наполнения предметов я вижу тонкие сусальные эскизы. Еще я вижу буквы, цифры, раскручивающиеся спирали информации, последние секунды разговора Шарлотты с Мару.

Она швыряет априкот об пол. Сестра держит меня за руки:

– Ты знал, что доктор Фольц сказал маме, что у нее не может быть детей? Они только и делают, что вспоминают об этом, думая, что мы не слышим. Он вместо лекарств насоветовал ей постичь смысл испытания и пройти его, чтобы исполнить волю господа. Но у господа вечные недомолвки по этой части, знаешь, так что они сначала мелочились. Все эти пожертвования, бесплатные обеды для ночлежек… Как я поняла, все начиналось с них… Но это потому что они втайне надеялись. На эти стремные фоточки из пуза. На свои собственные конвертики. А потом, кажется, поняли, что бога не провести всей этой мишурой. И отчаялись по-настоящему.

Правда наполняет витрины снизу вверх. Равномерно, как вода, распределяется по нижнему ряду телевизоров, затапливая мою единственную поездку в летний лагерь, восьмой день рождения, три занятия в детском хоре.

Ариадна лежит на полу.

Шарлотта замечает уджат. Я не скрываю, что копаюсь в истлевающем ворохе ее мыслей. Я сделал свой выбор и теперь должен выжать из него по полной.

– Он прав, – хриплю. – Тебе не уйти.

– Уйти. – Шарлотта поводит плечами.

Я выдыхаю звук, надеясь, что он хоть капельку похож на протест.

– Уйти, – повторяет она, мягко касаясь моей щеки. – Если найду, чем их занять вместо себя.

Габриэль тоже придвигается. Наши пальцы перепачканы золой. Город за краем крыши мерцает великолепным, краснокирпичным равнодушием.

– Это было зимой. Они ушли на блошку за стульями, а принесли тебя. Вот так просто, прикинь? Будто ты прилагался к стулу, как чехол. Доктор Фольц осмотрел тебя и сказал, что тебе около двух и что, скорее всего, у тебя будут задержки в развитии. Они не расстроились. Мне кажется, они этого хотели. Чтобы с тобой было еще тяжелее, чем со мной. Они искали страданий и трудностей. Такова была их сделка с богом.

В коридоры возвращаются звуки. Один голос заменяет собой десятки других, тепло, и доброта, и любовь которых были придуманы. Правда заполняет второй ряд телевизоров.

Ариадна лежит на полу.

Шарлотта хочет закончить начатое, но это не имеет значения. Я смотрю глубже. Я ищу. Я должен знать, куда она сбежит, что будет делать дальше.

Шарлотта думает: не разочаровывайся во мне, не смей, слышишь? Это похоже на молитву. Она остается без ответа.

Шарлотта злится: это не я, ты же видишь, не я все испортила. Этим она оправдывается, склоняясь надо мной.

Шарлотта помнит: я умру за тебя. Это ее план до конца недели. Уворачиваясь от руки, я цепляюсь за эту мысль, разворачиваю в обратном направлении, как туго скрученную струну, и ищу засечки причинно-следственных связей – решений, приведших ее сюда.

– Я ненавидела тебя, – шепчет Габриэль. – Когда они не видели, я тебя щипала, и тыкала, и даже резала несколько раз. Но ты не реагировал. Ты был в своем мире, внутри этой задержки в развитии, и за это я даже думала тебя убить. Потому что ты отнял у меня неведение. Потому что, когда они принесли тебя вот так, как котенка в газетке, я вдруг поняла, что им не впервой. И ночные кошмары, от которых я отмаливалась по четыре часа в день… Я поняла, что они реальны. Они говорили, что на все воля господа, но благодаря тебе я вспомнила – на все воля людей. Я ненавидела тебя годами, так крепко, что у меня не оставалось сил даже на кошмары. Пока однажды не проснулась и не поняла, что ты, пусть и с этим ненастоящим именем, и со своей святой убежденностью, что мы в порядке, ты – единственное настоящее, что у меня есть.

Коридоры вибрируют, наполняясь электричеством. Шаровые молнии плывут, как буйки. Самообман – мозаика тысячи кусочков со сглаженными углами и проигнорированными мелочами, и нужно по-настоящему много душевных сил, чтобы сцепить намертво то, что не имеет логических связей.

Сегодня они нужны мне все.

– Мы всего лишь отработанное благодеяние, – целует меня Габриэль. – Два добрых поступка в рамках сделки с богом. – (Я целую ее в ответ.) – И не важно, кому они врут, нам, себе или ему, говоря, что любят нас так же. Они любили нас от отчаяния, а их будут любить от любви. Сделка закрыта. Теперь у этой семьи новая жизнь и долгожданные, здоровые ангелочки, у которых не будет ни кошмаров, ни задержек в развитии. В конце концов, они и правда как две зефирки, да? Я бы любила их, если бы не хотела придушить.

Шарлотта вскрикивает. Мне удается ее укусить, хотя, конечно, это сильно сказано. Убрав пальцы от глаза, она вцепляется мне в шею обломанными ногтями и улыбается: нежно, бесчеловечно. Я не дергаюсь. Я терплю. Я послушно смотрю в ответ – и наконец вижу.

Она планирует спрятаться там, где ее никто не найдет. Она верит на слово, что есть такое место. Две искры у нее, остальные – не ее часть плана. Третья – ядро-тау, с ним все понятно, а вот последняя… Я знаю, где она. Я знаю, что, если долго идти по коридорам лабиринта, не там, где обычно, а через гончарные мастерские и библиотеки, сквозь янтарные комнаты и убранства разрушенных храмов, можно прийти в коридоры хранилища. И я знаю, что нужно пройти двенадцать каменных стеллажей с атрибутами, чутко дремлющими в ожидании созвучной воли, чтобы выйти к небольшой нише, в которой столь же чутко дремлет пыточный стул. С телом, восседающим на нем, он напоминает трон. Я знаю, что тело не дышит четыреста лет, но в пробитой груди его живет дивный новый мир. Я знаю, что последняя искра тоже внутри, как всегда была, как три другие были, пока инородная пассионарность, занозившая их, не стала инструментом в перекраивании фундаментальных физических законов. Я знаю, что приду за ней последней. Я знаю, с ней не будет проблем.

Чего я не знаю, так это того, что госпожи М. в лабиринте больше нет.

Чужое присутствие сдвигает воздушные массы. Что-то огромное, властное заслоняет Шарлотту, обволакивая ее разум нечитаемым вакуумом. Но знание есть знание. Оно необратимо. Теперь я знаю. А оно знает, что я знаю. И для Шарлотты, чей секундный ужас сменяется на яростный восторг, это оправдывает все, что она сделает со мной.

Ариадна лежит на полу. Но я больше этого не вижу.

– Не дергайся, – поет Шарлотта.

– Будь со мной, – шепчет Габриэль.

– Проснись, – умоляю я.

Не для всех это вопрос личного выбора.

Магистраль кабелей гудит, перекачивая энергию. Я смотрю в коридор внутри коридора, все сверкает и дрожит, и океаны на той стороне вспыхивают один за другим. Грохочут волны, разбиваясь об айсберги. Воду бьет током, и льдины плавятся.

– Вставай, – говорю я им. – Вставай, Ариадна. Помоги мне. Проснись и не дай ей уйти.

Мне больно, мне плохо, мне очень страшно, и я балансирую на тонкой границе между тем, чтобы знать это и чувствовать каждой клеткой.

– Ники обнаружат меня прежде, чем я убью хотя бы одну, – доносится сквозь бушующий шторм.

И хоть это еще не Ариадна, только эхо ее недавних слов, я взываю к нему, как к живому:

– К черту ник. Не трогай Шарлотту, и они не тронут тебя. Забаррикадируй дверь. Продержись чуть-чуть, наши уже близко. Не дай ей уйти.

Грохочет молния, одна на все экраны, и на секунду меня швыряет обратно в магазин. То, что происходит со мной там, не осознать. Невозможно отделить боль от боли. Все пылает, а потом гаснет. Вновь смыкается ледяная темнота. Я полагаю, что потерял сознание, но разве бы я мог думать в таком случае? Значит, крохи разума еще при мне. Я раздуваю их как угольки. В основном, твоим именем.

– Ариадна, – зову темноту, – Ариадна, бога ради, послушай…

У меня есть правда и о нас.

Я знаю, что нас не существует. Знаю, что иногда ты хочешь мне об этом рассказать. Что́ я испытываю по этому поводу? Ужас. Мрачный ужас. Не представляю, как нам теперь выпутаться из дубль-функции. Как разбежаться, когда ты захочешь.

Я не знаю, настоящая ли у тебя фамилия в документах, и даже как зовут твою контрфункцию. У меня нет права тебя о чем-то просить. Но раз дело дошло до правды – знай: эти два года были лучшими в моей жизни. Нет-нет, погоди. Я серьезно. И я смогу объяснить. Просто не сейчас. Сейчас мне хотелось бы, чтобы ты поспешила.

Ведь правда в том, что мы слишком далеко зашли. Как ребенок и мертвая. Как мы хотели. Но тот, кто стоит за Шарлоттой, зашел еще дальше. И нам нельзя потерять ее сейчас, иначе все окажется бессмысленным. А значит, люди, которые пострадали из-за искры, все они, от Пройсса до Стефана, погибли зазря. Потому что однажды… Все снова повторится.

Еще правда в том, что я не хочу убивать Кристу. Да и сам, знаешь, не хочу умирать. Мне нравится это. Нравится жить. Нравишься ты. Поэтому, прошу тебя, Ариадна, встань и задай этой сучке такую трепку, чтобы у нее не было ни малейшего шанса выиграть этот раунд. Пожалуйста… Спаси меня. Дай мне последний шанс спасти тебя. И если после ты все равно скажешь нет… Что ж. Моя последняя правда: я отстану.

Вот и все. Я дрейфую в никогде. Ни океанов, ни времени, ни боли. По-честному, мне здесь так хорошо, как бывает человеку, наверное, до рождения, и я почти готов задержаться еще на чуть-чуть. Но из глубин никогде, как из чистилища, вдруг отзывается темнота, и у нее голос, похожий на молчание, и тем она являет свет.

– Хорошо, – молвит темнота. – Я попробую.

А больше сегодня не происходит ничего.

Часть II

Глава 14

Черное на красном

Шесть лет назад

Я открываю дверь. За ней лежит коридор. В отличие от комнат, коридоры всегда одинаковые: немного отельные, но больше замковые, с раскатанными ковровыми дорожками, светильниками, золотящими прожилки стен, и каким-нибудь диковинным убранством в тупиковом повороте.

Я смотрю на граммофон. Раструб в форме цветка расписан серебрящейся вязью. Пластинки нет, кажется, граммофон давно не включали, но я привычно смотрю сквозь уджат и вижу звуки. Вплавленные в жерло, они похожи на руны, на священные, вточенные в камень письмена. Бетховен, приходит ко мне из ниоткуда, соната номер четырнадцать до-диез минор, и мелодия уже течет в голове скорбным перебором клавиш.

Я иду дальше, коридор за коридором. Бетховен составляет мне компанию. Из-за этого я думаю о Кристе. О том, как раньше она играла, говоря, что в каждой октаве своя семья черно-белых душ. О том, что больше она не играет, потому что поступила в какой-то декоративно-прикладной колледж, все экзамены которого проходили за швейной машинкой, а еще у нее начался период. Я не знал, что это значило, и спустя почти два года по-прежнему не понимал, что должен делать, встречаясь с ней. Ее интересы и настроения сбрасывали шкурки каждую новую встречу, и, кажется, она все меньше воспринимала меня всерьез. Это вгоняло меня то в обиду, то в тоску, я понятия не имел, как себя вести, однако – занятное наблюдение: если много дней сидеть запертым в комнате, на привязи у очередного обещания «окей, поговорим об этом, когда я вернусь», то от обиды и тоски, процеженных потоком воображаемых ссор, не остается ничего, кроме усталости. Уже пару дней она не проходит после полудня.

В общем, я иду, и, кажется, лабиринт все понимает и бог знает сколько ведет меня безлюдными коридорами, выставляя напоказ необычайные всякие штуки. Номер четырнадцать по-прежнему звучит в моей голове. Аккуратно, до щелчка, я закрываю за собой очередную дверь, разворачиваюсь – и замираю. Потому что в глубине, за поворотом, я слышу – ну как бы это сказать… Пространство. Слышу воздух. И волны ветра, качающие голоса.

По первости это кажется невозможным. Ветру неоткуда взяться в конце коридора, ведь они замкнуты, а окна бывают только в комнатах. Комнаты бывают только за дверьми. Двери редко ведут в одно и то же место дважды. И хоть на эти правила находилась дюжина оговорок, для дюжина первой это было как-то слишком.

Я подхожу к повороту и осторожно выглядываю. Коридор за углом – больше не коридор. Я вижу высокую широкую арку вместо двери, да что там – вместо стены, такая вот она огромная. За ней лежит потрясающая панорама: многоэтажные книжные полки, вдаль, ввысь и вширь, ряды читательских столов, приставные лестницы, ведущие к галерее на втором этаже. А еще, вижу я, ступая внутрь, огромные арки окон по левой стене. Шторы высоко подвязаны, окна открыты нараспашку, и в них горит невыносимо красивый закат. Небо раскаленное. Оно пылает так ярко, словно город под ним объят километровыми пожарами. Шпили, и башенки, и ступеньки крыш у самого горизонта полностью черные, точно обугленные, и на фоне всего этого огненного буйства стоит мужчина. Небо опаляет его очертания, превращая в закатную тень. Секунду я уверен, что это Дедал. Но он отводит руку в характерном, присущем только человеку жесте, и я уже больше домысливаю, чем вижу, – сигарету в вытянутой руке.

Мужчина сщелкивает пепел в окно.

Я медленно иду вдоль шкафов.

На книжных корешках ни одного знакомого слова. Но это, наверное, греческий. А это, допустим, французский. А вот какой-то восточный десятитомник в роскошном синем бархате с сусальной вязью. Закатная пыль на нем сверкает янтарем.

Я обхожу библиотеку по периметру. Иногда в шкафах встречаются двери. Я заглядываю в одну из них и вижу низкий потолок, минимум света, простые технические стеллажи – все это похоже на хранилища. Я иду дальше по биб-лиотеке и начинаю замечать, что помимо книг здесь хранятся обветшалые свитки и стопки дощечек, и карты, целый шкаф старинных карт. Рядом стоит большой деревянный глобус. На нем зеленые моря с мордами чудищ, бронзовые континенты и незнакомые названия знакомых стран.

Наконец я подхожу к окнам. Если бы не мужчина, я сделал бы это с самого начала, потому что не узнаю шпили на горизонте, не понимаю язык, звучащий с улицы. Я думаю, что знаю, но на самом деле не знаю, где нахожусь. От этого мне не по себе. Но от мужчины все-таки больше.

Я выглядываю наружу. Мы невысоко, судя по окнам напротив – третий этаж. Внизу многолюдный пеший перекресток. По краям его – сплошь продуктовые лавки, палатки красивых, как с картины, овощей: помидоров, которые невозможно обхватить ладонью, и горки незнакомых фиолетовых луковиц. Все это светится в оконных отблесках заката, а люди роятся, ходят, трогают и торгуются-торгуются-торгуются, словами и интонациями настолько чужеродными, что я не выдерживаю:

– На каком языке они говорят?

– На каталонском, – отвечает мужчина через два окна от меня.

– Это где? – смотрю я.

– Много где. – Он топит окурок в высоком стакане и отворачивается.

Я смотрю ему в спину. Никаких опознавательных знаков. Мужчина уходит из-под прямого огня заката, но все равно – будто тень. Высокий, весь в закрытом и черном, он огибает один из столов с тремя стопками книг, встает ровно посередине между прожекторами алого света, и я наконец вижу его лицо. Белое, но не бледное. По возрасту, наверное, чуть старше Минотавра. И оно не то чтобы равнодушное, скорее устало-безучастное – будто раньше все имело значение, а теперь нет.

– А мы где? – спрашиваю я.

– Там, куда ты шел. – Мужчина берет книгу из стопки и открывает с конца.

– Я никуда не шел. – Отворачиваюсь. – Просто потерялся.

Закат бескраен, он как пожар от столкновения планет. Непохоже, что ночь погасит его быстро.

– Это особое место, – говорит мужчина. – Сюда невозможно потеряться.

Я возвращаюсь. Он смотрит на меня. Почему-то я ему сразу верю, а он мне, понятное дело, теперь нет.

– Взрослые в курсе, что лабиринт слушается тебя? – продолжает он, откладывая книгу.

Я пожимаю плечами. Задай он вопрос иначе, например, спрашивал ли меня кто об этом, ответ был бы конкретнее, а так… Откуда мне знать. Я знаю только то, что знаю. Для остального есть уджат, но я никогда не буду использовать его на людях. Я больше не хочу знать, о чем они молчат.

Мужчина берет следующую книгу, листает, откладывает. Так повторяется еще несколько раз. Я молча наблюдаю за тем, как он переправляет одну стопку в другую, пока наконец не останавливается на плотной книжке в толстой обложке из кожи. Она похожа на старинный дневник. С вложениями и вклейками, я даже вижу маленькие кусочки плотно исписанных бумажек, когда мужчина отгибает их, заглядывая под. Он берет книгу и отворачивается. В стороне от стола стоит диван с клетчатым пледом, перекинутым через спинку. У подлокотника – еще один стол. На нем я вдруг замечаю большую белую коробку с крышкой и оттопыренным, как у самолета, крылом, но не сразу понимаю, что́ это. Мужчина кладет книжку под крышку. До меня доносится тихое пиканье, и, только когда внутри коробки все приходит в движение, а на крыло выезжает лист бумаги, я понимаю, что это. Копировальный аппарат.

Мужчина молча прессует страницу за страницей. Я решаю подняться на второй этаж. Приставная лестница кажется надежной, но я рассеянно вожу ее туда-сюда по рельсе. Я думаю о прогале между перилами наверху, в который нужно попасть, чтобы забраться, но на самом деле – о том, как ворочаются внутренности белой коробки копира. Пик-пик, стук, шорох. Пик-пик, стук. Стук.

Поднявшись, я брожу по галерее. Наверху вечереет быстрее. Я хожу туда-сюда, включаю торшеры. Столов здесь нет, только диваны спинками к перилам, и на каждом лежит квадратно сложенный плед. От них знакомо пахнет шерстью (тепло) и маслянистой лавандой (как из аптечки). Здесь можно спать, думаю я. Здесь можно жить, понимаю я. Здесь можно провести всю оставшуюся жизнь, читая книги, изучая карты, наблюдая каталонские закаты, и за такое сложно будет осудить.

Сидя на диване, я созерцаю поднебесную стену из книг, как вдруг чувствую запах горелого. Это неприятная, почти химическая вонь, не имеющая ничего общего с камином или лесным костром. Я вздергиваюсь, перегибаясь через спинку дивана. Огонь в библиотеке – это к беде.

Мужчина стоит у окна. На вытянутой руке он держит стопку горящих листов. Бумага, чернея, стекает в мусорное ведро. Когда пламя касается руки, мужчина отпускает листы, и они опадают всполохами – чистым огнем. Ведро горит. Мужчина берет с подоконника стакан и заливает его. Вода прибивает огонь ко дну, и сверху я вижу, как в закоптившихся стенках умирают последние искры.

Мужчина берет ведро и куда-то уходит с ним, и возвращается тоже с ним – минут через десять. К тому моменту запах выветривается. Небо затягивает сизой дымкой подступающих сумерек. Я читаю. Он перекладывает книги. Я читаю. Он копирует и сжигает. Мы не разговариваем, будто привидения из разных эпох, – просто делим одно место смерти. По крайней мере, до следующего утра.

Обнаружив меня, спускающегося со второго этажа, мужчина удивлен. Как будто остаться здесь труднее, чем попасть. Утро прохладное, непрозрачное, влажное. Из ведра опять тянет черным едким дымом и гарью свежесожженных чернил.

– Что вы делаете? – я щурюсь на небо за его спиной.

Конкретно сейчас он стоит у окна и льет воду из высокого стеклянного кувшина. Брызги глухо барабанят о жестяное дно.

– В том числе, – молвит он, – я делаю то, что ты видишь.

Но я вижу только стопки книг и копировальный аппарат, огонь и воду, а здесь явно происходит что-то еще.

– Вы делаете копии некоторых книг. Потом сжигаете их.

– В том числе, – повторяет он.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Сегодня мы внимательнее друг к другу. Мужчина отставляет кувшин и переходит к другому окну. Оно занавешено плотным пасмурным утром, и оттого на улице тихо, как в лесу. Мужчина останавливается, вытаскивает из кармана пачку, а из нее сигарету, а еще дешевую красную зажигалку. Тогда я начинаю понимать.

У кувшина тоже лежит зажигалка. Большая, прямоугольная, с тяжелой бронзовой крышкой, и я знаю, она открывается с сухим щелчком, а захлопывается с гулким, раскатистым эхом. Я слышал это три минуты назад.

В общем, мужчина закуривает простой и красной, а я смотрю на роскошную и металлическую, и до меня медленно доходит, что происходит. Я слышал о ней. Я слышал о нем. Но этого так мало (на самом деле – пугающе много), что уджат откликается прежде, чем я успеваю подумать об осторожности.

– Канопус, – вижу я.

– Уджат, – видит мужчина.

В упор его атрибут – как раскаленное солнце. Глядеть на него физически больно, и я поспешно смаргиваю исходный код настоящего и потрясенно жду возвращения любого цвета, кроме золотого.

– Я знаю, кто вы.

Мужчина сщелкивает пепел.

– Взаимно.

Удивляться нечему. Меня знают все. Я же «ребенок», «тот, кто не должен быть здесь». И тот, кем «окей, я сам займусь, объясню, что к чему». И тот, кто «много нудит», напоминая о невыполненных обещаниях.

– Я думал об уджате. – Мужчина перегибается через подоконник и смотрит вниз, будто оценивая высоту. – Но с канопусом качество получаемой информации не зависит от собственных когнитивных способностей.

– Но вы же… Вы уничтожаете то, что хотите знать.

– Ничто так не ограничивает информацию, как носитель.

Я снова смотрю на его атрибут. Минотавр говорил, когда-то им жглись города, библиотеки, да что там – даже люди (после смерти в основном). Еще он говорил: этот козлина только прикидывается. Говорил: да кто поверит, что он на все забил? Минотавр повторял: он параноик, он деспот, рано или поздно он кого-нибудь убьет, и, конечно, я верил каждому его слову – но ради бога… Минотавр только и делает, что говорит.

Мужчина тушит окурок в кувшине.

– Это место не решит твою проблему, – говорит он.

– Я вам мешаю? – интересуюсь я.

Он издает странный звук, похожий на смешок, но лицо вообще ничего не выражает.

– Пока нет.

Я киваю:

– Хорошо.

И отворачиваюсь, потому что, кроме как ложью, этот разговор не продолжить.

Мужчина молча возвращается к делам. На столе новая стопка книг, высокая, красиво винтовая, а вчерашние исчезли где-то в темноте задверного хранилища. Я правда не собираюсь мешать, потому что знаю, кто он, потому что он первым пришел сюда; потому что (в конце-то концов) это неприлично. Редких древних книг, которые мы способны прочитать, хватит нам обоим – на долгие-долгие дни.

Ближе к вечеру я дремлю наверху, подложив под голову бархатный томик, и сквозь тревожный шелест сна до меня доносится:

– Эй.

Я открываю глаза. Вижу шкаф, омытый бронзовым светом торшеров. Вижу подступающую, съедающую углы тьму, а больше ничего. Мой призрачный сосед не похож на человека, который может сказать «эй», опустив пренебрежительное «ты» или что похуже, так что я полагаю, что мне показалось. И снова слышу:

– Эй.

В качестве подтверждения реальности себя он добавляет:

– Ты еще тут?

Я выпрямляюсь, забираюсь на спинку дивана и гляжу вниз. Мужчина стоит ровно подо мной, хотя второй этаж огромен, и диванов тут хватило бы на школьный класс. Я мог быть где угодно.

Внизу темнее, чем наверху, окна синие-синие, сумраком подбит его ярко освещенный стол. Белое пятно копира плывет в воздухе. Мужчина неуловимо щурится, глядя на меня против верхнего света.

– Ты голоден?

Я изумленно молчу. Я почти готов спросить, какая разница, но, к счастью, он минует виток моих глупых вопросов и поясняет:

– Мне нечем тебя кормить.

– А. Спасибо. Я не ем.

Он молчит, затем сдержанно уточняет:

– Почему?

– Не хочу, – с осторожностью отвечаю, но, кажется, мужчина ждет чего-то конкретного, и я рассеянно добавляю: – На ночь есть вредно. Или типа того. А около полудня у меня все равно откат.

Он скрещивает руки на груди и с неожиданной холодностью уточняет:

– Сам придумал или кто подсказал?

Между нами этаж, но я чувствую, как тяжелеет его настроение. Я знаю, кого он имеет в виду, и чувствую, как сквозь меня проходит чужой многолетний диалог, полный злобы и открытой враждебности. Он параноик, фырчит Минотавр. Он деспот. Он кого-нибудь убьет…

Может быть, отвечает мужчина взглядом, полным ледяного презрения. Но точно не заморю голодом, и не ребенка.

Это уже слишком. Я молча сползаю со спинки и натягиваю на себя плед.

– Послушай, – доносится снизу прежний спокойный голос. – Ты не выглядишь на свой возраст. И не будешь, если продолжишь так себя вести. Организму нужен ресурс, чтобы доразвиться. Много энергии, сверх нормы. В противном случае Дедал законсервирует тебя в таком виде на всю жизнь. Тогда не жди серьезного отношения ни от контрфункции, ни от остальных.

Я смотрю на книжный шкаф и не знаю, что делать. Отстаньте, думаю. Это не ваше дело. А сам спрашиваю:

– Откуда вы знаете, сколько мне лет?

– Посчитал, – отвечает мужчина, а после паузы уточняет: – Сейчас июнь?

– Август.

– Некритично. День рождения у тебя все равно в декабре.

Я смотрю и смотрю, и ничего не вижу. Все корешки как пустые.

– Ну да.

Пусть остается в декабре.

Всю следующую ночь идет дождь, но ветра нет, а потому темнота в окнах задумчива и по-летнему тепла. Я сижу в прогале перил, катаю пятку по жердочке лестницы и смотрю на созвездия городских огней. Кажется, мерцая, свет играет музыку. Вывески – гулко, окна – тонко. Получается что-то вроде сонаты номер четырнадцать: темное, в дрожащих бликах полотно.

Мужчины нет. На столе лежит новая партия книг, обтянутых черным, на застежках, а сам он где-то в глубине книжных шкафов. Он уже не раз исчезал в хранилищах, возвращаясь то с чистой бумагой, то с вымытым ведром, так что, думаю, внутри библиотеки есть что-то еще. Может, целые комнаты чего-то еще. Но проходит час, и, кажется, два, огни редеют, дождь усиливается. Мужчины нет.

Тогда я спускаюсь.

Свет горит только над его столом. Он горит здесь и днем – да, наверное, круглые сутки, – так что по ночам стол сам уже может испускать тепло и светиться. Дерево гретое, шершавое, в глубоких щербинках истории. Я гляжу сквозь уджат. Отпечатки книг лежат друг на друге ковром, словно опавшие листья. Только правда оставляет такие четкие следы.

Я хочу найти что-нибудь. То, что знает он, чего не знаю я, и отчего он знает обо мне так много. Он сказал, это особенное место, но сам явно не из тех, кого впечатляет незнакомая страна в окнах соседней комнаты. Значит, дело в библиотеке. В том, почему я сюда попал. Когда он ушел за шкафы, я попытался оглядеться с уджатом. Как говорит Минотавр, увидеть картинку целиком. Тупость, конечно. Я едва выдержал три секунды канопуса, чего уж говорить о тысяче точек входа-выхода, собранных в одном месте. Информация, информация, информация. Она мгновенно потопила меня. Я почти ничего не увидел, а что увидел – не понял, зато голова раскалывалась до сих пор.

В общем, я осматриваюсь. Плед сложен, копир выключен, пустая мусорка задвинута под стол. Если что-то и свидетельствует о моем не-одиночестве в этом месте, то только книжки в зернистом кожаном переплете, впитывающем тепло светильника. Да и то – косвенно. Это же библиотека. Книжки тут везде.

Я наугад открываю одну. Листы хрусткие, но не ветхие. Или ветхие, понимаю я пару страниц спустя, но как будто продублированные тонкой бумагой, похожей на пергамент для выпечки. На уголках она чуть отходит. Я листаю и вижу рукописный текст. Вижу даты: пятое мая, девятое, тринадцатое, и год – тысяча девятьсот пятьдесят третий. Это чей-то дневник, понимаю я. Дорожные записи одного из Минотавров, поправляет уджат. На английском, заметь, языке. Но я этого не замечаю.

В пятьдесят третьем он еще не Минотавр. Он один из преемников, отправленных в паломничество по другим лабиринтам, так что я читаю, немного зная спойлеры. Он пишет, что путешествовать сложно и странно, что многие страны больше не страны, что послевоенные границы причудливы, но не слабы, и уже в семи государствах архонты – но все чаще, официальнее, синтропы с энтропами – развернули обещанные правительствам кампании. «Восьмое июня. Я в бывшем Кёнигсберге. Здесь только и говорят, что о будущем».

Я рассеянно сажусь за стол.

Он делает много рисунков, почти к каждой записи. Сквозь мутноватую верхнюю бумагу проступают чернильные эскизы. Какие-то диковинные приспособления, атрибуты, даже немного портретов – я внимательно разглядываю, как простые линии рождают сложные формы. Иногда он описывает вещи, о которых я читаю впервые, но рисует их так, что я мгновенно понимаю, в чем суть. В чужих лабиринтах он узнает самые удивительные истории. Похоже, Минотавры любят впечатлять.

На стол вдруг ложится пачка конвертов. Золото уджата осыпается. Мужчина проходит мимо, и я подрываюсь, отталкивая стул.

– Сиди, – бросает он.

Куда уж там. Я стою, парализованный, немного ужасом, много стыдом, перебираю в голове позорные затравки к оправданиям. Это не то, что вы подумали. Они. Я. Не.

Мужчина подходит к дивану и, подбирая плед, распускает его клетчатой мантией до пола.

– Я не слышал, как вы вернулись…

– Разумеется. – Он набрасывает плед себе на плечи. – Если бы слышал, удрал бы наверх.

Мужчина долго смотрит в окно, затем возвращается к свету. Я чувствую себя жертвой очень экономного хищника. Никаких лишних шагов. Никаких неоправданных жестов. Он обходит стол, встает с другой стороны и берется за письма так, будто отвлекся от них всего на секунду. Извлекает, разглаживает, откладывает. Конверт за конвертом. Лист за листом. Я стою и чувствую себя немного колонной.

– Сядь, – наконец, говорит он и, помедлив, добавляет: – Пожалуйста.

Ух ты, думаю я и рассеянно опускаюсь на стул.

– Читай, – говорит он, и снова пауза. – Если хочешь.

Я смотрю на него. Мужчина едва приподнимает бровь, и я ловлю не само движение даже, а то, как сдвигаются тени на его спокойном, несонном лице.

– Когда вы предлагаете выбор, то очень странно звучите.

– Неестественно?

– Ну… да.

– Мне об этом говорили.

Я придвигаю стул ближе и берусь за книжку. Мужчина пересматривает изнанки отложенных писем.

– Вы уже читали этот дневник? – задаю я вопрос ради вопроса.

Он качает головой:

– Я не читаю.

– Вообще?

– Слишком долго.

Я переворачиваю страницу, потом еще одну, но без уджата текст не текст, а строчки красивых чернильных узоров.

– И даже… чтобы отдохнуть?

– На твой взгляд, я сильно напрягаюсь?

Я пытаюсь вспомнить, сколько он скопировал книг. Сколько сжег страниц. Сколько ходил туда-сюда, в хранилища, и дальше, и обратно, выбирая книжки точечно, по одному ему известному принципу.

– Вы постоянно что-то делаете.

– В моем случае это вид отдыха.

– От чего?

– От ничего.

И хоть очевидно, что это конец разговора, я не улавливаю ни грубости, ни раздражения. Как будто суть ответа – в отрицании, в фактическом отсутствии его. Я листаю дневник, от рисунка к рисунку, а мыслями взвешиваю его «ничего». Тяжелое. Сложное. У некоторых такое все.

– Там что-то интересное? – спрашивает мужчина.

– А?

Он скупо, почти мимо кивает на дневник. У естественности нашего общения не нащупать пульса.

– Ну… – Я рассеянно переворачиваю страницу. – Не знаю. Мне кажется, нам с вами разное интересно. Но тут есть рисунки… А канопус переводит рисунки?

– Чертежи и схемы в основном.

– А портреты? Пейзажи?

– Редко. – Он распускает очередной конверт. – В изобразительном искусстве форма чаще превалирует над содержанием. Она является составной частью носителя, в отдельных случаях даже тождественна ему. Информация о носителе – это мусор. Но во всем, разумеется, есть исключения.

– Например?

Он переворачивает конверт, но вместо письма оттуда выпадают старые черно-белые фотокарточки. У них резные края, как у марок. Я вижу размытые пятна лиц и много зимней одежды.

– Например, – мужчина поднимает одну из них и мельком смотрит на оборот. – Минимум формы. Максимум содержания. Все присутствующие на этом изображении мертвы, но я могу узнать, кто они, где и кем сделан кадр. Конечно, вместе с этим канопус переведет химический состав бумаги, красок, способ проявления, возможно, что-то даже о самом фотоаппарате. – Он возвращает фотографию в конверт, собирает остальные и убирает их тоже. – И для этого надо сжечь оригинал. В визуальных искусствах подлинник определяет ценность всего, даже информации.

Мужчина откладывает конверт и вдруг протягивает мне руку. Редко когда в раскрытой ладони так мало открытого. Он смотрит на дневник, и я выдвигаю его на середину стола. Мужчина разворачивает книжку так, что теперь мы оба смотрим на нее сбоку, и листает, и доходит до разворота, на котором почти нет текста – одни рисунки. Я вижу фигуру в полный рост, и это жуткое существо, чем-то похожее на летучую мышь, укутанную в плащ из собственных крыльев. Почти монстр. Вокруг него много мелких, кропотливо подписанных зарисовок: детали и срезы, чешуйки на крыльях и когтях. Из-за них разворот похож на иллюстрацию учебника.

– Вот здесь, – говорит мужчина, – содержание больше формы. Это канопус перевел бы.

Я удивленно подтягиваю книжку к себе:

– Что это?

– Кто, – поправляет он, возвращаясь к письмам. – Это синтроп. Дивная точность. Должно быть, ему показали гнездо.

Еще пару дней назад в моем расколдованном мире не оставалось места для мистических чудовищ, но вот оно здесь, передо мной, и, подобравшись, я изучаю разворот сквозь уджат.

– Победа. – Фигура так подписана.

– Ника, – поправляет мужчина. – Имя собственное. Не переводи.

– Ника, – рассеянно повторяю я, и так, вне смысла, даже лучше. – Функция, как часть тела. Нелокализованная парасимпатическая нервная система. Маскировка… сенсорный хроматофор… вопросительный знак. Да уж. – Выдыхаю, возвращаясь на страницу назад. – Вопросительный знак. Очень похоже на то, что я думаю.

Мужчина снова издает тот странный звук, к которому у лица не находится выражения.

– Сенсорный хроматофор – интересное предположение. Не совсем корректное, но… А год какой?

– Пятьдесят третий.

– Он имеет в виду, что ее функции отражают информацию окружающей среды и потому ника может долго не восприниматься естественной оптикой.

Я вырубаю уджат. В голове кряхтит мысленный конвейер, подавившийся хроматофором, парасимпатической системой и естественной оптикой, и я беспомощно смотрю на мужчину.

– Функции ники невидимы, – спокойно поясняет он. – Это позволяет следовать как за жертвой, так и за тем, кто их кормит, куда и сколько угодно.

– Жертвой?..

Он кивает.

– Но ведь параграф четыре-точка-восемь запрещает синтропам и энтропам убивать людей…

– Сознательно и по неосторожности. С прямым и косвенным умыслами. Но когда очевидный исход – смерть, природа сильнее закона.

Он откладывает в сторону пустой конверт, и я вижу, что тот был последним. Мужчина тоже видит это, выравнивает стопку отложенных писем, уголок к уголку, и вдруг просит:

– Дай посмотрю.

Он забирает дневник и задумчиво листает записи. Кажется, он понимает все написанное, но, говоря, почти не сверяется с ним:

– Разум ники не пропорционален телу. Это существо… системно расчленено. Только одна ее функция обладает интеллектом, но она не имеет органов передвижения и, что важнее, питания. За это отвечают остальные функции, называемые моторными. Быстрые. Невидимые. Они приспособлены для охоты и потребления, но у них нет органов восприятия: глаз, ушей. Они не видят, на кого охотиться, пока от разума не приходит сигнал, похожий на тот, что наш мозг посылает, чтобы поднять руку. Чтобы не погибнуть с голоду, ника приспособилась одалживать свои руки и ноги людям для дел, находящихся вне их физических возможностей или желаний. Здесь ее положение схоже с положением симбионтов. За это люди обязаны кормить ее, и, как подобает хищнику, ника предпочитает свежее. Конечно, ее используют по-разному, не только для убийств. Хотя в историю входят именно они. Иногда – названные этим самым словом.

Мужчина пролистывает дневник обратно и возвращает раскрытым на уже знакомом развороте. Ника, читаю я. Названные победой, вдруг понимаю.

– Но как с ней договариваться? Если функции, которые передвигаются, не видят и не слышат? А та, что видит и слышит, наверное, где-то прячется?

– У ники много тактик.

– Какие? Например?

Он молча подбирает письма, обходит стол и, уйдя мне за спину, включает копир. Я слышу, как ворочаются тяжелые, остывшие внутренности. Мужчина запускает пачкой все листы, и бумага хрустит, просачиваясь в приемник, и свистит, вылетая с другой стороны. Вжик, вжик, вжик.

– Почитай сам, – наконец роняет он. – Там все написано.

Знать не знаю, что я сделал не так, но между нами снова стена: сплошь из его ничего, из моей близости к Минотавру. Шелестит дождь. Копир высвистывает листы. Я смотрю в книжку и ничегошеньки не понимаю, потому что прямо сейчас хочу понять другое, и дневник тут ни при чем.

– Где мы? – Я разворачиваюсь на стуле.

Вжик, вжик, вжик.

– Вы сказали, это особенное место. Но что в нем особенного? Почему вы тоже здесь?

Он молчит, сосредоточенный на письмах. Я всего лишь голос за его спиной. Мелкий порожек в привычном течении дел, завихряющий воду, и, господи, наверняка думает он (думаю я): какими настырными бывают дети.

Письма закончились. Копир прокручивает пару шестерен, выгружает очередной лист и тоже замолкает. Тишина убийственна. Дождь не в счет. Я исступленно пялюсь в спинку своего стула.

Мужчина возвращается к столу.

– Лабиринт привел тебя сюда, потому что такова твоя воля. Ты сам понимаешь, чего хотел?

– Ну, я… У меня не было какой-то цели. Я просто шел.

Он смотрит на меня, потом на оригиналы, на копии:

– Это не так.

– Я хотел побыть один. Но я всегда хочу быть один.

Мужчина вздыхает и облокачивается на стол. Я вдруг жалею, что начал этот разговор, потому что собеседник склоняется так низко, что наши взгляды встречаются, и я оказываюсь не готов.

– Послушай меня, – просит мужчина. – Есть некая правда. Возможно, ты не осознаешь ее. Возможно, просто не хочешь озвучивать постороннему. Но оба варианта означают, что ты не готов говорить. Если я тебе объясню, что это за место, ты узнаешь правду о себе, минуя годы рефлексии. Ты можешь не согласиться с ней. Это нормально. Однако озвученная правда заживет в твоей голове собственной, отнюдь не гармоничной жизнью. И это опасно. Это может доломать тебя. Ты действительно хочешь, чтобы я ответил?

Я молчу, а он смотрит, долго-долго, и это спокойный, но жесткий, внечеловеческий взгляд. Таким редко останавливаются на порожках и завихрениях.

– Ты не знаешь, чего хочешь. Таков естественный предохранитель. Мозг всегда будет защищать себя от тебя, от разрушения рабочих конструктов. Он – устойчивый продукт миллионов лет эволюции, ты – хрупкая сумма биологических и социальных факторов, потребностями которой, выживая, можно пренебречь. Он уже сбросил часть балласта. Семья, прошлое, будущее – у тебя ничего этого нет. Если ты и дальше будешь неосторожен с правдой, а ход твоих мыслей вновь поставит под угрозу само твое выживание, мозг продолжит уничтожать твою личность, выбрасывая за борт столько ее слоев, сколько необходимо, чтобы тебе стало необратимо все равно. Ты хочешь, чтобы было все равно?

– Нет, – вымучиваю я.

– Прекрасно, – молвит он. – В таком случае я дам тебе пару советов.

Он выпрямляется, позволяя мне судорожно вдохнуть. Я как будто минуту был под водою.

– Оставь его. Минотавр не изменится. Ты никогда не станешь сколь-нибудь ценнее. Может, в начале и был интерес. Но теперь с тобой все понятно. Ты такой же, как все здесь. И совсем не такой, как он.

Я не хочу это слышать. Не хочу понимать. Но слышу и понимаю.

– Однажды он уйдет, – продолжает мужчина. – Он умный, он найдет способ. Если ты не сделаешь этого первым, то можешь снова сюда попасть. И тогда окажется, что ты глуп, а не только юн. Ему никто не нужен, но это следствие. Следствие того, что он целый. Его не нужно ни дополнять, ни заполнять. Все, что его волнует сейчас, – ошибка, из-за которой он здесь оказался. Когда он исправит ее, то не оглянется даже на тех, кто терпел его гораздо дольше. Уйди. Найди себе дело. Укрепи эмоциональные связи с людьми, похожими на тебя. Тогда, чтобы тебя слушали, достаточно будет начать говорить. А еще – ешь. Каждый день. Не будь наивным. И когда, начитавшись, решишь покинуть это место, проверь, чтобы книги, которые ты брал, стояли на месте.

Он кивает на второй этаж, будто там моя комната, в которой нужно прибраться. Будто все это – список повседневных дел. Оставь то, найди это, ешь, не будь наивным. Проще простого. Он уходит жечь письма, а я остаюсь читать.

Не знаю, сколько проходит времени. Здесь оно меряется книгами, прочитанными и сожженными, куда реже – густотой закатов. Но когда я наконец решаюсь уйти, истребив следы своего пребывания, в окнах сияет чистое стеклянное утро. Незнакомый город пуст и безмятежен. Все кажется немного прозрачным, просвечивающим. В высоком небе проступает космос.

Мужчина курит, присев на подоконник. Рядом небрежно сброшен плед. Он смотрит перед собой, но это взгляд в никуда: сквозь шкафы, библиотеку и стены. Можно подумать, он наблюдает за тем, как солнце взбирается на город с другой стороны планеты.

Я подхожу. Не отвлекаясь от мыслей, он спрашивает:

– Уже решил, куда пойдешь?

– К Мару.

Мужчина находит меня взглядом. И хотя между нами не больше пяти шагов, я понимаю: он преодолел огромные мыслительные пространства, чтобы снова оказаться здесь.

– Правда… – Опускаю взгляд. – Он вроде… Сейчас учится.

– Он всю жизнь учится. Тебе тоже будет полезно.

Я молчу. Мужчина тоже. Мы слушаем сигналы рассветного космоса.

– Почему все так? – наконец спрашиваю. – С миром. С людьми. Вы знаете?

Мы смотрим, как тлеет его сигарета, и это время, само время ползет по бумаге к фильтру, опаляя, накаляя и рассеиваясь. Оно невыносимо утомительно, если ждешь ответа. И мгновенно, когда просто живешь.

– Человечность, – говорит мужчина, – опередила себя как идея.

Он сощелкивает пепел в окно и, отвернувшись, внимает прозрачной бездыханности города.

– Однажды ее переназовут. Тогда к людям не будет претензий. Потому что в мире, где все названо правильно, нет повода для разочарований.

Я думаю, что любой на его месте был бы одинок, но кто знает, как на самом деле зовется одиночество. Может, однажды его тоже переназовут, и тогда оно станет поводом для зависти, а не сочувствия.

– Мы еще когда-нибудь встретимся?

– Надеюсь, что нет. – И, поглядев на меня, он напоминает: – Не будь наивным.

Я киваю, смотрю по сторонам:

– И привет… никому не передать?

Секунду он молчит, а после издает уже привычный звук с неуловимым выражением, и мне наконец слышится в нем эхо навсегда отзвучавшего веселья.

– Передай ему, что я был прав.

– Насчет чего?

– Всего. Он поймет.

Конечно, он знает и не скрывает: я в жизнь не повторю за ним. Но это пустяк. Они никогда не нуждались в посредниках. Они общались друг с другом выборами, поступками, последствиями своих же решений, и даже смерть одного из них ничего не изменила. Сейчас я еще этого не знаю, потому что когда узна́ю, подумаю: господи, какой же я идиот, как это очевидно, как логично, а кто же еще, – но сейчас в слепом наивном неведении я говорю:

– До встречи.

А мужчина отвечает:

– Не в этой жизни.

Страшно, когда один человек всегда прав.

Глава 15

У Змееносца плохой день

Я открыл глаза и подумал, что еще не проснулся. Все вокруг было ярким, белым и пустым, как в моих снах без снов.

– Наконец-то!

Что-то лязгнуло. Левую руку утянуло в сторону.

– Я без тебя уже все этикетки в шкафу выучил! На казахском звучит как полная лажа!

Вокруг длинного стального поручня была намотана цепь. Так я понял, что лежу на медицинской койке. Я бездумно потянул руку на себя, и цепь прокрутилась, как змея, двумя мелкокалиберными кольцами, и я увидел металлический браслет, защелкнутый на собственном запястье.

Рядом с койкой, в сени пустого штатива для капельниц стоял ребенок. Из-за пересвета белого мне было сложно его разглядеть. Я потянулся к лицу, чтобы прикрыть глаза ладонью, и цепь, прокрутившись, дернула ребенка ко мне.

– Ауч! – возмутился он.

Его браслет стукнулся о поручень, издав чистый, почти застольный «дзынь». Звук срезонировал и вскрыл заболоченные сном картинки. Чайный магазин. Колокольчик над дверью. Дзынь-дзынь-дзынь по ветру.

И остальное тоже.

Пацан пялился на меня, как на сказочный лес в платяном шкафу. Я сел, уверенный, что никогда его раньше не видел – да и где бы? В рекламе медовых звездочек? Но в отдельных чертах таилась смутное, родственное тождество с кем-то уже знакомым. Умильное лицо, зачесанная волной челка, фигурные значки в виде бананов-кексиков-собачек на подтяжках школьных брюк. Зашкаливающе плакатная прелесть. Но антихриста-младшего в нем выдало даже не это, а очки в белой пластиковой оправе. Точнее – повязка под ними, на правом глазу. Теперь она была в виде большого цветного пластыря.

– Влад? – прохрипел я. – Ты… Ты в другом модусе? Что произошло?

– Ох, братюнь… – Энтроп жалобно заломил брови. – Проще сказать, чего не произошло.

Он кивнул мне за спину, и, обернувшись, я узнал пластиковую перегородку – с непривычно изнаночной стороны. Узнал шкафы, и медицинский стол, и выстроенную по периметру аппаратуру. Узнал койку, на которой сидел, и вторую, на которой впервые увидел Ариадну. А еще я узнал пожилого мужчину в летнем льняном костюме, сидевшего на стуле в дальнем углу. Я видел его пару раз. Из сотен других раз, когда видел его же.

– С добрым утром, преемник, – молвил Дедал.

– Сейчас глубокий вечер, – буркнул Влад из-за меня.

– Не везде, – заметил синтроп с ведической безмятежностью.

Окон за перегородкой не было, но в вечер я легко поверил:

– Какой сейчас день?

– Вторник.

– Вечер вторника? Почему? Разве я не должен был проснуться днем?

Дедал промолчал. Я опустил взгляд на наручники, однозначные в правосудном блеске металла и вообще в наличии своем, а после задал тот единственный вопрос, который мог объяснить все, что происходило:

– Где Ариадна?

Владова безответность была не менее красноречива. Я дернул цепь на себя, и симбионт плаксиво ойкнул. Это привело меня в замешательство. Он вел себя как совсем другой человек. Я снова оглядел его, не понимая, что ждать от нового модуса, на нашей ли он по-прежнему стороне или договоренности с другим, «взрослым» Владом сгинули вместе с той личностью. Так что я повторил вопрос, но уже спокойнее:

– Где она, Влад?

– Понятия не имею. – Он обиженно дернул руку, и цепь заклинило на поручне. – В последний раз, когда они заставляли меня проверять твои связи, она была далеко.

– Свя… Что?

– Да епрст! Кралю мою кто-то из ваших крышует, помнишь? Когда я узнал, как лихо она свинтила, я честно хотел действовать по плану типа дождаться, когда ты обнулишься, но, блин, не знаю… Стремно мне стало. За вас. Ну и за себя, конечно. Если ты помрешь, кто расскажет всем, какая я безобидная пампушечка?

Я прикрыл глаза ладонью:

– Шарлотта сбежала?

– Ну типа…

– А нас привезли сюда?

– Не всех…

Одернув от лица руку, я заехал локтем по поручню – да так лихо, что почти услышал сухой крошащийся хруст. То сыпалось мое самообладание.

– Влад, блин! Тут Дедал! На нас наручники! Все в курсе всего! Расскажи наконец, что случилось!

Энтроп взглянул на меня, жалобно кривясь:

– В общем… Когда ты затих… Я подумал, ну типа… все. И краля подумала так же, только наоборот. И попыталась слинять. Тогда-то Ариадна и… Ну… Я сам не видел ничего, ясненько? Лежал носом в пол, а магазин грохотал, бам-бам-бам, как в кино. Все носилось, летало, падало, а потом и на меня одна громадина упала. Еле выкарабкался. А когда выкарабкался, краля уже выскочила за порог, и все эти штуки лежали мертвыми, и ты, ну… Мне показалось, тоже не очень. И вот Ариадна на тебя смотрит, а потом на меня, а потом наводит пушку, и я понимаю, что тогда-то это еще было не все, потому что вот сейчас оно – все. Смотрит мне в рожу, родимое. И тогда она сказала найти кралю, потом найти тебя, когда ты будешь снова в порядке. А если я попытаюсь сбежать, ну… Тут она емко объяснила, что со мной сделает, когда вернется. А когда я психанул и крикнул что-то вроде «да эти ваши ники, да я отсюда ни ногой», она сказала: я с ними разберусь. И ушла. И теперь никто не знает, где она.

Энтроп выстрадал бровями еще пару душевных терзаний и замолчал.

– Четырех ник… серьезно?

– Угу. Отбила всю охоту тебя стебать.

Я положил ладонь на пробоину в груди, сквозь которую жизнь уходила быстрее, чем я успевал ее восполнять. Из-под крестика тянуло пустотой и голодом, но как обычно. Где бы Ариадна ни находилась, она была в порядке.

– А дальше что?

Влад позвенел цепью:

– Самая интересная часть.

В этом я не сомневался.

– Мне удалось слинять за полминутки перед вашими, но краля взяла машину. Так что я потопал искать ее пешком. Оказалось недалеко. Ну, то есть, наверное, очень далеко, но я же не геолокатор, я по стрелочке хожу. А когда дошел, понял, что с пушкой в рожу было не все, а теперь вот точно все. И мне так сильно взгрустнулось, знаешь. Мне никогда в том модусе так грустно не было. К тому же я чувствовал, что ты меня вот-вот добьешь, а значит, тебя надо отпустить. А куда я тебя отпущу, когда вокруг эти твари и непонятно, кто им что нашептывает и сколько ждать Ариадну? А краля?! Хитрющая краля! Она же вас по одному косила бы, а мне даже некому было об этом рассказать! Но потом я подумал: вообще-то есть кому. Первому, кто откроет, да? Вас же много, все прошаренные. Вот я и не придумал ничего лучше, чем постучаться во входную дверь.

Я слушал Влада, а по касательной думал: ну же, удивись. Отрицай, возмутись, сделай это невозможным в той доброй уютной реальности, где мы вообще-то людей спасали, а потому жили в самом безопасном месте на земле. Но с чего бы? Шарлотта практически сама рассказала мне свои планы. Самое безопасное место на земле давно входило в них.

– Она здесь, да? Внутри лабиринта?

Влад поджал губы и кивнул.

– Все в курсе?

– Угу.

– И что они делают?

– Не знаю. Меня уже сутки морит Дедал. И два Дедала снаружи.

Я снова посмотрел на функцию.

– Не волнуйтесь, – молвил синтроп. – Госпожа преемник перевела лабиринт в трехмерную развертку. Это позволило ей стабилизировать периметры прямым наблюдением и обезопасить функции, локализованные в ближайшем из них.

Я попытался представить, что это значило. Кроме хаоса и паники, и того, что меня, вероятно, не выпустят отсюда, пока все не закончится.

– Простите, – сказал я хоть что-то.

– У каждого своя оптимизирующая функция, – безмятежно напомнил Дедал.

Едва ли остальные разделяли его философский настрой.

– Идут, – вдруг отрывисто сообщил Влад, поглядев на перегородку.

Через пару секунд я и сам различил шум вдалеке. Приближаясь, знакомые голоса были громогласно недовольны друг другом.

– …поспешных выводов из неоднозначных предпосылок!..

– …куда неоднозначнее твое желание игнорировать факты!..

– Это не факты, Оль, боже упаси! – воскликнул Мару, по всему, шедший последним. – Только ряд сомнительных совпадений, подогретых стрессом и эмоциями!

Влад попятился к изголовью койки, насколько позволяла цепь.

– Не дайте ему войти! – рявкнула Ольга.

– Это обязательно?! – возмутился Мару.

Дверь открылась, но вопреки ожиданиям я увидел Виктора. Спокойный, деловито равнодушный к эмоциональной баталии за спиной, он буднично кивнул мне и прошел внутрь:

– Привет. Как самочувствие?

Ольга с грохотом закрыла за ними дверь. Влад издал тонкий страдальческий писк. Подлетев к нам, она саданула по краю койки, и мы инстинктивно вцепились в обмотанный цепью поручень.

– Спасибо за помощь, – процедила она в сторону Дедала. – Дальше мы сами.

– Полно, преемник, – ответил он, не шелохнувшись. – Мне любезна ваша компания.

Ничего-не-говори, ничего-не-говори, мысленно повторял себе я, с трудом выдерживая Ольгин плавящий взгляд.

– Где Ариадна? – прошипела она.

Я подтянул к себе ноги:

– Не знаю.

– Так подумай! – Ольга снова шарахнула по койке. – Пошевели мозгами и повспоминай, какие у вас были бы планы, пока отец твоей контрфункции вас не сдал?!

Я беспомощно посмотрел на Виктора, оставшегося неподалеку.

– Мы хотели дождаться Минотавра. Когда он, ну… Он еще не проснулся?

Виктор хотел ответить, но не успел.

– Это была ее идея?! – рявкнула Ольга. – Скрывать все от нас?!

Я остро почуял допрос.

– Не помню. Вроде бы моя. Кажется, я обещал это Владу в обмен на сотрудничество. Я не понимаю. Что не так с Ариадной?

Ольга хлестнула энтропа требовательным взглядом, и тот промямлил:

– Они заставили меня проверить ваши связи…

Он опять сказал это, но я не понимал, что это значило.

– Из всех нас только вы с Ариадной связаны с этой девушкой, – процедила Ольга.

– Вероятно, – я настороженно кивнул. – Мы же провели вместе несколько дней.

– Я то же самое сказал, – хныкнул Влад. – Но они обе слишком далеко. Я не достаю. Не могу подтвердить, что их связь тоже свежая, как у тебя. Прости.

Я растерянно смотрел то на него, то на нее, то на молчащего в стороне Виктора.

– Погоди, но… Ариадна? Связана с Шарлоттой? Это же бред…

Если и существовал секретный рейтинг слов, развязывающих кровавые войны, то я только что раскрыл его топ-один.

– Бред?! – изверглась Ольга. – Бред – совсем другое! Бред – то, что вы скрывали от нас искры и симбиоз! Бред – то, как вы продали Минотавра госпоже-старшему-председателю за нашими спинами!

– Нет! Мы не…

Она вопила:

– Бред – то, что в ночь нападения Ариадна так удачно встретила эту девку и ничего с ней не сделала! Бредовее этого только то, что она восемь лет знала и молчала, что другую искру никто не похищал!

– Но Стефан тоже знал!..

– Стефан мертв! И как именно он умер, кто и за что убил Фебу с Костей, мы тоже знаем только со слов Ариадны! Чтобы ни происходило с искрами, она везде, все знает лучше остальных и удобно об этом молчит! И то, что вы все игнорируете, как складываются факты, – вот это бредовее некуда!!!

Я ошарашенно молчал. Ольга обошла койку и оперлась на свободный поручень.

– Двенадцать часов назад Дедал видел Ариадну в последний раз. Пользуясь полномочиями преемника, она попросила ее не отслеживать. Я спрашиваю тебя – почему? Почему она скрывается, если ни в чем не виновата?

– Откуда мне знать?! – не выдержал я.

– Тогда откуда тебе знать остальное?!

Сквозь грохочущую лавину ее голоса с трудом пробился Мару:

– Оля, прекрати! Постыдись мучить его после всего, что случилось!

Ольга злобно цыкнула на него и нависла надо мной:

– Ты защищаешь человека, о котором ничего не знаешь, ясно? Выгораживаешь, хотя не гарантируешь ее местоположение в течение двенадцати часов каждые сутки, потому что спишь! Но куда красноречивее твоего слепого повиновения – то, как Ариадна поступила вчера! Если до тебя еще не дошло: там, среди всех этих трупов – она бросила тебя! Ушла прежде, чем мы добрались туда и смогли тебе помочь, – и ради чего?!

– Чтобы найти разум ник, – прохрипел я. – Узнать, кто управляет ими…

– Узнать! Конечно!

Ольга яростно отпрянула:

– Симбионт рассказал, как вы спасли его! Изменив маркер на Дедалов. Похвальная изобретательность! Только это не помогло, не так ли?! Кто-то приказал разумной части ник, чтобы та передала моторным, что планы поменялись! Тот, чей разум находился в двух местах одновременно: и рядом с симбионтом, и рядом с главной никой! Тот, кому было логично поменять маркер на маркер Дедала, чтобы ники снесли сразу всех, мгновенно расчистив путь этой девке! Но кто-то этого не сделал, потому что – почему? С чего этот кто-то так о всех нас позаботился?!

Я молчал, собирая по кускам голову, раскалывающуюся от ее крика. Я как будто болтался под турбиной взлетающего самолета.

– Миша, – позвал Мару сквозь нее, откуда-то из-за перегородки. – Все будет хорошо. Мы со всем справимся, во всем разберемся, слышишь?

Ольга скрипнула зубами и, отвернувшись, подошла к Виктору.

– Я… – начал я и замолчал.

Дрынь-дзынь, трепетал колокольчик над дверью. Ш-ш-ш, шелестел брезент. Звуки эти были как остаток воды в ушах после ванной. Я чуть не мотнул головой, чтобы вытряхнуть их.

– Там был кто-то еще, – наконец сказал я. – Он поменял маркер. Я видел.

– Видел? – после паузы уточнил Виктор. – В каком смысле?

– Уджатом. Я видел, как кто-то изнутри системы указывал ей, что делать.

Виктор покосился на Ольгу, но та лишь возмущенно фыркнула:

– Какое удобное обстоятельство!

– Ты же видишь, я не вру!

О, она видела. Сцилла была на моей стороне. И у досады, отразившейся на Ольгином лице, оказались слабые, но все же болеутоляющие свойства.

– Что еще ты видел? – дипломатично уточнил Виктор.

Теперь, когда никто не орал, я мог спокойно подумать. В первую очередь – что́ рассказать. Во вторую – о чем молчать, пожалуй, даже под пытками.

– Им нужны все искры. Их четыре. Не знаю зачем. Шарлотта должна была украсть только две, а затем спрятаться в безопасном месте. Похоже, лабиринт с самого начала был частью плана. Если бы никам удалось убить Влада, мы бы думали, что она просто сбежала, и… – Я шумно выдохнул. – Ариадна считала, она может быть чьей-то контрфункцией. Из другого лабиринта. Кажется, такое подтвердят только Минотавру другие Минотавры, но даже… Наверное, это правда никак не поможет. В любом случае тот, кто стоит за Шарлоттой, передает информацию через систему, очень быстро и без оглядки на расстояние.

– Как синтроп?

– Как синтроп.

Ольга фыркнула, неубежденная:

– Чтобы общаться с синтропом по-синтропски, нужно уметь активно воспринимать систему, а не только пассивно обогащать ее своим ценным мнением. Я к тому, что люди не могут получать от синтропа указания прямиком в голову. У них буквально не хватает на это мозгов!

– Согласен, – кивнул Виктор. – Но если Ариадна права и эта девушка – чья-то контрфункция, возможно, она делает это по нашему пропуску. Так же, как проникла в лабиринт. У нас с контрфункциями в связке телесные мощности, а мозг, отвечающий за восприятие системы, является частью тела.

Я не думал об этом так и рассеянно поглядел на Дедала, хотя сейчас это было все равно что молиться.

– Ты смог узнать, где находятся остальные искры? – продолжил Виктор.

Помедлив, я кивнул.

– Одна у Эс-Эйта, – ответила Ольга раньше меня. – Занимательно, что Ариадна знала об этом задолго до нападения.

– Не задолго. Нам рассказала госпожа-старший-председатель. Когда мы приходили к ней, чтобы…

Ольга уничижительно вздернула бровь. Я осекся.

– То есть, – подытожил Виктор. – Кто-то, возможно, попытается выкрасть искру из Эс-Эйта? Может, нам предупредить их?

– Лапласы пусть предупреждают, – цыкнула на него Ольга. – Что с последней?

Я снова посмотрел на Дедала. Он внимал нашему разговору, как приятной музыке в лифте, которому предстояло спускаться еще пятьсот этажей. Как будто бы в глубине этой истории не скрывалось ничего выдающегося. Ни атрибутов в форме женщины с дырой в груди. Ни троиц, живых или мертвых.

– Скорее всего, – я замолчал, подбирая слова, и в основном для Сциллы, – о четвертой искре написано в письме декомпозитора. Вы… Мы можем его увидеть?

Дедал мягко покачал головой:

– На прошлой неделе господин Минотавр уничтожил письмо, не оставив копий.

Я знал, что это бессмысленно, но все же спросил:

– Зачем?..

Если бы Дедал умел, он, конечно, улыбнулся бы.

– Что за письмо?! – рявкнула Ольга.

– Декомпозитора, – бездумно повторил я. – Искры являются результатом декомпозиции. Кто-то разложил что-то и получил над этим имущественное право, а потом написал об этом кому-то в письме. Госпожа-старший-председатель хотела, чтобы мы принесли его ей. Но мы отказались.

Я не знал, понимает ли Ольга, о чем речь. Может, потому что мысли мои находились в десятке километров от этого места, в отеле с котом на ресепшене, разбросанными по номеру свитерами и женщиной с картины трехсотлетней давности

– Я правильно понимаю, что Минотавр читал это письмо и потому знает, где находится четвертая искра? – уточнил Виктор. – А факт того, что он уничтожил письмо, вынуждает нас подставить слово «только»?

– «Только»? – не поняла Ольга.

Я утомленно прикрыл глаза.

– Если письмо уничтожено, только Минотавр знает, где последняя искра. При условии, что в письме действительно написано об этом. – Виктор помолчал и вдруг буднично, ничем не смущаясь, продолжил: – Теперь понятна жестокость, с какой эта девушка забрала уджат. Ты слишком много выяснил.

Я непонимающе моргнул. Еще секунду Виктор был уверен, что не рассказал мне ничего нового.

– Ребя-я-ят, – простонал за дверью Мару.

Я обратился к уджату, а он промолчал. Я сделал это еще раз, но его действительно не было. Накатившая тошнота сбила дыхание. Я поспешно проморгал чужие пальцы перед глазами.

– Радуйся, что только его, – мрачно заметила Ольга. – Будь у нее чуть больше времени, ты лишился бы глаза, и Дедал вряд ли накрутил бы новый.

Пытаясь воспринять одно лишь звучание этих слов, без смысла, я выдавил:

– Вы хотите держать меня здесь, пока Ариадна не вернется?

Неожиданно наступившую паузу заполнили многозначительные взгляды и безмолвные препирательства.

– В этом нет нужды, – наконец ответил Виктор. – Минотавр уже просыпается. Часа через три нам позволят увидеть его, хотя бы через стекло. Для этого эс-эйтовцы опять потребуют преемника, и, так как сейчас Оля не может покинуть лабиринт, ты поедешь с нами.

– Но я не преемник, – возразил я. – Не по-настоящему.

– Почему? – удивился Виктор. – Вы с Ариадной дубль-функция. У вас общие маркеры. Сегодня это очень кстати, согласись.

Ольга расцепила руки.

– Никакой маркер не оправдает вашу самодеятельность. – Она направилась ко мне. – И пока мы с Дедалом ищем упущенную вами психотичку, тебе дозволено перемещаться только в сопровождении Вика с Тамарой. Попробуй подурить за их счет.

Она взяла меня за руку. Браслет чикнул сам по себе и разошелся двумя полумесяцами. С демонстративной небрежностью Ольга сдернула наручник с моего запястья и тут же, накинув на поручень, защелкнула обратно.

– Ой, да ладно! – Влад вскинул руки, гремя цепью. – Не оставляйте меня тут! Я тоже могу быть полезным!

– Такие, как ты, полезны только себе! – рявкнула Ольга, разворачиваясь.

– Но я же героически сдался! – пискнул Влад. – Чтобы предупредить вас!

– Ты сдался, чтобы спрятаться от ник!

– Зато теперь у вас есть енот!

– С которым ты полетишь на улицу с одного пинка, как только все закончится!

Влад заверещал. Ольга заорала. Я спустил ноги с другой стороны койки:

– Не надо его запирать. Он по своей воле ничего нам плохого не сделал.

Справедливости ради, я правда так думал. Но Ольга вызверилась, переходя на ультразвук.

– Ах как же мы, взрослые, без твоего мнения!!! Конечно!!!

– Голос разума! Голос разума! – взывал Мару из-за двери.

И будь дело в одном только Владе, я промолчал бы. Три лишних часа его свободы не стоили продолжения этой ругани. Но они стали бы тремя часами моего бездействия. Ступора. Слепой веры в то, что Минотавр проснется, и все тут же наладится, хотя половину того, что разладилось, сломал именно он.

– Готов отвечать за них обоих?! – бесновалась Ольга. – За то, что они еще наворотят?!

Виктор молчал. Едва ли от недостатка доводов. Скорее всего, поглядывая на меня, он взвешивал издержки финального решения, и, честно говоря, я был занят примерно тем же.

– Готов, – вздохнул он.

Ольга вздрогнула, но сразу взяла себя в руки.

– Только не думай, что, если что-то случится, мне не хватит смелости запереть всех четверых, – процедила она, освобождая Влада.

– Меньше всего я сомневаюсь в твоей смелости, Оль.

– И никому ни слова о том, что он рассказал! Про «кого-то еще», искру Эс-Эйта и дурацкое письмо! Вернемся к этой чуши, когда Минотавр проснется!

– А Мару? Уверен, из-за двери он слышал как минимум твои реплики…

– Значит, никому, кроме Мару! – Она швырнула наручники на койку. – Хватит пудрить мне мозги, Вик!

Цепь шарахнула о поручень. Ольга застонала, спрятала лицо в ладонях, а вынырнула из них уже на полпути к выходу.

– На связи, – процедила она, распахивая дверь.

Каждый ее удаляющийся шаг отзывался вибрациями в хрупких предметах, а еще эхом других шагов, тихих и слаженных. Функции Дедала, понял я, – и Мару, ворвавшись внутрь, тут же с разгона обнял меня.

– Ужас ужасный! Никогда так собой не рискуй! Я поседел одним днем – ты просто не застал!

Я замер, впитывая его тревогу и тепло. Противостоять Мару было в тысячу раз сложнее, чем Ольге. Не чувствовать его заботу, не понимать, что я дома, не верить, что кто-то может понять мои сомнения и страх, стоит лишь заговорить о них.

– Ты ведь не веришь, что Ариадна имеет к этому какое-то отношение? – Я отстранился.

Его лицо померкло:

– Олья устала. Она держит двери открытыми и уже два дня не спит.

– Это не ответ.

Мару вздохнул, посмотрел в сторону Дедала:

– У Ариадны нет мотива. Мы с вами еще не отстроили его. Я пытался объяснить, но Оля искала повод сорваться. – Он покачал головой, снова переводя взгляд на меня. – Неужели это все, о чем ты сейчас думаешь?

– Ну, нет… – признался я. – Вообще-то я очень рад, что за Шарлоттой стоит какая-то большая синтропная сущность, а не кто-то из нас.

Он устало улыбнулся:

– Я тоже. К такому за всю жизнь не подготовиться.

Виктор дал нам еще немного времени, а затем откашлялся и кивнул на Влада:

– Гарантируешь, что он ничего не натворит?

Энтроп смотрел на нас из-за койки, высоко задрав брови. Он напоминал щенка, которого никто не выбирал, потому что у остальных было два глаза и игривая уверенность в себе, и я вдруг понял, что, купленные типажом, Виктор с Мару сопротивлялись ему чисто интеллектуально.

– Его самодеятельность была еще хуже нашей, – сказал я. – Он больше не в той весовой категории, чтобы рисковать.

Влад ответил мне самой неоскорбленной, незлопамятный, негордой улыбкой из всех, что помогающие взрослые ждут от благодарных детей. Я подыграл ему точно такой же. Добро пожаловать в типаж.

* * *

Все двери были открыты, причем настежь и заклинены намертво. Влад пытливо толкнул одну, но та даже не покачнулась. Трехмерная развертка, вспомнил я. Так вот что это значило. Больше никакой пространственной магии – теперь двери вели только туда, куда они были открыты. Насквозь пронзенный пустотой проемов лабиринт должен был казаться большим и просторным, но я шел по коридору вместе со всеми, в сопровождении пяти Дедалов – нормальным таким составом, – и, не знаю, обычность делала его таким… Маленьким.

Но еще сильнее меня поразило другое.

– Так у нас что… – Я перегнулся через перила. – Всегда была лестница?

– Рудиментарная, но – факт. – Мару повторил за мной, и эхо его голоса заполнило пять зябких пролетов внизу. – Только она ничего не объясняет. Большинство комнат все равно выходят за видимый периметр здания. Вик?

– Уже.

Сопровождавшие нас функции Дедала безучастно преграждали спуск. Виктор поднес к уху априкот:

– Мы всё, Оль. Ждем на лестнице.

Влад сунул голову между поручнями и внимательно поглядел вниз:

– Я думал, вас не строили, а сразу коробкой поставили. Как пирамиды.

– Конечно строили. – Мару потер щеку ладонью. – И пирамиды строили. С помощью зигзагообразных рамп.

Влад издал протяжное «пф-ф-ф»:

– Дядь, ну что за глупость.

Наконец функции ожили и разошлись. С безмолвной галантностью Виктор предложил нам первым начать спуск.

– Стиралок мы не нашли, – поведал Мару. – Как и вашу комнату. Так что по одежде извини – что у меня оставил. Но ты вроде не сильно вырос за последнее время.

Я посмотрел на рукава старой синей рубашки, в которую был одет: застиранная до акварели фланелевая клетка. Учитывая обстоятельства последних двух лет, Мару льстил мне на уровне самой возможности вырасти.

– А что с курткой? – спросил я, проходя мимо очередного Дедала. Его безмолвные функции стояли на каждом этаже.

– А, да, – подхватил Виктор, – висит в прихожей. Разбери карманы, пожалуйста, и упакуй обратно в чехол, чтобы людей не пугать. Чрезвычайные обстоятельства чрезвычайными обстоятельствами, а из химчистки заедут по расписанию.

Я рассеянно кивнул:

– Только у меня, кроме нее, ничего нет.

– Да у тебя много чего теперь нет, – простодушно заметил Влад, прыгая по ступенькам. – Краля и смартфончик разбила.

– Поговорим об этом за ужином. – Мару вздохнул.

Я вновь уловил в его голосе нерастраченное сочувствие и решил немного помолчать.

Между третьим и вторым этажами я начал различать голоса. Они доносились с самого низа, и насколько заброшенным лабиринт казался наверху, настолько же непривычным было оживление, царившее внизу.

Из открытых комнат звучала жизнь. Разговоры, телевизоры, музыка из плохих колонок. Мы шли смутно знакомыми коридорами, ставшими еще теснее, чем наверху, для нас и Дедала по углам и людей, выглядывающих из комнат. Мару обменивался с ними ободряющими фразами в духе чрезвычайного положения, а я думал: «Кто это? А это? Как давно они с нами живут?» – и чувствовал себя каким-то одичавшим.

– Солнышко! – Из-за поворота показалась Куница. – Ты проснулся!

Она подплыла к нам с бокалом вина, таким же темно-бордовым, как подбитая золотом мантия, и объяла меня всей собой, домашней и теплой.

– Ну что, получил звездюлей от преемника? – Отстранившись, она отвесила мне нормальный такой подзатыльник. – А вот и от меня. Я слишком стара, чтобы пережить еще и тебя.

Виктор и Мару одобряюще промолчали.

– Да ладно вам. – Я попытался увильнуть, но Куница приобняла меня за плечи и насильно развернула к ним, образовывая круг. – Неужели все было так плохо?

Мару снова вздохнул.

– Ну брось… – пробормотал я.

– Могло быть и хуже, – уклончиво заметил Виктор.

Куница гулко вздохнула в бокал.

– Как в прошлый раз.

– В прошлый раз?..

Они посмотрели на меня внимательно, но каждый на свой лад.

– Ники убили предыдущего Минотавра, золотце, – сказала Куница.

Я ответил ей, – да всем, – изумленным взглядом.

– Я не знал.

– Неудивительно. Это было ужасно. И в живых почти никого не осталось, кто мог бы рассказать. Только вы с Оленькой, да? – Куница повернула нас к Виктору. – Как она сейчас?

– Не очень.

– Бедняга… Ты с ней поговорил?

Виктор кивнул:

– Да. И раньше говорил, но у нее своя версия случившегося. Не знаю… – Он посмотрел на Мару. – Может, ты еще раз?

Тот развел руками:

– Я говорил. Много раз. Но ты сам видел, она даже внутрь зайти не смогла, когда поняла, что дело в никах. Что на это сказать? «Нормально, что ты боишься – не загоняйся: в этот раз пострадали не из-за тебя?»

Куница вздохнула, бездумно поглаживая меня по плечу.

– Наверное, это не мое дело… – подал голос я. – Но я думал… Не знаю, что́ я думал, просто Ариадна никогда не упоминала ник. Говорила только что-то про контейнеры. Что их было несколько или…

– Три, – подтвердил Виктор. – Хотя Ариадна об этом не знала.

– Стефан знал. – Мару потер глаза. – Вся эта история с подставными контейнерами и разными маршрутами вообще весьма в его духе. Не удивлюсь, если он и предложил.

– Думаешь, сымитировать перевозку, чтобы перепрятать искру, тоже было его идеей?

– Может быть. Не знаю. Это же Стефан. – Мару повел рукой в воздухе, будто презентуя прописную истину. – Мне кажется, даже Ариадна до конца не знала, что у него в голове. Хотя они были дублем.

Все так, подумал я, а вслух спросил другое:

– И что случилось?

Виктор оглядел коридор, дверной проем в отдалении, где Влад, сунувшись в комнату, с кем-то хихикал. И так как вокруг никого больше не было, он понизил голос и сказал:

– Пострадали только те, кто нес контейнер. Такой у них был маркер. Мы менялись по ходу маршрута, но в итоге это оказались Феба, Минотавр и я.

– Ого…

– Минотавр умер на месте. Он был в паре со Стефаном. Мы были в паре с Олей, но мне повезло – я откатился через двадцать минут после нападения. Фебу погрузили в искусственную кому до отката, и повреждения были такими, что подумать на них с Константином тогда, без преувеличений, было бы подлостью.

– Но если они напали на тебя из-за контейнера, почему Ольга так переживает?

Виктор почесал кончик носа:

– Когда я откатывался, время шло на секунды. Меня даже трогать нельзя было. Там… всё. Я умирал. И я бы умер, как Минотавр, если бы мы начали чуть раньше, если бы он перед выходом не задержался, чтобы найти Ариадне какую-то книжку, что ли. Оля винит себя, потому что она испугалась и… То есть я не хочу сказать, что она бросила меня, но как бы… – Он перебрал пару междометий, вздохнул и сдался. – Именно так и случилось. Но я никогда ее не винил. Она была самой молодой, и то, как все произошло… – Виктор покачал головой. – Восемь лет уже, поверить не могу… По ощущениям, не больше трех. А у вас?

Мне не хотелось представлять, как это было. Но в голове что-то щелкнуло, и я увидел пустой ботинок на пороге. Штанину, утопленную в крови. Тело. То, что случилось в магазине, возвращалось ко мне чередой беспорядочных фрагментов: стены, и полки, и ники, нарезкой бумажных кадров. Но то, как разламывалось тело того парня… Как уродливо, медленно оно теряло форму, переставая быть человеческим… Я до сих пор чувствовал треск его костей внутри своих.

– Ох, – мгновенно среагировал Виктор. – Извини. Не хотел тебя расстраивать.

– Солнышко… – Куница с беспокойством заглянула мне в глаза. – Ты, наверное, хочешь есть? О, да конечно хочешь! Ты же юноша, вы всегда хотите есть!

– Я всегда хочу есть, – машинально повторил я.

Она залпом допила бокал и, отпустив меня, поплыла в сторону Влада.

– Маленький аспид! И ты тут!

Прибрав энтропа к рукам, Куница заглянула в проем.

– Я на кухню, рыбки мои! Что-нибудь прихватить?

Из комнаты послышались голоса. Объем заказов рос, как на кассе фуд-корта. Влад немного побарахтался в ее тяжелых рукавах, выбрался и с бодрым шарканьем приблизился к нам.

– Че такие кислые? Хотите, фокус покажу?

– Нет, – единодушно заверили мы.

– Ну и ладно. – Влад беззаботно пожал плечами. – Я все равно покажу. Когда никто не будет ждать. Подкрадусь и покажу.

Через два поворота коридор резко сузился, и мы вышли в прихожую. Здесь никого не было, обе гостиные пустовали. А вот входная дверь, в отличие от прочих, была закрыта, причем сразу на все замки и тяжелую железную задвижку, которую я как-то пытался выдернуть из рельсы, но только ободрал палец.

Виктор с Мару сразу завернули в соседний коридор, но я остановился:

– Кухня далеко отсюда?

– Пара поворотов, – сказал Мару и чутко подался ко мне. – Что такое?

– Ничего. – Я поглядел на шкафы. – Раз мы тут, хотел сразу с курткой разобраться. Чтобы, ну… Не думать потом.

– Хорошо, – после короткой паузы согласился Виктор и обратился к остальным. – Идите. Тэм все согрела. Мы догоним.

Он уже шагнул ко мне, но Куница ловко вплелась ему под локоть:

– Уверена, Миша и сам быстро управится.

– Разумеется. Но он под моей ответственностью. Я не могу…

– Ты что, не доверяешь этому милому кроткому мальчику?

– Доверяю, – удивился Виктор. – Но…

Куница подтянулась к его уху и что-то прошептала. В отдельных звуках я различил слова – «ты», «ники», «стоять над душой» – и это был, в общем-то, обнадеживающий ребус. Виктор помолчал. Влад незаметно перетек мне под бок.

– Хорошо. Присоединяйся к нам, когда закончишь.

Мару тоже хотел сказать что-то, но Куница подхватила обоих под руки и, неотразимо хохоча, утянула в сторону кухни.

– Для протокола, – хмыкнул Влад. – Они меня обожают.

– Так. – Я посмотрел на него сверху вниз. – Насколько ты – прошлый ты?

Энтроп недоуменно покачал головой.

– А че надо?

– Ну… ты отвечаешь за себя предыдущего? Все помнишь, о чем мы договаривались?

Влад поднес руку ко рту, бросил на меня озадаченный взгляд.

– Гм… Гм-гм… А! – Он хлопнул себя по лбу. – Ты про новый костюмчик! Не волнуйся, братюнь, у нас все супер. Память-то у меня одна. Просто я, бывает, отношусь к ней по-разному. Но то, что случилось в кладовке, я пронесу через годы и модусы, и даже на смертном одре наша первая платоническая близость будет греть мое чумное сердечко.

– Эм, хорошо. Тогда мне нужна твоя помощь.

В шкафу я перебрал пару чехлов, подготовленных к химчистке. Найдя свой, расстегнул молнию и, стараясь не обращать внимания на засохшие бурые пятна и вспоротые швы, полез во внутренний карман куртки. Влад заинтересованно сунулся под локоть.

– Мне нужно кое-что перепрятать. Но сначала…

Я вытащил телефон Минотавра. Он был разряжен, но цел: ни сколов, ни трещин.

– Ты можешь найти к нему зарядку?

Я отдал телефон. Влад взвесил его на ладони, изучил разъем:

– Таким орехи колоть. Сколько технических революций оно пережило?

– Можешь или нет?

Влад с интересом потыкал тугие кнопки:

– Нет. – Он поднял голову и вернул телефон. – Но дай мне десять минут на крыльце, и я найду того, кто найдет того, кто найдет того, кто сможет.

Я обернулся к дверям, ведущим вглубь лабиринта, к расходящимся коридорам за ними. Едва ли кредит Викторова доверия покрывал даже такую безобидную вылазку, но, знай они то, что знал я – например, что четвертая искра находилась от нас буквально в паре кварталов, а по плану Минотавра вообще должна была быть в Италии, – и моя самодеятельность мгновенно стала бы последней из насущных проблем.

– Иди. Я подожду тут.

Влад кивнул, развернулся к двери и несколько секунд, как кот, гипнотизировал взглядом задвижку.

– Ой, а можешь подсобить? – Он растопырил короткие пальцы с аккуратно остриженными ногтями. – Мне нельзя. Я будущий хирург.

Я молча выпустил Влада наружу. Штормовой ветер гулко сифонил в оставленную щель. Я прошел в гостиную, взял из-под стола мусорное ведро, вернулся к шкафам и принялся вычищать карманы. Обертки, флаеры, раздавленные солнцезащитные очки – пришлось вывернуть карман целиком, чтобы высыпать мелкие осколки. Закончив с карманами, я помедлил и полез в подклад, нашарил три широких полоски мелованного картона. Вытащил их и подумал: не нашли. Поглядел и понял: не искали. Сев рядом с мусоркой, я разорвал билеты пополам, затем еще и еще; я раздирал их на такие маленькие кусочки, на какие только позволяла плотность картона. Я уничтожал имена и даты, буквы и цифры, черточки, палочки, чешуйки типографской краски, чтобы ни одна живая душа не смогла понять, чем они были когда-то.

Так Влад и застал меня минут через пять – сидящего на полу, глядящего в мусорку. Склонившись, он внимательно изучил ее содержимое и сказал:

– Есть неплохой варик. Но надо подождать.

– Сколько?

– Полчаса. Может, дольше. Я покараулю.

У меня все равно не было планов на это время, так что я кивнул:

– Спасибо.

Затем поднялся, упаковал куртку, запер дверь, спрятал мусорку. Рутина притупляла мысли, оборачивая нервные окончания в пузырчатую пленку, чтобы они не соприкасались и не порождали новые мысли. Четвертая искра внутри госпожи М. Госпожа М. в компании Минотавра. Минотавр, который уже два дня как должен был быть в Бари. Поставь меня кто сейчас копать траншею, и я был бы ему благодарен за шанс не думать о том, что́ все это значило.

В кухню мы пришли на голос Куницы. Громкий и наигранно драматичный, он дрожал от придушенных смешков:

– …помогайте другим и не отказывайтесь от помощи. Пускаясь в долгие поиски, не пытайтесь опередить события – на этой неделе все самое интересное случится там, куда вы стремитесь, а не откуда уходите. Не сомневайтесь в себе, и вы найдете то, что ищете.

Откинувшись на стул, Куница читала журнал. Виктор сидел напротив и слушал, прикрыв глаза рукой:

– Пожалуйста, хватит…

Скрутив журнал, Куница поводила им в воздухе:

– Все потому, что в твоем гороскопе только успешные финансовые операции? Опять.

Виктор ограничился звуком, демонстрирующим глубокое интеллектуальное страдание. Куница расхохоталась. Опустившись между ними, Мару с монашеским смирением пригубил чай.

В стороне, придвинув стул к мойке, над которой сквозь резные края занавесок просачивалась темно-коричневая улица, сидела Тамара. Она первой увидела нас и вспорхнула навстречу, и только тогда я заметил в ее руках какой-то большой клубок дымчатой шерсти.

– Миш!

Тамара прижалась ко мне теплом остывающей духовки:

– Мы так рады, что с тобой все хорошо!

Клубок в ее руках закопошился. Тамара умиленно охнула.

– Это енот, – авторитетно заявил Влад. – Я нашел его в мусорке.

– Это щенок, – насмешливо возразила Тамара. – И ты его определенно украл.

Щенок крутился, пытаясь вытечь из Тамариных рук. Та наблюдала за ним, как за ребенком, впервые обмазавшимся родительской косметикой.

– Мы уже кинули объявление в районную группу. Надеюсь, хозяин быстро найдется. Хочешь подержать?

Я не хотел. Но вопрос был риторическим. Так что щенок тут же оказался у меня. Глазки-бусинки блестели восторгом, нос – соплями. Он напоминал моток наэлектризованной ангорской пряжи, который случайно упал, раскатался на многометровую нить, а после был наспех смотан обратно.

– По-моему, это больше шиншилла, чем енот…

– Или еж, – добавил Виктор. – У меня был в детстве еж. На самом деле, они очень мягкие.

Тамара засмеялась, подталкивая меня к столу:

– На самом деле, нет.

Куница поднялась, освобождая мне место. Я попытался возразить, но она кивнула на столешницу, заваленную упаковками чипсов, вяленого мяса и пикулей, и уверила, что пришла только за припасами.

– Ибо как гласит золотое правило, – невозмутимо продолжила она, – на кухне ест только тот, кто готовит.

– Да чтоб!.. – изумился Виктор. – Я сказал так всего раз. Лет шесть назад!

– Зато как отрезал, – насмешливо подтвердил Мару, который на моей памяти вообще не готовил.

Я сел, ссадил щенка на колени. Влад вскарабкался на соседний стул. Тамара опустила перед нами тарелки, полные зелени и крупных, политых гранатовым соусом фрикаделек.

– Ну и? – Приоткрыв штору, Куница поглядела в небо. – У нее получится?

Все промолчали, не уловив направление мысли, и, отвернувшись от окна, Куница покачала скрученным журналом:

– Оля сможет найти эту девушку? Прежде чем ее нервный срыв здесь камня на камне не оставит?

Мару отставил чай:

– Сложно сказать. Если лабиринт слушается ее, значит мог позволить ей спрятаться где угодно. Здесь действительно есть места, куда попадают те, кто не хочет, чтобы их нашли.

– Но разве мы не поэтому на ручном приводе? Чтобы все эти условия не работали?

– Да. Но она попала внутрь до того, как Ольга взяла контроль над дверьми. Мы не знаем, как далеко эти места физически, с учетом реальной планировки.

– Далеко, – промолвил я.

– Звучит уверенно, – после паузы заметил Мару.

Я разломал вилкой фрикадельку. Внутри она была похожа на суфле.

– Мне кажется, я был в таком месте. Это вообще в другой стране.

От голода ныл желудок, и запахи были прекрасны, но я смотрел на располовиненную фрикадельку и не знал, как съесть хотя бы чуть-чуть. После ник, при всех этих людях, которые как раз обменивались вопросительными взглядами над моей головой: где он был – понятия не имею – а ты знаешь – я нет.

– Допустим, – молвил Виктор. – Значит, как мы не можем ее найти, так она не может оттуда выбраться.

– На то и расчет, – согласился Мару. – В текущих границах периметра мы в безопасности.

– Может, и не искать тогда? – предложила Куница.

– Поясни.

Она согнула ногу, облокотилась на столешницу и на совершенно расслабленной ноте продолжила:

– Почему не подержать ее там, пока все не закончится? Сколько человеку нужно, чтобы умереть от голода, например?

– От обезвоживания умирают быстрее, – машинально заметил Виктор.

– Но межкомнатные двери остались. – Куница задумалась. – Скорее всего, водопровод там есть. А вот если попробовать заморить голодом… Влад, котенька, это возможно? Что из ее внутренностей ты уже съел?

– Стоп, – вмешался Мару. – Давайте не будем превращать этот разговор в планирование убийства.

Но он опоздал, и Влад, обгладывающий фрикадельку с вилки, живо подключился к оному:

– Матку, почку, дольку легкого…

– Ах ты мой нежный…

– Но потом ей сделали чудо-укольчик. Он ей немножко помог.

– Насколько немножко?

– Я серьезно! Прекратите!

– Если опустить этическую спорность предложения, – начал Виктор, – оставить искры там, куда невозможно попасть с умыслом забрать их, – хорошая возможность закрыть вопрос раз и навсегда.

– Мы точно не знаем, где эта девушка! – возмутился Мару. – А Оля не в состоянии держать двери еще неделю! Даже с откатами столько не спать – огромная нагрузка на психику! Вы что, серьезно, – он обвел их пристальным взглядом, – серьезно заставляете меня отговаривать вас от убийства одного человека и фактически пыток другого?

Повисла неприятная, лишенная единодушия тишина. Куница пожала плечами и с хрустом расправила журнал:

– Так, кто следующий? Стрелец…

– Это я! – Тамара выпорхнула из шкафа с посудой, и разговор снова стал походить на нормальный.

Я ел фрикадельки маленькими, обильно приправленными кусочками, пытаясь перетерпеть не ужин даже, а само время. После ник судьба Шарлотты волновала меня на каком-то очень теоретическом уровне.

– Змееносец, – продолжала Куница. – Понедельник для Змееносца плохой день. Постарайтесь не вступать в деловые переговоры, однако если это неизбежно – не выпускайте инициативу из рук, потому как велик риск имущественных потерь и утраты ключевых партнеров. Будьте осторожны, если не хотите доделывать все в одиночку.

Куница хмыкнула, поддела пальцем страницу, и, подняв голову, я увидел на просвет немыслимое количество звезд.

– Однако с четверга ситуация коренным образом изменится, родной. Доверившись намерениям близких, ты получишь неожиданную возможность заявить о себе. Обязательно воспользуйся ею, чтобы заручиться благословением звезд, и тогда конец недели обещает ошеломительный успех, оправдывающий все прошлые трудности. Цвет недели: черный. Продукт недели: брокколи. Как тебе, солнышко?

– Очень захотелось брокколи.

Куница бросила журнал и одарила меня веселым, одобряющим любую самодеятельность взглядом:

– Стефан тоже был Змееносцем. Не то чтобы это имело значение, но я почему-то вспомнила, как мы доставали Дику расспросами, и она кричала: «Да не знаю я, что с ним! Типичный Змееносец!» Мы потом любую чушь этой уморой объясняли. Боги… – Ее улыбка истончилась. – Пятнадцать лет назад, представляете? А ты говоришь – восемь как три. Тут вся жизнь как восемь.

Куница повернулась к Виктору, и я понял, что свободен. Она продолжила говорить, но я больше не вникал в слова. Достаточно было интонации – нежной, саднящей: их общее прошлое струилось в ней, как мелодия, которую знали все, кроме меня.

Я посмотрел на щенка. Тот посмотрел на меня. Я покачал вилкой. Щенок с восторгом переключился на нее. Я перевел взгляд на Влада, а его не было. Ни за столом, нигде в комнате. Вместе с энтропом исчезла вилка и большая часть фрикаделек, но те, что остались, расточительно нетронутые, свидетельствовали скорее о спонтанности исчезновения, нежели о злом умысле. С умыслом Влад сожрал бы все.

Я обвел кухню одними глазами. Никто ничего не заметил. Если Влад отправился за зарядкой, мне стоило отвлечь всех от его несанкционированного отсутствия.

– А правда, – начал я, старательно ни за кем не следя, – что у Стефана не исполнилась контрфункция?

Они резко замолчали. На кухню будто вошел призрак.

– Стефан… – убаюкивающе начал Мару, – был человеком экстраординарных обстоятельств. Как я и говорил, с Кристой такого не случится.

Я поколебался, отложил вилку:

– У них был роман? Поэтому?

Судя по лицам, если они и догадывались о чем-то подобном, то с трудом верили.

– Так Ариадна сказала? – после долгой паузы уточнил Мару.

Я кивнул.

– Хо-хо, – протянула Куница. – Ариадне виднее.

– То есть… Вы тоже так считаете? Или нет?

– Да мы ничего не считаем, – растерялся Мару. – Стефан не был близок с нами, чтобы делиться такими вещи. Разве что…

Он посмотрел на Виктора, и Куница тоже, и даже Тамара, сменившая пару улыбок, теперь не отводила от него взгляд.

– Нет, серьезно? – удивился Виктор. – Сегодня вы решили припомнить все мои грехи? Тогда дайте время расположить их в хронологическом порядке.

– Ура! Праздник покаяния! – Куница захлопала в ладоши, а мне пояснила: – Если бы Вик не был таким дотошным, никто и не знал бы, что Стефана пора спасать. Но Вик не был бы самим собой, если бы не запорол доброе дело маленькими бюрократическими формальностями.

– Я по-прежнему настаиваю, что делал свою работу. Они просто нашли повод выйти за рамки приличий.

– Они? – совсем запутался я.

Виктор мимолетом сверился с Мару.

– После смерти Эрнста, где-то через полгода, я приводил счета Дедала в порядок. Хольд попросил. И так уж вышло, что в рамках этого я изучил, кто как тратил деньги. У Стефана всегда была одна схема. Дважды в месяц он обналичивал одну и ту же сумму, и на этом все. Но однажды, за сутки, его баланс резко ушел в ноль, пробил овердрафт, причем крайне нехарактерными расходами. Связаться с ним я не смог, но решил, что карточку украли. Забегая вперед, я оказался прав.

– Особенно в том, что пошел с этим к Минотавру…

– А что еще было делать? Для звонка в банк я не располагал нужными данными.

– Дорогой, и как ты столько лет прожил без воображения?

Виктор стоически воздержался от разъяснений.

– Стефан вернулся через пару дней. Хольд встретил его на пороге. Предполагалось, что он попытается узнать, все ли в порядке и что случилось с деньгами – но в итоге они подрались.

– Подрались? – Мару вздохнул. – Чуть не поубивали друг друга, попутно разгромив гостиную. У Хольда диагностировали трещину в ключице и три сломанных ребра. А сколько мебели потом выкинули…

– Стол, ковер, мои любимые напольные часы с полочками. – Куница загибала пальцы. – Вдобавок пришлось заказывать чехлы на диваны, потому что не отмылась кровь.

– Взрослые люди, – пробормотал Виктор.

– Милый… Взрослых не существует. Это современный миф.

Я растерянно посмотрел на Мару.

– Когда это случилось? Ничего такого не помню…

– Ты спал. Это было часов в семь утра. Как только я отправил Минотавра в больницу, то забрал тебя к себе – под предлогом познакомиться. Помнишь? Его внезапную поездку в… – Мару пощелкал пальцами. – Никарагуа? Гватемалу? Он просил сказать что-то такое.

Это я помнил. Мое первое лето. Он исчез молча, без предпосылок – в самый первый из сотни последних разов. Я не знал, что думать, так что оно думалось само. Я плохо пережил ту его поездку в Никарагуа.

– Из того, что они наговорили друг другу, Хольд все же извлек суть. Карточку украла контрфункция. Стефан ее вернул, но это значило, что они виделись два раза за несколько дней. По нашим меркам – вполне, чтобы говорить об исполнении. Недели две об этом разве что утюги не вещали. Каждый пытался припомнить что-нибудь этакое, повысить градус драматизма. Повскрывалась куча вещей: и что атлас придумал Стефан, а не Эрнст, а значит, Хольд сделал всю работу за Стефана; и то, что он попал сюда из психиатрической клиники, ну, про Ариадну тоже…

– Вик, – обронила Тамара.

– Не важно, – мгновенно согласился он. – По всему выходило, что частые встречи у них происходили не первый год и длились дольше пары часов. Это крайне редкое отклонение. Похоже, что Эрнст с Дикой знали обо всем. Но Дика погибла за три месяца до Эрнста – просто исчезла. Мы до сих пор не знаем, что конкретно случилось. – Виктор помолчал. – Потом умер Эрнст. Без них Стефан оказался сам по себе.

– Вы поговорили с ним? – Я посмотрел на Мару. – Попытались что-нибудь сделать?

– Миш. – Тот вздохнул. – С ним невозможно было говорить, если он этого не хотел. Он не подпускал никого на расстояние пушечного выстрела и не верил в сочувствие. После того утра никто не видел его несколько месяцев.

– А Ариадна? Они были близки. Разве вы не могли через нее как-то… – Я осекся, озаренный внезапной догадкой. – Вы были на стороне Минотавра.

– Боже упаси! – Куница всплеснула руками. – Не было никаких сторон.

– Они оба так не считали.

Рассказанное Виктором вдруг показалось мне гигантской отговоркой. Как будто я не знал, как они это делали, как умели молчать, смотреть сквозь, не замечать могильного холода, следовавшего за Ариадной из комнаты в комнату. Она была призраком, верно. Но только сейчас я понял, что не самой себя. Для них она стала призраком Стефана: неупокоенным духом их поверхностных усилий, упущенных разговоров и каждого облегченного выдоха, когда им не удавалось его найти.

В раковину упало что-то тяжелое. Все вздрогнули.

– Простите, я… – Тамара прижала к груди полотенце, в котором поблескивали столовые приборы, и достала из раковины нож. – Простите-простите. Я не хотела перебивать.

– Все хорошо, Цветик, – с дежурной улыбкой заверил Мару.

Виктор поднялся, дав понять, что праздник покаяния окончен. Куница вздохнула и вытащила из холодильника новую бутылку. Я тоже попытался вложить в вечер свою лепту нормальности, вернувшись к еде, но неожиданно заметил Влада. Он пялился на меня из-за дверного косяка. Я вопросительно склонил голову. Верхний свет преломился в стеклышках его очков, и медленно, в лучших традициях хорроров Влад уплыл за стену.

– Схожу умыться, – мгновенно среагировал я, вставая. – Хорошо? Кажется, по дороге была ванная.

– Была, – согласился Мару, не отрываясь от кружки с чаем.

Я вручил щенка Виктору, и тот, слегка удивленный количеством существ, требующих его повышенной бдительности, попросил не задерживаться. В остальном меня провожала тягостная тишина.

Влад ждал у арок гостиных. Я машинально проверил телефон в кармане джинсов, прикрытом рубашкой.

– Ну что?

– Идем. – Энтроп кивнул на дверь.

Мы вышли на крыльцо. В лицо мгновенно ударил сырой шквальный ветер. Дождя не было, но все гудело штормом, высоковольтными надоблачными грозами. Свет фонарей превращал лужи на тротуарах в светящиеся зеркала, и они рябили, как очень старые телевизоры, черно-белой крупой.

Я взял себя за плечи, пытаясь сохранить остатки тепла.

– И?

– Не кипишуй. – Влад глядел вдоль улицы с лицом профессиональной гадалки.

Через минуту из-за угла показались три велосипедиста. Они ехали стоя, энергично виляя рулями, и ветер раздувал яркие распахнутые куртки. Влад приветственно вскинул руку. Велосипедисты подкатили к крыльцу. Я узнал едущего во главе процессии, лохматого, как лама, пацана, которого Влад подослал ко мне на вокзале.

– Ну ващще! – Он первым спрыгнул с велосипеда. – Как ты все время это делаешь?!

Пацан восторженно вознесся по лестнице, сыпля из-под кроссовок светодиодными искрами, и они с Владом обменялись сложной последовательностью тычков и недорукопожатий. Остальные двое, побросав велосипеды, тоже взлетели к нам.

– Чё как, братюньк? – повторяли они, полюбовно толкаясь.

– Да встрял с одним кринжовым дельцем, – капризно вздыхал энтроп.

Помалкивая, я разглядывал эту расхристанную банду, их навороченные велосипеды, дорогую одежду, брендовые принты и не понимал, кто вообще мог отпустить богатых среднеклассников колесить по улицам в штормовое предупреждение.

– Прив! – узнал меня пацан с вокзала, а своим кивнул: – Челик с Южки.

– В лыжной куртке?!

Они подняли голову и так нагло начали сравнивать один мой глаз с другим, что я почувствовал себя животным в зоопарке, причем не самым симпатичным.

– Есть одно дельце, – заговорщицки сообщил Влад. – Хай классифайд, иф ю ноу.

– На другие не выезжаем, – объявил лохматый, и его спутники серьезно закивали.

Энтроп выставил передо мной руку. Поколебавшись, я отдал телефон. С неприкрытыми перегибами в театральности Влад свел распростертые ладони, и школьники уставились на них, загипнотизированные самой постановкой действия. Пацан с вокзала вопросительно тряхнул шапкой волос. Энтроп загадочно кивнул. Пацан взял телефон, и банда сомкнулась лбами, взирая на него с неприкрытой надеждой на существование внеземных цивилизаций.

– Че за бородавки?

– Кнопки. Я видел такую штуку в технологическом музее.

– Здесь под цифрами буквы. Может, это шифровальное устройство?

– Или коммуникатор? Как в ЗВ?

– Ты че? Если такие и были, то только в олдовом СТ.

– Это очень старый телефон, – зачем-то сказал я. – Ими пользовались до смартфонов.

– Гонишь!!!

Распаленные неизведанным, пацаны предприняли попытку разобрать мобильник. Я напрягся, но почти сразу понял, что монолитность кирпича входила в заводские характеристики всех старых телефонов.

– Ошизеть можно… А как его включить?

– В точку, камрады. – Влад кивнул пацану справа. – Завр. Это дело для тебя и твоего хирургического набора.

Пацан справа встрепенулся. У него единственного был рюкзак – ярко-оранжевый, с тираннозавром и ослепительно бликующими швами. Сбросив лямки, Завр ловко подпер рюкзак коленом и запустил руку в шуршащую глубину.

– Пионер. – Влад глянул влево. – Камень.

Другой пацан распахнул куртку, и я увидел изнанку, сплошь сетчатые карманы на молниях, из которых прорастала кабелями куча непонятных устройств.

– Я понял! – вспыхнул пацан с вокзала. – Это одноразовая труба. Как у шпионов. Чтобы нельзя было запеленговать сигнал.

– Тсс, – прошелестел энтроп. – Хай классифайд, забыл?

Завр вытащил из рюкзака небольшой футляр. Под прозрачной крышкой в выемках лежало два ряда насадок. Что-то похожее я видел в детстве в хозяйственном магазине – одна рукоятка на две дюжины магнитных бит.

Пионер извлек из недр подклада плоский, как портсигар, аккумулятор. Завр обменял футляр на телефон. Все затаили дыхание, наблюдая, как с сосредоточенностью хирурга он перебирает насадки, подносит к разъему, откладывает, берет следующую. Наконец одна из насадок подошла. Завр вставил ее до щелчка, Пионер подсоединил провод, отжал кнопку на портсигаре, и тот вспыхнул трехступенчатым индикатором.

– Что теперь?!

Энтроп принял телефон обратно, стрельнул в каждого пристальным взглядом.

– Когда он включится, может случиться все, что угодно. Нужно поместить его под специальный купол, чтобы не допустить обнаружения. – Влад поднял на меня голову и, не выходя из роли, поинтересовался: – У вас ведь есть купол?

– Да хоть два… – пробормотал я.

– Супер. На сегодня мишн комплишн, камрады. Я свяжусь с вами завтра через взрослых.

Пацаны переглянулись. Краткосрочность свидания их явно озадачила, но разочарования не последовало.

– Только мы завтра в шка в первую, – бросил Пионер, спрыгивая с лестницы. – Вечером обещают светопреставление. Даже круче, чем в прошлом году!

– О да-а-а, – с восторгом протянули остальные. – Может, наконец мосты обрушит?

– Или метро зальет?

– Или все обесточит!

– Было бы круто!

В мечтаниях о предстоящих разрушениях они седлали велосипеды.

– Дядьке своему привет! – крикнул пацан с вокзала, первым ударив по педалям. – Он топчик!

– Передам! – Влад широко помахал им вслед. – Сам его обожаю!

Рассекая лужи, банда рванула вдоль улицы и вскоре с громким плеском и подстрекательным хохотом скрылась за поворотом.

– Влад… – предостерегающе начал я. – Согласно параграфу четыре-точка-восемь, дети строго…

– Мы дружим. – Энтроп отдал мне телефон и невозмутимо, так похоже на себя прежнего повторил: – Всего лишь дружим. На будущее.

Покачав головой, я осмотрел телефон и зажал тугую кнопку сверху. Экран вспыхнул слабой оранжевой подсветкой. По центру проступило пиксельное изображение батарейки, в которую медленно, призывая к терпению, ссыпались маленькие кубики заряда.

– Я кое-что не рассказал, братюнь.

Я удивленно поднял голову. Влад смотрел на аптечную вывеску напротив – гудящий, перенасыщенный влагой неон.

– Не только тебе – всем. Я изо всех сил увиливал от деталей, потому что понятия не имею, что это было.

– О чем ты?

Влад вздохнул и неохотно повернулся.

– По моим расчетам у крали был единственный шанс свинтить. Свалив зубастиков, Ариадна взяла ее на мушку. Я сам видел. Пистолет, расстояние, угол, всё. Она бы убила ее, как пить дать. Нет, правда – во всех вероятностях. Кроме той, где вообще не стреляла.

Я моргнул:

– Но ведь… она стреляла?

Энтроп поморщился.

– Я слышал щелчок. И замешательство обеих было настоящим. Похоже, не сработал сам пистолет. На вашем языке это значит, что у них не совпала воля, верно?

Я не знал, что ответить, но Влад и так все понимал.

– У меня были сутки, чтобы покрутить этот момент. Да, может, я раскидываю не самые четкие матрицы на районе, но меня подводят детали, а не… – Энтроп досадливо помолчал. – Если происходит то, чему в расчетах нет места, но при этом совпадает остальной вероятностный массив, значит что-то среди переменных – не то, чем кажется. То есть что-то выдает себя за что-то другое, и я искренне надеюсь, что только краля. Потому что если не только краля, ну… Это будет очень не очень. Для нас обоих. Так?

Телефон вздрогнул, включаясь. Я посмотрел на засветившийся экран. Это не то, чем кажется, вдруг напомнил Минотавр из далекой пятницы. Да что ты понимаешь? – в тупом отчаянии подумал я. Если все это – не то, чем кажется, и похищение искр – не то, чем кажется; если их декомпозиция – не то, чем кажется, и то, что один человек наводит на другого пистолет, чтобы выстрелить, – не то, чем кажется, где, где, черт возьми, ты будешь, когда станет ясно, что́ происходит на самом деле?

Я опустил телефон и посмотрел на вывеску напротив. Я знал: завтрашнего дня она не переживет.

– Никому не рассказывай, пока Ариадна не вернется. Обещаешь?

Влад кивнул, и мы вернулись в дом.

Глава 16

Природные враги госпожи-старшего-председателя

Отправив Влада на кухню, я открыл шкаф и спрятался за его створкой. Так у меня был шанс притвориться, что я здесь по делу. Длины провода хватило, чтобы спрятать аккумулятор внутрь куртки, так что, сделав это, я разблокировал заряжающийся телефон, открыл входящие и увидел три новых сообщения с выходных. Все адресаты были записаны шифрами: Г, К-два, П-на – чуждая Минотавру педантичность подтверждала, что это был чертовски секретный телефон. Я открыл последнее сообщение и вдруг услышал шаги. Замри, на миг пронзило меня. Ой, да к черту, срезонировало в ответ, и, выглянув из-за дверцы, я увидел девушку в ярко-зеленом плюшевом костюме с капюшоном. Она выскочила из коридора, явно намереваясь завернуть в соседний, но споткнулась о мое присутствие. Секунду мы смотрели, как подобает людям, впервые узнавшим о существовании друг друга.

– Не видел Куницу? – наугад брякнула она.

– На кухне, – ответил я и с нарастающей как снежный ком вежливостью (раз покатилось, уже не остановишь) продолжил. – А что такое? Что-то случилось?

– Да хрень какая-то! – Девушка широко развела руки. – С близнецами! Ничего не можем понять!

Я издал глухой звук, похожий на «хм», но и подавленный приступ паники тоже. Я совсем забыл о Фице с Элизой. О том, как приходил ночью. Об Р.! Сколько времени телефон был в руках – и ничего не екнуло.

Девушка понеслась на кухню, а я дернулся туда, откуда она пришла. Найти остальных было нетрудно: я помнил, куда заглядывали Влад с Куницей перед ужином. Войдя в нужную комнату, я увидел окно, пузырь тюля, надутый ветром. Перед ним – людей, человек шесть: они сбились в полукруг, невольно вторя расстановке мягких кресел, и тревожно, не попадая в паузы между репликами друг друга, спорили. Я смутно признал новичков, которых повстречал в гостиной после смерти Обержина. На них тоже были яркие плюшевые костюмы с легко узнаваемой животной раскраской (панды и жирафа), и, случись эта встреча при других обстоятельствах, я задумался бы, как скучно живу.

– Куница сейчас будет, – сообщил я с порога. – Что случилось?

Присутствующие уставились на меня с разной степенью узнавания, но рассредоточились, и я увидел близнецов. Элиза спала в кресле, свернувшись под одеялом, – естественно, как засыпают тысячи людей, не дождавшись чьего-то возвращения. Фиц спал на полу, спиной к креслу, слегка запрокинув голову, и очерченная складками щиколотка Элизы лежала на его плече, облаченном в непривычно тусклый, седой какой-то шелк.

– Ну-у-у. – Жираф сел перед Фицем на корточки. – Мы не можем их разбудить.

Направляясь сюда, я готовился к худшему. Но близнецы спали, просто спали – пусть и до странности бестревожным сном, – и, сравнивая между собой их опустошенные лица, я растерянно предположил:

– Последние дни им тяжело дались. Может, это усталость?

– Камон, – апатично возразила панда. – Фиц стулом ручку подпирает перед тем, как лечь. А Лиз не может заснуть со светом даже от смартфона.

Я этого не знал, но вспомнил, что в их комнате не было окон.

– Неврастеники, – резюмировал жираф.

– ПТСР, – согласилась панда.

Когда из коридора послышались шаги, парень флегматично выпрямился. В комнату влетела Куница. Ее мантию, как крылья, раздувал сквозняк. Следом показался Мару. Он задержался у порога, пропуская девушку в ярко-зеленом, проводил ее взглядом и заметил меня.

– Что вы устроили? – Куница рывком запахнулась. – Как у Люцифера холодно!

– Подумали, им нужно подышать… – пробормотал кто-то.

– Надеюсь, они без нас с этим справляются!

Мы расступились. Куница нависла над креслом. Мару подошел ко мне и покосился удивленно, но со странным проблеском одобрения, будто я взял комплект ведерок, пошел в песочницу и наконец завел себе друзей.

– Не понимаю… Они же кофе хлестали последние часа три…

– Кофе? – неуловимо насторожился Мару.

Куница махнула рукой, и мы, повернувшись в указанном направлении, увидели длинный кофейный столик. Нагроможденные друг на друга грязные кружки образовывали горную цепь.

– Ох… Они же не пьют растворимый.

– Я знаю. Знаю, но… – Куница застонала. – В последнее время мы все делаем не то, что привыкли делать.

Мару оглядел присутствующих:

– Они одновременно заснули?

Девушка в ярко-зеленом выразительно покрутила головой:

– Лиз уснула, как только Куница ушла. А он – минут десять назад. И мы подумали – ладно, а потом я решила встать, и споткнулась, и упала на него. А он ничего. А это как вообще – Фиц, и ничего? Мы сразу поняли, что-то не так. Пытались растолкать, но не получилось. А я как раз на выходных читала про синдром внезапной смерти, как раз во время сна, там, короче…

– Спасибо, дорогая. – Куница опустилась на пол. – Разойдитесь. Мне надо уложить его. Давайте, кыш-кыш!

Они с Мару остались, а я, поколебавшись, позволил толпе увести себя в сторону, чтобы на галерке, среди едва знакомых людей, и дальше изображать случайного зрителя. Тогда у Мару не будет повода всмотреться в меня и спросить, ты что-нибудь знаешь об этом, давя уже одной лишь своей безграничной добротой – грузом, с которым становилось все труднее справляться.

– Где Ариадна? – протянул жираф, оказавшись справа от меня.

Я покосился на него с удивлением не то чтобы любезным, а вслух вежливо сказал:

– У нее дела.

– И правильно, – согласилась панда слева. – Зачем торчать в одном месте, если можно быть одновременно в двух?

На наш кривой обмен репликами обернулась девушка в ярко-зеленом. Я задействовал всю свою скучность, чтобы выпасть из области чужого внимания, но она, сверившись с жирафом и пандой, все равно узнала меня. Не по прихожей, а по какому-то другому, нарасказанному эпизоду.

– А правда, что если в дубль-функции заниматься сексом… – с восторгом начала она.

– Господи, помоги мне. – Я уставился в потолок.

Куница вскрикнула. Мы вздрогнули. Отдернувшись от Фица, она вскинула руку, и я увидел полупрозрачные нити ростков, скрывшихся в складках мантии. Мару тут же перехватил ее, собрав в ладонь все перстни, и они обменялись взглядами один тревожнее другого. Мару склонился к ее уху. Куница приподнялась. Ветер рассеивал голоса, мешая с гулом улицы, и все же, клянусь, я слышал, как она сказала:

Там кто-то есть.

А он спросил:

В каком смысле?

А Куница ответила:

Как это было тогда, у тебя.

Мару выпрямился и повернулся к нам:

– Ребят, вызываю добровольца. У лестницы есть маленькая спальня, близко совсем. Близнецов надо перенести на кровать. Доброволец может выбрать красивую девушку, но без вольностей.

Мару улыбнулся, и улыбка эта мгновенно развоплотила услышанное в игру воображения. Ничего страшного, уверяла она. Мы всё утрясем, светила обеззараживающим кварцевым светом она. Народ оживился, набираясь добровольности, а я опустил взгляд, чтобы переждать этот коллективный приступ доверия.

Я не знал, о чем они говорили. И что почувствовала Куница. И как это касалось Мару. Но сквозь прошедшие дни из гулкой комнаты без окон до меня доносилось эхо сказанного, а еще громче – сделанного; спровоцированного, сломанного и тут же погребенного под тоннами вещей, что оказались для меня важнее страха на лицах близнецов. Не слышу, не слышу, крутилось эхо вхолостую. Не слышу, как бобина, не слышу, с оборванной кинопленкой; и если не хочешь его уничтожить (не слышу, не слышу, не слышу), что бы ты ни узнал…

Я поднял голову. Фиц открыл глаза.

Не дай нам это слышать.

Куница вскинула руку, призывая всех замереть. Но те, кто успел заметить то же, что и она, или я, или Мару, с нечитаемым лицом застывший у кресла, и без того уже не шевелились.

Фиц выпрямился, сел. Оглядел нас, но без узнавания, просканировал убранство комнаты, собственные вытянутые ноги и укрытую пледом Элизу.

– Добрый вечер, – молвил искаженным, полным гипнотического шелеста голосом.

Его пустое лицо принадлежало не ему. Его непроснувшееся тело служило кому-то другому.

– Прошу прощения за непрошеный визит, но обстоятельства вынуждают меня изъять эти функции в качестве обеспечительной меры. Их необходимо поместить в карантин.

Мару шумно выдохнул, возвращая самообладание. У Куницы таких планов не было.

– Кто дал вам право авторизироваться в чужих функциях? – громко возмутилась она.

Фиц поднял голову и воззрился на Куницу с безграничным снисхождением:

– Я пришла сюда той же дорогой, какой они ходили ко мне.

– А двери, простите, вышли из моды?

Мару молча коснулся ее плеча. Куница выдернулась из-под его, – но как будто из-под ее – руки. Мару принял это безропотно, только качнул головой в нашу сторону и тихо попросил:

– Позаботься об остальных. И позови Вика, пожалуйста.

Пару секунд, казалось, Куница пыталась телепортировать нас за порог силой мысли, чтобы остаться с близнецами, но все же собралась, раскинула рукава и надсадным шепотом, сбивая в стаю, как цыплят – вперед, шевелитесь, ну же! – погнала в коридор.

– Госпожа-старший-председатель, – продолжил Мару, – мы не понимаем, о каких обеспечительных мерах идет речь… Вы сказали – карантин? Что он должен обеспечить?

– Защиту от неправомерного доступа к сенситивной информации.

– Не понимаю… Разве они нарушили какое-то соглашение о неразглашении?

Куница вытолкнула меня последним. Но что толку, если дверь нельзя было закрыть.

– Не в моих интересах посвящать вас в детали, покуда наши цели взаимоисключают друг друга. Но знайте, был нанесен ущерб, и форма его и преднамеренность принуждают меня к жестким ответным мерам. Эти функции нарушили конъюнктуру оптимизированных сценариев. Из-за их действий были подменены многие цепочки вероятностей. Убытки от несвершившегося и последствий взамен случившегося уже сейчас в разы превосходят сумму исходных хищений.

Я знал, что, смыкая чужие, не приспособленные под ее голос связки, госпожа-старший-председатель обращалась сразу ко всем.

– Хищений чего?.. Информации? Но зачем им…

– Сопоставьте мои мотивы и ваши возможности, мои методы и ваши лучшие активы, и вы сразу поймете, что не им. Разумеется, не им. Но они – инструмент, и обезвредить его необходимо. Обещаю, им не причинят вреда.

В шаге от меня девушка в ярко-зеленом надсадно сипела в динамик смартфона:

– Я не знаю, какой-то… Какой-то трындец…

– И пусть вызвонит Олю, – прохрипела Куница. – Возможно, преемник сможет ее остановить.

– Но почему не Дедал?.. – пробормотал кто-то. – Почему он ничего не делает?

– Потому что, – проступил голос сквозь стену, и он был повсюду, он пытался стать всем, – вина частного – не вина целого. Но если целое начнет сопротивляться, оно докажет неотчуждаемость частного мотива. Иными словами, только ничего не делая, господин Дедал может защитить вас всех от последствий частного высокомерия.

Я думал о цифрах. Я складывал, умножал и вычитал, и надеялся, что госпожа-старший-председатель, для которой не существовало стен, не различит моих истинных мыслей. Лучшие активы, намекала она. Сумма хищений, уведомляла она. В денежном эквиваленте, вероятно, подразумевала, и я даже мог предположить порядок цифр. Я видел его в сообщении на крошечном экране телефона, лежащего в моем кармане. Господи, думал я, умножая восемь на девять. Семьдесят два, да как же так, господи. Пожалуйста, скажите мне, хоть кто-нибудь, что такие деньги можно выиграть в лотерее.

Я отвернулся.

– Миш… – выдохнула Куница, заметив мою попытку уйти.

Я бросил, ускоряя шаг:

– У меня есть идея.

Идей, конечно, не было. Но я рванул за угол прежде, чем услышал ответ. Я должен был унести с собой эти мысли о невозможно огромных цифрах, о нереальных деньгах, которым у Минотавра неоткуда было взяться.

Впереди послышались голоса. Я дернулся в ближайшую комнату. Тридцать два плюс восемнадцать, думал, спрятавшись за дверью. Восемьдесят девять минус сорок четыре, пока Виктор с Тамарой проносились мимо. Двадцать восемь, во что ты, черт возьми, ввязался. Минус три, зачем впутал их.

Когда шаги стихли, я вынырнул из комнаты и рванул в прихожую. Оттуда выскочил на улицу, сорвался с крыльца. Ветер хлестал по лицу, как вода. Я заметался по тротуару, разбрызгивая свет из дребезжащих луж. Потом сделал глубокий вдох, остановился. И обернулся, глядя на угловое пятиэтажное здание, которое было моим домом. Свет опоясывал его по первому этажу. Выше зияли окна черных вымерших комнат. Какого черта, подумал я с неожиданной злостью: сначала Шарлотта, теперь госпожа-старший-председатель. Выметайтесь отсюда, слышите? Оставьте нас в покое.

Я разблокировал телефон, нашел Р. в адресной книге и прожал тугую кнопку вызова. В динамике потянулись гудки, длинные и равнодушные. Затем наступила выжидающая тишина.

– Вы должны были забрать их, – сказал я ей. – В среду, если он не выйдет на связь.

Тишина призадумалась, вздохнула:

– Она снова сделала это?

– Снова?

Я услышал движение, шаги. Они подпустили к телефону разлаженный говор толпы и глухо пульсирующую музыку. Затем открылась, затем закрылась дверь, и тишина обернулась бархатным женским голосом.

– Я дала ему таблетки, – промолвила она ленно и скучающе. – Они должны были помочь.

Я вспомнил саннстран, Ариадну на пассажирском сиденье. Вспомнил пузырек таблеток с пустой этикеткой, который вытащил, минуя ее бедро.

– Он с пятницы в больнице. Они ничего не принимали. Я знаю, где таблетки, но что нам делать прямо сейчас? Она авторизировалась в Фице и хочет увести их.

Р. протянула неопределенный, похожий на «ммм», на «ох-какая-досада» звук.

– Разбудите его.

– Мы пытались. Ничего не выходит.

– Приложите силу. Не жалейте их. Она не пожалеет, если заберет.

Я промолчал, потому что это только звучало легко. Р. тоже промолчала. Я отнял его от уха и увидел, что звонок завершен. Перевел взгляд на крыльцо, увидел Влада.

– Ты знаешь, с кем сейчас разговаривал? – спросил он.

Лицом симбионт был спокоен, но в голосе сквозила настороженность хищника, безошибочно учуявшего зверя крупнее.

– Спроси минут через двадцать, – бросил я, взлетая по лестнице.

Влад проводил меня поворотом головы и неожиданно тихим, скептическим замечанием:

– Батя у тебя либо без страха, либо без башни.

Да. Когда-то я обожал его именно за это.

Я был у арок в гостиные, когда из коридора показался Фиц. Я застыл. Он посмотрел на меня, вокруг меня, и на секунду я испугался, что с остальными что-то случилось. Но они тоже появились, высыпали в прихожую, и Мару, выкарабкавшись из толпы, поспешно подошел ко мне. Он что-то сказал, очень тихо, про Ольгу, и я уловил, что должен дождаться ее, и, встретившись взглядом с госпожой-старшим-председателем понял, что не дождусь.

– Господин преемник, – прошелестел Фиц бесполым, безвозрастным голосом. – Позвольте мне соблюсти традицию, выслушав ваш решающий голос.

Толпа рассеялась по прихожей. Тревога и сомнения витали в воздухе. Я чувствовал их вибрации. Она видела их узоры. Никто не хотел причинять Фицу вреда, а значит, между ним и дверью, и наружностью, и расплатой за верность человеку, не умевшему останавливаться, стоял только я. То есть – буквально.

– Чужие пути продолжают вести вас, преемник. И мне безрадостно наблюдать, как они сужаются, подчиняя первопроходцам вашу волю. Помните, вы можете быть больше, чем эхо давно смолкших орудий. Вы можете значить. Сами по себе.

Ну да, устало подумал я. Только зачем.

– Нужно разбудить его. Тогда она уйдет.

Лицо Фица подернулось брезгливой рябью. Я принял ее на свой счет и продолжил, поглядев на присутствующих:

– Только как-нибудь… Наверняка. Ударить. Что-то такое.

– Опуская то, откуда тебе это известно… – Мару склонился к моему плечу. – Ты уверен? Один неверный шаг…

Но госпожа-старший-председатель сама развеяла его сомнения:

– Не инкарнируйте чужую волю в своих выборах. Это не ваш путь.

– Возможно, – согласился я. – Но не их тоже.

Фиц был матово-прозрачным – как рисовая ширма, сквозь которую пылал прожектор на тысячу ватт. Он едва угадывался в том, кого мы видели.

– Мне жаль, что близнецы сделали что-то плохое… Но мы не станем верить только вам, не поговорив с ними. И даже потом, не уверен, что Ольга…

Я услышал разряд. Лицо Фица скомкало, как бумагу. Он вздрогнул – и вдруг рухнул, открывая мне Влада с электрошокером в руке. Два ярко-голубых глазка исходили треском и искрами на высоте, где совсем недавно были Фицевы почки.

Энтроп разжал пальцы. Электрошокер стукнулся об пол.

– А руки – вот они! – провозгласил Влад, показывая ладони. – Классный фокус, да?

Я уставился на маленькую черную коробочку, возымевшую противоестественную власть над самым могущественным существом, которое я знал. Фиц застонал, глухо, но своим собственным голосом. Куница бросилась к нему, покрывая спину широким разлетом рукавов.

– Надо быть осторожнее, – пробормотал я. – Кажется, она по-прежнему слышит то, что слышат они.

И, приподнявшись на локте, Фиц ответил мне взглядом паралитика, годами понимавшего все.

* * *

Ольга убрала ладони от лица, вернулась к экрану. Это была третья попытка продолжить чтение, но чем длиннее становились паузы между ними, тем меньше строчек ей давалось зараз.

Что там было, я не знал. От написанного близнецами меня отделяла крышка ноутбука и протяженность прямоугольного стола, за которым мы сидели уже минут пятнадцать. А еще – нарочито спокойный голос Мару, до того отвернувшего от меня экран со словами:

– Нет. Это не для тебя.

Не зная, куда себя деть, я следил за движением Ольгиных глаз. Они неслись по строчкам, пытаясь обогнать смысл, спастись от лавины той правды, что сходила по тексту, хороня нашу прежнюю жизнь. Наконец взгляд остановился. Ольга сжала зубами фалангу пальца. Закричи, мысленно попросил я. Закричи, ну же. Расскажи, что там. Почему никто не кричит.

– Доказательства, – прохрипела Ольга. – Помимо их объяснений… Нам нужны доказательства…

– Проще всего поговорить с ним, – предложил Виктор.

– Так себе «проще», – молвил Мару. – Он у нее.

Мы перемолчали эту мысль поодиночке. Виктор продолжил:

– Он не дурак. Должен был понимать, что случится, когда правда всплывет. Наверняка есть какой-то план отхода.

– Но как? – спросила Ольга у клавиатуры. – Как они решились? – У текста на экране. – Как ему пришло в голову отправить их туда?

– Я рассказал, – ответил Мару, – что это возможно. Он сделал не те выводы.

Они уже упоминали это чужое, неприступное туда, интонируя беспомощным предвосхищением огромных проблем. Но многоточия, паузы звучали намного хуже. Особенно вместо имени Минотавра, которое опускали весь разговор. Не от разочарования или обиды – хотя, наверное, тоже, – но с безмолвным согласием: это все-таки случилось. С пониманием, от которого они так долго отмахивались: он не такой, как мы.

– Точно… – Ольга продолжала стекленеть изнутри. – Ты тоже ходил туда.

– Давно. Почти случайно. И уж точно не с такими намерениями.

В другой ситуации я удивился бы, что слышу об этой истории впервые. В другой ситуации, вспоминая о ней, Мару посмотрел бы на меня хоть раз.

– Туда, – начал Виктор, – на мой взгляд, вопрос мотива и практики. Обратно – вот что всегда казалось мне проблемным местом. Насколько я слышал, ты отсутствовал четыре дня. А когда Эрнст все-таки нашел и вытащил тебя, ты не мог структурировать не то что произошедшее, а даже текущую жизнь вообще, несмотря на известное усердие в своих, хм, сновидческих практиках. Фиц же с Элизой, судя по тексту, настроили еженедельный чартер и на каждом рейсе сохраняли полное самосознание и неприкосновенность багажа. Это кажется надуманной суперспособностью.

Мару покачал головой:

– Они дубль-функция.

– И что? Мы с Тэм едва ли способны на такое.

– Они родственники. Пусть неполнокровные, но это все равно от двадцати пяти до пятидесяти процентов идентичной генетической информации. Для системы они в каком-то смысле были срощены еще до дубль-функции. Дедал присвоил их себе единым юнитом, чем многократно усилил потенциал. Ты же не думаешь, что это совпадение? Что Хольд предложил бы такой кардинальный исход двум другим незнакомым людям, которым требовалось исчезнуть?

Виктор помолчал, добавил с сомнением:

– Я полагал, у Дедала были свои причины соглашаться. Впрочем, теперь понимаю, что недостаточно размышлял в этом направлении.

Мару пожал плечами:

– У Хольда была теория. Как всегда. Будто общее генетическое ядро может усилить взаимное проникновение дубль-функции.

– Так и получилось? Общие гены открыли какие-то особые опции?

– Вкупе с единовременной авторизацией в дубль-функцию? Всю систему, Вик.

Я подумал о своих коридорах с телевизорами, за пределы которых никогда не выходил. О том, что лежало за ними, – тех не-местах, не-направлениях с невозможной геометрией, откуда однажды пришли люди с затмениями в глазах.

– Если вы с Тамарой – сообщающиеся сосуды, хорошо прилаженные, но разные сущности, то общее генетическое ядро сделало Фица с Элизой сиамскими близнецами. Какими бы инфантильными и несобранными эти двое ни казались – как личности, – как функции они намного ближе к синтропу, чем любой из нас. Для них система – не какая-то неведомая надстройка, взаимодействие с которой требует усилий и атрибутов. Она воспринимаема. Понимаема. Часть машинально обрабатываемого информационного потока, наравне со звуками и светом. То, что они ходили туда, как выбирались оттуда… для них, может, и не было никаких расстояний. Потому что в системе нет расстояний. Всё нигде, и одновременно везде, и…

– Туда, – не выдержал я. – Туда – это к госпоже-старшему-председателю?

Мару промолчал. У меня столько выдержки не было:

– Она сказала, что пришла той же дорогой, какой ходили они… Ты говоришь, что там дорог не существует. Значит, они ходили к ней? На ее территорию внутри системы? Что-то такое?

– Массивы данных синтропа, – молвил Мару, по-прежнему не смотря на меня, – не просто территория. Это часть их разума.

Я опустил голову. Я знал, что заслужил то нарочитое, обжигающее спокойствие, с которым, чуть погодя, он продолжил:

– Ты хочешь нам что-нибудь рассказать, Миш? Например, как узнал, что она слышит через них даже после того, как ушла?

Я помолчал, пожал плечами.

– А таблетки? – продолжил Виктор в том же эмоциональном диапазоне. – Которые ты отдал Фицу. Откуда ты узнал про них?

– Нашел у Минотавра в машине.

– Что ты еще нашел у Минотавра в машине?

Лицо Виктора было профессионально непроницаемым. Из-за выравнивающих линию бровей очков, но и двух высших, наверное, тоже. Или Тамары, что на том конце ментального провода могла тревожиться за обоих, не скрывая лица.

– Все хорошо, – уверил меня он, деловито сплетая пальцы. – Не спеши. Подумай, если нужно.

Я послушно подумал. О четвертой искре в госпоже М. О том, что Минотавр искал, уехав три года назад. И с чем он вернулся. И вернулся ли вообще.

– Я нашел билеты в Италию.

– И где они сейчас?

– Я их порвал.

– Зачем? – удивился Виктор. – Это же доказательство…

– Чего? – вспыхнул я. – Что он собирался валить? Потому что близнецы ходили в массивы госпожи-старшего-председателя, вытаскивали оттуда какую-то секретную информацию, которую он потом кому-то продавал за огромные деньги? Там же что-то такое написано? – Я дернул подбородком в сторону ноутбука.

Все красноречиво промолчали. О, ну спасибо, я стиснул палец под столом. Меньше всего мне хотелось быть первым, кто сказал это вслух.

– Почему ты уверен, что он кому-то что-то продавал? – спросил Виктор.

– Я… Ну… – Я попытался вспомнить, что говорила госпожа-старший-председатель про издержки и хищения. – Это очевидно. Разве нет?

– Зная Хольда, – продолжил Виктор, и по неподвижности остальных я вдруг понял, что его оставили один на один со мной перед решающим ударом, – он мог использовать информацию из массивов госпожи-старшего-председателя против самой же госпожи-старшего-председателя. Чтобы саботировать «Эгиду», например. Или каким-то образом сократить ее влияние на нас. Деньги – не первое, что мне приходит в голову, когда я пытаюсь понять его мотивы, но, возможно, я не знаю состояния его личного банковского счета. А ты?

Охренеть, только и подумал я. Бросил взгляд на Сциллу с Харибдой.

– Я… – начал я и замолчал.

– Ясно, – резюмировал Мару глухо.

Он по-прежнему не смотрел на меня. Я падал, не вставая со стула.

– Это не то, чем кажется, – выдавил я наконец. – Ты же знаешь его. Деньги… Да черт с деньгами… Он не подставил бы близнецов просто так. Из-за конфликта с госпожой-старшим-председателем… Или чтобы доказать что-то нам… или себе. Здесь что-то другое. Давайте поговорим с ним. Пожалуйста. Давайте дадим ему объясниться. Он…

Ольга шумно разогнулась над ноутбуком. Я замер, готовый к вспышке гнева, но она нас даже не слушала.

– Здесь… Они пишут… Когда госпожа-старший-председатель обнаружила их у себя, в своей части системы, она авторизировалась в них и насильно увела в Эс-Эйт. Хольд попытался их вернуть, а вместо этого попал в проект Обержина.

– Очевидно, она взяла их в заложники, – сказал Виктор. – Это сходится с тем, что вы узнали от Кречет?

Но Ольга говорила не с нами.

– Она шантажировала его… Всех их… И сейчас пыталась забрать Фица, чтобы получить над ним преимущество. Но зачем? Я не понимаю… Если все так ужасно, если Хольд месяцами крал у нее какую-то информацию, продавал секретные данные… Если то, что они делали, как-то навредило всему Эс-Эйту, почему вместо того, чтобы пойти напрямую к Дедалу, она вынудила его присоединиться к Обержину? Дала доступ к не менее секретной информации… К своей этой… Сенсационной «Эгиде»? Он что… – Ольга сморгнула блики экрана. – Он правда такой важный? Сам по себе?

– Да, – откликнулся Мару. – И то, что делает Хольда таким неописуемым козлом, это мы. Его жизнь с нами.

Я был благодарен, что хотя бы это озвучил не первым.

Пошатываясь, Ольга выбралась из-за стола. Половицы ныли под ее нетвердыми, будто в корабельную качку, шагами.

– Сейчас я кое-что скажу, – вздохнул Виктор. – Только поймите меня правильно.

Половицы замолчали.

– Мы знаем, что Хольд поссорился с Обержином и не собирался отдавать Эс-Эйту искру. Мы также знаем, что он изменил свое решение через пару дней – теперь очевидно, что под давлением госпожи-старшего-председателя. Прибавить к этому факт, что он собирался уехать из страны. – Виктор не использовал слово сбежать, но оно так и повисло в воздухе, слепком с интонации. – Из всего вытекает разумное предположение, что за похищением искры может стоять он сам. Возможно, это и был отходной путь: скрывшись, сделать так, чтобы искра не попала в руки госпожи-старшего-председателя. Все искры, как мы теперь понимаем. Но что-то пошло не по плану… Или, наоборот, все так, как он хотел, и это большой отвлекающий маневр.

– В этом случае Хольд не только вор и спекулянт, но еще и убийца, – сухо возразил Мару.

– Спорное утверждение. – Виктор был невозмутим. – Обержин болел. Его жена покончила с собой, имея психиатрический диагноз. Их дети еще не признаны мертвыми, ну а сам себя он не добил. Что касается мотивов девушки, предположим, его подручной…

– Заткнись, – просвистела Ольга. – Прекрати говорить так, будто мы уже согласились с твоей идиотской идеей.

Виктор помолчал, затем сказал:

– Прости. – Но в тоне его извинения не было. – Предполагать подобное логично. Два событийных ряда имеют слишком много наложений. Рассматривать их отдельно друг от друга, потому что иначе получается неприятно… Ну, так себе стратегия. Я не утверждаю вину Хольда во всем. Я лишь предлагаю подойти к ситуации… Комплексно. Это мое личное мнение. Надеюсь, из-за него я здесь и сижу.

Он прав, безнадежно подумал я, ища зацепки в воспоминаниях о пятнице. Но даже самые четкие кадры того вечера рассыпались, едва я зажимал «стоп». Был ли Минотавр с нами искренен? Нет. Но говорил ли правду, заявляя, что дело не в искре? И честно ли ждал результатов вскрытия Обержина? Я не знал, что́ помнил.

– Нам нужно в больницу, – прохрипела Ольга. – Сейчас же.

– Погоди, – наконец ожил Мару.

– Я должна быть там! – Она ткнула пальцем в окно. – Иначе мы рискуем его больше не увидеть!

– Оля. – Мару встал. – Мы поедем, всё решим. Но ты должна остаться в лабиринте, держать двери. Это твой долг как преемника…

И я услышал вой – настоящий, звериный. Он вырвался из Ольгиной груди и прокатился по комнате:

– Я не просила его об этом, ясно?! Он даже в шутку не заикался, что хочет сделать меня преемником! Этот выбор – ее, меня – полная чушь! Ему плевать на последствия! Он повесил на нас огромную ответственность, будто это очередной эксперимент ради очередной теории, будто речь не о жизнях людей! Но я тоже не знаю, что с этой ответственностью делать! Посмотри на меня! – Ольга рванулась к Мару. – Посмотри! Какой из меня преемник?! Какой Минотавр?! Будь я способна принимать хорошие решения, попала бы я сюда?!

Мару молча протянул к ней руки. Ольга отшатнулась.

– Я не могу, – прошептала. – Не могу. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил он. – Но скоро все закончится. Мы будем вспоминать об этих днях, как вспоминаем о прошлых, и думать, как же ловко со всем справились вместе.

Лицо Ольги исказилось от обиды, будто он даже не старался, обманывая ее.

– Мы уже давно не вспоминаем, как с чем-нибудь справились. Только похоронно молчим над теми, кого нет.

Мару опустил руки. Ольга тоже, но куда раньше него. А сидевший рядом со мной Виктор выпрямился и сощурился куда-то сквозь стену. Казалось, он пытается расслышать звучащие за ней голоса, но голосов не было, и я понял: Виктор слушает внутрь. Слушает Тамару в своей голове.

– У нас проблемы, – наконец молвил он, поднимаясь.

– Пусть возьмут талончик, – откликнулся Мару, слишком измотанный, чтобы удивиться.

Виктор подошел к двери и молча выглянул в коридор. Ни у кого не оказалось сил спрашивать, чего он ждет, а потому мы тоже молчали и ждали, когда ответы придут сами собой. То есть – буквально: из глубины коридора послышались быстрые шаги, и он спросил сильно заранее:

– Как это случилось?

Ответ был, но я его не разобрал – узнал только голос Тамары. Ольга настигла Виктора в три гепардовых рывка.

– Что?! – рявкнула она, выдавливая его наружу. – Что?! – переспросила у коридора, целиком заполняя проем.

Мару дернулся к ним. Я поднялся.

– Мы… – звенела Тамара издалека. – …ставили… всего на минуту!

– Они сбежали, – констатировал Виктор.

– Что значит сбежали?! – перешла на рев Ольга. – Как можно сбежать от тридцати человек?! Вы чем там занимаетесь?!

– Они… через окно…

– Да хоть сквозь землю!!! Почему вы не следили за ними?!

Мару попытался ее успокоить, Виктор – спросить что-то по делу, Ольга – не начать убивать, так что сквозь гул голосов я с трудом расслышал тонкое, но отважное:

– Мы же не отбирали у них телефоны, они же… мы решили…

– ВЫ РЕШИЛИ?! А я думала, мы тут сидим РЕШАЕМ! Вы в следующий раз предупреждайте, что сами справитесь, так мы время тратить не будем! Мать вашу! – Ольга отшатнулась, ударяясь об дверь. – Да почему всем на всех плевать?!

Это я, озарило меня. То есть Р., выполнившая свою часть уговора с Минотавром забрать их, – но я. Я! Я позвонил ей, я рассказал, что происходит, и даже не задумался, что она будет делать дальше, узнав то, что знал я.

– Малолетние идиоты! – вопила Ольга.

– Не понимаю, куда им бежать… – пытался рассуждать Виктор.

– Это я, – прошептал я, но они не услышали. – Я, – повторил, сделав шаг. – О боже. Это из-за меня.

Все резко замолчали. У меня не было шансов.

– Повтори… – просипела Ольга.

Но я промолчал. Потому что понял – никто не смотрит на меня.

– Повторяю, – раздался в коридоре деловитый голос Влада, – я знаю, куда они рванули.

Ольга дернулась, но Мару сдержал ее, подпирая всем собой, как ворота осажденного города.

– И почему, что бы ни случилось, ты, пиявка, тут как тут?!

– Вы сами дали мне пошарить их связи, – с обидой напомнил энтроп. – Обычно я не сужу людей по списку друзей, но раз пошло такое веселье… Эти двое френдят одну ну о-о-очень неприятную цацу. С такой не встретиться случайно на улице. Может статься, что она причастна к темным делишкам вашего главного. Если вам, конечно, интересно…

– Ближе к делу, – обронил Виктор.

Влад театрально покряхтел, протискиваясь мимо них в комнату, чтобы занять центр сцены, но и посмотреть на выражение моего лица.

– У всех есть природные враги, даже у госпожи-старшего-председателя.

Энтроп обвел нас глазом, в котором плескался детский восторг от предстоящих разрушений, и спросил:

– Что вы знаете об эндорфиновых феях, камрады?

* * *

– «Побочные эффекты» – закрытый ночной клуб. Бархат, транс и декаданс, на деле крупная феевская кормушка, одна из основных в городе. Местечко свежайшее, как вскрытый бубончик, но уже бешено популярное, по той же причине. Раньше там был частый иммерсивный театр, потом сынуля владельца перебрал с полным погружением и в прямом эфире поджег себя, а заодно и друзяшек. С чего-то их конкретно забрало. А так как померли все сразу, тушить оказалось некому, и из зажигательной вечеринки на четверых дело превратилось в серьезное пожарище. Это случилось… Дайте подумать… Лет пять назад.

Мы сидели за тем же столом, но уже другим составом, и у Мару, склонившегося над планшетом, выразительно дернулась бровь. Тамара поднесла ладонь ко рту, пряча в ней ой, и божечки, и какой ужас. Я в очередной раз напомнил себе, что выступления Влада стоило делить на пять.

– Владелец вроде и сам потом двинулся. Душеприказчики продавали остов по стоимости оплавившихся балок. Знатно продешевили – за фактурную трагедию феи платят по весу. Говорят, сейчас в Побочке вся местная коммуна ошивается, потому что жратвы в изобилии – ну прямо Гранд-опера в лучшие годы, – но сам я не видел. К ним просто так не занырнуть. Феи почти не считают, плохо шарят в связях, а потому, чтобы не переплачивать фейс-контролю, четко очертили круг приглашаемых. Единственный способ попасть к ним – быть пассионарием. Их фейки чуют за версту.

Он уже это говорил, так что Мару обернулся и, положив локоть на спинку стула, спросил надсадным шепотом:

– Вик? Ну как?

Тот, не глядя, осадил его указательным пальцем:

– Как только, так сразу. Чао, Инесса.

Виктор отключил наушник, а вместе с ним и этот новый, как-будто-бы-добрый голос, который легко можно было представить говорящим что-то вроде: «а теперь идем в мой черный минивэн, девочка, я дам тебе еще конфеток».

– В процессе, – ответил Виктор уже нормально. – Не так-то легко найти человека, который не будет задавать лишних вопросов.

– Ты им платил, – фыркнула Ольга с порога. – Почему они все еще задают вопросы?

Виктор не услышал ее с профессионализмом, достойным лучшего применения. Зато Мару, прокрутившись на стуле, устало начал:

– Олья…

Та громко цыкнула, скрестила руки на груди и отвернулась в сторону коридора.

– Мы должны добраться до близнецов раньше, чем Эс-Эйт. – Мару вернулся к планшету. – Если эта фея, с которой связаны близнецы, Русалка, является финансовым посредником Хольда, необходимо узнать максимум подробностей, прежде чем он проснется и госпожа-старший-председатель закатает нас в асфальт. Оль, сколько ты отправила функций в больницу?

– Пятнадцать, – откликнулась та. – Сняла с верхних этажей.

– Уверен, госпожа-старший-председатель поступит похоже.

– Дорогая! – включился Виктор, еще конфетнее прежнего. – Дорогая, прекрасного вечера! Не разбудил?

Нас с Мару неприкрыто пробрало. Тамара ничего не замечала.

– Для пассионариев, – она с беспокойством глядела на Влада, – чем чревато общество фей?

– Всплеском эмоций. Креативным мышлением. Богатством и знаменитостью, при должном усердии. Энцефалопатией и смертью в качестве закономерного итога.

Откинувшись на спинку стула, Влад сощурился в потолок:

– Они их едят. Но не так, как мы. Наверное, они больше их пьют, чем едят. Феевская атра-каотика стимулирует выброс нужных им гормонов и нейромедиаторов. Вдохновение – вот как они это называют. Но так и я могу зваться тренером личностного роста. Социальный успех: ты этого достоин. – Влад провел рукой над головой, изображая, по-видимому, радугу. – Чтобы прокормить коммуну, фейки делают из гнезд публичные места, чаще всего с изюминкой: театры, бордели, казино. Питаются мозгом, точнее, дофамином, серотонином, окситоцином, вот этим всем… Но почки с щитовидкой тоже подходят. Здесь разница, как между сахаром и солью. Эмоции! – Он снова нарисовал воображаемую радугу. – Один вечер пассионарию ничем не грозит. Разве что приспичит ему написать стишок на салфетке, и голова поболит денек.

Мару подтолкнул планшет с открытой картой к центру стола. Я рассеянно взял его в руки. На пересечении улиц стояла точка. Понизу тянулась лента панорамных фотографий, неприглядно-тусклых в сером пасмурном свете. С разных углов они изображали отдельно стоящее здание, обшитое листами зернистой стали, неплотные стыки которых, вероятно, вечерами источали неон. Внутренних фотографий не было.

– Звучит как полезный навык. – Я передал планшет Тамаре. – В смысле, для энтропов. Почему феи живут отдельно, а не стали частью Эс-Эйта после сорок восьмого?

– А ты никогда не слышал, что война должна была закончиться в сорок пятом? – елейно спросил Влад. – И ядерных бомб должно было быть только две, от американцев, а не шесть – от всех подряд? Русалка вот слышала. На военном трибунале.

Тут даже Мару вскинул бровь.

– Несбывшаяся вероятность, – отмахнулся энтроп, будто пустячнее этого ничего не было. – Вам достаточно знать, что феи всегда были отщепенками. Подтверждений нет, они скорее вскроются, чем дадут себя исследовать, но по тому, что я видел, эти чушки – не вариация, а зашедшая в тупик переходная форма. У вас такие вымерли. У нас тоже это вопрос времени. В отличие от цивилизованных энтропов, эти… брр, размножаются многократно. Как животные. Но не по-половому, а беспредметной перетасовкой хромосом. Они все сестры, и размножаются сестрами, нашпиговывая новые особи бесконтрольными мутациями. Не знаю, как сейчас, но в прошлом только одна из пяти могла появиться на людях без того, чтобы быть спроваженной на костер. Те еще бабайки.

Недалеко посмеялся Виктор, как кто угодно, но не Виктор, и Мару, массируя виски, рассеянно пробормотал:

– Почему он звонит только женщинам?..

Тамара смотрела на Влада, не отрываясь.

– Но хуже всего, – понизил голос энтроп, – то, что у них в башке. Бывает такое, что некоторые сборки перещелкивает, и тогда они все бросают, уезжают, грабят караваны, а потом включаются обратно и ничегошеньки не помнят. Вообще. Как будто в коме отлежали. Русалка по этой части шизоиднее многих будет, но она настолько безбашенная сука, что даже лунатичные отлучки не подрывают ее авторитет среди своих. У нее на Эс-Эйт давно наточен зуб. Большой такой саблезубище, и это взаимно. Мой совет – валите все на феек. Вершки не упустят случая пожрать корешки.

Влад сплел пальцы и снова оглядел нас, довольный произведенным эффектом. Я был бы рад подыграть, но все мои силы уходили на сохранение лица. Я не знал, спас ли он меня, не дав признаться в звонке этой самой Русалке, или сделал только хуже, потому что с этим стеклом внутри я не то, что говорил – дышал через силу, и все глубже, глубже, как ядерные отходы, хоронил вину внутри себя.

Виктор упал на свободный стул и утомленно вздохнул.

– Не думал, что ты такой хороший актер, – заметил Мару, потому что он молчал и мы тоже.

– По-моему, все это знали, – фыркнула Ольга издалека. – Только под другим названием.

– О-о-оль. Это все в прошлом. Правда же, Вик? В прошлом?

– Конечно, – невозмутимо подтвердил тот, подтягиваясь к планшету.

– И как у нас дела? – продолжил Мару. – Нашел кого-нибудь?

Виктор прокрутил ленту фотографий, задумчиво покачал головой и ответил:

– Боюсь, осталась последняя опция. Белла-Дора.

Мару насторожился:

– Ты уверен, что это хорошая идея? Она же явно о чем-то догадывается…

– До правды ей все равно не догадаться, – успел заметить Виктор, прежде чем Ольга, преодолев полкомнаты, нависла над нами, как облако пепла над извергающимся вулканом.

– Ну уж нет! В прошлый раз, когда ты с ней связывался, они снова начали встречаться! Она два месяца ошивалась здесь! Прямо здесь! В наших коридорах!

– Было дело. Но сейчас мы и близко не подпустим ее к…

– А в позапрошлый?! Когда мы связались с ней в позапрошлый раз, они оба попали в новости, и снаружи три недели дежурили журналюги!

Мару хохотнул, явно что-то вспомнив. Ольга засчитала это за пособничество:

– Эта женщина привлекает слишком много внимания! Сначала к себе, потом к нам! В поза-позапрошлый, если ты припомнишь…

Виктор вбил адрес в строчку маршрута и спросил:

– Какой у нас выбор?

Ольга осеклась. Виктор развернулся к ней и протянул планшет.

– До того, как он проснется, осталось часа два. В лучшем случае. Тридцать минут, погляди, только на дорогу. Даже если мы попадем внутрь, не думаю, что нас ждут с распростертыми объятиями. Прихотливость – привилегия победителей. Или хотя бы фаворитов. А мы сейчас, ну… Сама знаешь где.

– В опале, – подсказал Мару.

– В жопе, – процедила Ольга.

Виктор кивнул, по-видимому склоняясь ко второму варианту:

– Из хорошего – больница в том же районе. Мы дернемся туда, как только получим от тебя сигнал или узнаем все необходимое. Лишнего времени нет. Придется идти на издержки.

Ольга смотрела в планшет с ненавистью. К отмеченной точке, Викторовым словам, собственному маркеру преемника, что прямо сейчас делал ее бесполезной.

– Не позвольте забрать его… – наконец процедила она. – Даже если у них будут железные доказательства, даже если он последний мерзавец на свете… – Голос подвел ее, и Ольга обвела нас замученным, воспаленным от бессонницы взглядом. – Не дайте забрать его, пока он сам во всем не признается.

Мы по-разному верили в возможность последнего.

– Значит, Белла-Дора, – подытожил Мару.

– Белла-Дора, – подтвердил Виктор.

– Кто такая Белла-Дора? – спросил я, потому что Влад уже минуту пихал меня ботинком под столом.

Виктор выдержал паузу, но чисто техническую, перебирая имена в смартфоне. Ольга заполняла ее негодующими вздохами.

– Белла-Дора Миклагард. Двоюродная сестра Макса, моей контрфункции. В прошлом модель, сейчас кутюрье, наследница модной империи Миклагардов. – И, посчитав на пальцах, Виктор добавил главное: – Трижды бывшая Хольда.

* * *

Прошло минуты три с того момента, как Виктор припарковался вдоль улицы, оставив двигатель вибрировать в полудреме, а мне уже хотелось выть. Их с Тамарой пассата была последним местом, где мы с Аридной хоть что-то держали под контролем, и сейчас, сидя на том же месте, откуда меня донимал Влад, я не мог оставаться спокойным.

Ночь скреблась в стекло. Тамара что-то показывала Виктору на планшете. Не дожидаясь паузы между его обстоятельными вопросами и ее охотными ответами, я сообщил:

– Пойду проветрюсь.

И выкарабкался наружу прежде, чем кто-то из них вспомнил, что я вообще был.

Клуб стоял на противоположной стороне, недалеко от дороги. Он оказался прилично больше, чем я помнил по фотографиям. Окон не было. Из-под крыши валил густой, похожий на туман сценический свет. Сначала желтый. Затем красный. Потом синий. Я не думал, что у этих цветов существовало столько болезненных оттенков.

За спиной хлопнула дверь. Я обернулся и увидел Тамару с шарфом в руках. Улыбаясь, она подошла ко мне с таким непринужденным видом, будто мы случайно встретились на ночной пробежке.

– Вытащила короткую соломинку?

Сначала она не поняла. Потом поняла, и улыбка ее задребезжала, как свет в лужах, по которым хлестал ветер.

– Держи. – Тамара протянула мне Викторов шарф, моток плотной серой шерсти в тонкую полоску. – Зря ты отказался от куртки Мару. Мне холодно от одного только взгляда на тебя.

Это было неправдой. Тамара стояла в драповом пальто, подвязанном широким поясом, а вторая половина ее, предпочитающая армейские шинели, осталась в салоне, где вовсю молотила печка. Ей не могло быть холодно. Но она старалась. В отличие от меня. Так что я поблагодарил ее и, забрав шарф, обернул им шею, спрятал замерзшие пальцы под. Тамара взяла меня под локоть. В левом боку, к которому она прижалась, стало меньше пробоин.

– Миш.

– М?

Она помолчала, затем позвала еще раз:

– Миш.

– Да?

Тамара сделала это в третий раз, и я предсказуемо не удержался от смешка. Она тоже тихонько хмыкнула и спросила:

– Как тебе ужин?

– Вкусно. Спасибо. Когда все закончится, наверное, было бы здорово повторить.

– О! Да! У меня столько неопробованных идей. Иногда так хочется закатить большое застолье, человек на сорок, а Вик бубнит: перевод продуктов. Но это потому что у него всегда было мало друзей. А теперь их много.

Тамара присогнулась, пытаясь встретиться со мной взглядом. Я остро почувствовал, что проваливаю тест на близость к нервному срыву.

– Наверное, – осторожно ответил я.

Она положила голову мне на плечо. Это движение несло только тепло и ни капли телесного подтекста, но все равно показалось мне странным. Мы никогда так не держались друг за друга, были скорее приятелями, чем друзьями.

– Есть одна вещь, которую Вик тебе не расскажет. Не потому, что это тайна, просто он не умеет о таком говорить.

Я напрягся. Она почувствовала это и чутко приподнялась:

– Ты слышал, наверное… Я из тех, кто не встречался со своей контрфункцией. В смысле, потом, попав в лабиринт. Моя контрфункция, Агата, она уже исполнилась, когда Дедал, ну… поправил непоправимое. К тому времени в ее правозащитном обществе работали десятки людей.

Не понимая, к чему Тамара клонит, я осторожно кивнул.

– Я знаю, что Ариадна после того, как попала в лабиринт, тоже не встречалась со своей контрфункцией. И я хотела сказать, что на самом деле, таким, как вы с Виком, непросто понять таких, как мы. Для вас контрфункции – часть новой жизни, вы видитесь с ними, много думаете о них, а для нас они заканчивают прошлую, и причины начать еще одну… Ну, нелегко найти. Не то чтобы до Вика я была депрессивной или подавленной, нет, наоборот. Я была счастлива. Спасти того, кто может спасти остальных, – какой еще нужен смысл? Вот почему на фоне их жизней собственная кажется такой… Крошечной. Вы с Ариадной никогда не говорили об этом?

Я помолчал. Прежде я не думал об этой разнице.

– Мы… Не говорим о ееконтрфункции. Это глупость, знаю, ведь она ничего не чувствует. Но я все равно боюсь причинить боль.

– Это не глупость. А твое решение. Не причинять боль.

– Спасибо, сойдет за отмазку.

Тамара выдохнула: горестно, моим именем. Я уставился в сторону клуба:

– Извини. Из меня сейчас неприятный собеседник.

– Тогда просто послушай, хорошо?

Я вздохнул, готовясь к пересдаче.

– Когда Дедал позволил мне спасти Агату, а она смогла вытащить моих сестер из, мм… Ну, не самых приятных обстоятельств, и дать им убежище, а потом шанс на новую жизнь… В общем, тогда я поняла – дело сделано. Мир не сможет долго сопротивляться таким, как она. Так что как-то я легла спать. Просто, как ночью, но почему-то проспала две недели. Потом еще месяц. И так далее. Иногда я просыпалась, но совершенно не знала, что с этим делать, так что в конечном счете я старалась снова заснуть. Кажется, я совсем не ела. И постоянно спала. Ты, наверное, знаешь, как это называется.

– Нулевая функция, – растерянно откликнулся я. – Поэтому все знают тебя только с Виктором? Но когда ты пришла на самом деле?

– Пять лет назад.

– И которых вы в дубле два года?

Тамара кивнула, вкрадчиво улыбаясь, но я по-прежнему ничего не понимал.

– Два года, – медленно повторил. – Столько же, сколько и мы.

– Минус шесть недель, в которые Вик мариновал все за и против.

Смутно догадываясь, что будет дальше, я выпутался из ее рук и рассеянно оглянулся на пассату:

– Хочешь сказать, мы как-то повлияли на его решение?

– Ты повлиял. Тем, что сделал для Ариадны.

Тамара снова попыталась взять меня за локоть, но я отшатнулся.

– Я ничего не сделал. Это не моя идея, и Ариадна еще не в порядке.

– Но она будет. Вот увидишь.

– Ты не знаешь этого наверняка. Никто не знает.

Ее брови так жалобно всколыхнулись, будто я сказал, что не смогу больше ходить. Я знал этот взгляд, я ловил его на себе каждый раз, когда кто-то вспоминал про мои одиннадцать. Пора было выбираться из этого разговора.

– Послушай… – начал я.

– Нет, – покачала головой Тамара. – Ты послушай. Ты обещал.

Я захлопнулся, желая покинуть собственное тело и оказаться примерно нигде.

– Все знают, что раньше Вик был другим. Поэтому Олья ему так не доверяет. И к Максу он всегда относился как к проекту, а не человеку, которому нужна была помощь. Разумеется, тот прежний Вик не понял того, на что ты пошел, став дубль-функцией. Он видел лишь сплошные издержки. Но ты сделал больше, чем поменял жизнь на жизнь. Ты ее приумножил. Ты дал Ариадне еще один шанс, взяв его из ниоткуда. Такое, разумеется, не проходит для окружающих незамеченным, и он… – Тамара опустила ресницы. – Вик хорош во многих вещах. Но не в том, чтобы делиться с людьми волей к жизни. Он думал, его это не задевает, но, как оказалось, – очень. Мужчины слишком эгоистичны, чтобы смириться с неспособностью приумножить жизнь… В любой ее форме. А я… Мы не то, чтобы были близки. Но так вышло, что он знал меня, а я знала его. И то, что ты сделал для Ариадны… Заставив Вика вглядеться в тебя, в твой выбор, ты сделал это и для меня. Агата жила бы, даже если бы я спала. Но я больше не хочу спать. Я тоже хочу жить, готовить вкусное, радоваться. Любить. И хочу, чтобы ты знал – это все благодаря твоему решению. Чтобы помнил об этом, когда сомневаешься. Я благодарна тебе. Вик благодарен тебе. И Ариадна… Я верю, она тоже будет благодарна.

Улицу прорезал свет чужих фар. Я перевел взгляд и увидел крадущуюся по встречке машину – спортивную, ярко-оранжевую, с матовой чернотой вместо окон. Тамара рассеянно вторила мне поворотом головы, и тогда, не видя ее лица, не позволяя рассеивать улыбкой клубящийся сумрак, я спросил:

– Если бы Виктор погиб, как Стефан, ты хотела бы оказаться на ее месте? Тогда ты тоже была бы рада, что тебя спасли?

Тамара дрогнула. Вместо сотни громких, обезболивающих надеждой слов.

– Ты прав, – тихо согласилась она. – Жизнь жизни рознь. Но я верю, что существует единый знаменатель. Такой особой силы слова́, что они любому смогут вернуть волю к жизни. И я верю, Миш, уверена на миллион процентов, и Вик со мной согласен – ты ближе всех к тому, чтобы понять их.

Я ничего не ответил. Тогда Тамара подалась ко мне, обхватывая руками шею, вынуждая склониться, уткнуться в ее пахнущие домом волосы и с тоской подумать: бред. Какой же это наивный, счастливый бред.

– Не отчаивайся, – прошептала она.

– Не могу… – прохрипел я. – У меня уже нет сил…

– Все будет хорошо. Ариадна скоро вернется, станет лучше. Мы поможем вам, если нужно. Мы на вашей стороне.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я выдохнул и отпустил ее. Тамара обернулась на дорогу. Ослепительный спорткар уже стоял по диагонали от пассаты, водительская дверь была откинута наверх, и Виктор, придерживая ее рукой, заслонял от нас того, кто сидел в салоне.

– Присоединяйся, – улыбнулась Тамара и бодро зашагала прочь, давая мне возможность немного припоздниться.

Я проводил ее взглядом. Снова посмотрел на Виктора. Потом в небо, ощущая, как остаточное тепло в груди смешивается с холодной ночью. Чужое счастье было безжалостным.

Что касалось бывших Минотавра, я перестал вести счет еще до того, как ушел от него. Но им всем было что обсудить – например, что он никогда не возвращался. Так что, кем бы ни была трижды бывшая Белла-Дора, на подходе к спорткару я готовился увидеть мифическое существо.

– …и ваш благотворительный фонд «Смеющаяся сова: человек разумный – человек возмещающий», – бодро рапортовала Тамара внутрь салона. – Невероятно рада знакомству!

– О-о-о, – донеслось из глубины. – Хоть кто-то сегодня выполнил домашнюю работу. Посторонись, конфетка.

Тамара отступила, и через секунду на улице стало светлее. Выпрямившись в полный рост, Белла-Дора, во-первых, оказалась выше даже Виктора, пусть и будучи на невообразимом каблуке, а во-вторых, с ног до головы облачена в стразы, камни и драгоценности, ослепительно множащие блики фонарей. Гладкие пепельно-русые волосы были собраны в высокий, похожий на змею хвост. Огромные серьги струились до плеч сверкающими бриллиантовыми нитями. И когда я услышал, с каким знакомым звуком она двигалась – переливчатое бряцание цепей, – в голове у меня осталась всего одна мысль: в курсе ли Минотавр, что его трижды бывшая похожа на красивую, не нервную, светящуюся в темноте Ольгу?

– Какая булочка, – проворковала Белла-Дора, склонившись надо мной всем своим бликующим великолепием. – Еще один стажер?

Я стоически выдержал томный, обсыпанный перламутром взгляд и почти не вздрогнул, когда, выпрямившись, Белла-Дора похлопала меня по затылку:

– Есть вещи, которые не меняются. Викуля никогда не приходит один и просто поболтать.

Она отвернулась и сложила дверь. Тренькнула сигнализация. Подобрав Виктора за локоть, Белла-Дора двинулась по пустой проезжей части, как по подиуму, – светящейся пятипалубной яхтой в асфальтовом море:

– Так что, Викуль? По старой схеме? С тебя топливо, с меня огонечек?

– Скажу точнее, когда окажемся внутри. Ты была здесь когда-нибудь?

– Ты видишь стометровый бассейн на крыше?

Мы приблизились к зданию. Воздух вибрировал от тягучей, гипнотической музыки, звучащей внутри.

– Так-так-так, – промурлыкала Белла-Дора, обласкав клуб взглядом. – Налицо закрытая вечериночка.

У двери никого не было. И вокруг никого не было. И на прилегающей улице, вдруг понял я, не светилось ни одного окна.

– Хорошо, что для тебя не существует закрытых вечеринок, – учтиво напомнил Виктор.

– Какой же ты подхалим! Ужасно скучала.

Белла-Дора подошла к входной двери, нажала кнопку. Ничего не случилось. Подождав, она снова ткнула в вызов, и на этот раз держала его так долго, что на другом конце, если он был, конечно, что-то должно было уже замкнуть.

– А если не сработает? – пробормотала Тамара. – Что нам делать тогда?

– Сработает, – успокоил Виктор. – У Миклагардов всегда все работает.

Мы услышали щелчок. Дверь лязгнула и отделилась от косяка. Тамара прикрыла рот, но сквозь пальцы все равно прорвался свистящий выдох облегчения.

– Догоняйте, стажерчики, – пропела Белла-Дора, раскрывая фосфоресцирующую тьму.

И, не дожидаясь нас, шагнула внутрь.

Глава 17

Побочные эффекты

Тошнота. Эмфизема. Апатия. Сквозь паутину лазерных лучей со стен мерцали слова. Они были как звезды, как неоновые вывески автозаправок в космосе. Миастения. Судороги. Агрессия. Они были как голос.

Мы шли сквозь толпу, разгоняя синий туман. Каждый сантиметр пола грохотал музыкой. Обогнув короткую, нетвердо стоявшую очередь к фотодекорации – проволочному каркасу, обвешанному неоновыми знаками, – мы двинулись к центру танцпола, над которым громоздко прокручивались пять концентрических окружностей, нашпигованных светодиодами и прожекторами. Ансамбль их синхронизированных движений напоминал ход Солнечной системы.

На половине пути Виктор остановился и поглядел наверх. Я тоже присмотрелся и увидел в стенах темные ниши балконов. Они были как соты. Виктор подозвал Белла-Дору, отражающую весь этот свет вокруг, и я услышал, как он прокричал ей, стараясь перекрыть грохот музыки:

– Да! По старой схеме!

Когда мы выбрались к барной стойке, я чувствовал себя так, будто час взбирался на гору. Судя по сдержанному выражению лица Тамары, ей тоже было не по себе. Но наши спутники, в явно отрепетированном порыве, прильнули к столешнице, расчищая пространство самим своим появлением.

– Минеральную воду без газа, – попросил Виктор у бармена.

– Не слушайте его! – воскликнула Белла-Дора. – У вас есть фирменные шоты? Несите сюда! И давайте-ка сразу сета четыре! Чтоб тем конфеткам хватило! – Она кивнула вправо, на потеснившихся девушек в мини-платьях. – И тем кексикам! – подмигнула кому-то слева от Виктора. – Короче, дело к ночи! Гуляют все!

Виктор только покачал головой:

– Биди… Я же за рулем.

Выдернув из-под его локтя ламинированную коктейльную карту, она принялась обмахиваться ею, сверкая всеми гранями себя.

– Звучит гордо, Викуль! Но если ты продолжишь строить из себя такого буржуа, не пройдет и пятнадцати минут, как мы начнем всех бесить! А я не хочу никого бесить! Вы вот хотите, стажерчики?

Пристроившись между ней и нацелившимся на шоты девушками, мы с Тамарой красноречиво покрутили головами.

– К тому же! Разве я не обещала покатать нас всех на лимузине?! Наберем девочек, мальчиков, прочих зайчиков – как в молодости! А то – что такое, без Максика видимся раз в пятилетку! Как будто только благодаря его книжкам Земля крутится!

Белла-Дора привлекла Тамару под бок. Та героически закивала, подтверждая окружающим и лимузин, и вакантные места в нем. Кексики подобрались. Конфетки защебетали, представляясь. Гравитационное поле Белла-Доры расширилось, и вскоре к нам стали подтягиваться люди из самых дальних уголков бара.

Когда по стойке застучало стекло, вокруг была уже целая толпа. Я попытался перебраться поближе к Виктору, но Белла-Дора ловко сцапала меня за плечо и сунула, не расплескав ни капли, двухслойный фиолетово-оранжевый шот.

– Стажер! В бой!

– Простите, – вымучил я. – Мне нельзя.

– Плохая генетика? – проворковала Белла-Дора с неожиданным пониманием в голосе.

– Что-то вроде, – зацепился за версию я.

Она вскинула руку, в которой, играя бликами, всколыхнулся второй шот, и крикнула над толпой:

– Стажерка!

В паре незнакомцев от меня Тамара приняла вызов. О стойку бойко стукнулось стекло, толпа восторженно закинулась следом, и Белла-Дора экзальтированно обняла меня за голову:

– Соблазняйся и борись!

С планами противоположными я все же пробрался к Виктору. Держась поодаль от общего веселья, он попивал минералку и вдумчиво следил за балконами.

– Да… – пробормотал не мне даже, а себе под нос. – С уджатом было бы попроще.

Я беспомощно уставился на стойку.

– Хорошо, что мы знаем, как она выглядит, – сказал он уже громче.

Как попавшая в мусоровоз амазонка, елейно напомнил Влад в моей голове.

– Дреды и витилиго, – усвоил я главное.

– Редко спускается в зал. – Виктор постучал пальцем по бокалу.

Я поднял взгляд на балконы. Темнота внутри подергивалась бликами, в такт прокручивающемуся над головами механизму.

– Часть стен застеклена односторонним зеркалом, – подтвердил Виктор мою смутную догадку. – За ними может быть что угодно, хоть военный полигон.

– И что теперь?

Он приоткрыл пиджак и достал из внутреннего кармана априкот. Вопреки ожиданиям, я увидел мягкий, с мелким персиковым ворсом чехол Тамары. Виктор разблокировал смартфон, и на экран выплыло окошко односторонней переписки – сообщения тянулись непрерывным столбцом в правой части экрана.

– Я сообщил Элизе, что мы тут.

– Ого… А это хорошая идея?

– Не премиальная, но она думает, что это Тэм. А еще что Хольд очнулся и сам сказал, где их искать.

– Думаешь, получится их выманить?

Виктор покачал головой.

– Едва ли Русалка позволит. Они – козырь и сверхценный инструмент. Но они так сильно верят в Хольда, что ее непозволение вынудит их занервничать. И тут возможны вариации.

Со стороны Белла-Доры, перекрывая музыку и смех, послышались восторженные призывы. Я попытался разглядеть Тамару, но без успеха. А через пару секунд она поднырнула к нам с другой стороны.

– Все идут танцевать! – бодро отрапортовала она. – Так что мы либо сбегаем, либо…

Ее коса, уложенная вокруг головы, растрепалась. Выбившиеся завитки колыхались, как под водой. Виктор протянул к ним руку и, не вовлекаясь сознательно, поправил торчащую шпильку. Тамара мимоходом повторила за ним. Я как будто увидел эхо жеста.

– Что там? – кивнула она на смартфон.

Виктор отдал априкот. Тамара расщелкнула блокировку и, пробежав взглядом по экрану, повторила вслед за мной, но, может, за тем, что уже слышал он:

– Это точно хорошая идея?

Свет резко потух. Механизм под потолком заглох. Музыка оборвалась, и тишина, и темнота, и битком набитый танцпол – все зазвенело немым изумлением. Лишь со стен продолжали сиять слова, смыкаясь в болезнетворные созвездия. Кровотечения. Спазмы. Судороги. Наверное, так звучал восклицательный знак.

Затем все снова вспыхнуло и загрохотало с утроенной силой. Потолок прорвало серпантином и блестками. Сквозь раскаты музыки послышался женский голос:

– Ин вино веритас. Ин аква санитас. Ночь поиска истины в трех напитках по цене двух объявляется…

…И рев толпы поглотил остальное.

– Все целы?! – прикрикнул Виктор сквозь грохот вокруг.

Мы с Тамарой оглядели друг друга, кивнули.

– В прошлый раз, когда при мне все так вырубило, одного паренька пырнули заточкой, – пояснил Виктор, отряхиваясь. – А дело было в отделе замороженных овощей.

Я посмотрел наверх. Конфетти валило как снег. Крупные блестящие хлопья сверкали в лучах неона. Под самым потолком, над прожекторами и лазерами, тянулись широкие, поддерживающие купол балки. Я заметил их, как только мы пришли, но подумал, что это что-то техническое. А сейчас на них сидели, как гарпии, темные женские фигуры и глядели вниз.

Я опустил голову. С другой стороны барной стойки девушка в униформе откупоривала виски. Я вздрогнул, потому что у нее было две пары глаз: флегматично светлые, в ореоле игольчатых ресниц, и невидяще-черные, нарисованные углем на скулах. А еще – потому что я не узнал ее. Три минуты назад напитки разливал кто-то другой.

– Вы вдвоем осмотрите эту часть зала, – сказал Виктор, наклонившись к нам. – Я возьму вход, гардероб и коридоры. Встречаемся здесь же через пятнадцать минут.

Девушка-бармен проводила его небрежным поворотом головы. Тамара взяла меня за руку и потянула в другую сторону. Некоторое время мы держались у стен, поодаль от танцующих, и мне отчаянно чудилось, что за нами следят. Я не мог этого доказать и не заметил никого конкретного, ведь вокруг мелькало столько странных людей – но взгляды, взгляды. Враждебные и бдительные. Они пронзали насквозь.

Когда я сказал об этом Тамаре, она приподнялась на мысках и, обняв меня, как будто случайно поглядела за спину:

– Возможно, близнецы рассказали им, как мы выглядим.

Мы разомкнулись. Я качнул головой в сторону:

– По-моему, там есть второй бар.

Музыка лилась непрекращающимся потоком. Между треками не было пауз. Да и треков как таковых тоже не было – лишь тягучее, наэлектризованное темными эмоциями полотно. Сквозь басы звучали колокола. Прорезался искаженный, похожий на металл голос. Я шел за Тамарой и сквозь толпу уже видел мерцание бутылок второго бара, как она вдруг споткнулась. Я неловко схватил за ее плечо. Сфокусировав взгляд, я увидел двух девушек, целенаправленно преградивших нам путь. Одна, с меня ростом, была одета в темный смокинг с серебряной чешуей по рукавам. Точно так же выглядели девушки в гардеробе и на входе. У другой, маленькой блондинки ростом с Тамару, прическа напоминала пирожное безе, а короткое пышное платье, казалось, было собрано из листьев гигантского папоротника.

– Бонжурики! – Блондинка приветливо растопырила пальцы.

Мы молчали. Она мельком осмотрела Тамару, а мне, сощурившись, уставилась в глаза. Я сразу же узнал это пытливое выражение лица. Она как будто пыталась прочитать, что написано мелким шрифтом в визитке, приклеенной мне на переносицу.

– Как настроеньице?!

Вокруг были десятки люди, но никто не обращал на нас внимания.

– А я знаю, как! – Девушка покачнулась на мысках. – Не помешал бы расслабляющий массаж!

Еще два чешуйчатых смокинга мелькнули справа и слева. Это начинало походить на вежливую осаду. Тамара подалась к блондинке, как к закадычной подружке, и с радостью поведала:

– Тяжелое начало недели! А вы и массаж делаете?!

– А мы все делаем! – хлопнула в ладоши блондинка.

– А к Русалке проводите?! Раз она все равно знает, что мы тут!

Фея хихикнула, и лицо ее переменилось. Я только моргнул, а на нас уже взирало бдительное, плотоядное существо.

– Не через бар, – бросила фея своим и отвернулась, позволяя девушкам с чешуей на рукавах взять нас в плотное кольцо.

Все вместе мы вышли в боковые коридоры. Из полутьмы прокуренных закоулков на нас смотрели, не мигая, блестящие совиные глаза. Но чаще – не смотрели. Чаще нам попадались темные ниши, занятые двоими-троими людьми, которым было совсем не до прохожих, и тогда я тоже старался не смотреть и вообще представлял себя где-то в другом месте.

– А Виктора вы встретили? – спросила Тамара, пока мы поднимались по лестнице. – Высокий такой, в очках и пиджаке. Столичные манеры.

Фея едко хмыкнула:

– Хотелось бы.

На второй этаж музыка пробивалась, теряя половину звуков. Мы шли по проходу со множеством углов и дверей, и это напоминало большой кинотеатр, где коридоры, ведущие к двум десяткам залов, образовывали гулкий, обвешанный постерами лабиринт. Наконец мы снова завернули и оказались у плотного занавеса. Оставив нас на попечение девушек в смокингах, блондинка скользнула внутрь, а вернулась минуты через три.

– Столичные манеры, говоришь? – до резцов улыбнулась она.

Тамара охотно закивала, а когда фея ушла, ее тело приняло прежнюю выжидательную позу: глаза прикрыты, сцепленные пальцы в сантиметре от губ. Это было похоже на молитву, но я подозревал, что Тамара изо всех сил транслирует Виктору что-то вроде: не сбрасывай хвост, дай им поймать себя. Ходили саркастические слухи, что в прошлой жизни у него был на этом пунктик.

Минут десять я занимал себя щербинами в каменном полу. Потом послышались шаги, и Виктор вывернул в обществе блондинки. Заметив нас, он даже не подал вида, что мы знакомы, – зато Тамара издала такой красноречивый звук, будто без него у нее заканчивался воздух.

Блондинка отдернула штору. За ней оказалась темнота.

– Только давайте без глупостей. Численный перевес, трали-вали.

– Трали-вали, – подтвердила Тамара, и Виктор пропустил ее вперед.

Первое, что я увидел, едва вернулся свет, – диван посреди огромной комнаты. Глубокий и узорчатый, с большими подушками, от него веяло чем-то арабским. Возможно, из-за округлой формы или высокого кальяна с трубкой в виде змеи, стоящего на ковре среди разбросанных подушек. Фиц и Элиза сидели на диване, подобрав ноги. На них были белые махровые халаты, в руках хрустально светились узкие бокалы. Облокотившись на подушки, они смотрели в спину женщине у стеклянной витрины. Снаружи парили блестки и проворачивались окружности, – отсюда казавшиеся гигантскими, как кольца Сатурна.

Услышав нас, близнецы обернулись. Сначала на их лицах отразился привычный страх. Но похоже, шампанское, или само место встречи, или недавний душ, прибивший к вискам их разлетные кудри, возымели расслабляющий эффект, потому что Элиза поспешно выбралась из диванных глубин и с надеждой подалась к нам:

– Хольд правда очнулся?..

– Мы едем к нему сразу после вас, – соврал и не соврал Виктор.

Тамара подошла к Элизе, и они, поколебавшись, крепко обнялись.

– Лиз… Вам не стоило сбегать…

Глядя в бокал, Фиц глухо заметил:

– Нам много чего не стоило делать.

Только тогда я заметил других фей. Они сидели вдоль стен, в креслах, на тумбах, на подушках – пестрые, как экзотические птицы. У одних не было волос. Другие скрывали лица под масками. Еще была девочка, маленькая, не старше семи. Большим пальцем она старательно чистила мандарин, потому что все остальные были сращены вместе, как клешня.

Женщина у витрины обернулась. Феи тут же прильнули к ней взглядами. Вторя им, я увидел широкое лицо языческого идола, антикварно-бронзовый, почти древесный оттенок кожи. Белые пятна, как от растворителя, покрывали тело – и крупные плечи, и сильные руки, и длинные, мощные, совершенно гепардовы ноги. Один глаз ее был черным, а другой почти весь белым. Белой была и верхняя губа.

Обведя нас взглядом разомлевшего хищника, Русалка подошла к дивану. Фиц вздрогнул, когда ему на плечо легли жесткие, похожие на лозы бордовые дреды. Но особенно – когда она прохрипела ему на ухо, не утруждаясь ни честностью, ни лаской:

– Единственное, что ты делал неправильно, мальчик мой, – верил в то, что ты сделал что-то неправильно.

Фиц обмяк. Мне стало горько от догадки, что они сбежали, поскольку не ждали подобных слов от нас.

– Располагайтесь. – Русалка повела рукой в воздухе. – Если девочки вас смущают, они могут уйти. Но секретов у нас нет. Ни от вас, ни друг от друга.

– При всем уважении, – не сразу откликнулся Виктор. – Ваш численный перевес может повлиять на нашу предвзятость.

Русалка поймала взгляд стоявшей рядом с Тамарой Элизы и обратилась к ней вереницей круглых, нанизанных на вопросительную интонацию итальянских слогов. Фиц приподнялся. Я тоже уловил его имя. Элиза повернулась к нему, слабо улыбнувшись, и Фиц устало улыбнулся в ответ, и, глядя друг на друга, они вдруг стали невосприимчивы к нашему присутствию.

Почти загипнотизированно Элиза отстранилась от Тамары и вернулась к брату на диван.

– Может и повлиять, – согласилась Русалка, возвышаясь над ними. – Но без него вы быстрее начнете кусаться. А так – только пригубите по чуть-чуть.

Диван с близнецами был огромен, мы все уместились бы на нем, но Тамара первой подошла к кальяну и, переступив через подушки, выбрала место на полу. Виктор без раздумья последовал за ней, сел по центру, по-японски подобрав ноги. Опускаясь справа от него, я ощутил в этой рассадке что-то смутно тактическое.

Русалка проплыла к стене. В большом, оклеенном глянцем ведре томилось шампанское. Вернувшись с промороженной бутылкой, она наполнила близнецам бокалы и спустилась на пол перед нами – перед ними, – раскрывая колени в позе лотоса. Я наблюдал за ней, мучимый странным чувством дежавю, но не мог понять, на что оно откликалось.

– Итак, Виктор. Ты хотел мне что-то сказать?

Тот и бровью не повел, поднимая взгляд.

– Вы же понимаете, – обратился он напрямую к близнецам, – что должны вернуться?

Русалка подперла подбородок, вздохнула:

– Тебе так хочется их убить?

– Никто никого не убьет. Они функции Дедала. Мы не отдадим их госпоже-старшему-председателю, так же как не оставим здесь.

От фей, наблюдавших за нами, потянуло насмешливым шепотком.

– Прелестно, – вторила им Русалка. – Вы как песики, думающие, что хозяин – это семья. Но на переговоры уповают проигравшие. Вы не сможете их защитить.

– Мы приложим все усилия, – сообщил Виктор.

– Мы приложим все усилия, – передразнила его Русалка, и посмеялась, запрокинув голову, и вздохнула, глядя в потолок. – Вам привили лицемерную культуру диалога, убедив, что сила мнения – это сила слов, и теперь вы реально верите, что играете в будущее наравне со всеми. Этакий видовой менаж а труа. Но эту схему придумали только для вас. Лишь бы отвлечь от тысячелетий животных безумств, от этих убийств и вечно бряцающего оружия. Мнимая забота, которой обволакивают самых громких, увещевания, активное слушание – чистой воды переговоры с террористами. Виктор, напомни, ради чего ведутся переговоры с террористами?

Он не ответил. Она не ждала. Русалка повернула голову в сторону близнецов, и ладонь ее, скользнув по узорам обивки, нашла лодыжку Элизы.

– Не можешь победить – возглавь. А затем подомни. А затем уничтожь и освободи то, ради чего ты пустился в эти лицемерные манипуляции. Мир. Наш мир. Который вы, размножившись, взяли в заложники, провозгласив себя венцом эволюции. Вот что о вашем племени думают архонты, вот с какими мыслями льют вам в уши ложь про триединство и уникальные пути оптимизации. Люди – террористы. Человечество – захватчики. И вы пришли сюда не только за офелиями, но потому что с Хольдом переговоры завершены.

Русалка оттолкнулась от дивана и выпрямилась, позвонок за позвонком.

– Я знаю, что не он послал вас сюда. – Она задержалась на мне взглядом достаточно красноречивым, чтобы у Виктора возникли вопросы. Но какая теперь разница? – Даже если Хольд пришел в себя, вам не дали бы поговорить с ним. При текущей расстановке сил никто его больше не увидит. Единственное, на что в теории вы можете выменять его, – это я, но с такими прелестными идеями вам не выйти из этой комнаты. Следовательно, вы предполагаете разыграть офелий. Но госпожу-старшего-председателя они волнуют только как осиротевший инструмент, который она предпочла бы затупить, разобрать или уничтожить, лишь бы не допустить попадания в новые руки. Не спорю, некоторое время Хольду блестяще удавалось торговаться, он – прирожденный террорист. Но когда риски превысили выгоды, она перешла к штурму, и теперь ее не остановят ни стены, ни двери, ни соглашения. Она растерзает офелий изнутри. А вы будете беспомощно наблюдать за их агонией, зная, что, оставив нам, вы могли их спасти. Потому что если вы – террористы, то мы – партизаны, мы – сепаратисты, готовые биться до последнего вздоха. Мы знаем, как остановить ее и многих других. Сделать так, чтобы они скрипели зубами у стен нашего дома, но не сделали и шага за порог. Мы не боимся ни оружия, ни яда в проточной воде и хоть сейчас готовы к многомесячной осаде. Мы знаем, у нашей войны с архонтами не будет счастливого конца, а потому не копим на лавры. Вместо этого мы платим справедливую цену, здесь и сейчас – за каждого, кто просит у нас поддержки или убежища.

В главном зале, под потолком, прогремело еще одно объявление. Сквозь толщу стен невозможно было разобрать слов, но танцпол взорвался восторгом, и под нами завибрировал бетон.

– Удобная риторика, – сказал Виктор. – Они похищали информацию из массивов госпожи-старшего-председателя, вы с Хольдом ее продавали. Но стоило госпоже-старшему-председателю встать на защиту своих интересов, и плохой оказалась она.

Он хотел сказать что-то еще, но споткнулся о Тамару, дернувшуюся навстречу близнецам:

– Это ничего не решит! Она продолжит использовать вас!

– Лучше так, – выдавил Фиц. – Зато здесь мы в безопасности. Она знает, как ее прогнать. Ты не понимаешь, через что мы прошли. Каково это, когда с твоим телом делают все, что угодно, а ты просто в отключке.

– Она была готова убить нас, чтобы он сломался! – крикнула Элиза и, дернувшись к краю дивана, задрала рукава.

Я содрогнулся, увидев синеву. Увидев плотную, как тромб, желтизну. Увидев шрамы, которых там не было еще летом, когда мы гуляли вместе по торговым центрам, пока Ариадна спала.

– Это не самое страшное. У него – вся спина такая.

Мы ошарашенно молчали, даже Виктор.

– Вы не представляете, сколько мы так жили. – Фиц мученически протер лицо. – Прошлым летом она вывела нас из лабиринта средь бела дня, и никто ничего не заподозрил. Пока Хольд слушался, она нас не трогала. Но стоило ему перегнуть, и мы… Нас просто… Иногда казалось, что легче умереть…

– Но даже это мелочи на фоне того, что случилось на прошлой неделе…

– После ссоры с Обержином?

Я даже не понял, что услышал собственный голос. Он пробивался откуда-то издалека. Элиза осела, глядя в никуда.

– Мы уже ложились спать, вечером в понедельник… Но вдруг оказались на какой-то смотровой площадке. Шел ужасный ливень. Светил прожектор. Мы стояли на перилах, а там, под ногами, ничего не было. Этажей десять вниз… Абсолютного ничего. И только он… Напротив, руки вот так, наверху, просит смотреть на него… Слушать его… Но цена, которую он заплатил тогда, чтобы мы снова могли его слушать… – Элиза зажмурилась, мотнув головой. – Она вся была на его лице…

– Мы были в шоке. – Фиц тоже подобрался к краю дивана. – Он ничего толком не объяснил, повторял только, что больше никакой «Эгиды» и все будет хорошо. А когда мы вернулись домой, то узнали, что уже среда. Она держала нас двое суток, прежде чем он сдался.

Фиц протянул к сестре руку и погладил по волосам. В глазах обоих стояли слезы. Они были безутешны, как призраки, наконец признавшие собственную гибель.

– Госпожа-старший-председатель сейчас слышит нас? – тихо спросила Тамара.

– Смутно, – обронила Русалка. – Но эффект от химии недолгий. Как раз чтобы полюбовно все решить.

Я попытался вспомнить, что делал в среду, но в голове была только пятница. Почему я ушел? Почему не поговорил с ним, когда он стал задавать странные вопросы? Почему не захотел ничего понять?

Виктор приоткрыл полу пиджака. В тени поклада мелькнула длинная цепь его часов. Он сверился с ними, убрал обратно и заметил мой взгляд. Так я обнаружил, что пялюсь на него, как в стену.

– То, что вы рассказали, ужасно, – сказал он, вернувшись к близнецам. – Госпожа-старший-председатель не имела права поступать так. Мне, как и всем, хочется, чтобы ваши мучения прекратились. Но поймите, ребят, вы похищали информацию не у синтропа, а у целой корпорации, стоящей за ним. Вся деятельность «Палладиум Эс-Эйт», так или иначе, опирается на массивы госпожи-старшего-председателя и расчеты лапласов по ним. А это уже экономическое преступление. Как минимум. В большинстве юридических парадигм оно карается по человеческому закону, реальными санкциями. Мы не можем оправдать вас ретроспективно, одной ее гиперреакцией.

Фиц и Элиза смотрели на него так, будто вместо «не можем» он отчетливо сказал «не хотим».

– А кому вообще принадлежит информация? – усмехнулась Русалка. – О том, почему листья зеленые, – деревьям? О том, как работает паровой двигатель, – изобретателю? Сколько раковых клеток иммунитет не добил сегодня – больному, его близким, лечащему врачу?

– Это демагогия, – спокойно ответил Виктор. – А факт в следующем. Есть такое понятие, как коммерческая тайна.

– Тайна! – Русалка вспыхнула. – Дешевая манипуляция! Сколько крови пролито из-за тайн! И что за лицемерие – проповедуя обеззараживающую гласность, набивать цену знанию чужим незнанием?

Настроение в комнате переменилось. Феи зашелестели, как лес. Русалка уперлась ладонями в ковер и по-животному подалась к Виктору, вперив в него немигающий взгляд. Белый глаз казался пластмассовым.

– Она говорит, только люди спекулируют информацией, но это брехня. Она говорит, только вам выгодно что-то знать или не знать, но это ширма! Вера – недостаток информации, власть – переизбыток ее. Как смеет утверждать она, что эти крайности выгодны одним только людям, когда ее род, ее вассалы тысячелетиями удерживали вас во тьме? – Русалка ползком обогнула кальян и подобралась к Тамаре. – Вы знали, что она до сих пор не может простить вам бога? Этот вопль чувств. Этот сон разума. Установив монополию на непознаваемое, вы нажили столько врагов, сколько высокомерных существ сослали в сказки и мифы… Неужели вы верите, что после такого архонты, ах, нижайше извиняюсь – наблюдательная верхушка «Палладиум Эс-Эйт» – по-настоящему учитывают людские интересы? Что ваше счастье для них что-то значит? Что ваша тяга к самовыражению не отбрасывает их мысленно в темные века, полные войн, костров и гонений во имя?

– Это спекуляции. Их невозможно ни опровергнуть, ни доказать.

Русалка приподнялась над Тамарой и сдула прядь с ее лба. Та зажмурилась. Виктора передернуло, но прежде, чем он успел что-то сказать (а он хотел, я впервые видел, как он теряет самообладание), фея отвернулась и поднялась на ноги.

– Доказательства? Взгляните в зеркало. Если мир так прекрасен, и мы в лучшей версии его, откуда берутся такие, как вы? И те, кого вы спасаете? Ты, конечно, отличаешься. Ты больше похож на тех, из-за кого они здесь. Но Цветик и Мишенька, и вы, мои крошки. – Она склонилась к близнецам и поцеловала по очереди их склоненные головы. – Вы – доказательства несбывшейся утопии. Рациональный отбор – мертворожденная идея. Люди всегда будут жрать свой молодняк.

Фиц и Элиза воззрились на нее, как на второе пришествие. Как на спасение, обещанное всем.

– Сколько безжалостных отцов… Сколько равнодушных матерей… Сколько презрительных, клеймящих виной незнакомцев. Сколько закрытых глаз, сколько отвергнутых молитв, сколько, ох, сколько же… – Русалка опустилась перед ними, – …сколько в вас всех непредотвращенной боли…

Фея подняла руки. Близнецы побито ткнулись в ее раскрытые ладони, и меня пронзила острая, невралгическая жалость к ним.

– Ох, малыши мои… Как же мы с Хольдом скорбим по вам, по вашим огромным сердцам… Почему людям никогда не бывает достаточно? Почему, сколь бы ласковым ни становился мир, они борются за ресурсы даже с собственными детьми? Как будто цивилизация вот-вот исчезнет, и планету снова отбросит в палеолит. Прежде мы думали, что сама природа нанесла эту глубочайшую рану. Что прототипичность вашего вида оказала услугу нам, но обрекла вас быть вечным полем боя. Мы думали, людей не изменить и возможно только присматривать за ними, уповая на целительные бальзамы сменяемых эпох. Но пару лет назад Хольд съездил в евротур, о котором вы все, уверена, слышали. Вернувшись, он сказал мне: мы были не правы. Кое-что произошло. Они что-то сделали с нами, всеми нами. И я должен понять, как это исправить. Уникальность офелий открыла ему хоть и опосредованный, однако неограниченный доступ в систему. Но как бы далеко они ни заходили, каких бы коммерческих тайн ему ни выносили, – как океан мертвых рыб, все было не то. Тревога сузила его блестящий разум. И тогда, слушая жалобы на бесполезность очередного улова, я возразила ему: кому как. В идее сразить архонтов их же оружием – столько упоительной красоты… Деньги же – сопутствующий бонус. Но знаете, что по-настоящему разозлило Эс-Эйт в истории с продажей секретиков? Многие покупатели были их же людьми. Да, мы работали с конкурентами, правительством, спецслужбами даже, но чаще это были их собственные акционеры. Аппер-менеджмент, знающий правду, топ-менеджмент, алчущий ее. Наблюдательным советам не хватило воображения провести такой краш-тест самим и узнать, что, сколь бы их преданных вассалов ни связывали регламенты, окорпоративившие все сферы повседневной жизни, сколь прозрачны ни были стены и мысли, – людей невозможно просчитать до конца. Вы – ад. Вы – извергающееся поле боя. Только вот Хольд сказал, что за этим может что-то стоять, и не побоялся зайти глубже. В конечном счете он сделал это ради вас. Ради вашего печального прошлого. Вашего отнятого будущего. Скорбно думать, что мы оставим его на растерзание со словами: ну, ты же продавал коммерческую тайну, дружок.

Я ошеломленно молчал, как и все. Но только для меня ее слова звучали иначе. Только я знал: три года назад в евротуре, между Вандеей и Бари, Минотавр искал Фальсификатора – того, кто декомпозировал искры, кого он считал троицей. С ее слов выходило, что они всё же встретились. И Минотавр что-то спросил, а Фальсификатор дал ответ, и тот привел всех нас сюда, приумножив новые вопросы.

Я поглядел на Виктора. Мы все глядели на Виктора. И только Виктор глядел на кальян перед собой, причем так, будто присматривал себе такой же.

– Что бы Хольд ни искал, – промолвил он, – то, что вы стали продавать найденное попутно, поставило под удар нас и наши контрфункции. Он пренебрег долгом Минотавра. Это официально: мы не можем ему доверять. И мы, разумеется, не доверяем тебе, а также твоим аргументам о том, что только здесь Фиц с Элизой будут в безопасности. Госпожа-старший-председатель требует сатисфакции, но у нее конфликт с вами, эндорфиновыми феями, и Хольдом – человеком, не совершавшем перестановки функций. Лабиринт здесь ни при чем. Я уверяю вас, – Виктор внимательно посмотрел на близнецов, – она не выступит в открытую против Дедала.

– Да?! – прошипела Элиза. – И где же был Дедал несколько часов назад?! В прошлую среду?! Год назад?!

– Вы правы. Это вопиющая манипуляция, рассчитанная на непонимание контекста. Мы непременно истрактуем ее в нашу пользу. Но, ребят, послушайте, вы не жертвы госпожи-старшего-председателя. Вы – жертвы ее конфликта с Хольдом. Здесь тонкая грань, но она есть. А значит, достаточно снять с Хольда маркер Минотавра, чтобы лабиринт перестал иметь к этому какое-либо отношение.

Я был рад, что сидел.

– Что?.. – прохрипел Фиц. – Ты… Вы… Вы хотите бросить его там…

– Мы не предадим его! – завопила Элиза. – Мы лучше умрем, прямо сейчас, слышите?! Сдохнем, забрав контрфункцию с собой, но никогда от него не откажемся!

Сорвавшись с дивана, она грохнула бокал о ближайшую тумбу. Шампанское брызнуло вместе с осколками, заливая халат, но в руке ее еще оставалась сверкающая, щерившаяся сколами ножка. Я машинально дернулся, но Русалка успела первой и перехватила руку с бокалом, за ней вторую, все еще с отдернутым рукавом. Элиза зарыдала, расцепляя пальцы.

– Видишь?! Им плевать! Они лучше убьют его, чем сделают что-то против правил!

Я перевел взгляд на профессионально спокойный профиль Виктора, и до него вдруг оказалась не одна вытянутая рука, а километры километров. Тамара смотрела в пол.

– Тише, малыш, тише. – Голос Русалки тонко вплетался в рыдания Элизы. – Они не стоят того… Никто не стоит…

– Он стоит! – провыла та. – Как нам теперь его вытащить?!

– Малыш, ох… До чего ты хрупкая нежная крошка…

Впав в ступор, Фиц смотрел сквозь них обеих.

Когда слезы иссякли, и Элизу стало только сухо, бесплодно трясти, Русалка подала знак феям. Периметр комнаты пришел в движение. Большая часть присутствующих развернулась и ушла. Оставшиеся подобрались к дивану и принялись убирать осколки, затирать пятна шампанского. Затем ушли и они. Фиц с Элизой угрюмо забились вглубь дивана. Для шестерых комната была огромной, как аэродром.

– Красиво сыграно. – Русалка встала у витрины. – Я почти поверила, что все серьезно. Но потом вспомнила, что ты больше не тот человек, который подсчитывал прибыль, пока трудных детишек подсаживали на мефедрон. У тебя вроде как появилась душа. А у твоей замученной патриархатом души вроде бы появилась смелость возражать бездушным. По всему выходит, что это блеф.

– Или теория игр, – пожал плечами Виктор. – Вы с госпожей-старшим-председателем слишком откровенны в своих выгодах, чтобы ваши угрозы воспринимались как критические. Я даже не уверен, что Хольду на самом деле грозит что-то страшнее пожизненного заключения в лабораториях Эс-Эйта. А это, с учетом его пожизненного заключения в лабиринте, – кармическое повышение.

Русалка хрипло рассмеялась:

– Наблюдательное замечание. Однако кто бы из нас ни выиграл, вы проигрываете в обоих случаях. Вам все равно придется выбирать, кого и кому отдать.

– Нюанс в том, что мы будем знать результат всех переговоров, а вы с госпожой-старшим-председателем, в силу изолированности друг от друга, – только своих с нами. И тут определенно скрыто пространство для маневра.

Русалка помолчала. Виктор подождал. Я едва понимал, что значили их лица – особенно ее, с чертами нескольких.

– Если бы вы оставили офелий мне, я помогла бы вам выступить против Эс-Эйта. Но поскольку вы не собираетесь бороться за Хольда – постольку я вроде как удерживаю при себе функции Дедала, да? Браво. Ты ровно такой, как он описывал, – адвокат дьявола. В твоей жизни нет ничего с постоянной ценой. И даже та красотка, которая пришла вместе с вами…

– Ты не тронешь ее. И никого не тронешь. Это огромный риск для репутации, а она вас кормит.

– Если только бабло, которое мы с Хольдом нарубили с этих лицемеров, не дало нам шанс на принципиально новый образ жизни. Попробуй взглянуть на нашу партию с новыми вводными. Например, что мне нечего терять. Что здание перепродано, деньги надежно спрятаны, девочки прямо сейчас грузят чемоданы в минивэны, а значит, минут через десять, – Русалка демонстративно сверилась с запястьем, на котором не было часов, – я брошу первую спичку на танцпол. Потому что, если я неясно выразилась, мне нужны эти двое. А я нужна им, и вы с Дедалом нам мешаете.

Рука Виктора дернулась к пиджаку, но почти сразу вернулась на колено. Я видел все как в замедленной съемке.

– Бросай, – сказал он.

– Вик! – охнула Тамара.

Русалка усмехнулась. Виктор дернул плечом:

– Она блефует.

– Да-да, – охотно согласилась фея. – Перепроверь за счет сотен людей. Я еще могу рассказать, как хитро у нас устроена вентиляция.

– Не молчите! – воскликнула Тамара, обратившись к близнецам. – Пожалуйста! Неужели вы считаете правильным то, что она говорит?!

– Отпустите нас, – простонал Фиц. – Пожалуйста… Мы больше не выдержим…

Элиза запричитала, путаясь в языках. Эти стенания меня убивали. Я с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, отвернулся. Пол плыл. Раньше я только слышал о панической атаке, но, кажется, сейчас со мной случилась именно она. Меня трясло. Сердце колотилось в ушах. Близнецы снова ревели, и, слушая этот жестяной звук, этот отпустите-нас-вой, я вдруг почувствовал, как они меня задрали. Их замашки. Их шмотки. Их трепыхания агнцев по поводу и без.

– Да сколько можно?! – рявкнул я, обернувшись. – Сначала вы сбежали с Хольдом! Теперь собираетесь с ней! Вы не пробовали решать проблемы, а не удирать, забив на все?! Так, для разнообразия?!

Близнецы заткнулись и уставились на меня большими, полноводными глазами.

– Ты ничего не знаешь о наших проблемах… – просипел Фиц.

– Да все я знаю! Господи!

И я действительно знал. Я был внимательным слушателем, пока Минотавр с Мару не стали закрывать дверь.

– Я знаю, чем занималась ваша семья! И какое место в этих вещах занимают кровные связи с другими такими семьями! И как ее ради этих связей выдали замуж за какого-то психа! И что по факту ты был в этом замужестве вместо нее! Вот знаю, прикиньте, и всегда знал! А вы что-нибудь знаете? Обо мне? Тамаре?! По-вашему, вы единственные страдальцы в мире, а мы все с небес сюда попадали?! Каким образом то, что вам больно или плохо, оправдывает вашу трусость?!

Я понимал, что срываюсь. Что можно было сказать то же самое, не повышая голоса. Но стоило мне подумать об их чувствах, минуя свои, и меня снова закатывало в ярость.

– Как только он попал в больницу, вы могли поговорить с любым из нас! С кем угодно! Тогда у нас было бы больше времени подумать, как вытащить его оттуда! Но нет: сначала вы сами предпочли оказаться в безопасности! Где вас никто ни в чем не упрекнет! И теперь, один раз услышав, что мы не собираемся его спасать, – один чертов раз! – вы даже не попытались переубедить нас! Поплакали и спрятались за чужой спиной, откуда, конечно, легко кричать про предательство, попивая шампанское!

– Нет… – Элиза задыхалась. – Погоди… Это неправда…

– Да ты что?! – мстительно удивился я. – А мне четко увиделась черта, за которую вы ни ногой. Ведь ваши страдания так невыносимы, вас надо простить и отпустить! А все, что за эти дни пережили мы?! И не только за эти! И не только за дни! Там, где места живого не осталось, уже и не больно, да?! Боже! Да вы реально из другого мира!

Я выкрикнул это – и все сразу встало на свои места. Они не совершали перестановку функций. За них это сделал Хольд. Дедал помог ему – им – провести точную, взвешенную ампутацию прошлого, а вовсе не будущего. Даже со всеми наворотами, дубль-функцией, со способностью копаться в знаниях существа, превосходящего всех нас разом, близнецы по-прежнему считали себя обычными людьми. Они думали, что свободны.

– Господи… – прохрипел я в каком-то предынфарктном состоянии.

– Так мы собираемся его… Спасти?.. – выдавил Фиц на грани моего восприятия.

Меня передернуло от незаслуженного «мы»:

– А как, по-вашему, я собираюсь жить дальше?

Отвернувшись, я зашарил взглядом по стенам. Я хотел уйти. Хотел утра и воздуха. Но за спиной послышались хлопки – сухие и громкие, как залпы пробок. Едва соображая, я обернулся на звук. Русалка аплодировала, стоя у витрины, с отвлеченным, почти зрительским восторгом:

– Там, где не работает холодный расчет, на помощь приходит жаркая искренность. Слукавлю, если скажу, что не чувствую, какое впечатление она произвела.

Я перевел взгляд на близнецов. Слезы размыли их лица, не пожалев ни черточки, но именно сейчас, впервые за вечер, эти честно некрасивые, распозолоченные люди показались мне небезнадежными. Они по-прежнему смотрели его именем. Но теперь – куда надо.

Я повернулся к Виктору и сказал:

– Мне надо подышать. Пожалуйста.

– Ты никуда не пойдешь, – молвила фея.

Мне в жизни не хотелось никого так послать, как ее.

– По правде, – добавила Русалка, – ты – единственный, кто точно не выйдет из этой комнаты еще пару часов.

Виктор устало выдохнул:

– Это еще к чему?

– Надоело игнорировать подарки системы, – прошипела она, сбросив всю манерность и ласковость.

У меня не было сил на новый раунд, поэтому я отвернулся и упрямо пошел к выходу.

– Твоя контрфункция здесь, – догнало меня.

Я даже не споткнулся. Ага, щас.

– Хольд, конечно, видное трепло, – процедил я, не оборачиваясь, – но он даже нам не рассказывает про контрфункции друг друга. Вы знать не знаете, о ком говорите.

И тогда Русалка бросила:

– Криста.

И повторила, неприятно растягивая гласные:

– Криста, как-то ее там по батюшке, Верлибр.

Я остановился и подумал… Громко так, с чувством подумал: чтоб в системе все закоротило на хрен и обвалилось мешаниной слов. Еще я подумал: Романовна. Романовна, твою мать, она.

– О контрфункциях он правда ни-ни, – почуяв, как растрескалось, полила Русалка. – Зато нередко упоминал тебя. А когда двое людей, не зная друг друга, описывают очень похожего человека, я предпочитаю не усложнять и думаю, что у них есть общий знакомый. В конце концов, гетерохромия встречается не так часто, как Хольду кажется, – с его-то выборкой.

Я обернулся и посмотрел в ее черно-белые глаза. Она посмотрела в мои – в каждый по отдельности.

– Тронуть контрфункцию – значит пойти против Дедала, – сообщил Виктор с усталостью человека, застрявшего во временно́й петле. – Системы. Да всего разом. Вам не выкрутиться, если кто-то причинит ей вред.

– Зачем так сразу? – сгримасничала Русалка. – Я сказала это, чтобы все знали: у присутствия мальчика здесь другая оптимизирующая функция. Вы думали, что пришли вместе, ради Хольда, но система привела его отдельно – ради нее. Мальчика стоит отпустить. Девочку стоит утешить. Только теперь, когда в воздухе повеяло, как бы это сказать, сомнением, с такими сахарными нотками надежды, что аж на зубах скрипит, я хочу, чтобы мальчик и все понадеявшиеся знали: девочка уедет домой без судьбоносных встреч.

Я поймал взгляд Виктора. Он был готов сказать: всего одна встреча. Сказать: будет много других. От меня требовалось только кивнуть, чтобы зайти на новый круг этого безумия.

– Но если есть шанс спасти Хольда… – Элиза приподнялась и потянулась к Русалке через спинку дивана.

– Малышики мои, – вновь потеплела та. – Мы не в том положении, чтобы верить в счастливые финалы. Мальчику очень хочется, но поверьте мне, знающей архонтов не один век, – шанса нет. Хольд израсходовал запасные жизни. Потому он и сказал уберечь вас, чего бы это ни стоило – даже если мои методы вас немного расстроят.

– То есть, – процедил я, – она не отпустит вас. Вообще.

– И тебя, – Русалка метнула в меня предупредительный взгляд, – если продолжишь быть таким убедительным.

До близнецов доходило так себе. За ее сытой благосклонностью они не различали смысла слов.

– Где Криста? – спросил я.

Русалка молча кивнула за витрину.

– Где именно?

– Подойди.

Я с трудом разжал зубы. Еще сложнее дался шаг. Я чувствовал, что, подчиняясь, проигрываю, но, если Криста правда была здесь, в целиком и насквозь моем мире, значит ей нужна была эта встреча. Значит, я мог ей помочь. Или хотя бы увести из этого проклятого гнезда, где гарпии с балок обгладывали людей, как кости.

Я подошел к Русалке и поглядел за стекло. В синем дыму колыхались воздетые к потолку руки. Фея склонилась ко мне. Отражений у нас не было.

– Ее зарекомендовал один мой близкий друг. Несколько лет назад он попросил присмотреть за ней, покидать мелкие подработки, пока она не возьмет себя в руки. Но сдвигов по-прежнему нет. Ее это очень изматывает. Знаешь, как мы называем твою Кристу между собой? Скатерть-самобранка горя. Как ни появится, всегда полна доверху.

– Мне неинтересно ваше мнение, – огрызнулся я.

– Очень зря, – прошипела Русалка. – Я все-таки муза.

Я пялился в толпу, пока ее огромное пылающее тело кренилось надо мной, как тысячелетнее дерево.

– Ее талант разлагается под бетонными завалами бытовухи. Из-за тебя она барахтается, веря, что однажды все выправится. Но это трусливые полумеры. Ей суждено быть трагическим персонажем. Дай ей утонуть.

Я отдернулся. Хотелось что-нибудь разбить. Русалка усмехнулась и взглянула на танцпол.

– Однажды, когда она заплачет, все заплачет. Всё будет страдать вместе с ней. Только так возможен катарсис – исход великих вещей. Чтобы развить эту силу, она должна перестать надеяться на лучшее и обратиться к худшему. Отречься от нормы, отринуть меру, даже если это значит уподобиться тому, на кого меньше всего она хочет быть похожей. Благочестие – удел бездарных. Кто входит в историю, входит во тьму.

Я вскинул голову и прошипел:

– Где она, блин?

Русалка хмыкнула:

– Так мы договорились?

Я знал, что не могу решать в одиночку, ведь речь шла не только обо мне. Но именно потому, что не только, я прохрипел:

– Предположим. Я соглашусь, а дальше что?

– Какая разница? Ты здесь не ради нас. Даже не ради Хольда. Достаточно условиться, что выход отсюда заколдован, и уйдешь либо ты, либо они.

Фея потянулась ко мне, и я отшатнулся, попятившись на пару шагов. Лишь бы не вцепиться зубами в ее сияющую бронзой ладонь. Меня трясло, но не от страха или холода. Белесые вспышки гнева выжигали полутона.

А затем время встало. Все – встало. Застыли звуки и свет, и у Русалки, замершей на середине жеста, исчезло мерцание из глаз.

– У нас шесть минут, – сказал Виктор. – Вас с непривычки выкинет где-то через полторы.

– Как?.. – Это был Фиц. – Что происходит?..

– Время субъективно. Мой атрибут дает нам шанс этим воспользоваться. Сосредоточьтесь. Я задам вам несколько вопросов.

Я повернулся к ним, но не повернулся. Они говорили, но не говорили. Это было как перед смертью, когда вся жизнь умещается в пару мгновений, потому что пара мгновений длится как жизнь.

– Миш, – подумал я голосом Тамары. – Пожалуйста, успокойся.

– У нее моя контрфункция в заложниках! – вспыхнул я.

– Мы не знали! – Элиза возникла передо мной белым лицом, хотя я мог видеть лишь черный затылок. – Клянусь!

– Да сколько можно?! – рявкнул я словом, а затем много чем другим, неоформленным, недорожденным.

Виктор притянул нас к себе, как иголки на магнит, и спросил:

– Что конкретно искал Хольд? Ради чего все это было?

Пространство завибрировало от тревожных размышлений.

– Доказательства, – подумали близнецы одним голосом. – Он узнал, что раньше, до Эс-Эйта, синтропы контролировали рождаемость пассионариев. А тех, кто родился, но особо досаждал, изымали из системы.

– «Изымали»? Что это значит?

– Как Дедал. Может, это и был Дедал, Хольд точно не знает. Но если нас он делает своими функциями, то тех пассионариев бросали так, несуществующими. И тогда, что бы они ни говорили, их никто не слышал. Они не могли ничего изменить, ни на кого повлиять. Их слова не доходили до людей, даже если они кричали целыми днями на площади. Хольд говорит, их были тысячи, но ни от кого не осталось следов.

– Речь о том же виде пассионариев, которых спасает Дедал? И которых эс-эйтовцы десятилетиями собирают в своем штате?

– И тех, что никогда не примкнут к ним, – но да. Хольд говорит, это новый виток старой, зашедшей в тупик стратегии по обезвреживанию человечества. Синтропы с энтропами ни на шаг не отходили от нее.

Не можешь победить – возглавь.

Виктор усомнился, и мы с Тамарой вслед за ним:

– Тогда как Хольд узнал обо всем? Если в системе не осталось следов, откуда он узнал, что те пассионарии были?

– Он кого-то искал, – вспомнил Фиц.

– Он кого-то нашел, – поправила Элиза.

– Ему кто-то рассказал, – ответили близнецы.

– А откуда узнал тот, кто рассказал?

Они не знали.

– Вы нашли их? Доказательства?

– Нет.

– Но хоть что-нибудь?..

– Мы не успели.

– Тогда нам нечего предъявить госпоже-старшему-председателю, чтобы вытащить его. Мы все это понимаем?

Мы понимали. И это било на разрыв, на разлив немой кровоточащей мышцы, до перезапуска которой оставались считаные секунды.

– Оставьте нас здесь, – простонали близнецы. – Она поможет вытащить его…

– Русалка не тот союзник, что исправит последствия произошедшего, – провибрировал Виктор.

– Но она расскажет, что́ это были за данные, кому их продали, как с ними поступить… Она знает слабые места Эс-Эйта…

– Мы ввяжемся в чужую войну. По-вашему, Хольд того стоит?

– По-нашему, Хольд развязал бы войну за любого из нас. А за некоторых – все три.

Они подумали обо мне. Потом об Ариадне. Вместе и по отдельности, с любовью и ревностью. Ощетинившись, я нахлынул на наши имена, и стер их, и смыл, как с песка, а они снова подумали их, и я возмутился:

– Хватит! Ни черта бы он не сделал!

– Он уже сделал. Сделал вас преемниками. Чтобы вы были защищены.

– Да при чем… – Я запнулся и разозлился, что запнулся. – Я слышал его. Слышал, когда он думал, что не слышу. Хольд заботится о других, только когда ему что-то надо. Он не умеет жертвовать или быть бескорыстным.

– Не умеет, – вздохнули они, печальные, как конец чьей-то жизни. – Но хочет уметь. Он любит вас обоих.

Я отдернулся. Русалка чутко взвела бровь. Близнецы закашлялись, выныривая следом. Припав плечом к витрине, я мгновенно протрезвел от предметности реального мира и взглянул на стоящего у дивана Виктора.

– Я должен идти.

Он захлопнул крышку своих старомодных, на длинной цепочке часов, на которых, по словам Хольда, времени всегда было чуть больше, чем у остальных. Теперь я знал, что это значило.

– Иди. Мы найдем тебя, как закончим.

Русалка видела, что чего-то не видела, – я чувствовал ее пытливый, по пунктиру вскрывающий взгляд.

– Она в баре. В том, который ближе. Ты чуть-чуть не дошел.

Я отвернулся и, пошатываясь, направился к выходу.

– Может быть, чаю? – предложил Виктор уже мимо меня.

– Лучше кофе, – возразила Тамара с едва уловимой щербинкой в голосе.

– А нам виски, – глухо добавил Фиц. – От шампанского голова трещит.

Я слушал, как они заращивали дыру, остающуюся от меня. Уходи, гудел этот пустой разговор. Не оборачивайся. Но я все равно остановился в метре от выхода.

Они заметили это и замолчали. Я развернулся. Чужие взгляды выталкивали меня наружу.

– Михаэль… – простонала Элиза.

– Все в порядке. Я ухожу.

Мы отличались друг от друга во всем, каждой гранью наших жизней. И даже там, где мне чудилось сближающее сходство, Фиц с Элизой оказались другими.

– Ухожу, – повторил я. – Но если вдруг мы больше не увидимся… Знайте, что я знаю. Вы любили его сильнее, чем я.

* * *

Удивительно, сколько можно открыть в себе сил, если ни о чем не думать. Сколько решимости и пыла вложить в то, чтобы вместо вежливого просачивания между спинами, простите-извините, нестись сквозь толпу, игнорируя чужое неудовольствие. Если ни о чем не думать и не сомневаться, если оставить сердце коченеть где-то там, в подушках перед кальяном, появляется много новых социальных опций. Например, хамство. Например, грубость.

– Свалите. – Я уперся ладонями в барную стойку.

Фей было четверо. Они сидели на углу, как попугаи на ветке, сомкнувшись длинными цветастыми боками. Я узнал блондинку по центру с прической-безе. Криста сидела рядом. Впрочем, от сидела там был только стул.

– Вот это кого-то попутало! – фыркнула крайняя из фей, вся в блестках и бахроме. – Чеши-ка, школьничек, пока не огреб.

Но блондинка широко ухмыльнулась и толкнула Кристу плечом:

– Крыся, ты его знаешь?

Меня передернуло:

– Не смей называть ее так.

Фея сощурилась и затянула, как ножом по стеклу:

– Кры-ы-ыся…

Приподнявшись на локтях, Криста посмотрела на меня и не то чтобы увидела. В ее мутных, густо затушеванных глазах не было ни проблеска сознания. Где она. Кто я. Что у нее спрашивают.

– По-твоему, я спустился сюда, чтобы вас поуговаривать?! – рявкнул я, пытаясь перекричать музыку.

Фея поиграла голыми плечами:

– Я думала, в туалет!

Оттолкнувшись от стойки, я поднял голову и посмотрел на балконы. Я догадывался, что Русалка продолжает следить за мной по ту сторону тонированного стекла. Эти четверо были ее постскриптумом.

– Если вы не уйдете, я вернусь туда! Но если я вернусь, Русалка не получит того, что хочет! Это я вам обещаю!

Все, кроме блондинки, проследили за моим взглядом и насмешки подрастеряли в калибре. Феи сверились друг с другом. Криста наконец увидела меня и теперь пыталась проморгать, порхая ресницами, как археологической кисточкой по тонкокостной реальности. Вскоре ее губы разошлись в беззвучном, но выпуклом:

– Вау.

– Вау, – согласился я.

Криста сонно потерла глаза. На щеках порохом осела косметика.

– Ладно, Крысь, мы фоткаться! – Блондинка стекла со стула. – Как нащебечешься, найди нас! Будем, где кубы!

Брезгливо кривясь, феи подхватили коктейли и расползлись в разные стороны. Криста смотрела им вслед, притормаживая секунд на десять. Я подождал, пока она прогрузится, подошел, сел рядом. Криста заглянула в бокал и что-то пробормотала. Я придвинулся, пытаясь расслышать хоть слово.

– …мала, ты уехал уже, – донеслось до меня.

Я смотрел на нее, как на выбросившегося из моря кита. Я понятия не имел, что с ней, столь безнадежно пьяной, делать.

– Давай выйдем! Тут очень шумно!

Криста помотала головой. Я молча отобрал бокал. От подтопленного крошева льда тянуло ударной дозой спирта. Отвернувшись, я отставил бокал на край, а когда вернулся, Криста уже целиком растеклась по столешнице.

– Пойдем. Пожалуйста. Я вызову тебе такси.

Не поднимаясь, она повернула голову и посмотрела на меня. Я вытянул из ее волос нить серпантина.

– Я так злюсь на тебя… Только не помню, почему.

Я вздохнул. Я помнил за нас обоих:

– Как мама?

Криста безучастно моргнула:

– Он забрал ее…

– В больницу?

Она ответила мелкой дрожью ресниц. Пустоту между ребер кольнуло. Я слез со стула, приобнял Кристу за плечи.

– Иди сюда, – прошептал, разворачивая к себе. – Вот, да. Я тут. Ты не одна.

Она была послушна, как кусочек воска. Как разогретый в ладони пластилин. Я обнимал ее, чувствуя каждый грамм ее тела, и то, как на вдохе оно наполнялось протяжной сонной невесомостью, и как опадало на выдохе, тяжелея вдвое. В волосах застыли неродные ей запахи. Сигареты. Органные ноты духов.

– Прости, – сказал я, безнадежно виноватый в них. – Я должен был согласиться. Должен был уйти с тобой в воскресенье, вообще не важно куда.

– Зачем? – пробормотала Криста. – Ты же меня не любишь.

– Дура, – горько сообщил я. – Я очень тебя люблю. Невыносимо порой. Только не так, как ты хочешь.

– Да-да. – Она зашевелилась, вынырнула лицом к негреющему свету. – Помню. Как младшую старшую сестру. Ты любишь меня, как ее… Как-то ее там… Которая должна была остаться вместо меня…

– Габриэль, – сдавленно подсказал я. – Точно не как ее.

Я уже не надеялся, что вынесу нашу встречу. Криста открывала во мне какие-то новые клочки бездны. Ранения, загноения, расслоения чувств. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

– Я люблю тебя, – повторила она.

– Это пройдет, – пообещал я.

Я потянул ее к выходу, и она поплыла как тень – безвольная, вторящая, – как лодочка, привязанная к пристани, на которую надвигался шторм.

Мы выбрались в коридор. Зябко щурясь, Криста отпустила мою руку и огляделась.

– Хочешь умыться? – спросил я, чувствуя, что охрип.

Криста кивнула и потянулась в сторону. Я последовал за ней без особой надежды куда-то прийти. Мимо нас шатались расхристанные, взмокшие от танцев люди. В затушеванных тенями тупиках кто-то смеялся, а потом плакал. А потом пристально молчал.

Наконец Криста остановилась. Покачнувшись, она припала к стене и сказала:

– Всё.

Она хотела было соскользнуть на пол, но я подхватил ее под руки.

– Не надо, – выдохнул, чувствуя, как она пытается съехать обратно, – Крис, не здесь.

Я прислонил ее к стене, но она отказывалась стоять. Господи, подумал я, ощущая, как откликалось на ее немощь мое собственное бессилие.

– Миш… – жалобно прошептала она, – уезжай… Пожалуйста.

– Уеду, – пообещал я. – Как только отправлю тебя домой.

– Ты… Каждый раз, как приезжаешь… Меня всю наизнанку выворачиваешь. Заставляешь все это делать, а я… Мне не хватает восторга, чтобы продолжать без тебя.

– Разве я тебя что-то заставляю?

– Быть. Все время. Кем-то быть.

Между нами еще оставался зазор, но не толще вощеной бумаги. Мое колено было совсем не там, где ему следовало быть.

– Мама выздоровеет. Совсем скоро. Вот увидишь, так и будет. Все начнет налаживаться. Не сразу. Но понемногу. У тебя появится время на то, что ты хочешь делать. На себя, на жизнь.

Ее грудь дрогнула. Мне почудился всхлип, но это был смешок. Хотя всхлип, наверное, тоже.

– Миш… – Криста ткнулась мне в щеку. – Миш… – потянулась к уху.

– Ты должна бороться. – Я уперся ладонью в стену.

– Не хочу. Я очень устала.

Она прижалась ко мне, стык в стык, своим горячим, податливым, таким однозначным телом.

– Это очень больно, надеяться… Так больно, когда от тебя ничего не зависит… Когда ты пыжишься, пыжишься, а кто-то говорит тебе «нет», хотя вчера и завтра сказал бы «да», просто сегодня настроение плохое… И ты снова разбиваешься… Потом собираешься… Но это уже не осколки… Это пыль… Я уже пыль, Миш… И совсем не звездная…

Ее слова перемалывали мне кости.

– Я столько лет выживаю, всю жизнь… Но если перестать корчиться, окажется, что это тоже жизнь… И она, в общем-то, даже пригодна. Я так верила в какое-то лучшее будущее, что не желала принимать настоящее таким… Но настоящее тут ни при чем… Все дело во мне…

– Послушай… – выдавил я. – Погоди, послушай меня…

– Зачем? – Она снова вздрогнула смешком. – Я всё. Правда… всё. Можешь больше ничего не говорить. Прости, если разочаровала.

Милая моя, послушно не сказал я. Ты отзвук вечности, ты вера и смысл, единственная причина, почему я еще здесь.

– А как же мама?.. Она хочет…

– Жить она хочет. Но для этого нужны будут лекарства.

– Не нужны. Я знаю, что это за операция. Ей станет намного лучше, она будет здорова, клянусь тебе.

Криста слушала, не становясь легче ни на грамм.

– Я не знаю, почему он ничего не сказал, зачем мучает тебя, но эта операция, она все исправит. Услышь меня. Увидь меня. – Я отстранился. – Совсем скоро все изменится. Не останется никаких болезней. Вы заживете, все будет здорово. У вас обеих годы неписаного будущего.

В ее глазах, обратившихся к свету надо мной, угасала ранняя осень:

– Это ты не слышишь меня, Миш. Я не могу поверить еще раз… Это убьет меня.

– Не убьет. Тебя ничего не убьет. Ты будешь жить вечно.

– Зачем… – сглотнула Криста, – так долго?

– Придумай что-нибудь, – прошептал я.

Ее ресницы смахнули блики света, и те покатились по щекам, размывая косметику. Криста плакала, не морщась, не всхлипывая, – мироточила, окаменев, черным бисером слез. Это было горе, вечное горе. Безгрешная скорбь о человеке, которого она любила, и о мире, который не любил ее. Глядя на это, я будто увидел трещинку в ледяном равнодушии вселенной. Скорбь тысячи звезд, чей свет никому не суждено было увидеть.

– Ты такая красивая… – промолвил я.

– Докажи… – прошептали звезды.

Я прижался губами к этой бесконечной скорби. Каждый мой нерв был ее производной.

– Ты ведь не хочешь этого на самом деле…

– С тех пор, как появилась Ариадна, я только этого и хочу.

Трещинка схлопнулась. Я понял это по незначительности довода, но и имени тоже. Вселенная ушла, и осталась только девочка, которая путала отчаяние с любовью, потому что в том же месте скребло.

Я отстранился. Криста вздрогнула.

– Миш…

– Верь мне, – попросил я. – Я тебе вообще не нужен.

Она скривилась, искажая лицо, разрушая его власть надо мной:

– Неправда…

– Мы особо даже не знаем друг друга.

– По-твоему, люди любят биографии?!

Я не знал ответа на этот вопрос. Ни частного, ни общего.

– Любовь к тебе и маме, – неожиданно трезво прошипела Криста, – ровно как ненависть к нему – вообще все, из чего я состою. Кроме этого, сука. Бесконечного вот этого.

Она принялась тереть глаза с яростью, на которую было страшно смотреть. Слезы продолжали течь вперемешку с тушью. Обними ее, требовало все мое существо (нет), полюби ее (ни за что), тебе ведь это тоже нужно. Как раз поэтому, рявкнул я на самого себя, потому что мне это тоже нужно, я и пальцем ее больше не коснусь.

– Однажды мы перестанем видеться. И все пройдет.

Криста застыла:

– Перестанем видеться?..

Я кивнул:

– Однажды где-то начнется война, отец должен будет поехать туда, и мы уже не вернемся. Или он женится. Он может сделать это где угодно. Тогда мы начнем новую жизнь в очередной незнакомой стране.

– Погоди… Стой… – прохрипела она. – А как же Ариадна?.. Ты и к ней перестанешь приезжать?

Я вздохнул, стыкуя наши правды и неправды:

– Мы приезжаем сюда по делам. Ариадна – одно из них. Не больше.

– Но ты же… Ты с таким чувством смотришь на нее… будто… постоянно зовешь ее. Будто она исчезнет, если перестать смотреть.

Я помолчал, затем, наверное, признался:

– С этим делом меня немного занесло.

Ее воспаленные глаза шарили по моему лицу в надежде, что все это ложь. Но что такое ложь, если правда убивает? Если в мире, где мы могли быть вместе, это были бы ее последние часы?

Криста вжалась в стену и медленно, комкая волосы, сползла на пол.

– Не хочу, – потрясенно прошептала она.

Я вздохнул и опустился рядом:

– Такова жизнь.

– Хватит говорить как взрослый.

Куда там. Мы сидели на полу, наши ноги лежали поперек коридора, мешая прохожим, но я не мог даже пошевелиться. Гравитация победила меня. Я едва держался, чтобы не закрыть глаза.

– Ты все время обещаешь, что найдешь меня в интернете, – прошептала Криста.

– Найду…

– После того, как мы перестанем видеться?

– Ну да, наверное.

– И что мне без тебя делать?

Она забралась пальцами под мою ладонь. Я сдержался, не вплелся в ответ.

– То же, что и со мной.

Криста прижалась ко мне. Я закрыл глаза всего на мгновение, а когда открыл, по полу нещадно сквозило, и она спала, стекая по моему плечу. Редкие прохожие переступали нас, как бордюр. Как крошечный холмик, под которым могло лежать все, что угодно. Деньги, сокровища, птичьи трупики – без разницы. До тех пор, пока оно не раскопалось само, это лишь часть ландшафта.

Именно так я всегда себя и чувствовал. Декорацией. Подпоркой стены. Оцинкованным крепежным уголком, от которого только и требовалось, что оказаться в правильном месте в правильное время да вытерпеть пару саморезов. Но сколько бы их ни было, всегда случался плюс один. И что бы я ни говорил Кристе, игнорируя то, как эти чертовы винты пускали мне ржу по венам, ей всегда было мало. С таким же успехом домашний цветок мог убеждать замерзшее дерево за окном, что зима – это не навсегда.

Я склонился к ее волосам, к их знакомой кошачьей упругости. Хватит, сказал я им, прекрати ненавидеть себя. Ты – свет, ты – спектр всех цветов. Не отвергай будущих тех, кому ты нужна. Не позволяй тем, кому ты не нужна, продлить в них твое несчастье. Однажды, когда ты заплачешь, все заплачет. Но когда ты станешь счастливой, мир увидит подлинный свет.

– А ты?.. – прошептала Криста сквозь сон. – Ты никогда не плачешь…

Я снова закрыл глаза:

– Так только кажется.

Не знаю, сколько прошло времени, пока мы спали. Может, не больше минуты, а может, все полчаса. Но это была жизнь, вложенная в жизнь, и мне снилось, что я врос в пол, покрылся пылью и мхом, умер, сгнил, дал начало миллиону травинок, пока существо под боком, родное, человеческое, прогревало все мои омертвевшие места. Но потом что-то вытолкнуло меня наружу. Влажные ростки еще раздвигали сыпучие ребра, тепло чужой близости еще заменяло им солнце, но, открыв глаза, я неподвижно смотрел в стену напротив, и тонкой струйкой из меня исходил покой. Белые коридоры, понял я. Океаны в телевизорах. Их не было. Я только что спал, как нормальный человек, но так не должно было быть. Это напомнило, где мое место. И оно было не рядом с ней.

– Просыпайся, – прошептал я. – Надо заказать тебе такси.

– Нет… – пробормотала Криста, прячась мне в плечо. – Я всё. Я навсегда.

Отстранившись, я взял ее за плечи и заставил выпрямиться.

– Да. Ты навсегда.

Она окрепла, заморгала, пытаясь вспомнить меня в лицо:

– Кажется… У меня есть налик… – Вспомнила заодно и это.

– Прекрасная новость, – потому что я понятия не имел, где наша с Ариадной карточка. – Где?

– Не знаю… – Криста огляделась. – В плаще, наверное.

– А плащ где?

– Плащ? – тупо переспросила она. – Что?

Водопады моей грохочущей нежности разлились и наконец затопили соседей. Я засмеялся в голос.

– Будем надеяться, он в гардеробе.

Фея за гардеробной стойкой выслушала меня с уже знакомым равнодушием – все, кто носил смокинги с чешуей на рукавах, отличались каким-то глухонемым присутствием духа.

– Потрясающая история, – сообщила она с интонацией прямо противоположной. – Но без номерка сначала штраф, потом вещи.

Я окинул взглядом ряды вешалок за ее спиной. Опустив голову, Криста стояла рядом со мной и ковыряла пальцем щербинку на бортике стойки.

– Понимаю. Но вы посмотрите, пожалуйста, он вообще висит где-нибудь? Желтый такой дождевик. Вдруг она не потеряла номерок, а изначально ничего не сдавала.

Фея выдержала паузу и повторила:

– Сначала штраф, потом вещи.

Вздохнув, я попросил озвучить сумму.

– Не… – доверительно сообщила Криста, мотая головой, – у меня только фиолетовенькие…

На языке ее внезапной дискалькульной регрессии это значило: платить нам нечем. Но это было очевидно и без заявленного количества нулей.

– Я возмещу. Честно. Только посажу ее в такси.

– Сначала штраф…

– Ой, да бросьте! Вы же все равно найдете его где-то на полу, когда народ разойдется!

С нарочитой леностью фея облокотилась на стойку. Затем повернулась к Кристе:

– Тот самый, что ли?

Криста покачала головой, задумалась, кивнула. Снова задумалась, припоминая, о чем задумалась, издала бессодержательный мыкающий звук. Перекусив этим ворохом противоречивых сигналов, фея неохотно выпрямилась и направилась к вешалкам.

Я не стал уточнять про того самого, спросил только:

– Ты часто здесь бываешь?

– Бываю… – заболоченным эхом откликнулась Криста. – Но ты не волнуйся… Здесь безопасно… Даже наркотиков нет…

Есть, подумал я, заметив в глубине гардероба всполох желтого нейлона. Вы все и есть.

Такси мы вызвали с ее крошащегося априкота. В кармане дождевика нашлась одинокая фиолетовенькая, и без простоя ее хватало впритык. Я помог Кристе одеться, застегнув каждую молнию и клепку, затянув все возможные узлы. Это было бы глупо, если бы не было всем, что я мог.

На улицу Криста поплыла, как шарик. Мне оставалось только вовремя открывать двери. Что я и сделал, выпустив ее первой в холодную заполночь, где Криста неожиданно всколыхнулась, сбивая нам шаг.

– Как-то тут людно для будней…

В разжиженном эхе музыки на нас пристально молчало два десятка людей. Я узнал их. Я видел некоторых из них. Сейчас это были люди, просто люди, неприметные тени ночного города, но я помнил их просверленные дыры зрачков в ободах раскаленного солнца.

Я взял Кристу за руку. Такси ждало, прижавшись к обочине. Я сделал шаг навстречу ему, но и двум десяткам людей тоже. К счастью, Криста была слишком пьяна и не замечала неладное, и я, прикладывая титанические усилия к тому же, вел ее, повторяя про себя: она не тронет нас, не тронет. Она не тронет ее.

Усадив Кристу на заднее сиденье, я сразу же расплатился с водителем.

– Хороших снов, – прошептал уже снаружи.

– Хороших снов, – тихо вторил салон.

Я закрыл дверь. Машина загудела. В полосу приоткрытого окна просунулись пальцы. Я коснулся их, соединяя наши отпечатки, узор к узору, и так, без взглядов и слов, мы пообещали встретиться снова. Потом такси двинулось, размыкая наши миры, оставляя мне лишь фантомное свечение рыжих волос сквозь тонировку заднего стекла. Вскоре исчезло и оно.

Тогда я обернулся.

В большинстве своем госпожа-старший-председатель потеряла ко мне интерес. Лишь одна функция стояла рядом. Я уже видел ее – взаправду, в реальности. Это была уборщица, которую мы встретили в лифте перед тем, как подняться к Мерит Кречет. Хлопковая кудряшка выбивалась из-под черного головного платка.

– Их сомнения, как и симпатии, всем очень дорого обходятся. Не так ли, преемник?

Я посмотрел на нее, всю ее, и вздохнул:

– Вы не дадите мне вернуться внутрь.

Функция смотрела вдоль улицы, на ту часть, что в легком изгибе уходила за дома. Где-то там, знал я, через пару кварталов стояла многокорпусная инфекционная больница.

– Вы не дадите мне ответить на звонок.

Я не понял. Затем понял – услышав пронзительный писк. Его не смягчала даже одежда. Я сунулся в джинсы и выдернул кнопочный телефон, о котором за пару часов уже успел позабыть. На экране светился незнакомый городской номер.

– Вы знаете, кто это?

– Вы тоже знаете, кто это.

Я метнулся взглядом к клубу. Ее функции полностью перекрывали вход. Но если это он, я должен попасть внутрь, должен как-то передать Виктору с Тамарой…

– Они знают. Он призвал к себе Дедала. От госпожи преемника это потребует новых моральных усилий. Она уже обратилась к самым ресурсным из вас.

Телефон надрывался. Я смотрел на него, как на гранату без чеки.

– Чтобы вы знали. – Функция развернулась ко мне. – Если вы дадите мне ответить на звонок, это сократит время наших будущих прений.

Она не угрожала, даже не настаивала, как будто, сопротивляясь, мы лишь оттягивали неизбежное, просчитанное до каждого нашего «нет».

Я отступил. Сначала на шаг, потом на второй, уже шире и тверже. Отвернувшись, дернулся вдоль улицы, уходящей за дома, и лишь там, миновав изгиб, припав плечом к стене, нажал на нужную кнопку.

Телефон возле уха долго молчал. Я тоже.

– Ребенок?.. – наконец усомнился он, и я вжался в кирпич.

– Ребенок… – умоляюще продолжила трубка. – Черт, ну пожалуйста. Это должен быть ты. Если система реально что-то там оптимизирует, это будешь ты. Иначе мы все окажемся в полной жопе.

– Ах ты!.. – Я задохнулся от возмущения. – Хочешь сказать, это еще не полная жопа?! У тебя есть какой-то предел охренения вообще?! Потому что наш, охреневания, пройден еще вчера!

– Ой-ой, – удивилась трубка.

Я едва не швырнул ее об асфальт.

– Конечно, это я! Но я ни черта для тебя больше не сделаю! Ни на шаг в твою сторону не сдвинусь! Не поверю ни единому слову!

И зная, что все будет наоборот, Хольд от души рассмеялся.

Глава 18

Призраки утопии

– Чего гогочешь?! – вконец рассвирепел я.

Хольд уже не смеялся – он ржал, будто дозвонился до стендапа по телефону. Потом дыхание изменило ему, и я услышал мокрый, на разрыв легких кашель. Это отрезвило нас обоих.

– Увидел голую жопу в отражении, – уже спокойнее пояснил он. – Пижамку зажали, прикинь.

– Чтоб тебе надуло, – в сердцах пожелал я. – Мы у Русалки. Сам догадаешься, какая часть твоих приключений выплыла наружу?

Хольд не удивился. Даже ради приличия.

– Круто, и как офелии? В норме?

– Если панический ужас с истерикой для тебя норма, то в полной.

Он хмыкнул:

– Хорошо, что ты рядом. Знаешь центральную инфекционку? От Побочек всего ничего. Дернись ко мне. И без Ариадны, окей?

– Ариадны нет. Она уехала разбираться с никами.

– С ни… что? Какого хрена у вас происходит?

– Это ты меня спрашиваешь?!

Хольд помолчал, устало вздохнул:

– Ребенок, слышу, ты на взводе. Справедливо… наверное. Но у меня критически мало времени. Здесь натуральная осада, Дедал сможет пропустить только преемника. Мне нужно с тобой поговорить. Еще трубка, по которой ты сейчас разговариваешь. А, и сигареты захвати!

– Я тебе служба доставки, что ли?! И я не один, Виктор с Тамарой…

– Да в задницу их! – рявкнул Хольд. – Ну, ее – не точно. Хватит умничать, я должен тебе кое-что объяснить. А ты должен принести чертов телефон. Понятно?

Я стиснул зубы. Потому что понятнее некуда. Мне вообще в жизни ничего не было понятнее этого разговора и того, как я дошел до него:

– А госпожа-старший-председатель? Переговоры?

– Забудь.

– Но мы собираемся вытащить тебя…

– Это невозможно.

Я оттолкнулся от стены и прошипел:

– Что ты, блин, несешь?

Вместо ответа до меня донесся то ли плеск воды, то ли звон стекла. Когда все стихло, Хольд бросил:

– Не прогляди Дедала.

– Эй! – вскрикнул я.

Но он оборвал звонок. Я взбешенно взвыл против ветра.

По пути в клуб мы действительно проезжали больницу. Виктор сказал об этом, и мы с Тамарой посмотрели в окно. Кажется, после этого машина сворачивала однажды, минуты за три до того, как остановиться. Но сколько это было в километрах, без опознавательных фасадов и зарубок светофоров? Я дернулся вдоль улицы, собираясь узнать прямо сейчас.

Три раза я останавливался, задыхаясь от бега. Три раза думал, что надо позвонить Мару. Он был единственным, чей телефон я мог набрать по памяти, но тогда у него высветился бы номер Хольда, а я знал, что это помешает. Он звал меня, потому что у него был план. Не мог не быть. Он не зашел бы так далеко без плана.

Я увидел людей раньше, чем признал длинный зазубренный забор – тот подпирал поседевшие за осень кроны. Человек пять ждали у ворот. Еще столько же растянулось живой цепью вдоль дороги. Я остановился поодаль, пытаясь отдышаться и разглядеть лица в желтой фонарной мороси. У входа на территорию стояла стюардесса. Я узнал бы ее из тысячи. Еще мужчину рядом в темной военной форме – я видел его между этажами лабиринта буквально пару часов назад.

– Господин преемник, – кивнула стюардесса, когда я подхромал к воротам.

Легкие горели. Мир ложился в диагональ.

– Пожалуйста… Я тут… Проведите меня к нему.

Дедал молча расступился. Стюардесса вошла на территорию больницы, и я, все еще пытаясь отдышаться, двинулся следом.

Во дворе функций было намного больше. Люди стояли на газоне, сидели на лавочках в густых ясеневых тенях, но особенно много их оказалось под окнами длинного пятиэтажного корпуса, что даже в темноте выглядел дороже и новее остальных. В воздухе витал запах свежего ремонта.

– Неоправданное высокомерие, – услышал я, идя вдоль окон.

Стюардесса промолчала. Голос преследовал нас, перетекая из человека в человека.

– Аффекты разрушительны.

– У злобы и гордыни нет оптимизирующих функций.

– Он умрет, если не продолжить лечение.

Перед входом в здание нас ждала юная девушка, почти девочка. Я узнал ее по белому платью и полотну распущенных, достающих до пола волос.

– Господин преемник, – молвила госпожа-старший-председатель. – Будьте благоразумны. Позвольте спасти его.

Стюардесса молча прошла мимо девочки и открыла дверь.

Внутри было пусто и темно. Миновав опущенные турникеты, мы прошли мимо лифтов к служебным коридорам, и только тогда, в чуланном свете лампочек на аварийной лестнице, я тихо спросил:

– Что он задумал?

– Мы почти пришли, – ответил Дедал.

Мерный звук каблуков напоминал счетчик метронома.

Поднявшись на последний этаж, мы вышли в темный зал, заставленный круглыми кафетерными столами. Верхнего света не было, но в глубине стояли длинные торговые прилавки и прозрачные холодильники. От них исходил резкий синий свет.

Я ожидал, что Дедал поведет меня дальше, но за спиной отчетливо пискнул, а затем лязгнул автоматический замок. Обернувшись, я увидел, что остался один. По лестнице в обратную сторону защелкал метроном.

Напряженно оглядываясь, я прошел вдоль столиков.

– Я здесь, – позвал в темноту. – Привет.

– Хей, – раздалось откуда-то издалека, и, щурясь, я заметил между холодильниками черный провал подсобки. – Минуту.

Я приблизился к прилавкам. Под подошвой хрупнули осколки. Проследив за их электрическим бликованием, я заметил разбитую витрину, а в ней распотрошенные обертки из-под орехов и батончиков.

Хольд вынырнул из подсобки, застегиваясь. На нем был какой-то рабочий комбинезон, совершенно идиотский в его положении, но куда сильнее меня поразило лицо. Как у покойника в сорокаградусную жару. Даже полумрак не оказался к нему милосерден.

– О, боже, – сказал я.

– Ага, – Хольд отдернул рукава, категорически ему короткие. – Но не в платье же с голым задом вальсировать.

Мы смотрели друг на друга через прилавок и молчали, пытаясь разглядеть того, кому могли доверять. У него получилось первым:

– Телефон?

Я молча выложил его на стойку. Хольд подобрал, прожал пару кнопок.

– Заряженный! Воистину, у каждого своя оптимизирующая функция.

– Что происходит? Что ты задумал?

Вместо ответа он стал набирать сообщение. Внутри меня все звенело от подавляемых воплей. Я уперся ладонями в прилавок:

– Реальность, ау!

Не прерываясь, он поморщился и взялся за правый бок.

– Если ты нашел телефон, значит, нашел и билеты.

– Нашел.

Хольд кивнул. Он не был против.

– И тело троицы?

Я открыл рот, но не издал ни звука. Подняв взгляд, он нетерпеливо пояснил:

– Девушка, которую вы встретили у меня, когда вернулись с искрой. Платиновая блонда. Ты нашел ее?

Я моргнул и переспросил:

– Госпожу М.?

Синяя мертвенность его лица прояснилась:

– О-о-о… Даже так…

Я смотрел, понимая слова, но не смысл. Нашарив на комбезе карман, Хольд спрятал телефон и деловито уточнил:

– А покурить не принес?

– Нахрен иди! Ты можешь объяснить, что происходит?!

– Окей-окей, Дедала попрошу…

– Я в тебя стулом кину! Клянусь! Если ты не начнешь рассказывать прямо сейчас, я возьму вон тот – и…

Дернувшись к ближайшему стулу, я вцепился в пластиковую спинку, уверенный, что убить его прямо сейчас будет гуманнее для нас обоих.

– Смотрю, эти дни не одному мне тяжело дались, – невозмутимо заметил Хольд.

Я грохнул ножками об пол:

– Ты эти дни в кровати провалялся.

С моего места выражения его лица было не различить, но, когда он двинулся, выходя из-за прилавка, я понял: это боль. Держась за бок, Хольд отошел к окну, куда не докатывал свет холодильников, и скупым кивком предложил мне составить компанию.

Я подошел. Мы сели напротив друг друга.

– Так значит, госпожа М. – это троица? – спросил я.

– Тело троицы, – поправил он. – Это важно. Сама троица мертва.

– Но я думал… то есть ты думал, троица написала картину и письмо декомпозитора.

Хольд с усмешкой посмотрел в ночь, бликующую далекими городскими огнями:

– Я ошибался.

– Быть не может…

– Ой, харэ! Об этом невозможно было догадаться. Письмо написано не троицей – оно записано с ее слов. Причем после ее смерти. Набросай я на салфетке Бродского, это все равно будет Бродский, понимаешь? Для системы имеет значение лексический смысл, а не морфемный конструкт.

– То есть… Смысл слов принадлежит троице, и потому письмо как будто от троицы. Но писал их кто-то другой?

Хольд кивнул:

– Знал бы ты, как наблюдательные советы от этого ссутся.

О, я догадывался:

– Ты поэтому уничтожил его?

– Не совсем. Без контекста вреда от него больше, чем пользы. Я хотел все объяснить сам.

– Так начинай. – Я откинулся на спинку стула. – Я весь внимание.

Хольд рассеянно провел рукой по карману с телефоном. Ждет ответа, понял я с раздражением, но и со смутной тревогой тоже.

– Помнишь, три года назад я ездил по другим лабиринтам?

– Искал Фальсификатора из Вандеи. Декомпозитора искр. Дальше.

Он, наконец, удивился:

– В общем, я нашел его. И у нас случилась увлекательная беседа…

– После которого ты сказал Русалке: они что-то сделали с нами – и полез в систему искать доказательства.

Хольд фыркнул. Он ненавидел, когда его перебивали, и я это знал. А он знал, что я знал.

– Может сам тогда расскажешь?!

– А вот давай! – я резко подался к столу. – Ты узнал, что в древние-добрые синтропы с энтропами «изымали» пассионариев – что бы это ни значило! Тех самых пассионариев, которые сейчас наоборот всем и сразу нужны! Ты отправил близнецов шарить по массивам госпожи-старшего-председателя – ведь где же еще могут найтись доказательства этой странной идеи, как не в знаниях синтропа, живущего тысячи лет! Ух как просто! Но Фиц с Элизой стали приносить тебе совсем другую информацию, например, корпоративные тайны Эс-Эйта! Которые вы с Русалкой стали продавать всем желающим – какой надежный план! Дела шли в гору, пока госпожа-старший-председатель не обнаружила Фица с Элизой на своей стороне. Она взяла их в заложники и тем заставила тебя работать с Обержином над «Эгидой» – имплантом, который делает гибридов из людей и синтропов с помощью кусков ее мозга. Но потом ты узнал, что на самом деле готовишь ей личную армию функций, закатил скандал и попытался слиться! Госпожу-старшего-председателя это не устроило! Непредсказуемый поворот! Она стала шантажировать тебя еще агрессивнее, что, конечно, при твоем-то характере не могло не обернуться катастрофой! Ты сделал вид, что согласился, – я изобразил кавычки, – согласился отдать им искру, а на деле побежал собирать чемоданы. А чтобы в Эс-Эйте все равно обломились, ты… Ну, дай-ка подумать… Может, даже подстроил это гребаное похищение! В конце концов, ты собирался увести госпожу М., внутри которой последняя искра! А Шарлотта забрала обе искры, считая ту, что все это время была у Нимау! Но что-то пошло не так – Влад, наверное! Или ты плохо договорился с Шарлоттой! Или она договорилась с кем-то еще! Может даже, с Русалкой! Почему нет?!

– Не… Это уж совсем бред…

– Да я тебя, мать твою, не знаю!!!

У меня свело челюсть. Я потер лицо руками.

– Я не знаю человека, который так нас подставил. У которого есть этот секретный телефон. Это дурацкий счет в банке! Я… Я думал, что знаю, что… Что ты повзрослел, Хольд! Почему из нас двоих расту только я?!

Он подпер голову и скучающе ответил:

– Потому что я мудак. А Влад – это симбионт? В пальтишке который?

Я издал нечленораздельный, насквозь матерный звук.

– Понял-понял. Продолжай.

– А толку?! Собрался валить – скатертью дорога! Прихвати с собой искры и это… тело троицы – да плевать! Но я тут причем? Зачем тащить меня в Бари? Зачем ты втягиваешь меня в это?!

– Формально, – Хольд отнял руку от лица, – это ты меня втянул.

– ЧЕГО?! – Я вскочил. – ДА ТЫ ОХРЕНЕЛ!

Поняв, что перегнул, он вскочил тоже:

– Я не трогал искры!

– ААА!

Я вообще перестал понимать, что́ слышу.

– Но да… – задумчиво продолжил Хольд. – Если девчуля забрала искру у Нимау… С большой вероятностью это кто-то из местных.

Я отвернулся и спрятал лицо в ладонях:

– Но ты об этой искре знал?

– Конечно. Нимау сама рассказала, как только я стал Минотавром. За возможность погулять она сдаст кого угодно кому угодно. У нее любимчиков нет.

Я стоял в кромешной темноте и не желал возвращаться. В горле застрял ком. Он был как винт мясорубки. Я знал, что каждое мое слово будет проворачивать его режущие лезвия, и скоро дойдет до того, что станет больно молчать.

– Кто-то украл две искры, – прохрипел я. – Кто-то хочет украсть еще две.

– План явно с перегибами. – Хольд фыркнул. – Но это не я. Вы везли искру по-настоящему, и к смерти Обержина я не имею отношения. Ребенок, посмотри на меня. Да, я плохой человек. Но я не убийца. Эти искры мне не сдались. Да, я собирался валить, до среды не категорично, но потом эта сука не оставила мне выбора. И я не оправдываюсь! За свою жизнь я принял много решений. Часть из них была далека от взвешенных, но они были моими, и никто никогда не заставит меня убивать людей, делая вид, что я их так спасаю. Да и просто – просто, черт возьми, убивать.

Я опустил руки и послушно посмотрел на него.

– Тогда кто это может быть?

– Сейчас это неважно.

– Для меня – важно! Это то, что происходит со мной! Тебе совсем плевать?!

Хольд уперся ладонями в стол и ничего не ответил. Я сделал шаг, надеясь различить его лицо.

– Михаэль, – глухо обронил он, хотя никогда меня так не звал. – На самом деле, с тобой происходит кое-что другое.

Он опустился на стул, вероятно, стиснув зубы. Я услышал злой свистящий выдох, сдерживающий стон.

– Дай мне рассказать. И на этот раз не перебивай. Я никогда не был так серьезен как сейчас. И никогда уже, по объективным причинам, не буду.

Я вернулся, пошатываясь, тоже сел.

– Госпожа М. Ты знаешь, где она сейчас?

Я молча кивнул.

– Отлично. Как только выйдешь отсюда, перепроверь и перепрячь. Конечно, ее невозможно найти через систему, только глазами, но… – Минотавр прокашлялся. – Давай по порядку. Первый раз я увидел ее в хранилищах лет девять назад, когда оцифровывал атрибуты для атласа. В записях Дедала она значилась как «женщина, облеченная в солнце». Откровения не твоя любимая часть, но там есть такой персонаж – Женщина Апокалипсиса. Рюшечка не в духе синтропов, согласен, они бы никогда не назвали атрибут метафорой…

– …по-моему, это не метафора…

– Еще раз перебьешь меня…

– Прости. Извини.

– Короче, я был молод и незамотивирован, и не обратил внимания на письмо, подшитое к инвентарной книге. Отцифровал, как есть, забыл на много лет. Потом увидел ту картину Дескарсена. Госпожа М., расшивающая покров для Змееносца. Сходство, признаться, фотографическое. Знаешь, кто такой Змееносец? В мифическом смысле.

– Мне отвечать?.. Не засчитается за…

– Асклепий, – невозмутимо перебил меня Хольд. – Он же Эскулап. Человек, долечивший людей до того, что они стали воскресать. У него на посохе жила змея, из яда которой он изготавливал противоядия. Отсюда и прозвище. Зевс убил Асклепия, потому что, победив смерть, тот откусил от божественной монополии на чудеса, и это сюжет первой картины. Доктора пропускаем, это не к нашей части. На третьей картине госпожа М. готовит Змееносцу с первой погребальный покров.

Где-то в глубине этажа хлопнула дверь. Хольд всмотрелся в темноту, из которой я пришел, и глухо резюмировал:

– Все еще не сигареты.

На грани с воображением я услышал тихие прогулочные шаги.

– Так, о чем?.. Ах да. Вернувшись к госпоже М., я обнаружил следующее. Во-первых, что это не просто атрибут, а так называемая вещь-в-себе. Редчайшая, непознаваемая извне штуковина. Ни бита информации. Во-вторых, что за прошедшие годы у нее был еще один посетитель, и он как раз со своими замашками пиромана умел познавать изнутри.

– Стефан, – прошептал я. – Ариадна вспомнила о нем, когда увидела срезанную прядь.

– О… Про письмо она ничего не вспомнила? А то, может, зря распинаюсь.

Я покачал головой.

– О письме рассказала госпожа-старший-председатель. Она пыталась получить его от нас, а до этого от него – когда он приходил к ней, как преемник. И она… показала мне кое-что.

– Кое-что?

– Другую вероятность. Где он стал Минотавром, а ты нет.

Хольд медленно откинулся на стул, отдаляясь от меня, и не только физически.

– Ну-ну, – услышал я ровный голос, надтреснутое безразличие в нем. – И как у тебя сложилось? Поступил в университет?

Не знаю, как я это вынес бы, если бы мы видели друг друга.

– В той вероятности он принес ей письмо, – продолжил я. – Я помню там какие-то имена. Имя Стефана было среди них, и госпожа-старший-председатель хотела знать, на одной ли они стороне.

– На одной?

– Да вроде…

– Очень в его стиле – убить нас всех.

Хольд фыркнул. Я промолчал, устав быть частью их наполовину посмертных отношений.

– Там правда имена, – продолжил он. – Из разных вероятностей. Восемь лет назад, будучи преемниками, мы со Стефаном определили точку бифуркации, по крайней мере, у двух. Это однозначные маркеры времени. Все происходит здесь и сейчас.

– И что эти люди должны были сделать?

– Вернуть тело троицы тому, кто убил ее.

Я недоуменно качнул головой, и Хольд изобразил сухое, злопамятное удивление:

– Ну как же? Нашему новому общему другу. Фальсификатору из Вандеи.

Я моргнул и подумал: ого. Вспомнил Эдлену, которая рассказывала все как-то иначе. Талантливый художник, убеждала она. Просто человек, раз пять повторила.

– Его зовут Адам. Но, может, и нет. Может, это ирония такая, не знаю. Я скакал по Европе несколько месяцев, разбрасываясь именами из письма и неприличными теориями, чтобы он заметил меня. И он заметил. Меня трижды пытались убить. Последний раз – в Бари, в день нашей с ним встречи. Он отравил меня, и я умирал весь разговор, но узнал об этом самым последним.

– Так он, что… Правда человек?

Хольд выразительно хмыкнул.

– Но… Как? Как ему удалось?..

– Что конкретно? Убить троицу? Или прожить лет восемьсот уже, хотя это бред какой-то? Не знаю. Когда-то он действительно был человеком. Каким-то французским крестьянином. Затем его изъяли из системы, и он перестал существовать. Тоже самое случилось и с тобой – в момент перестановки функций. Дедал разрушил все связи, уничтожил чужие воспоминания, выполол тебя из реальности, как сорняк, а в пустоту, оставшуюся от твоей прежней жизни, вложил, будто в кармашек, Кристу. Последним шагом Дедал присвоил тебя, тем самым вернув присутствие в мире, но это прагматизм. Да, он спасает пассионариев, только это не значит, что он любит человечество, а сам механизм, обкатанный тысячелетиями, нельзя использовать иначе. Например, истреблять массово без единого убийства. Изымать неугодных из самого явления жизни.

Я взялся за голову. У меня рассудок тек от противоречий.

– Не понимаю… Зачем Дедалу или госпоже-старшему-председателю так поступать? Пассионариев в Эс-Эйте на руках носят. Помогают им менять мир, двигать прогресс, вот это все!

Хольд усмехнулся:

– Ты принципиально забыл, что я тебе когда-то рассказывал? Это фикция, Миш. Всем кажется, что Эс-Эйт трясется над гениальными людьми, которые делают гениальные вещи, но в действительности все наоборот. Какой-нибудь Бернкастель ходит по школам, университетам, приглашает на стажировки одаренный молодняк – лишь для того, чтобы из всех путей, которыми могла пойти их блистательная карьера, навязать самый холостой вариант. Эс-Эйт громко поощряет одни таланты и незаметно гасит другие – те самые, которые раскрываются в риске, на грани фола, которые могут дать качественный скачок в непрогнозируемое будущее. Наблюдательные советы восхищаются пассионариями так громко и платят так много, чтобы никому в голову не пришло заняться чем-то за меньшие восторги и выплаты. Лишь единицам позволяют реализовать истинный потенциал. Как Обержину. Но и на него нашлись свои соглашения о неразглашении. Ради близких он отказывался смотреть против солнца и спрашивать себя, а что вообще происходит с человеческим видом под контролем синтропов и энтропов. Потому что жопа – вот что происходит. Они ненавидят нас так же, как пятьдесят, пятьсот, тысячу лет назад, и выпалывают, выпалывают, выпалывают. Сейчас – более-менее фигурально, но когда-то – буквально. Адам – не один такой. Несуществующих пассионариев, которых никто не присвоил, как вас, тысячи. Это кажется оборотом речи, но несуществование – реальная форма бытия. Оно превращает их в разумные вещи, – нет-нет, даже не вещи, потому что вещи портятся и разрушаются со временем; они же зависают в форме неприкосновенных явлений. Звучит ненаучно, знаю, однако в их телах останавливаются все физиологические процессы, им невероятно сложно умереть, но главное, несуществующие пассионарии перестают быть объектом чьего-либо восприятия, даже синтропов. А если кому-то все же удается засветиться, то на очень короткое время. Отвернулся, долго моргал – все. Их снова нет. Куча историй о домах с привидениями резко обрели смысл, правда? В том ресторане, где мы с Адамом сидели, я уверен, были люди, много других людей, и все же, я помню только нас двоих. Память заращивает несоответствия. Когда Адам убил троицу, ее массивы проявили его, по крайней мере, для физической оптики. Но он все равно продолжает не существовать, как все остальные. Его имя и все, что нанизывается на него, не попадает в систему. Говоря об Адаме, мы молчим.

Откуда-то издалека снова послышались шаги – куда громче, быстрее предыдущих. Кто-то запирал двери. Хольд сделал вид, что ничего не происходит, только из голоса исчез прежний запал.

– Чтобы убить синтропа, нужно убить все функции – тогда без привязки к живому мозгу массивы рассеются бесхозной информацией. Полагаю, это справедливо и для троиц. В древности синтропы с энтропами как-то уничтожали их функции, разлагая до атомов, но как именно все провернул Адам – не знаю. Знаю только, что это была крепкая середина истории. Даже мертвое, ее тело представляло некую ценность. Адам собирался оставить его себе, но за ним следили, и он не мог обеспечить телу надлежащую безопасность. Чтобы переждать неприятные времена и не дать кому-то еще завладеть последней функцией мертвой троицы, Адам отдал ее Дедалу. Переправил в одно из самых безопасных мест на земле – хоть мы все пытаемся доказать обратное.

– И Дедал так просто согласился? – прохрипел я. – Забрать тело троицы? Одной из тех, кого все боялись?

Хольд покачал головой.

– Если после смерти атра-каотика-сумма вытравила энтроповскую каотику, по большинству признаков нетлеющая госпожа М. действительно атрибут. Со всеми вытекающими. Но проблема не в Дедале. У него уже тысячу лет один благостный ответ на все. Проблема в том, как с момента смерти последней троицы изменился мир. Раньше каждый был за себя, никаких общих будущих и параграфов четыре-точка-восемь. Синтропы морили энтропов, энтропы выкашивали нас, мы убивали друг друга, но из-за малочисленности им тоже доставалось. В таком мире Адам мог вернуться в любой момент, эс-эйтовцам было бы плевать. Но теперь все иначе. Теперь они считают себя ответственными за планету, систему, рациональный отбор, колонизацию Альфы Центавра, а положение дел, при котором каждый плюет на каждого – удел шимпанзе и ниже. В этом дивном новом мире извлечь из небытия тело троицы, да еще и отдать кому-то из глухого, злого, кровавого прошлого – все равно, что сдать планету в аренду пришельцам, которые прилетят через четыреста лет. Предать целый мир. О том, что все так и будет, написано в письме, которое Адам передал вместе с госпожой М. Там вообще для сомневающихся слогом семнадцатого века пересказан весь двадцатый. Неуютно, но действенно, если нужно убедить читателя в неизбежности того, что Адам все равно вернет себе тело, хотят ли этого Эс-Эйт, госпожа-старший-председатель лично, Дедал, ты, я или нет. Вопрос в другом – какой ценой. И кто ее заплатит. У Адама сотня претендентов, но, чтобы не множить бессмысленных жертв, он оставил нам шесть имен. Из всех просчитанных троицей вероятностей только действия шестерых позволят всему случиться тихо и гуманно, и дадут время сомневающимся сойти с траектории судного дня. Пойми, Миш, мне плевать на Эс-Эйт, пусть хоть все их лифтовые шахты до краев наполнятся кровью. Но вы, ваши контрфункции… Если Адам заявится в лабиринт, если встретит какое-либо сопротивление, он даже не заметит, что, убив вас, вообще кого-то убил.

Я молчал. Я не знал, как переварить услышанное. И как он жил с этим последние три года. Молча. Один.

– Но выходит… – выдавил я. – Стефан решил не возвращать ее…

Хольд раздраженно выдохнул:

– Ничего он не решал. У человека полжизни была клиническая депрессия, несколько попыток суицида, и даже ручная обезьянка по имени Ариадна не смогла разрядить ситуацию. Он не вернул тело Адаму не потому, что собирался пожинать плоды своего отказа, когда тот заявится. Увидев свое имя в письме, чиркнув канопусом по госпоже М., он узнал правду и просто забил. Как на все в жизни.

Хольд попытался сказать что-то еще, но только глубоко вдохнул и хрипло, проталкивая кашель, выдохнул.

– Погоди, – прошептал я. – Ну погоди, стой, – попросил его севшим голосом. – Если не возвращать госпожу М. плохо, но возвращать – еще хуже, почему не узнать у Дедала, как они раньше уничтожали их тела? Как разлагали на атомы?

– Потому что уничтожить атрибут может только его создатель.

Да будут прокляты эти дежа антандю.

– То, что мы называем декомпозицией – на самом деле, убийство. Высшая форма расчлененки, с помощью которой Адам разъял последнюю функцию троицы на тело, сердце и массивы, получив имущественное право сразу на все. Массивы Адам забрал себе. Тело отдал на передержку. А сердце, которое столетиями находилось там, где и подобает физиологически…

– О нет…

– Да. Сердце – это искры. Альфа и омега декомпозиции. Смертельный удар пришелся на него, и оно распалось на четыре части, по искре на камеру.

Я сжал виски и пробормотал, минуя «нет-нет-нет»:

– Ты же… Ты говорил, в искрах нет ничего такого… Ты пытался убедить меня, что все придумано, что особенные вещи от особенных людей…

– Так и есть. Сердце мертво. Предикат декомпозитора – отражение его намерения. А второй… Ну да, ее. Формально, они соавторы: он убил, она умерла. Обе воли запечатлены в одном месте. Так вышло.

– Вышло?! – вспыхнул я. – Неизвестный предикат искр – предсмертная воля троицы!

– И что?! – рявкнул Хольд. – Массивы – единственное место, где могли сохраниться остатки ее разума, но они все у Адама. В искрах троицы нет. В них одна когнитивная транзакция – застывшая в мгновении, не терпящая интерпретации. Индекс паранормальности искр не выше, чем у любой другой хрени, которая включается, если ты хочешь того же.

– Но она же меняет людей! Юрий Пройсс! Мерит Кречет! Ты же знаешь, она под влиянием искры!

– И притом – совершенно безвредная тетка! Если искра что-то и делает с теми, кто хочет того же, так это заставляет понять, чего хотят они, и поднять жопу. Это все равно, что начать ходить с другом в спортзал. Троицы, конечно, хтонические твари, но нельзя же на них вешать все ужасы мира. У людей в головах мусорка, в которой виноваты сами люди. И то, как именно мы сортируем свой мусор, и сортируем ли вообще, это наш личный выбор. Искры здесь ни причем.

Уткнувшись в ладони, я попытался ему поверить. Принять как факт. Как версию происходящего.

– Хорошо… Допустим. Но что теперь делать? Без Стефана? Ведь твоего имени нет в письме и…

Я вдруг понял, что упустил главное. Все, что я узнал о Хольде, когда умер трепет, об его эгоизме и безответственности, не стыковались с тем, сколько молчаливых усилий он приложил, чтобы зайти так далеко.

– Если твоего имени нет в письме, – медленно повторил я, – зачем ты вообще полез в это? Еще до того, как встретился с Фальсификатором… Не потому же, что Стефану было плевать…

– Вот уж да, – спокойно согласился Хольд. – Это была бы порнография.

Я смотрел на него, а он на меня, и даже так, в темноте, в мерцающих лужицах фонарного света, угадывалось его привычное выражение лица. Думай. Думай. Вспоминай. Восемь лет назад. Будучи преемниками. Мы со Стефаном определили.

– Нет… – прошептал я.

– Да, – кивнул он. – Моего имени нет в списке…

– Нет! Погоди!

– …зато есть твое.

– Это невозможно!!!

Хольд мрачно хохотнул:

– Твои возможности сильно порезаны самооценкой, ты в курсе?

Подо мной разверзлась бездна, и, зная, что сейчас все рухнет, уже рухнуло, я дернулся к нему, хватая за рукав:

– Погоди… Нет, пожалуйста… Я, что… Я не смогу…

Хольд накрыл мою руку:

– У тебя получится. Я все подготовил. Тут приключение на двадцать минут.

– А ты?.. О господи… Как же ты?!..

Он вздохнул, но без особого трагизма. Будто подавил зевок.

– Конечно, я догадывался, что не просто так единственного, кто знает, что делать – и готов это сделать – не оказалось в списке почетных гостей. Но подумал, если мы вместе поедем в Бари и вернем Адаму ее тело, где-то жамкнет невидимая галочка возле твоего имени, а у меня получится потягаться с троицей на живой материи времени. Что сказать… Гордыня. Полагаю, единственная причина, почему я еще жив – чтобы мог объяснить тебе, что ты должен сделать.

– Что за глупости?.. – запричитал я. – Зачем ты так?.. Тут очередь из тех, кто хочет спасти тебя!

– И запереть навечно в башне, как принцессу? – Хольд фыркнул. – Если повезет. В худшем случае меня пустят в ритуальный расход, дабы заткнуть оппозиционные окраины. Ну, чего ты? Не разводи мокроту. Я как увидел ту девку, как ее там, Шарлотту? – так вот, не поверишь, мне стало очень хорошо. Нет, погоди, еще раньше. Когда Обержин помер. Понедельник, самолет, до развязки рукой подать – а я понял: оно. Я не попаду в Бари. Ведь меня не должно там быть. Ни с тобой, ни без. Ненавижу поддакивать детерминизму, пусть и квантовому, но все события вокруг госпожи М., может, даже этот разговор, были просчитаны, как дважды два на калькуляторе. Я задал себе вопрос: что способно остановить меня в трех дня от развязки? Когда я сжег достаточно мостов, чтобы скрыться в дыму?

– Заткнись… Прошу тебя…

Хольд усмехнулся. И не заткнулся. Как обычно:

– Всегда презирал фаталистов. Быть ими слишком легко. Но, черт, это же самые свободные люди… После нудистов, пожалуй. Делай, что должен. Будь, что будет. Будь, что будет, понимаешь? Когда умер Обержин, я спросил себя: неужели я тоже сегодня умру? Ведь только так меня можно было остановить. Но вместо того, чтобы испугать, эта мысль вдруг обрубила все сомнения. Ушли напряжение, тревога, и я подумал: ух. Больше никаких интриг, беготни, кирпичных рож этой суки, которая задрала меня ультиматумами. Никакого выбора. Прошлого. Дедала. Впервые за пятнадцать лет я почувствовал себя по-настоящему свободным, и… Прости. Прости меня, правда. Но больше я от этого не откажусь.

Я держал его за руку, но даже не понимал, какой она была. Холодной ли, теплой. Касания больше ничего не значили. Мир умирающих тел победил.

Из глубины здания послышался глухой массивный гул. Хольд подобрался. Я различил движение железа.

– Черт, – процедил он. – Прорвалась-таки.

Я понял, что это был лифт. Наверное, он поднимался.

– Слушай сюда. – Он дернул меня к себе. – У меня в заднем сиденье, в спинке, спрятаны наши новые документы. Они хорошие, дорогие, своими можешь спокойно пользоваться. Но сейчас ты должен купить госпоже М. билет и посадить на ближайший рейс до Бари.

– И все?.. – выдавил я.

– Все.

– И я не должен лететь с ней?

– Ты ни в коем случае не должен лететь с ней. Она атрибут, еще и вещь-в-себе. Ей ничего не угрожает.

– Но ведь это плохо… Если Адам опасен, если у него какие-то планы… Отдавать ее плохо…

– Очень. – Он убийственно спокойно кивнул. – Но Адам должен думать, что вы на его стороне. Только это защитит вас и ваши контрфункции. Даст возможность выйти из-под удара, не быть первой целью, получить шанс подготовиться к тому, что грядет. Всем вам, я имею в виду. Всем лабиринтам.

– Так нельзя… Мы не можем думать только о себе…

– Вы должны. – Хольд до боли стиснул мне руку. – Должны думать только о себе.

Я молчал. Я задыхался.

– Он все равно ее получит. Так посчитала троица. Это больше, чем будущая история, это игра планетарных масштабов. Все, о чем должны думать маленькие люди, вроде нас с тобой, угодив в воронку неизбежного… – Он разжал пальцы, но не отпустил меня, и потому я не отпустил его, – это сколько жизней мы можем спасти. Вы выбрали спасти контрфункции. Я выбрал спасти вас. Как здорово, что сегодня это одно и тоже. Поэтому, Миш… Михаэль… Я умоляю тебя. Отправь это чертово тело в чертов Бари. Помоги мне, прошу.

Гул прекратился. В невесомой, какой-то инфракрасной тишине раскатился звонкий «дзынь». Где-то в глубине этажа разошлись двери лифта, и это где-то решительно замаршировало к нам.

Хольд вскинулся, поморщился, что вскинулся:

– Все. Не думай об этом. Перестань думать.

– Не могу, – просипел я, – меня сейчас стошнит.

– А что там с никами?

– Никами?..

– Да. Расскажи, что случилось.

– Они… На нас напали… Когда мы возвращались в лабиринт…

– Сколько их было? Кто пострадал?

Я знал, он пытался отвлечь меня, заставить думать о чем-то еще, прежде чем госпожа-старший-председатель нагрянет и увидит эхо последних слов. Тех, что мы сказали друг другу. Тех, что не скажем уже никогда. Но я застрял. Хольд снова сжал мою руку.

– Я никогда их не видел, – буднично продолжил он. – Такой реликт. Вик как-то по пьянке рассказал, как его убивали. Ужасно любопытный момент, что они всегда начинают с ног. Думаю, может, они людей как окорочок держат. Как шашлык, жрут с шампура. Скажи, есть такое? У вас же кого-то съели?

– О господи… Я реально сейчас сблюю.

На нас обрушился свет. Хольд отдернул руку, я зажмурился, и не осталось ничего, кроме темно-бордового занавеса век.

– Двадцать три варианта, как убить себя, – раздался голос, как хор, он был повсюду. – Вы изобретательны, господин Ооскведер. Но не все требует такого скрупулезного приложения ума.

Я проморгался и увидел его нелепый комбинезон. Он оказался аквариумно-синим. Хольд стоял, глядя мне за спину, и считал. Не знаю, до скольки. Может, до пяти, может, их была дюжина – какая разница, если все она одна? Но марш вдруг стих. Хольд издевательски хмыкнул:

– Что такое? Забарахлил счетчик?

Функции молчали. Он выбрался из-за стола:

– Решить – значит, мысленно сделать. И не надо думать, что, если я не хочу расстраивать ребенка, в моих планах убить себя что-то изменится. Если уж на то пошло, я вообще не хочу никого расстраивать. Как у всякого мудака, это выходит у меня без сознательного напряжения воли.

Я стиснул зубы. Я не верил, не мог.

– Чем особеннее к вам отношение, тем наглее вы становитесь, – а капелла молвила госпожа-старший-председатель.

– То, что вы называете отношением, похоже на домогательство. Я отбиваюсь.

Хольд шагнул к ней, но, поравнявшись со мной, сказал между делом:

– Все. Свободен.

– Нет, – выдавил я. – Я останусь с тобой.

– Прекрати. Ты же знаешь, я ненавижу долгие проводы, – фыркнул он в значении вали-чтобы-не-всплыло-лишнего.

– Потерпишь, – прохрипел я в значении сам-вали.

Хольд опустил руку на спинку моего стула. Когда-то его мрачная тень надо мной сопровождалась раздражением, от которого щетинился воздух. Но сейчас, из-за боли, он старался ничего не выражать. Я знал это, потому что знал каждую подпорку его внешнего образа. А она знала, потому что его лечили так, как ей было нужно.

– Вы дадите ему умереть? – молвила госпожа-старший-председатель.

– У каждого своя оптимизирующая функция, – донесся с другой стороны холла еще один голос. – Если вы хотите не дать ему умереть, едва ли я здесь для того же.

Только тогда я обернулся. Ее функции были повсюду. Равнодушные взгляды изучали нас с Хольдом, все мерности сложившейся мизансцены, и только юная девушка в мантии из собственных волос, держась с краю, смотрела на пожилого мужчину в льняном костюме у окна.

– Непостижимо, – молвила девушка. – Вы готовы низвести себя в ноль, лишь бы мы ушли в минус. Это ненависть, господин Ооскведер?

– Это выбор, – ответил Хольд.

– Но он отрицательный. Ваш отказ от жизни математически, биологически безрассуден. Вопреки издержкам, в которые вы нам обходитесь, я по-прежнему предлагаю новую жизнь. Если вы так преданы человечеству, присоединяйтесь к нам. Мы работаем над возвышением вашего вида активнее, чем все мировые правительства. Если вам безразличны чужие судьбы – если вас лишь гнетут прогоревшие амбиции – присоединяйтесь. После стольких лет затворничества у вас появился шанс занять себя чем-то стоящим.

Хольд мрачно хохотнул.

– Так вот какой расчет? Отупев взаперти, я должен был почуять сквознячок свободы и с восторгом согласиться на клетку класса люкс? Но тюрьма есть тюрьма. Пусть и с автоматическим смывом в туалете. Шантажируя меня, вы даже не потрудились создать иллюзию выбора.

Функции ожили. Заскрежетали ножки выдвигаемых стульев, и госпожа-старший-председатель расселась по столикам толпой внешне совершенно нормальных людей. Ненормальными оставались взгляды и машинная слаженность тел.

Пользуясь заминкой, Хольд сгорбился.

– Сядь, – прошептал я. – Умоляю. А то самомнением царапаешь потолок.

Он посмотрел на меня и криво усмехнулся. Я помог ему сесть, ненавидя все на свете.

Когда все расселись, стоять осталась только девушка с мантией волос. Она скользнула к нам вдоль столиков, и Дедал, до того безмятежно державшийся поодаль, тоже двинулся, но в сторону прилавков и холодильников.

– Вы – ученый, господин Ооскведер. Ваш выбор может стать орудием массового поражения.

Хольд напряженно щурился на ее приближение.

– Когда-то мы спасли вам жизнь. Вы ненавидите нас за это.

– Ни черта вы не спасли. Просто не добили, в отличие от моей семьи и тысячи тысяч людей, которых травили веками самыми изощренными способами. Начиная с перегретых симбионтов и заканчивая смертничками во льдах.

– Это в прошлом, господин Ооскведер.

– Это случилось пятнадцать лет назад.

Функция зашла ему за спину. Хольд закатил глаза.

– У ледников нет разума. Они не сообщили нам, когда начали таять, и не было никого, кто мог наблюдать за началом необратимых изменений. Люди медлили, считая глобальное потепление маргинальной теорией, и даже первые показания приборов не смогли никого убедить. Из-за этого фрагмент изменил положение и был утерян. В истории вашей прошлой жизни не было ни нашей халатности, ни злого умысла, лишь накопленные за десятилетия антропогенные факторы, которые, сколь я помню, и изучал ваш отец.

Хольд демонстративно покачал головой. Шелестя льняной тяжестью волос, госпожа-старший-председатель встала у соседнего с ним стула.

– Вы должны были погибнуть вместе с остальными. Но мы успели вас спасти. И эту неприятную для вашего эго традицию я буду поддерживать столько, сколько потребуется. Бездействие – тоже убийство. Высокоорганизованному разуму противоестественно множить удельный вес убийц.

Хольд подался к ней. От выражения его лица мне хотелось забиться в угол.

– Ужасно любопытно, что́ в ваших расчетах требует моего присутствия. Но я скорее в гроб лягу, а затем в урну ссыплюсь, нежели заложу кирпичик в эту лживую утопию. Я знаю, какой ценой она обошлась моему виду. И теперь, когда я в курсе, что́ вы делали с пассионариями, революционерами, естественниками, которые могли изменить мир, как вы обрекали самых громких и неудобных на изоляцию, в которой даже не сдохнуть, я не верю ни единому слову. Говорите, что спасли меня? Думаю, все было иначе.

Госпожа-старший-председатель равнодушно смолчала. Хольд усмехнулся и вдруг повернулся ко мне.

– Знаете, что́ у меня никогда не клеилось в истории о чудесном спасении? Вот эта херня. – Он кивнул на меня, всего меня, и усмешка вмиг исчезла. – Если меня спасли вы, причем здесь они? Почему пятнадцать лет назад никто не просчитал, кто я и чем буду полезен? Вместо это меня заперли в самом тоскливом месте на земле, среди депрессивных персонажей и музейных экспонатов, где нельзя ни на шаг отступить от заведенного порядка вещей, потому что это перекидной мостик над пропастью экзистенциального ужаса. Алкоголь, скажем прямо, лучший фильтр реальности, но его давно перестало хватать. Я больше не знаю, как засыпать, не ворочаясь полночи, и просыпаться, не чувствуя себя издохшим. Бывают дни, когда я не могу вспомнить элементарные вещи из патанатомии или удержать в голове что-то длинее промокода. Я отупел и стал жалок, и о таком вот мне, спустя столько лет, вы вдруг вспомнили? Да так, что готовы простить все прегрешения, учиненные раньше даты в трудовом договоре, который я подпишу собственной печеночной кровью. Да и вы ею, тоже. Чушь же, правда, ребенок? – Он издевательски развел руками. – Кому такой нужен?

Нам, вскрикнул я, и не издал ни звука.

– Если только, – Хольд отвернулся, – мой потенциал не опустился настолько, что, наконец, вошел в ваш приемлемый диапазон.

У прилавков Дедал похрустывал стеклянным крошевом по полу. Мои расслоенные нервы воспринимали это, как собачий свисток.

– Думаю, я и так выжил бы. Но вы сделали все, чтобы я сделал это не дома. Чтобы не оказался единственным выжившим в экспедиции, погибшей от сибирской язвы, ни в чем не похожей на сибирскую язву. Думаю, Дедал в этой схеме был с самого начала, но вы не дали ему выполнить его оптимизирующую функцию, потому что, выдавая за кооперацию скрытые формы контроля, по-прежнему верите только в радикальные методы. Даже если это слово больше не значит то, что значило раньше – вы изъяли меня. Из моей личной системы, из моей жизни. Но куда важнее, что я уверен – мой случай не уникален. Нас все еще много. Может, десятки. Сотни неугодных, чье будущее вы перекраиваете в угоду своего мировоззрения. Что ж… я постарался быть самым запоминающимся из них. После моей смерти вас еще ждет парочка сюрпризов. Да, я не смог соблюсти всю технику безопасности, чтобы послать вас куда подальше, но даже с издержками это стоило того.

Он замолчал. Функция задумчиво опустила ресницы. Я смотрел, как она уходит вглубь себя, чтобы выйти в ледяной космос абсолютного знания – а думал только о том, что вместе со всеми заставлял Хольда быть не тем, кем он был.

– Свобода воли, – провибрировала госпожа-старший-председатель, – глупейший из современных мифов. Но из-за таких как вы, она становится фетишем. Трофеем за мнимую победу над естественным ходом вещей.

– Блаблабла. Синтропы умеют общаться без высокопарных интерлюдий?

Функция отвернулась и посмотрела на Дедала. С летописным бесстрастием тот изучал обертки, оставшиеся от Хольда, но поднял голову, и по тому, с какой широтой прошелся его взгляд, я понял, что мысли госпожи-старшего-председателя затмили горизонт событий.

– Господин Ооскведер, – прошелестела функция. – Что бы вы сделали, если бы оказались единственным выжившим в экспедиции, погибшей от сибирской язвы, не похожей на сибирскую язву?

– Я сделал бы все, чтобы узнать правду.

– И что бы вы сделали, узнав правду?

Хольд задумался:

– Не знаю. Зависело бы от многих вещей.

– Вы удивитесь. Всего от двух. Это ваша незаживающая ненависть к угнетателям и крупный научный грант, уведомление о котором вы не получили, так как практиковались в экспедиции. Вы учились на врача, но собирались уйти в науку. Вас пригласили работать с лазерами, не так ли?

– Обещали, что будет как в «Звездных войнах».

– Солгали. То, что вы называете выбором – лишь последовательность обусловленных реакций. У людей нет свободы воли. За вас выбирают гены, химия и гомеостаз. В бутылочном горлышке обстоятельств ваше будущее было определено циклоидностью вашей психики и чужой оценкой ваших выдающихся способностей. Полагаю, вам не составит труда просчитать реакцию на правду у молодого аффективного ученого с денежным, а, в будущем, и человеческим капиталом?

Хольд хмыкнул, помолчал.

– То есть, я загремел за неудобную позицию? За то, что мог бы ограничить ваше влияние? За то, что вам прибавилось бы работы в виде подробных отчетов о всякой чуши типа «Эгиды»?

– За массовое убийство.

Я вздрогнул.

– Мы спасли вас не для того, чтобы помешать Дедалу исполнить свою оптимизирующую функцию. Прибыв на станцию прежде, чем он нашел под вас функцию, мы успели просчитать последствия вашего спасения. Да, существовали вероятности, где мы могли отвлечь вас, договориться, даже обернуть против собственных изысканий, но речь о несбыточно десятых долях. В подавляющем массиве вероятностей вы интерпретировали правду сообразно нраву и развернули мощные кампании, пытаясь уничтожить нас. Мы не могли так рисковать. Вы можете ненавидеть лично меня или наблюдательные советы, но помимо научно-технологической корпорации «Палладиум Эс-Эйт» существуют и те, кто живет в вашем обществе, не раскрывая себя. Они потворствуют вам, играют по вашим правилам, даже если это значит отказываться от близости к себе подобным. Вы убили бы их тоже. Дедал должен был сделать вас контрфункцией, верно. Но в масштабе системы истинной оптимизацией оказалось то, что мы успели ему помешать.

Хольд заслонил глаза рукой. Единственное, что я мог, так это сказать: нет. Сказать: это неправда. Единственное, что я мог, так это солгать.

– Как? – обронил Хольд. – Я имею в виду, как именно?

Синтропы молчали.

– Какая разница?.. – выдохнул я. – Хольд, пожалуйста…

Он отнял руку, и я застонал: в его взгляде не было ни намека на смятение. Только любопытство. И, мать его, восторг.

– Вы контролируете фарму, туда не влезть. Оно и понятно. Но найти альтернативное лекарство от атра-каотики было бы легко, как и за ее патогенностью не заметить кое-что другое. Я давно уловил, что при всей своей муравьиной солидарности, говоря только про энтропов, вы говорите они. Не «мы». Я нашел бы способ убить синтропов. Верно?

– Неужели важно, как бы это было? – простонал я.

– Хочу знать, за что конкретно отмотал срок.

Госпожа-старший-председатель выдохнула звуком, похожим на смешок:

– Вы – это вы. В любой вероятности. Но в текущей вы устали и, затухая, ненавидите нас больше по инерции. Пятнадцать лет над пропастью экзистенциального ужаса научили вас главному – терпимости к тем, кто отличается от вас. Если вам интересно попробовать себя в нереализованном амплуа, я могла бы выделить вам людей и лабораторию для вольных разминок. Мы могли бы даже подсказать, с чего начать. Но правда в том, сколько бы вы ни игрались, вы больше не сможете навредить нам. Вам не хватит многих параметров, но в обобщении – мотивации и остроты ума. Вы еще продуктивны, но отныне совершенно безвредны, господин Ооскведер, и все прочие суетства, даже проникновение ваших детей в мои личные массивы – простительны за ваш оставшийся потенциал.

Хольд тихо хмыкнул и опустил взгляд:

– Если, выдрав мне когти, вы не можете понять, почему я отказываюсь прыгать в горящий обруч, значит вы ни на шаг не приблизились к тому, чтобы по-настоящему одомашнить нас. Сколько еще вы сможете контролировать то, что не понимаете? Сколько пробоин вроде меня задраите, прежде чем пропустите ту единственную, что отправит весь этот долбаный цирк ко дну? Конечно, у вас есть Бернкастель, он не проглядит третью мировую, но между осечкой и ядерным апокалипсисом лежит целый спектр иных неожиданностей. Вас сломает первая же.

Он попытался встать. Я дернулся. Он выставил руку, не позволяя помочь, и так, стиснув зубы, навалившись на стол, выпрямился в полный рост:

– Думаете, круче нас, потому что рациональны? Не зависите от пресловутой химии и гомеостаза? Не совершаете ошибок, а только наблюдаете за нашими? Вы считаете, что достойны править миром, потому что берете от него ни грамма больше, чем нужно для выживания? Но вы не можете главного – развивать его. Ваш мир – остановившаяся планета.

– Ваш мир – пустошь и зола.

Хольд фыркнул. Госпожа-старший-председатель придвинулась. Он смотрел на нее сверху вниз, а она на него – из вечности в настоящее. Пространство против времени. Человек против синтропа.

– Сотни лет минуют прежде, чем пользы от вашего вида станет больше, чем вреда, господин Ооскведер. Болтливые животные, считающие себя венцом эволюции, на деле вы ежедневно обслуживаете лишь свою непомерно разросшуюся систему вознаграждения. Сколько видов вы уничтожили, даже не запомнив названия? Сколько безумных доводов придумали, чтобы оправдать борьбу не за существование, но за излишки, за прихоти, за обладание очередным ресурсом, который потешил бы ваше самолюбие? Вы превратили нашу планету в полигон мусора и дерьма. Вот она – функция антропа, человека разумного. Но чтобы стяжать, и накоплять, и потреблять, и убивать необязательно зваться разумным. Это то, что животные делают миллионы лет. И то, что зарвавшаяся горстка их называет своим правом, свободой и выбором.

– И чем вы недовольны? Мы стали такими из-за вас.

По кафетерию заскрежетали стулья.

– Вы изымали всех, кто выходил за рамки разумного животного, – процедил Хольд. – Кто мог добиться мерностей, которые невозможно вообразить. Вы опреснили саму человеческую мысль, а теперь ноете, что остались наедине с тупой, вооруженной боеголовками посредственностью?

Я огляделся. Ее функции по цепочке вставали из-за столов.

– Вы избавились от кое-чего большего, чем тысячи отдельных индивидов. Вы уничтожили генетический фонд, которого хватило бы на миллионы принципиально новых, более совершенных адаптаций. Мы могли быть другими. Мы должны быть другими. Гуманнее, милосерднее, рациональнее, но вы испугались буйств видового пубертата, и вместо того, чтобы перетерпеть его вместе с нами, предпочли тактику точечного уничтожения.

– Хольд! – вскочил я.

Дедала отсекли первым – колонна функций перекрыла прилавок. Другая их часть двигалась в нашу сторону.

– Вы далеко зашли, господин Ооскведер. Дальше, чем любой из тех, кому мы благоволим. Но даже в моих личных массивах нет ничего, что соотносилось бы с так называемым изъятием. Вы разбрасываетесь бездоказательными обвинениями. Куда серьезнее в вашем положении, что доказательств нет и у нас. Господин Дедал. Вы что-нибудь знаете об изъятии пассионариев из системы?

– Нет, – донесся голос из-за колонны функций.

Хольд только закатил глаза.

– Ваша неприязнь уценяет мои аргументы. Дедал же известен бесстрастным интересом к харизматикам вашего вида, и ему нет резона обманывать одного из них, как и вам – сомневаться в его бесстрастии. Я спрошу еще раз. Господин Дедал. Использовали ли мы когда-либо вас или схожую с вашими функцию, чтобы вычищать из системы неугодные идеи путем изъятия их выразителей?

– Нет, – повторил Дедал.

Нас оцепили. Я уперся спиной в стол.

– Доказательства есть. Я лично знаком с одним из тех, кого вы изъяли. И, уверен, кучей других, но он единственный, кого я помню. Вы знаете, почему. Я говорю о том, кто убил последнюю троицу.

В окружении десятка пар глаз, но одного пристального взгляда Хольд поднял голову к потолку и сказал:

– Адам.

И продолжил, не скрывая издевки:

– Адам, Адам, Адам.

Функции были так близко, что я мог дотронуться до их лиц, бездушных, как объективы видеокамер. Адам, рассеянно подумал я. Адам, убийца последней троицы. Ничего не происходило. Мне не нужен был уджат, чтобы видеть – они ничего не видели.

Над нами гудел свет. Пару секунд было слышно только это – между тяжелыми, сквозными хрипами Хольда. Он как будто дышал легкими, набитыми землей. А свет гудел чисто и ровно.

Затем функции двинулись. Я сжался прежде, чем понял, куда.

– Очень жаль, – прошелестела госпожа-старший-председатель, отворачиваясь всей собой. – Можете больше не тратить время, выдумывая способы убить себя. Без продолжения лечения вы погибнете в течение двух суток. Такова была подстраховка на случай вашего неповиновения.

Позабыв о нас, функции стали бесцельно разбредаться по залу.

– Не сомневаюсь, – спокойно ответил Хольд.

Юная девушка в белом платье отошла к прилавку. Стоя рядом, Дедал следил за исходом ее функций спокойным, но сосредоточенным взглядом, как за стадом, пересекающим шоссе.

Я посмотрел на Хольда. Он посмотрел на меня. Я был готов вопить. Я отказывался понимать, что это значило.

– Увы, преемник, – ответила мне госпожа-старший-председатель. – Отныне жизнь господина Минотавра вне сферы наших интересов. Вы можете пойти с нами или же остаться на долгие проводы, однако, имейте в виду, в течение двух суток отсюда никто не выйдет и не зайдет. Я персонально прослежу за этим.

– Да почему?! – не выдержал я. – Не понимаю, что изменилось?!

Хольд тихо хмыкнул:

– Я прав. Они боятся его.

– Вы не правы. Вы идиот.

Я нашарил стул и с трудом, не чувствуя ног, осел на него.

– Тот человек не убивал троицу. В том смысле, что это стало ее концом. Ей больше не нужен биологический мозг, чтобы продолжать существовать. Ей не нужно быть живой, чтобы быть живой. Тот человек стал вместилищем ее массивов. Встретившись с ним, вы соприкоснулись с ними и тоже стали их носителем. Теперь любое ваше решение может содержать взвесь ее намерений. Любой поступок – оказаться эхом ее устремлений. Вы больше не вы, не только вы, и, как в прежние времена, когда троицы отравляли мир первородным хаосом, у того, кто соприкоснулся с ними, больше нет собственной воли. Чтобы защититься, мы должны немедленно исключить вас из переменных. Иными словами – позволить вам умереть.

Я зажал уши ладонями. Заткнитесь. Все. Просто заткнитесь.

– Эта чудесная присказка не отменяет того, что Адам изъят из системы, – пробилось снаружи.

– Не отменяет, – прогудело в ответ. – Но разговор окончен. Жаль потерять вас так глупо. Позовите, когда понадобятся анестетики, и… Прощайте, господин Ооскведер.

Мир превратился в вибрацию шагов. Соберись. Думай, думай. Я больно стиснул голову. Плевать на Адама, на троицу, на все, что здесь случилось. Сейчас главным было спасти его.

Я поднял взгляд. В опустевшем кафетерии, полном гудящего света и свернутых стульев, мы остались втроем. Хольд прошаркал Дедалу за спину и достал из холодильника бутылку газировки.

– Это правда? – спросил он. – Про соприкосновение с массивами троицы.

– Не знаю, – ответил Дедал.

Хольд сделал пару глотков и поморщился:

– У вас есть доступ почти ко всем знаниям мира.

– Некоторые из них полезнее в незнании.

– То есть… это ее личное мнение?

Я прервал их, громко отодвинув стул.

– Нам нужно придумать, как выбраться отсюда… Мы должны вернуться домой.

Хольд смотрел на бутылку и молчал.

– Мы можем погрузить тебя в искусственную кому. – Я приблизился. – Пока будем искать решение. Если ты им больше не нужен, тебе и не надо умирать. Разве нет?

Он вздохнул:

– Ребенок…

– Ты часто лгал мне?

Хольд недоуменно повел головой.

– Потому что, если ты скажешь, что свобода ценнее жизни, что выбор ценнее жизни, значит, ты лгал мне всегда.

Он не понял. Затем понял. Но этого было мало – и ему, и мне.

– Ты говорил, что все хотят жить. Что острые состояния – это временно. Что достаточно снять боль, привести в порядок голову и тогда никто никогда не выберет смерть. Ты заставлял нас верить в это. Я связал себя с Ариадной, веря в это! А теперь что – все ложь? Жизнь не имеет ценности сама по себе? Она ценна только тогда, когда ею можно наслаждаться?

Хольд буднично развел руками:

– Вроде того.

Я стиснул кулаки. Я умел читать наоборот.

– Ты не умрешь.

– Ты ничего не решаешь.

– Я преемник Минотавра! Прямо сейчас я решаю кучу всего!

– Ах ты ж…! Пакетик! Я вам не для этого их отписал! И, коль Дедал здесь, могу снять с тебя маркер преемника быстрее, чем ты повторишь это слово.

– Дедал не позволит.

– Проверим?

– Ты сделаешь это с одной целью – помешать мне спасти тебя! Это противоречит всему, ради чего Дедал ввел чертов код Тесея!

Хольд запнулся, перевел удивленный взгляд на функцию:

– Правда?

– В такой формулировке – да.

– А в какой нет?

Я хлопнул ладонями по прилавку.

– Да погоди ты! – рявкнул Хольд.

– Чего ждать?! Анестетиков?!

– Я не вернусь назад!

– Мы так для тебя плохи?!

– Да я вас ненавижу!

– Лжешь!

– Лгу! Но ты сам слышал: теперь я миньон троицы! Если вернусь и спрячусь, эс-эйтовцы превратят вашу жизнь в ад!

Я выпрямился и прошипел:

– Не делай вид, что жертвуешь собой ради нас.

Он закатил глаза:

– И все-то тебя не устраивает.

Отставив газировку, Хольд протер лицо.

– Если ты не хочешь возвращаться… – прохрипел я, – если тебе с нами так плохо… Найди способ выжить без нас.

Он молчал. И молчал. И молчал, где-то там, в миллионе ускользающих вероятностей. Из-за этого каждое мое слово звучало как «пожалуйста».

– Ты хотел бежать, – пожалуйста. – Не только сейчас, – ну пожалуйста. – Все это знают. Должны быть какие-то варианты.

– Сбежать и выжить – разные вещи.

– Да плевать! Слышишь?! Плевать мне! Ты выживешь либо по-своему, либо по-моему! Это то, чему ты меня научил!

Я отпрянул от стойки и зашагал прочь. Я ненавидел его тупое упрямство, и сраные принципы, и бесконечный треп про свободу. Свобода? Свобода?! В мире что, без нее мало причин умереть?!

– И вообще! – Я развернулся. – Единственная причина, почему тебе нужна свобода – потому что ее у тебя нет! Пожалуй, это все, что мне надо знать о том, чего люди хотят на самом деле!

От крика в пустоту мой голос искажался. Все казалось нереальным. Я пнул стул, лишь бы почувствовать, что мы оба существуем.

Не знаю, сколько я еще метался, предоставленный самому себе. Потом что-то щелкнуло, и я понял: все. Оно было огромным, но пустым, мое все. Оно вытеснило меня из меня и рассеяло в гудящих пересветах. Я стоял у окна, смотрел на самодостаточную гладь ночи, когда снова услышал его голос:

– Успокоился?

Я вздохнул и обернулся.

– Я устал, что все умирают. Но это никогда не кончится, правда?

Минотавр стоял ближе, чем казалось по голосу, тяжело припав к стулу:

– Кончится. Когда ты тоже умрешь.

Я опустил взгляд.

– Тебе совсем плевать?

– На твою смерть?

– На любую… Ты вцепился в Ариадну не потому, что хотел победить естественный ход вещей, как мне тогда сказал? Ты любишь ее. А она тебя нет. И это так на тебя похоже – не желать терять того, чего у тебя нет.

Хольд протяжно выдохнул:

– Я не люблю ее. То есть, раньше что-то такое казалось, но… Не думаю, что я вообще способен кого-то любить. Это, кхм, тяжело. Любовь обязывает, а я, ну, ты сам знаешь… У меня проблемы с обязательствами.

– Знаю, – тихо подтвердил я.

– Если бы у нас было больше времени… – Он вдруг подался ко мне, перебирая рукой по столу, – я бы сказал вам обоим еще много гадостей. Но и не гадостей тоже.

– Сядь… – простонал я. – Тебе больно. Зачем ты себя мучаешь?

– Разминаюсь перед выходом. – Он оттолкнулся и с трудом пошел.

Я следил, не дыша. В один шаг он вкладывал сил, коих прежде хватило бы на пять, на десять.

– Выходом… Куда?

– Наружу.

Я метнулся взглядом к Дедалу. Тот стоял в почтительном отдалении, как путешественник во времени, которому разрешалось только смотреть.

– У тебя… Есть план?

Хольд кивнул.

– Мы приступим к нему, как только уважаемый расчехлит дух свободного авантюризма.

– Пойти против госпожи-старшего-председателя будет огромной ошибкой, – молвил Дедал издалека.

Хольд подманил меня кивком и, отвернувшись, направился к функции:

– Прекрасный день, чтобы ее совершить.

Я мгновенно нагнал его, снеся стул-другой:

– И? Что нужно делать?

– Прямо сейчас – выбраться из богадельни. Остальное на мне.

Я следовал за ним шаг в шаг, чувствуя, как сердце бьется о дно желудка.

– У вас нет выбора, господин Дедал, – с натужной бодростью продолжил Хольд. – Я все еще Минотавр. Ваши функции подчиняются мне. Но я не могу вас принуждать. Я не стану оставлять после себя лазейки для ее склизких щупалец оптимизации. Это должен быть ваш выбор. Пожалуйста… Спасите меня.

Дедал спокойно следил за нашим приближением:

– Ее функции охраняют все выходы. Они также знают все варианты вашей скорости передвижения.

– Допустим, тут я смогу удивить.

– Если госпоже-старшему-председателю принципиальна ваша смерть…

– …едва ли вы здесь для того же.

Дедал помолчал, затем безмятежно напомнил:

– У каждого своя оптимизирующая функция.

– В отношении меня вы так и не выполнили свою.

Прошли какие-то секунды, прежде чем синтроп ответил, но эти мгновения решающего молчания навсегда выточились на поверхности моего мозга.

– Вы правы. Не выполнил.

Я судорожно вдохнул. Дедал отвернулся и кивнул куда-то вниз, сквозь этажи:

– В бойлерных есть подземный переход. Прежде им пользовались, чтобы попасть в прачечную через дорогу.

– Она не знает о нем?

– Знает. Но исходит из того, что вы не знаете. Оттуда пространство для маневра будет пропорционально вашей ловкости.

– Отлично. Вы с нами?

– При текущем раскладе, скорее, вы со мной. Но прошу двигаться молча и не думать лишнего. Вас и без того слишком много, господин Ооскведер.

Синтроп направился к лестнице. Мы пошли за ним, в темную глубину этажа. Он двигался бесшумно, как тень по стене. Льняной костюм плыл впереди тускло-белым. Хольд шел следом через силу, будто вброд. Я замыкал, напряженно вслушиваясь в блуждающие по перекрытиям звуки.

Спустившись на два этажа, мы прошли пару тусклых коридоров и вышли на еще одну лестницу. Разбитая, холодная, она была завалена досками и прочим стройматериалом в исхудалых холщовых мешках. Немилосердно крутые ступеньки вынудили Хольда страдальчески вздохнуть.

– Давай помогу, – прошептал я.

Он проявил мужество и не отказался.

– Никогда не думал, что скажу это, – пробормотал, привалившись ко мне, – но от тебя разит каким-то мужиком.

– И не одним, – заверил я.

Через пролет он как-то неудачно встал, и нас обоих пронзило: его – настоящей острой болью, меня – отголоском, утяжелившим шаг вдвое.

– Ребенок…

– Тсс… Сказали же молчать.

Хольд вздохнул, послушался. Надолго его не хватило:

– Я просто хотел сказать… мне с тобой повезло. А тебе со мной нет.

– Это как посмотреть… – Я отшвырнул ногой какой-то строительный мусор. – Может, мне не понравилось бы в университете.

Он хмыкнул:

– Понравилось бы. В хороших универах любят, когда умничают.

– Я не умничаю.

– Постоянно.

– Неправда.

– Даже сейчас.

Мы спустились в длинный узкий подвал, пышущий трубами. Дедал остановился. Аварийное освещение сочилось сквозь решетчатые плафоны, как в низкобюджетных слешерах, где все прячутся в шкафах. Вскоре в подвал спустились еще три функции. Стюардесса замыкала ряд. Мы пропустили ее вперед и возобновили путь. Не знаю, на сколь долго. Я перестал чувствовать время. Просто на каком-то шаге все остановились, и что-то скрежетнуло впереди, и разверзся прямоугольник не света даже, а разреженного воздуха. С него начиналась лестница с узкими рельсами вдоль стены.

А наверху и правда оказалась прачечная. Громоздкие стиралки больше походили на холодильники с иллюминаторами и большими сенсорными экранами. Мы прошли мимо них, и тележек, и стопок постельного белья, светящегося в цифровых отблесках сенсоров. Затем вышли в небольшую квадратную комнату, где не было ничего, кроме окон, двери на улицу и камеры с красным мигающим глазком.

– Не подходите к окнам, пока не решите, что делать, – молвил Дедал.

– Я знаю, что делать, – ответил Хольд, направляясь к ним. – Вы тоже знаете.

Один я не знал. Ровно до момента, пока функции не встали передо мной, отрезая от двери.

– Что?.. – Я рассеянно оглядел их лица, нашел Хольда в просвете сомкнутых плеч. – Эй…

– Не хочу, чтобы ты думал, что мог что-то изменить.

Я дернулся, но тут же почувствовал на плече чужую ладонь.

– Ты обманул меня?

– С чего бы? – Он обернулся. – По твоей же логике, Дедал бы не позволил.

– Тогда зачем?

Хольд помолчал.

– Главное, что мы выбрались. С остальным я справлюсь сам. Но у меня нет лапласов на подсосе, чтобы знать все наперед. Я могу не успеть.

– Так позволь помочь тебе!

Хольд приблизился. Его лицо было таким же непроглядно темным, как у частокола функций, разделявших нас.

– Знаешь, я тут подумал… Мы до сих пор не знаем, кому Феба с Костиком обещали искру в обмен на убийство своих контрфункций.

– Не меняй тему… – застонал я.

– Ариадна много раз пересказывала, что тогда случилось. Но ее нейронных связей недостаточно, чтобы воспроизвести ход мыслей Стефана. Мы по-прежнему не знаем, из-за чего он заподозрил их – и оказался прав.

– Хватит. Прекрати!

– Если понять, где конкретно промахнулась наша сладкая парочка, уверен, вам не составит труда распутать остальное. Слишком мало прошло времени, чтобы в историю затесались новые лица. Узнай то, что знал Стефан. Как именно он понял, что это они. Затем…

– Да заткнись хоть раз вовремя!

Он послушался. Я отвернулся. Я не хотел, чтобы он видел больше моего.

– Я… Я пытался… Но получилось всего раз. Я не знаю, как убедить ее, что она знает то же, что и он.

– Не надо ее убеждать. Тебе нужны его воспоминания, а не ее воспоминания о его воспоминаниях. Став общей, память дубль-функции не закапсулируется снова от какой-то там смерти. Воспоминания Стефана тоже где-то там. Используй его личные триггеры, чтобы обратиться к ним напрямую.

– Какие? Я ничего про него не знаю. Никто не знает!

– Она знает.

Я запрокинул голову и подумал: господи. Если бы у нас было чуть больше времени, господи. Если бы я только мог отдать свое время ему, мы бы распорядились им, как подобало людям, смертным в каждом моменте и выдохе.

– Я… Я должен был поговорить с тобой… – наконец, прохрипел я. – Тогда… Не уходить молча…

Он сразу все понял:

– Ты ушел не от меня. Ты ушел от отношений, в которых тобой пренебрегали. Это правильно. Даже слишком – для малолетки. Поступай так всегда.

Я обернулся. Привыкшие глаза стали различать оттенки темноты. Светлеющие плоскости. Бездонные прорези. И далекий, распыленный за окнами свет фонарей, что оседал тончайшим золотым абрисом по контуру его затылка.

– Я… – прошептал и замолк.

– И я, – выдохнул Хольд. – Тоже. Очень.

Я шагнул. Дедал снова преградил мне путь.

– Живи, прошу. Обещай, что выживешь.

Хольд тихо вздохнул и отступил к двери, и оттуда, без минуты свободный, вдруг привычно усмехнулся:

– Конечно, ребенок. Адам сам себя не остановит.

Это было последнее, что я от него слышал.

* * *

Не помню, что было потом. Вроде бы я шел, долго, через город, и небо медленно выцветало над облаками, превращаясь в грязь. Вроде бы Дедал тоже шел, рядом, и через дорогу, и по соседней улице, и все мы стекались к угловому пятиэтажному зданию, опоясанному светом по первому этажу.

Не помню, как оказался внутри. Зато помню чьи-то руки на лбу, и голос, постановивший жар. Помню несколько слоев тепла, ускользающе знакомый запах шерсти. И то, как яркий телевизор гостиной бил по глазам.

Еще помню, как Мару сказал: маркер Минотавра исчез.

И Куница спросила: то есть… Он мертв?

И Мару ответил: не знаю, надо искать тело.

И тогда я сказал: он жив. Он обещал.

Очнулся я уже один, сидя в незнакомой темной комнате на незнакомой темной кровати. Из коридора лился свет. В его желтых переконтрастах чернел силуэт ребенка. Я подал голос, пытаясь обозначить, что увидел его, и тогда ребенок подался ко мне, но снова застыл, едва войдя внутрь.

– Прости, – узнал я голос Влада, сдавленное ожидание в нем. – Черт, правда, прости. Я не хотел, чтобы все так вышло.

Я пошевелился и обнаружил плед на плечах, под ним чужую толстовку.

– Мне нужна твоя помощь… – просипел я.

– Гм… Уверен, что моя?

В коридоре стояла мертвая тишина. Как будто на целой планете нас осталось двое.

– Я хочу, чтобы ты нашел кое-кого… Не задавая вопросов. У меня все равно не будет ответов.

Влад недоверчиво приблизился.

– О ком речь?

– О девушке с картины Эдлены. Госпожа М.

Он уставился. Я напомнил:

– Никаких вопросов.

Энтроп издал звук глубочайшей озабоченности моим психическим здоровьем, но и своей безопасностью, вероятно, тоже.

– Мы оставили ее в отеле, где-то на Нижнем пруду. Такой маленький семейный домик… там живет кошка. Девушка в третьем номере, только ключ у Ариадны. И я не помню, сколько мы заплатили. Возможно, там уже никого нет. Но ее надо найти. И куда-нибудь спрятать. Я постараюсь присоединиться после отката, но я… Я не знаю, что будет завтра.

Плюхнувшись рядом, Влад вытянул ноги. Некоторое время он пытался поймать блик глянцевым носком кроссовка, затем вдруг сказал:

– На кухне сидит ваша… Ну, новая главная, получается. По тому, что я подглядел, завтра мало что изменится. Ей очень не очень.

Я бездумно кивнул:

– Поможешь мне?

Влад вздохнул:

– Часть про вопросы – самая сложная. Но в целом…

Он еще немного покачал кроссовкой, затем встал. Прикрывшись ладонью от коридорного света, взглянул мне в лицо:

– Я найду тебя ближе к часу. Норм? Оклемаешься?

– Должен.

Энтроп хотел спросить что-то еще, но передумал. Может, посчитал все сам. Отвернувшись, он побрел к выходу, и я запоздало выдохнул:

– Спасибо.

– Ты спас мне жизнь, – напомнил Влад с порога. – А я знаю, сколько стоит жизнь.

Он исчез, как и появился, тихой черной тенью. Наутро наш разговор имел все шансы оказаться придуманным мной. Я упал на бок и, натянув на голову плед, попытался провалиться в сон. Накатывало волнами, но не полудремы даже, а вязкого, концентрированного бреда. Промучившись минут десять, я перекатился на спину и уставился в потолок. Подумал. Поднялся. То, что я планировал сделать, казалось идиотизмом высшей пробы. Но это я дал Хольду уйти. Я. В каком-то смысле лабиринт стал моей ответственностью тоже.

На кухне нежно-молочный отсвет пробивался сквозь штору. Ольга сидела к утру спиной. Ее засвеченное ноутбуком лицо покрывали бугристые тени. Сквозь минорное гудение холодильника проскрипывало колесико мыши. Я молча прошел, налил стакан воды. Ольга что-то ожесточенно скроллила. Мельком взглянув на экран, я увидел ленту фотографий, несущихся снизу вверх на астрономической скорости. Недели, месяцы чужой жизни.

Я тихо окликнул ее. Мышка замолчала. Потом заскрипела с удвоенной силой, размазывая по экрану цвета, лица и пейзажи.

– Ты презираешь меня? – вдруг спросила она. – Только у тебя есть это право.

Я знал, что однажды это случится, и Ольга признает, что, глядя на меня, видела не только меня. Но сейчас это могло ее добить. Потому что если я и думал о ее прошлой жизни, то совсем не так, как ей хотелось бы, дабы сберечь остатки самоуважения. Жалость – тиран среди чувств.

– То, что ты сделала, было правильным, – наконец, молвил я.

Ольга прекратила скроллить:

– Я никогда себя не прощу.

На застывшей фотографии стояла девушка с серыми волосами, стянутыми в тугой узкий хвост. Вокруг было солнечно и тепло, буйствовало средиземноморское лето.

– Разве у нее не все хорошо?

– Не знаю. Аника, как и ты, много притворяется.

Подойдя поближе, я различил дату – фото было выложено больше двух лет назад. Комментарии под пестрели стикерами, смайликами и восклицательными знаками.

– Красиво, – сказал я сразу про все.

– На шестнадцать выпросила Балканы, – Ольга прокрутила дальше. – Из-за больницы он редко бывает рядом. Это научило ее торговаться.

Высокое солнце, корзины южных цветов и ослепительное море в прорезях известняковых улочек – кадры летели вверх, один краше другого. На всех фотографиях девушка была одна.

– Я не имею права сомневаться. Со мной она никогда не увидела бы мир, не поступила бы туда, куда хотела. И все же я живу чувством, что отдать ее было катастрофической ошибкой. Даже теперь, когда меня нет… Я боюсь, что эту рану ничем не заживить. Что она всегда будет гноиться брошенностью, ненужностью кому-то с первого дня жизни… Ведь она знает… Он рассказал ей.

Я был слишком измотан, чтобы снова разделяться на части, одна из которых хотела быть честной, а вторая – не причинять боль. Поэтому я сказал то, что думал:

– Так и есть. Это навсегда.

Ольга вздрогнула.

– Ты поэтому… Здесь?

Я вздохнул. Я знал, что, говоря за себя, отвечу и за девушку с фотографий тоже – просто в условном наклонении:

– Много приемных детей знают, что они приемные. А здесь только я. У твоей дочери все будет хорошо. Ты хотела для нее лучшей жизни, и ты спасла человека, который обеспечил ей эту жизнь.

Балканы закончились. Точнее, еще не начались. Кадры выцвели, и Ольга заскроллила их с таким ожесточением, будто где-то там, в самом низу ленты находилась точка входа в реальность, частью которой ей не суждено было стать.

Я посмотрел в окно, снова вернулся к экрану и только тогда, миновав взглядом Ольгино плечо, заметил, что на ней не было сережек. Сцилла с Харибдой лежали возле ноутбука, черными прищурами в стол.

– Я не хотела спасать его, – выдавила Ольга. – Я хотела спасти его жену. Она тоже была в той машине. Но Дедал не позволил. Сказал: она не нужна. Почему? Почему простая, но хорошая добрая женщина умерла, а какой-то напыщенный козел, который взял приемного ребенка, как игрушку, лишь бы жена его не доставала, оказался в сто раз важнее?

Она споткнулась о фото, где они были вдвоем. Дернулась ниже, но сразу вернулась, и лента замерла на кадре с какого-то приема. На фоне стенда, испещренного аббревиатурами, сдержанно улыбались взрослый мужчина в черном и девушка вдвое младше, но значительно выше его. Они стояли близко, почти без зазоров. Криста отгрызла бы себе руку, лишь бы не быть так близко к отцу.

– Я слышал, он хирург.

– Неделю назад оперировал министра культуры.

Под фотографией начинался пост. Папа, с днем рождения.

– Сядь, – прошептала Ольга и раскрыла его.

Я вздохнул, но все же послушался. Она принялась читать. Это было так неправильно – делать больно в одном месте, чтобы отпустило в другом. Но это то, чем люди занимались во все времена, редко ограничиваясь собой. Множили, множили боль.

– Давай поговорим, – молвил я. – Ты же хочешь узнать, что случилось.

Ольга помедлила, наконец, закрыла крышку ноутбука. Мы помолчали, привыкая к разжиженной тьме. Ее глаза были мутными, как кусочки слюды, когда она протянула руку и отвела с моего лба волосы.

– Тебе бы постричься, – прошептала Ольга с любовью не ко мне.

И разрыдалась. От этого тоже.

Я рассказал ей все, что смог. Все, что казалось безопасным. Что-то из этого, конечно, уничтожило часть ее, но я должен был верить, что она справится.

– Нет, – рыдала Ольга. – Я не смогу! Какой из меня Минотавр?!

Лучший, чем из него. Он не думал о нас, как о нас. Он боялся, что, сочувствуя и принимая, смирится с чем-то большим, чем собственное заточение. Например, с тем, как устроен мир. Но мир – больше не наша проблема.

– Я хочу, чтобы мы думали друг о друге! Чтобы все было хорошо! Но почему-то мое хорошо никогда не похоже на ваше! И я не знаю, как это исправить!

Я сидел рядом и думал: как много в мире неизменного. Горизонт. Траектории луны и солнца. И то, что я смотрю в стол, когда рядом кто-то плачет.

– Миша?

Я поднял голову. На кухню вошел Мару. В сгибе его локтя, черный, как щетка для дымохода, сидел щенок.

– Какой серьезный караул, – молвил я, напрочь позабыв о Владовом подношении.

– На смену, – голос Мару дрогнул от улыбки. – Иди спать.

Я посмотрел на Ольгу. Та, вытирая слезы, кивнула:

– Он прав. За последние дни тебе сильно досталось.

Мы с Мару поменялись местами. Он тоже заметил серьги, накрыл ладонью и придвинул к ноутбуку.

– Не потеряй.

Ольга всхлипнула, отодвинула их обратно. Заинтересованный шуршанием цепочек щенок вытянулся, упершись лапами в стол.

– И что теперь с ним делать? – простонала Ольга.

Щенок услышал ее и посмотрел с тем безусловным доверием, которому нам только предстояло научиться. А через час пришел шторм.

Глава 19

Девятый вал

Проснулся я, как мне показалось, от удара по металлу. Приподнявшись, услышал за стеной изумленные возгласы. Окно комнаты выходило на проезжую часть, и, выглянув на улицу, я увидел лежавший поперек дороги фонарь. В его опору была вмята легковушка. Шквальный ветер тащил по лужам изуродованный зонт.

Сон пролетел одним мгновением. Закрыл глаза, потом открыл. Наверное, это было нормально для остальных, но у меня вместо прилива сил и бодрости вызвало острый приступ тревоги. Я вдруг понял, что ночью опять не смог попасть к телевизорам. Что-то было не так.

– Двадцать пять метров в секунду, – услышал я, проходя мимо соседней комнаты.

– Это много или мало?

– Достаточно, чтобы искать вписку в Изумрудном городе.

Я заглянул внутрь и спросил, где Мару. Знакомые лица в пижамах посмотрели на меня так, будто кого-то из нас похоронили вчера.

– Чувак. Здесь больше ничего нет, кроме кухни.

На кухне Мару оказался не один. С порога я первым делом увидел Виктора, вполголоса сокрушавшегося над содержимым навесных шкафов.

– …Фенхель… Хабанеро… И, конечно же, неоправданно дорогая черная паста, которая не варится от слова совсем.

– Дедал ее любит, – пробормотал Мару из-за стола.

– Как и хабанеро. Но это не значит, что мы тоже можем этим питаться, – Виктор вздохнул и захлопнул дверцы. – Чтоб я еще раз не заказал продукты вовремя…

Заметив меня, он удивленно сверился с часами:

– Обалдеть, уже за полдень. Мы поехали.

Мару отсалютовал, не глядя. Виктор подхватил со стойки априкот и ушел. Я обвел взглядом стол с пузырьком таблеток и большой белой кружкой, по внутренним кольцам которой можно было посчитать, сколько раз кофе наливался, а затем выливался остывшим в раковину. Мару сидел, держась за виски, и, читая с планшета, позволял себе только движение глаз.

– Сегодня мигрень не прошла? – осторожно спросил я.

– Почему же, – он вымучил иронию. – Прошла. Минут на сорок.

Я хотел сесть, но передумал, не желая производить лишнего шума:

– Я волнуюсь за Ариадну.

Мару помолчал.

– По каким-то конкретным причинам?

– С тех пор, как… Я, ну, в общем, меня почему-то не пускает к нашим массивам. В системе.

Он перестал читать и теперь просто смотрел в одну точку.

– Что-нибудь еще?

– Этого недостаточно?

– Достаточно. Но, может, ты что-то еще хочешь мне сказать?

Это было неудачное время для разговора по душам, но и в любой другой день, начиная со вчера, мой ответ остался бы неизменным:

– Я уже все рассказал Ольге.

Мару поднял взгляд:

– Миш…

– Там шторм. Ариадна не понимает, что это опасно.

Конечно, он хотел услышать другое. За то, сколько Мару позволял Хольду, он имел полное право знать все о его уходе. Но я не мог. Если его мир не останется прежним, и в нем тоже появятся Адам, мертвая троица и госпожа М., мне некуда будет вернуться, когда все закончится.

– Наверное, из-за контрфункции… – Он потер глаза.

Я не понял. Мару вздохнул:

– Дай мне десять минут. Я закончу, и попробуем что-нибудь придумать.

– Хорошо. Спасибо. Схожу пока умоюсь.

Он еле кивнул и вернулся к планшету.

Когда все случилось, я был в ванной, искал, чем вытереть лицо. Боль пришла изнутри – зверская, раздирающая – и швырнула меня об раковину. Я упал, мгновенно перестав видеть. В ушах захрустело, будто моими собственными костями. Мозг вопил – в агонии, но однозначно. Боль, боль, смерть, боль. Меня погребло. Под телом, темнотой, под надвигающейся гибелью. Но, наверное, я все же успел издать звук. Наверное, он был протяжным и громким. Потому что надо мной заклубились тени. От их вибрирующего присутствия коротило обрывы нервов. Пожалуйста, думал я, не шевелясь, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Я не знал, чего просил.

А потом где-то пробило дыру. Боль хлынула наружу стремительным водоворотом. Вибрации оказались приглушенными голосами, и я узнал самый близкий. Куница говорила со мной нараспев:

– Сейчас, солнышко, потерпи… Сейчас ты заснешь и станет легче…

У теней проявились лица. Их было много. Они были в ужасе.

– Ариадна… – выдавил я по звукам, по смыслу. – Это… Ариадны…

Но они и сами все поняли.

* * *

Когда ко мне вернулась способность думать, пусть и с задержкой, я понял, что все снова ругаются.

– Вы убьете ее, если не скажете!

– Оль. Это бесполезно.

– Тогда пошлите функцию! Найдите ее и сами привезите обратно!

– Она просила не делать этого.

– Какая нахрен разница, что она просила, когда…

Я был жив, в одном куске, и потому смог приподняться – как оказалось, на кровати. Комната плавилась по краям. Силуэты присутствующих тоже. И все же я узнал Мару, стоящего у окна против света, и Ольгу, по широкой высокой спине, и Дедала, потому что он сказал:

– Она преемник, как и вы. Для меня ваши волеизъявления равны, и одно не может отменить другое.

Ольга рыкнула. Откуда-то издалека донесся голос Куницы – сжатый, как под давлением:

– Ты должна стать Минотавром.

Я повернулся к двери, где расплывалось темное, без привычных цветастых роскошеств пятно. Привыкнув к качке, я различил неприметную дорожную одежду и волосы, стянутые в косу, что так казались мокро соломенными. Куница видела, что я очнулся, но это не имело значения. Свою часть сцены я отработал.

– Если ты станешь Минотавром, вся эта брехня с маркерами и полномочиями перестанет мешать. Мы найдем Ариадну. Но что важнее, мы найдем эту прячущуюся сучку – за одну дверь. Неважно, где она сныкалась, чего хочет или не хочет. Для лабиринта воля Минотавра – абсолют.

Ольга судорожно вдохнула. Но прежде, чем ей, да и всем, показалось, что у нас нет другого выхода, я прохрипел:

– Не надо…

Они посмотрели на меня.

– Пожалуйста… Не надо… Без полномочий преемника Ариадна будет беззащитной… Если она у ник…

– Мы не знаем наверняка, – выдавила Ольга.

– Мы ничего не знаем наверняка, – обронил Мару. – Кроме того, что, если в лабиринте снова появится Минотавр, это отменит код Тесея. Дедал вернется к привычным делам. Мы не сможем рассчитывать на его помощь.

Куница фыркнула.

– Тоже мне, помощник. При всем уважении.

– Без Тесея не будет и этого.

Ольга сцепила руки на груди:

– Дедал передает Минотавру какое-то новое знание, так? Другой уровень взаимодействия с системой. Разве мы не сможем использовать это?

– Тебе понадобится время, чтобы разобраться, что к чему, – ответил Мару. – Не говоря про использовать. Но даже если ты быстро сориентируешься в новом восприятии, не факт, что нам это поможет. Отношения Дедала и Минотавра, Минотавра и лабиринта – это не про нас. Ведь никаких нас раньше тут не было.

Ольга тяжело отвернулась. За окном фонил дождь. Он наполнял тишину сыростью и белым шумом.

– Когда у нее откат?

– Между четырьмя и пятью утра, – ответил Мару. – Еще больше двенадцати часов.

– Она может умереть за это время?

Куница дернула плечом.

– Не знаю. Она теряет кровь, но, кажется, некритично. Для более точного анамнеза он снова должен все почувствовать.

– Что будет с ним, если она умрет? – Ольга повернулась к Мару.

Тот окинул ее напряженным взглядом.

– Я категорически против. Прости.

Ольга потемнела.

– Я догадываюсь, что ты попросишь следующим, но мы не можем так поступить. Ариадна – живой человек.

– У нее сломано полтела! Всмятку внутренние органы! А его мозг воспринимает эти повреждения, как свои! Если нам не удастся спасти ее, нужно хотя бы обезопасить его! Чтобы не вышло, как со Стефаном! Иначе кто следующим полезет в этот гребанный спасательный круг?! Ты?!

Мару дернулся, поморщился оттого, что дернулся, и, стиснув зубы, возразил:

– Если Дедал реавторизируется в них сейчас, Ариадна заснет. Это лишит ее последнего шанса на выживание.

– Мы все равно поедем ее искать. Но так он хотя бы будет в безопасности.

Мару посмотрел в сторону и повторил только:

– Прости.

– Трус, – прошипела Ольга.

– Да как скажешь.

Я много что чувствовал, но не правую руку. В ней не было ни онемения, ни боли – я просто не мог пошевелить ею, будто она была чужой. Но если кровотечение не критичное, думал я, значит, сама рука на месте, значит, это перелом, может, даже открытый, но это нестрашно, покуда Ариадна жива, и мы могли найти ее.

А мы могли.

– Я знаю, что делать…

Все снова посмотрели на меня.

– Мы дубль-функция, – хрипло продолжил я. – А в дубль-функции все общее. Значит, моя воля – это ее воля. Значит, если я попрошу что-то, противоречащее ее прежней просьбе, для Дедала она все равно что передумает. Новое решение отменит предыдущее. – Я посмотрел на функцию. – Я хочу, чтобы меня нашли. Если меня ищут, пусть найдут. Мне нужна помощь.

Они смотрели на меня так, будто речь шла о каком-то магическом ритуале. Но я знал, если бы Виктор с Тамарой были здесь, они бы предложили то же самое. Некоторые вещи очевиднее, когда ты – это кто-то еще.

Дедал повернулся к Ольге и назвал какие-то цифры. Никто не понял. Он спросил:

– Вы записываете?

Мару, помедлив, вытащил смартфон. Дедал повторил еще раз, уже ему.

– Что это? – нахмурилась Ольга, когда Мару показал ей экран.

Он молча вернул себе телефон и стал что-то искать.

– Похоже на координаты, – Куница бродила по комнате, сосредоточенно разглядывая пол.

Мару подтвердил через пару секунд:

– Трасса. Полчаса на юго-восток. Хотя с такой погодой – не меньше часа.

Куница подняла голову, и, поглядев куда-то внутрь меня, задумчиво молвила:

– Это действительно может быть ДТП.

– Откуда у нее машина? – пробормотала Ольга. – Во дворе все на месте.

– Она преемник. У Дедала по всему городу… – начал Мару, но я попытался встать, и он резко, шумно выдохнул. – Миша. Блин.

– Я еду с вами.

– Ничего подобного.

Я все равно сделал шаг. За ним другой. И не упал, не сложился пополам от боли, гудевшей глубоко в костях фантомным отзвуком с юго-востока.

– Я преемник Минотавра. Вы не можете запретить мне делать то, что я должен.

Их было трое, а я один, но мне было плевать, что они думали по этому поводу.

– Ты в своем уме?! – вскрикнула Ольга. – Тебя едва ноги держат!

– И что? Мне не станет легче, если я останусь лежать и смотреть в потолок.

– Я могу погрузить тебя в сон, – предложила Куница. – Ты не будешь ничего чувствовать.

– А вы не будете знать, что с происходит с Ариадной.

Куница покачала головой – без особого, впрочем, протеста. У Ольги не нашлось моральных сил спорить со мной. Оставался Мару. По правде, я не знал, способен ли он остановить меня, если по-настоящему захочет. Просто если он скажет нет, а я да, а он снова нет, но я не отступлюсь, первому, кто решит пересечь черту, будет достаточно легкого касания. В довесок к моему неподъемному чувству вины. К его страху, что он всего делал недостаточно. Мы слишком хорошо знали болевые точки друг друга, их даже не нужно будет прожимать, чтобы в тисках обстоятельств треснуло что-то очень важное.

– Преемник Минотавра, значит? – тихо спросил Мару.

– Ты всегда говоришь, кто-то должен быть умнее… Сегодня это не я.

Мару неподвижно опустил взгляд. Он вел слишком много битв за раз.

– Пусть едет с тобой. На случай, если станет хуже.

– Хорошая идея, – согласилась Куница.

Я не гордился тем, что делал, но мы оба могли с этим жить. Теперь я должен был устроить для Ариадны то же самое.

– Возьмите артемисы, – промолвила Ольга, когда мы были уже на пороге. – А я буду ждать звонка и надеяться, что они вам не пригодились.

* * *

Едва мы сели в пассату, меня накрыл озноб, и Куница опять что-то подкрутила. Я не чувствовал ростки, только тяжесть в основании шеи, куда, придерживая меня за голову, она приложила ладонь. Но эффект оказался мгновенным. Вот, едва вникая, я слушаю новости по радио – а вот уже, укрытый курткой Мару, лежу на заднем сиденье. Его голос по громкой связи пробивался сквозь дорожный шум.

– …Хольд втянул его во что-то, это очевидно. И он не близнецы, он будет молчать.

Куница подняла стекло, и дорога стихла.

– Дай ему время. Все слишком свежо.

Я подтянул ноги под куртку. Мне давно не было настолько тепло.

– Да и не тебе осуждать такую преданность, – продолжила Куница, усмехаясь.

Мару надолго замолчал. Хотя, наверное, это я заснул. Потому что, когда разговор возобновился, он явно шел под откос.

– …моя ошибка тоже. Его нужно было отдать тебе, как всех. Но нет. Мы же хотели, как лучше. Думали, это пойдет Хольду на пользу. Раз они одинаковые. Раз их обоих не должно было здесь быть.

– Справедливости ради, пошло.

– Да? И какой ценой? Где он теперь?

Куница вздохнула:

– Дорогой…

– Все просрано, Сара. Вообще все.

Я никогда не слышал от Мару такой злости напополам с отчаянием. Честно, я думал, он не умеет так чувствовать.

– И кстати, – сосредоточенно добавил он. – Слева. Я что-то вижу.

Я резко выпрямился, и все опять поплыло. Пассата сбросила скорость. Встретившись со мной взглядом в зеркале заднего вида, Куница не удивилась. Сказала только:

– Принято. Выползаем.

И потянулась к приборной панели, чтобы выключить вставленный в держатель априкот.

Снаружи грохотало, как в открытом море. Дождь хлестал по широкой диагонали. У выданной мне куртки оказался широкий, отороченный мехом капюшон, и я чувствовал себя в нем, как в огромной раковине. Хотелось бы сказать «защищенно» или типа того, но мы стояли перед пробитым ограждением, за ним валялся кусок бампера, а чуть поодаль, у черной кромки леса я видел сам автомобиль. Он лежал колесами вверх, смятый, как бумажный кораблик. Я знал, что Ариадна жива, но на долю секунды почувствовал то же, что любой, чьи долгие поиски завершились бы подобной картиной.

К машине Мару нас не пустил. Сам обошел несколько раз, заглянул с фонариком внутрь, вернулся, вызывая эвакуатор.

– Нет? – отрывисто спросила Куница, когда он закончил говорить с диспетчером.

– Нет, – Мару устало потер лоб. – Следов тоже. Вообще ничего нет. Только кровь в салоне, остальное все смыло. Хорошо, что она была пристегнута.

– А что насчет следов, которые долго держатся? Что-то вроде когтей?

– Хотел бы я разнообразить будни эвакуаторщиков, но нет. Никаких ник. Кажется, она просто вылетела в кювет.

Мару вздохнул, поглядел на трассу.

– Эту точку указал Дедал. Если Ариадна ушла, возможно, он даст новую. Пойду проверю тормозной след, заодно наберу Олю. Если хотите, можете подождать в салоне.

Но мы, понятно дело, не захотели.

– Все слышал? – спросила Куница, когда он снова отошел.

– А? – не сразу сообразил я, отгороженный от мира мехом и пеленой глухой боли. – А… Ты про то, что вы в машине… Честно, я не…

Она обняла меня, но в основном куртку. Я растерянно замолчал.

– Солнышко, я не гоню. Но ты же знаешь, Мару любит Хольда не меньше твоего. У него тоже разбито сердце. Ты уж не отстраняйся. Он, конечно, компанейский парень, но на деле вы двое для него – совсем не то, что мы. Ты сейчас нужен ему.

Это был отсроченный удар. Я уставился под ноги:

– Знаю. – И когда Мару вернулся, уже не смог поднять глаз.

– Плохо дело. Она ушла в лес.

– Зачем?! – охнула Куница. – Любой нормальный человек пошел бы вдоль дороги.

Я посмотрел за машину. В провалах между стволами чернели стволы. И дальше, и вглубь – стволы, стволы частоколом. Это была глухая, почти крепостная стена.

– Погнали, – вздохнул Мару.

В глубине лес оглушительно скрипел. Зато дождя стало меньше – он рассеивался в сплетениях многоэтажных верхушек. Я откинул капюшон.

– Здесь есть болота? – спросила Куница передо мной.

– Есть, – отозвался Мару, шагая первым. – Но мы обойдем их. Надеюсь. Тут отвратительно ловит.

Увязая в грязи и переваренных листьях, я подумал об уджате. Я не был уверен, что он в принципе сейчас помог бы, ведь Ариадна не развлекала себя пространными рефлексиями, а окружавший нас лес не умел думать, но морально мне было бы куда проще. Я знал бы, что делаю все, что могу.

Мы шли и шли, но вокруг ничего не менялось. Стволы и морось. Морось и стволы. Еще широкопалые остовы кустов, за них постоянно цеплялась куртка. И валежник. Но в основном все же стволы.

Потом начало тускнеть. Я думал спросить, сколько времени, но понял, что не хочу этого знать. Я понятия не имел, что мы будем делать, если не найдем Ариадну до вечера, и помогут ли в промозглой, полной преград и неровностей под ногами темноте какие-либо координаты.

Наконец, Мару издал громкое «хм» и остановился:

– Если я все правильно понимаю, там какой-то коттеджный отель. – Он отнял взгляд от смартфона, посмотрел налево.

– Срубы, банька, вот это все? – оживилась Куница.

– Смотрю, ты тоже устала.

– Да я одной ногой в абстинентном синдроме.

Едва ли это было правдой. Куница выглядела лучше нас обоих.

– Ариадна там? – спросил я.

– Не знаю. Возможно, – Мару снова сверился с априкотом. – Но чем ближе к отелю, тем лучше связь. Идем. Мне нужно еще раз позвонить.

Минут через десять мы вышли из леса и оказались у длинного металлического забора. Из-за него виднелись макушки декоративных сосен, кружевные флюгера из черного металла. Мы с Куницей пошли вдоль, а Мару, приотстав, набрал Ольгу. Когда они закончили, мы уже стояли перед низким продолговатым зданием проходной, совмещенной, по-видимому, с ресепшеном. Въезд на территорию перекрывали высокие ворота.

– Нужно вернуться к машинам и пригнать хотя бы одну, – сказал Мару.

– Ариадна тут? – повторил я.

Он кивнул за ворота:

– Где-то там, да. Справитесь вдвоем?

– С развешиванием лапши на уши? – Куница хмыкнула. – Все зависит от того, что там навешали до нас.

Мару мельком взглянул на меня и вздохнул:

– В следующий раз скажи простое «да».

Мы разделились. Сверяясь с навигатором, Мару пошел в обратную сторону. Мы с Куницей проводили его одинаково молчаливыми взглядами (за что я был ужасно благодарен, я не вывозил думать еще и о нем) и зашли внутрь.

Честно, я ничего не ждал. Просто хотел увидеть Ариадну. Но когда мы подошли к длинному бревенчатому ресепшену, за которым в стеклянной витрине от пола до потолка виднелась первая линия домов, я понял, что у моей способности удивляться нет дна.

Деловито склонившись над кафелем, мужик в фирменном поло распылял моющее средство. Крупные, еще совсем свежие капли крови исходили на шипящую пену. Куница выставила ногу. Влажное облачко осело на сияющем носке ее сапога, но мужика это не смутило.

– На косяке пропустил. Там явно отпечатки пальцев.

Он приподнял голову. От вкрадчивой улыбки снизу вверх мне вспомнилось сразу несколько фильмов про домики в глухом лесу, отрезанном от цивилизации. Финалы у всех были так себе.

– Вы бронировали? – Господин-фирменное-поло забрызгал последнее пятно и, выпрямившись, вернулся за ресепшн.

– О да, – Куница понизила голос. – Племянница въехала первой. Это ее кровь.

Мужик наигранно перегнулся через стойку:

– Эта? Нет-нет. Это охранника, о ключи порезался. Очень острые ключи.

– Если вы не заметили, – сухо молвил я. – Ей нужна помощь. И как можно скорее.

Он, конечно, заметил и, убрав чистилку под стол, склонился к журналу регистраций:

– Не знаю, о чем вы. Но если бы и знал – тут везде камеры. Вы не можете пройти на территорию, не взяв номер.

– И какие же у нас варианты? – полюбопытствовала Куница.

– Звукоизолированное шале с собственной сауной.

Она расхохоталась:

– На одну ночь, хотя бы?

– Разумеется. Но с поздним выездом. Если вы понимаете.

Мы понимали. Куница – с самого начала, а до меня только дошло, что он просил денег. Я отпрянул, чтобы не взвыть.

– А племянница какой взяла?

Господин-фирменное-поло сверился с журналом и деловито сообщил:

– Побольше. На два этажа.

– Да вы издеваетесь! – вспыхнул я. – Может, сразу вызовем полицию?

Куница безмятежно подперла голову рукой:

– Все в порядке, Миш. Мы можем себе это позволить.

Я растерялся, потому что мы не могли, но замолчал, потому что Куница тоже это знала.

– Не боитесь плохих отзывов? – продолжила она, на полном серьезе заполняя анкету.

Он окинул ее седину пренебрежительным взглядом. Я вспомнил слова Хольда о том, что некоторым людям просто жмут зубы.

– Вы не представляете, как в современном мире устроен рынок отзывов…

Куница хохотнула:

– Это намек на мой возраст?

Он пожал плечами. Она приподняла анкету и, проводя ручкой над пустой графой с датой рождения, вдруг продырявила ее насквозь.

– Ого, не пишет, – удивилась Куница, старательно расковыривая графу. – Будь солнышком, дай другую.

Секунду ничего не происходило. Все смотрели на дырку в анкете, на вполне себе пишущую ручку. Потом, вероятно, господин-фирменное-поло вспомнил цену звукоизолированного шале. Погремев органайзером, он протянул Кунице новую ручку, и в тот момент, когда она уже сжала, а он еще не отпустил, я увидел ростки. Они впились ему в руку и зазмеились под кожей, оплетая запястье и локоть, ныряя под укороченный рукав. Мужик попытался отдернуться. Потом, кажется, завопить. Куница не позволила ни того, ни другого.

– Чувствуешь щекотание в основании черепа, милый? Я делаю смузи из твоего мозжечка.

Ростки Куницы перепрошивали его мышцы: сначала тела, потом лица. В паническом, лихорадочно ищущем блеске его глаз читалось, что он собирается продать нам мать, лишь бы выжить.

– Что это, сука… Что это… Что вам нужно…

– Ты плохой слушатель, – прошелестела Куница, – Раненая девочка. Истекает кровью. Отличный повод подзаработать?

– Я-я-я… Ничего не делал… Она уже пришла такая, клянусь…

– И ты молча заселил ее в номер?

– Блин, она заплатила, и я… Я п-просто…

Куница покосилась на меня с немым вопросом: откуда у Ариадны деньги? Я ответил таким же немым предположением: оттуда, откуда и машина?

– Без записей. Без документов. И что бы ты делал, если бы ночью она умерла?

Господин-фирменное-поло что-то промычал. Куница сощурилась.

– А если бы не умерла?

Его рот и веки поползли наверх. Как будто гравитация стала работать иначе. Следом закатились глаза.

– В каком она доме? – быстро спросил я.

– В п-пятом…

– Есть запасной ключ?

Он заплакал. Белками. Полопавшимися сосудами. Я быстро выдохнул:

– Хватит с него. Пойдем.

Но Куница была иного, незнакомого мне мнения. Мне пришлось взять ее за локоть и с нажимом напомнить:

– Ариадне нужна твоя помощь.

Она скривила губы, но вздохнула. Ручка гулко упала на стойку. Ростки спрятались в рукав, и мужик, отпрянув, упал под стол, где его тут же вывернуло мимо мусорки.

– Здесь могла бы быть какая-то мораль. – Куница достала априкот. – Но, пожалуй, я просто позвоню в полицию. Чтобы один ушлый фантик не додумался сделать это первым.

– Не надо полиции… – прогудел мужик, добравшись до ведра. – Хозяева этого не любят…

Куница равнодушно следила за его потугами.

– Недалеко отсюда случилась авария, малыш. Скорее всего, криминального характера. Тут не обойтись без пары подтянутых сержантов. Говорят, они как раз сменили форму на зимнюю.

– Да мать вашу! – господин-фирменное-поло утробно всхлипнул. – Забирайте ее и валите!

Он ввинтил еще пару ласковых. Куница с улыбкой перегнулась через стойку:

– Запасной ключ от пятого дома, пожалуйста.

На улице день почти погас. Небо клочьями оседало в верхушках мачтовых деревьев. Мы замедлились, сверяясь с указателями. Куница вздохнула:

– Скажешь, перегнула?

– Не скажу.

Если мы были плохими, значит, хороших не существовало.

– Вряд ли у нас много времени, – продолжила она, бросив взгляд за спину. – Такие персонажи больно мстят. Идем.

Пятый дом оказался третьим в правой аллее. Окруженный синими елями, с мансардой на втором этаже, в другое время он показался бы мне очень уютным. Куница вставила ключ в замок, но тот зашел только наполовину. Она попробовала провернуть, но ничего не вышло.

– Сюрприза не получится. Там ключ с той стороны.

Куница отступила, оглядела темные окна. Коттедж освещал только фонарь на повороте.

– Ариадна! – громко позвала Куница. – Мы знаем, что ты тут. Открой дверь, солнышко.

Ответа не было. Но даже если внутри дома что-то и происходило, это было сложно понять. Все тонуло в гуле ветра и дождя.

– Ариадна! – Куница повысила голос, борясь с ними.

– Михаэль с тобой? – едва уловил я.

В висках заломило. Я прильнул к косяку.

– Разумеется, – мягко ответила Куница.

– Уходите.

Мы переглянулись.

– Солнышко, мы не можем… Тебе нужна помощь. Мы очень волнуемся.

– Уходите, – повторила Ариадна.

Дверь, думал я. Чертова дверь. Какие-то десять сантиметров, а она по-прежнему была так далеко.

– Почему мы должны уйти? – спросила Куница.

Ариадна не ответила. Придвинувшись к зазору, я спросил:

– У тебя где-нибудь болит?

Ответа по-прежнему не было. Прождав полминуты, я выпрямился и отошел от дома. Куница удивленно последовала за мной.

– У Хольда была теория, – сказал я. – Что, если нас подвергнуть смертельной опасности, ее тело может среагировать. Ну, инстинктивно. – Я посмотрел на дверь. – Вскрыть ресурсы, до которых мы не можем добраться. Чтобы бить или бежать.

– Думаешь, нападение ник могло спровоцировать…

– Не знаю. Но будь Ариадне все равно, она бы нас впустила, так?

Теперь мы оба смотрели на дом.

– Так, – пробормотала Куница. – Я позвоню Мару, узнаю, где он. А ты попробуй разговорить ее.

Мы разошлись. Я вернулся к двери:

– Ариадна. Ты еще здесь?

Она молчала. Я прижался лбом к дереву. Наверное, у меня снова начался жар, потому что это была невероятно освобождающая прохлада.

– Хольд ушел. Мы не смогли спасти его. Он с эндорфиновыми феями продавал корпоративные тайны эс-эйтовцев. За это ГСП шантажировала его, и… Ну, ты знаешь, эффект был неважный. А, еще у меня больше нет уджата. Шарлотта забрала его. Она уже два дня прячется в лабиринте, из-за чего Ольга перевела двери на ручной режим, и это совсем не весело. Оказалось, у нас есть лестницы. Ты знала, что у нас есть лестницы?

– У нас пять этажей, – донеслось из-за двери.

– Да. Но разве нас не ставили коробкой, как пирамиды?

Она не ответила. Я уперся ладонью в дверь:

– Ты что-нибудь чувствуешь?

Она снова промолчала. Я царапнул дерево, зная, что спросил слишком быстро:

– Ариадна…

– Я не все помню.

Я знал, что задал другой вопрос, но был счастлив хоть какому-то ответу:

– Ты сильно ударилась головой. Я до сих пор вижу двойные контуры. Куница говорит, это сотрясение.

– Дело не в аварии. Я очнулась за рулем. Я не поняла, что происходит, и вылетела в кювет. Я не помню, как садилась в машину и куда ехала.

– Судя по тормозному следу, ты возвращалась в город.

– Откуда?

– Ты собиралась найти гнездо ник, чтобы узнать, кто управляет ими, – сказал я и, помолчав, добавил: – Наверное.

– Наверное, – эхом откликнулась Ариадна. – Не знаю. Все какими-то фрагментами. Мне кажется, я могу быть опасна.

Я закрыл глаза, пытаясь представить ее там. Как она стоит. Куда смотрит. Держится ли за дверь так же, как я.

– Не думаю, что ты опасна. Скорее всего, происходит что-то такое, от чего ты отвыкла. Твое тело посылает сигналы, которые мозг разучился понимать. Если… Если ты что-то чувствуешь… Если тебе страшно… Это нормально. Но даже… Если ты опасна, не волнуйся. Мы справимся, что бы там ни случилось. У нас даже артемисы с собой. Пожалуйста… Открой.

Прижавшись к двери, я слушал дождь и то, как от вдохов шуршит по дереву куртка. Куница вернулась и теперь стояла рядом, сцепив руки на груди. Она ничего не говорила: ни про Мару, ни то, сколько у нас времени. Только один звук сейчас имел значение – поворот ключа. Я почувствовал его раньше, чем услышал.

Ариадна отперла замок. Но дверь по-прежнему была закрыта. Я посмотрел на ручку, откуда-то зная, что Ариадна тоже смотрит на нее. Она сделала свой шаг. А я провернул ручку и сделал свой.

– Привет, – сказал я.

– Привет, – ответила Ариадна.

Ее правая рука была перевязана полотенцами. На виске кровоточило месиво из волос и стекла. Но все это я увидел потом, сидя на диване, пока Куница напряженно, сантиметр за сантиметром, возвращала ее телу призрачную целостность. А там, на пороге, лишь различив смутную тень, я шагнул внутрь и крепко обнял ее, и, черт возьми, это было так больно, что даже хорошо.

– Через сколько Мару будет?

– Сейчас уже пойдем.

Стоя перед диваном на коленях, Куница разворачивала окровавленные полотенца. На последнем, намертво прилипшем, Ариадна отдернула руку.

– Больно? – вздрогнула Куница.

– Нет, – молвила она. – Я ничего не чувствую.

– Но ты дернулась так, будто больно…

– Я ничего не чувствую, – повторила Ариадна, глядя перед собой.

Зато я чувствовал. Это было адски больно, и потому у меня не осталось сил возразить. Ничего, думал я в ступоре, близком к окоченению. Главное, что она рядом. Мы вернемся домой и все решим.

Наскоро пересобрав нас, Куница поднялась, чтобы снова позвонить Мару. Ариадна внимательно следила за ее рассеянным блужданием по комнате.

– Странно, что Дедал сказал вам, где я.

– Еще страннее, что я не говорил тебе о Дедале.

Она осмотрела меня, как обычно делала, когда я не замечал простейших закономерностей:

– Как преемник Минотавра…

– Я пошутил.

Ариадна опустила взгляд на мою руку. Потому что я держал ее руку. Потому что, по правде, я сжимал ее все время, пока мы сидели, и так крепко, что сам уже не чувствовал в обе стороны.

– Кажется… Я не смогу идти сама.

– Все хорошо. Я помогу. Все будет хорошо.

– Прости, – сказала Ариадна в последний раз.

И я, еще не зная об этом, улыбнулся.

* * *

Мы гнали на запредельной скорости, и не зря. Через пять минут в сторону отеля пролетело две полицейские машины. Куница хмыкнула. Я сбился с рассказа. Погруженный в мысли Мару сказал:

– Нехорошо.

Куница развернулась, провожая полицейских взглядом, мельком улыбнулась мне:

– Есть немного. И Оле совсем не понравится. Но главное, что дело не в никах. Возможно, они по-прежнему крутятся вокруг девчонки. Или крадут искру эс-эйтовцев, почему нет.

– Мы опять ни с чем.

– Не скажи. Теперь, когда все в сборе, Оля станет Минотавром, откроет первую попавшуюся дверь, и…

Мару ее не слушал. Взглянув на нас в зеркало заднего вида, спросил:

– Что именно ты не помнишь?

– Много чего, – ответила Ариадна. – Все фрагментами. Но когда пытаюсь сосредоточиться на них, перестаю помнить остальное.

– И ты не могла идти самостоятельно? – Он явно к чему-то клонил.

Куница тоже почуяла это, погладила Мару по плечу:

– Родной, у них шок. Возможно, Хольд был прав. Он вообще тебе об этом не рассказывал?

– Нет.

– Ты был бы против, – пробормотал я.

Мару поймал в зеркале мой взгляд:

– Да неужели?

Я вздохнул.

– Это же Хольд. Мне тоже рассказал не он, а Мерит Кречет.

Мару молча вернулся к дороге. Куница обернулась к нам.

– Я поковыряюсь в тебе, дорогая? Разумеется, после отката, сейчас это было бы по-живодерски. И нужно взять пару анализов. Займемся этим, как приедем? – Куница вернулась к Мару. – Пока Оля не спалила.

Он по-прежнему молчал. Она вздохнула:

– Что ты какая бука? Это и твоя заслуга тоже. Если Хольд был прав, какая разница…

И Мару резко дал по тормозам.

Нас с Ариадной швырнуло в передние кресла. Это было бы больно, если бы на нас еще оставались живые места. Я выпрямился, держась за голову. В недоуменной тишине дворники размывали по стеклу аварийные огни эвакуатора. Обнесенный дорожными знаками, метрах в пятидесяти от нас он грузил на платформу разбитый Ариадной автомобиль.

– Я долго терпел. – Мару по-прежнему сжимал руль. – Но это слишком далеко зашло. Мне невыносимо жаль, правда, я многое бы отдал, чтобы все исправить. Но чтобы у нас был хоть какой-то шанс, ты должна рассказать правду. Именно ты. Так будет честно по отношению ко всем.

Я недоуменно посмотрел на Куницу. Та распустила ремень безопасности:

– Не совсем понимаю, о чем речь…

– Я говорю с Ариадной.

Оранжевый свет аварийников раскатывался по салону волнами, высвечивая фактуру передних кресел и ее спокойный профиль между ними.

– Расскажи, что произошло в ночь с пятницы на субботу, – попросил Мару. – Где ты была, когда на Минотавра напали.

– Я была у Дедала, – послушно ответила Ариадна. – Разве Мерит Кречет не рассказала ему?

– Как видишь, она рассказала ему кое-что другое.

Я смотрел на Ариадну. А она смотрела на свет. И ему, не мне, она сказала:

– Моя контрфункция умерла.

Я не понял. Даже не попытался. Так что Куница переспросила за двоих:

– Что? – И повторила: – Что? – И, кажется: – Ты-то откуда знаешь?!

Впрочем, последний вопрос, как и ответ Мару, и много других вещей, что мы наговорили друг другу, я расслышал значительно позже. Где-то между тем, как Ариадна назвала имя своей контрфункции, которое я слышал кучу раз, – и тем, как пульс ее снова стал голосом из медицинской коробки. А в хронологическом порядке все было как-то так:

– Ты-то откуда знаешь?!

– Ты тоже знаешь.

– Как? – Куница заметалась взглядом по салону. – Чего?

– Охра-Дей Обержин, – сказала Ариадна. – Моя контрфункция.

– Ого, – сказал я.

И вышел из машины.

Дорешать уравнение было нетрудно. Я перекинул это имя из одной части в другую и получил калейдоскоп безумных озарений. Каждая фраза, у нее свое видение, каждый взгляд, оно есть в МКБ, каждая новость о женщине, которая для меня была лишь подзаголовком со смазанной фотографией, обретала двойной, тройной подтекст. «Охра-Дей уже демонстрировала деструктивное отношение к собственным детям…». «Кто на самом деле не дал откинуться его любимой женушке». «Дети не мертвы. Они исчезли». Все трое. Потому что умирать и не существовать – все-таки разные вещи.

Оказалось, Ариадна вышла следом за мной. Мару мог убедить даже покойника.

– Почему? – Я развел руками. – Почему?!

От машины она не отходила, держась за открытую дверь:

– Я думала, тебе рассказала Мерит Кречет. Когда вы остались вдвоем.

– А до нее? В субботу? В воскресенье? Сразу, как все случилось?! Мне каждый час перечислить, когда у тебя был шанс упомянуть эту сногсшибательную новость?!

Она помолчала, сказала:

– Я не хотела тебя отвлекать.

– Ты в своем уме?! – спросил я, но немного другими словами.

– Уйди с проезжей части, пожалуйста.

Я раскинул руки, обращая ее внимание на гребанный пляшущий шторм, из-за которого сюда только эвакуаторы да полиция доезжали, и то, пропустив все на свете.

– И что теперь? Ты знаешь, что?

– Через какое-то время я перестану быть функцией Дедала.

– Какое «какое-то»?

Кажется, из салона донесся голос, потому что Ариадна опустила голову. Я заметил кровавый ручеек на ее виске. Дождь опять размывал рану.

– Не знаю, – продолжила она. – У всех по-разному. Неделя. Две.

– Из которых прошло – сколько, пять дней? Господи! Мы должны были потратить это время иначе!

– Зачем?

Я не верил, что она спросила такое.

– В обычных обстоятельствах ты пошел бы к Минотавру. Его не было. Значит, ты пошел бы к Мару. Скорее всего, вы уложили бы меня спать, но это ничего бы не изменило. Я и так сплю. Физиологически. Микробиом Дедала вымывался бы с той же скоростью. Но так, по крайней мере, мы были полезны. Мы много сделали и далеко зашли.

– Ради чего?! Ариадна, ты понимаешь, что без Дедала станешь обычным человеком?! Снова вернешься в кому! И это – если повезет! Я не смогу тебе помочь!

Она внимательно осмотрела меня, да-да, будто я игнорировал очевиднейшие вещи, и сказала:

– В эмоциях ты неверно расставляешь приоритеты.

Внутри себя я завопил. Да и снаружи тоже:

– Приоритеты?! Эмоции?! Ты знаешь что-то про эмоции?!

– Из-за искры умирают люди. С этим надо что-то делать. В сухом остатке, моя контрфункция умерла из-за нее.

– Из-за… Господи! Не из-за искры! А из-за чужих решений! Из-за того, что кто-то делает то, что хочет, и плюет на остальных!

– Корректная формулировка не сократит количества жертв.

Я отпрянул и ушел, не выдержав этих бесчувственных доводов. Я разбивался о них, как о скалы.

Эвакуатор закончил погрузку. На дороге снова солировал дождь. Я прошелся по разметке в обратную сторону, пытаясь отдышаться, а когда вернулся, люди в светоотражающих жилетах догружали в кузов заграждения. Ариадна ждала, привалившись к багажнику. Она почти сидела, держа на весу ногу, которую я ставил через силу, и руку, которую не дала осмотреть.

– Хорошо, – сказал я, встав перед ней. – Я понял. Но скажи, это единственная причина, почему ты молчала? Только, чтобы мы продолжили искать, кто за этим стоит, или что мы там делали?

Она смотрела. И молчала. Это убивало.

– Ариадна. Я серьезно. Ты вообще хочешь жить? Хотела – хоть раз за эти два года?

Она опустила взгляд:

– Тебе нужна правда?

– Да.

– Даже если она будет неприятной?

– По-твоему, мне сейчас приятно?!

Она вздохнула и подалась ко мне. Возможно, попыталась встать, но я не понял, сосредоточившись на лице. На том, как приоткрылся рот. На том, что я ничего не услышал. Замерев, Ариадна смотрела на меня, а я смотрел на нее, и между нами все остановилось, хотя дождь лил стеной.

– Оставь меня в покое, – наконец сказала она.

Я мотнул головой:

– Это не ответ.

– Это он.

Ариадна опустилась обратно и продолжила:

– Для нас обоих будет лучше, если ты отпустишь меня. Минотавр ушел. Ты больше ничего ему не должен. Забудь обо всем и живи свою жизнь.

– Нет, погоди, это не ответ!

– Ты меня не слушаешь.

Она увела взгляд. Бездумно, как кошка. Если бы мне чаще снились кошмары, наверное, я был бы готов.

– Ариадна, я… Почему? Мы же… Мы могли поговорить. В любой день. Почему ты не сказала? Раньше? До того, как все это началось!

– Он бы тебя переубедил.

– Нет.

Да.

– Нет! Послушай!

Да чего она не слышала?! Как ты мямлишь, сокрушаясь? Как в сотый раз обещаешь, что станет лучше?! Посмотри на нее. Жизнь вычерпала все. Эти полости не заполнить даже по донышку. И раз ты не уверен, что справишься (я справлюсь), что боль тоже делима (делима), что горе преуменьшаемо (хватит!), раз сомнений в тебе больше, чем утешения (тебя б самого кто утешил, а?), какого черта ты тянешь ее обратно в ад живых? Ладно он – но ты-то?

– Я не хочу тебя терять… – из последних сил выдавил я.

– Тогда зачем тебе правда?

Если бы я знал.

Так все и закончилось. В хронологическом смысле. Но то, что произошло на самом деле, не изложить в последовательности слов. Картинка словно раздвоилась, и время потекло в разных направлениях, и в одной части все отмоталось к началу, а в другой продолжилось, но без сцены до. В одной части Куница спросила то, что спросила, Мару ответил то, что ответил, я вышел из машины и все повторилось еще сотню раз, шлифуя новую ось старой планеты. А в другой уехал эвакуатор. Фонари моросили, почти не давая свет. На багажнике сидела девушка, из тех, которым редко везло. Черт, подумал я. Она же вся промокла.

Я снял с себя куртку и надел на нее. Поднял ее руку и вынудил взяться за ворот. Затем, отойдя, постучался в салон со стороны Куницы.

– Ты в порядке? – спросила девушка.

– Как всегда, – ответил я.

И знаете что? Это было правдой. Потому что правда – мой персональный ад.

Глава 20

Лучшие практики человечества

Когда мы вернулись, Мару сказал, что она просит реавторизацию. Еще: чтобы внутри мы больше ничего не трогали. Я не возражал. Речь шла уже о формальностях. Все равно, что вывести коробки с вещами и поменять номера.

Особых проводов не было. Они ушли за белую перегородку, а мы заварили чай. Потом Куница выглянула уже одна, Мару позвонил Ольге, и Дедал сделал то, что сделал. Сложно описать, на что это похоже. Немного на башню свободного падения, где ряд самолетных кресел летят с высоты десятиэтажки, тормозя в последний момент. Каждый раз, когда Дедал перезагружал нас, я словно выбирался из этого аттракциона и, оглушенный полетом, с развинченным центром тяжести, заново учился ходить.

– Из хорошего, – Куница затянула мусорный пакет. – Пульс без изменений. Дыхание ровное, самостоятельное.

Мару бездумно кивнул. Склонившись над старыми записями Хольда, он пытался восстановить в них хронологию, опираясь, преимущественно, на цвет чернил.

– Из интересного. Температура тела поднялась почти на полтора градуса.

– От травм, – пробормотал Мару.

Куница закинула пакет за плечо.

– Для дальнейших манипуляций надо дождаться отката. Пять-шесть утра, ты сказал? До того, с вашего позволения, я иду бухать и спать. Помотало нас жутко.

– Сколько она еще будет функцией Дедала? – спросил я, стоя у окна.

Куница улыбнулась, метнула быстрый взгляд на Мару.

– Сложно сказать, родной. Пока непонятно, какая из действующих сил является центростремительной: смерть контрфункции или теория Хольда. Если последнее, у нее есть шанс и без Дедала. Только нужно найти хорошую аппаратуру, выход из комы – неприятное приключение. Утром обсудим. Учитывая, как все непредсказуемо сложилось, наблюдение сейчас – самая разумная стратегия.

Я поглядел в пустую кружку в своей руке, не помня, что делал хотя бы глоток:

– Есть еще кое-что.

Они уже привычно напряглись.

– Миш, давай на свежую голову…

– Хольд сказал, как узнать, кто стоит за похищением искр.

Мы помолчали. Они – изумленно, я – пытаясь вспомнить вкус чая. Нет, правда, как давно он закончился? Отставив кружку на подоконник, я продолжил:

– Он считает, это тот же, кому Феба с Константином обещали искру за убийство контрфункций. Три года назад. Мы до сих пор не знаем детали того, что тогда случилось, верно?

Мару смотрел на меня так, будто к кружке на подоконнике вот-вот присоединюсь я сам.

– Только со слов Ариадны.

– Да. Но она не помнит самое важное. Как Стефан понял, что это они. Что́ узнал. Как и когда. Закончилось бы все так, как закончилось, если бы у него не было железных доказательств?

Они не знали. Никто не знал. Было в Стефане нечто такое, что даже мне, знакомому лишь с отсроченным эхом его решений, мешало сказать, что он не был убийцей.

– Я знаю, она попросила ничего больше не трогать. Но в части сигнатур мы уже дубль, хочет она того или нет. И пока это не исчезло, я должен вернуться туда, в то, что еще осталось, и попытаться найти воспоминания Стефана. То, что он узнал об этих двоих.

Куница запустила руку в волосы, еще не расплетенные, и хрипло усмехнулась:

– Не думала, что доживу до дня, когда Хольд посоветует обратиться к Стефану, живому или мертвому.

Мару иронию упустил.

– Утром ты говорил, что не можешь попасть внутрь.

– Говорил. Надеюсь, реавторизация это исправила. Когда Дедал сносит массивы, я начинаю с чистого листа.

Он хмурился. И хмурился. Ну вы понимаете. Не самое лучшее время резюмировать:

– Начнем прямо сейчас.

– Исключено. Тебе надо отдохнуть.

– Формально я буду спать, так что…

– Речь не о телесном отдыхе.

– Я в порядке.

– Нет, не в порядке. И не будешь в порядке еще долго, если запретишь себе скорбеть.

Я думал изобразить растерянность, удивление, может. Но это «скорбеть» вызвало у меня раздражение. Что за уродское слово.

– К тому же, – Мару вернулся к столу, обвел взглядом записи, – Если ты проснешься и сразу ткнешь в кого-то из нас пальцем, мы должны быть готовы. План в духе Хольда, но надо все обсудить с Олей. Теперь ей решать.

Я не стал напоминать, что буквально вчера, на этом же месте мы рассыпались в восторгах оттого, что это не один из нас. Похоже, штукатурка самообмана посыпалась не только у меня.

– В выходные я кое-что нашел. Массивы ее сигнатур, к которым раньше у меня не было доступа.

В голове еще крутилось это дурацкое слово. Скорбеть. Скорбеть. Как будто это могло что-то изменить.

– Один из экранов оказался точкой входа-выхода – буквально. За ним я нашел другой коридор. Там тоже оказались телевизоры с океанами, но они были сами по себе. Я не запитал ни одной сигнатуры. Но самое важное, в них был звук. Другой. Не океанов. Так что я слышал кое-что из ее прошлого. Полагаю… Охру-Дей. И Обержина, наверное, тоже.

Мару отнял взгляд от записей.

– Я рад, – обронил он. – Если Ариадна среагировала на их смерть не океанами, как на все остальное, а чем-то более… дифференцированным, значит, Обержины для нее не просто имена. Может, вкупе с этими изменениями теория Хольда действительно сработает. Я… прости. Я хотел рассказать тебе, очень. Но это должна была сделать она.

Наверное, подумал я. Не знаю, подумал я. Какая разница, подумал я. И все одновременно.

– Обычно она просыпается через три-четыре запитанных пролета, – продолжил я. – Так что я начну оттуда, где меньше всего готовых сцепок, чтобы найти что-то новое. Если те океаны откликнулись на то, что было для Ариадны важно, значит, с правильным триггером можно добраться и до других воспоминаний.

Мару задумчиво покачал головой.

– В случае с Обержинами речь об их смерти. Это серьезное событие, очень личное, очень страшное. С помощью чего ты планируешь добраться до воспоминаний Стефана?

Я подобрал кружку и отошел от окна:

– Даже тот, кто не был особо знаком с ним, знает, что́ выводило его из себя. Вплоть до поломанной мебели в гостиной.

Куница повела головой за мной, но на деле – за эхом собственных слов.

– Хольд, – удивленно поняла она.

– Хольд, – согласился я.

– Хольд, – вторил нам Мару, и впервые за день его лицо слабо прояснилось. – Какая ирония.

Я сказал:

– Если вспомнить все моменты, когда Хольд поступал, как мудак, но оказывался прав… По-моему этим можно выбесить кого угодно.

Чего я не сказал:

– Например, по поводу искр. Письма декомпозитора. Или госпожи М. Если Хольд не прав, и я вот-вот совершу огромную ошибку, Стефан ответит. Не сможет не. Мертвым все равно, что при жизни им было все равно.

Я вернул кружку к пыщущему жаром термопоту, а когда вернулся, они спорили, и явно не о блистательности моей идеи.

– Обещай, – начал Мару, не купившись на мою почти-улыбку, – что дождешься утра и не предпримешь ничего сам.

Я не стал напоминать, сколько уже нарушил обещаний. Вместо этого кивнул:

– Дождусь. Я правда иду отдыхать. Но перед этим немного проветрюсь, хорошо?

– Там шторм, – рассеянно напомнил Мару.

– Ага. Много свежего воздуха. Спасибо за куртку.

Вряд ли Куница поверила мне, но она очень хотела к своим, к вину:

– Я тоже пойду. Встречаемся утром?

Мару кивнул. Она обняла его, шурша пакетом.

– Если Оля согласует, будем работать параллельно. Мы снаружи, Миша внутри.

– Надеюсь, тебя попустит после отката, милый.

– Тоже надеюсь, – сдался он.

Я выскользнул из комнаты прежде, чем они разомкнулись. Стороживший коридоры Дедал проводил меня цепью безучастных взглядов. К счастью, помимо него я больше никого не встретил – не хотелось по сто раз объяснять, как здорово дышать воздухом в разгар шторма. Это и в первый звучало тупо.

А шторм был. На улице нещадно хлестало. Ветер гудел, как в трубе. Натянув капюшон, я обогнул дом, завернул во двор, и, просочившись между пассатами, оказался возле саннстрана Хольда (а теперь и Ольги, наверное). Нырнув на заднее сиденье, я тихо захлопнул дверь.

Изнутри куртка была еще влажной. Подклад холодил, как касание призрака. Я включил верхний свет, оглядел сиденье, нашел пару неестественных зазоров по центру, выдвинул подушку. Она оказалась подлокотником, с выемками под стаканы. В самом низу образовавшейся дыры торчал конверт. На ощупь он был точно таким же, как тот, в котором лежали билеты на самолет. Вернув подлокотник на место, я высыпал содержимое конверта на сиденье. Наличка, два загранника, а на меня он сделал даже права и страховку. Все, кроме денег, я собрал обратно в конверт, его сунул в подклад, наличку в карман, и осторожно, будто даже мысль об этом могла изменить эту хрупкую реальность, повторил про себя: два загранника. Не три. В больнице Хольд сказал «наши документы», но на него в конверте ничего не было.

Я выключил свет, откинулся на сиденье и всерьез подумал остаться тут до утра. Никого не видеть. Ни с кем не разговаривать. Все вокруг изменилось, люди, смыслы, но в саннстране еще жило прошлое, щемящая недосказанность в нем, и эхо его извечных «куда бы заехать пожрать», «блин, смахни и садись». Мой прежний мир так съежился, что умещался в автомобильном салоне. Это было похоже на вымирание.

Большой черный зонт перекрыл окно. Дверь распахнулась, впуская гудящий дождем внешний мир.

– Малой! – узнал я голос раньше, чем увидел лицо. – Вот ты зарылся. Еле нашел.

Влад, высокий-взрослый-сияющий, приподнял зонт, а вместе с ним бровь.

– Не помешаю?

Я молча отполз. Он залез, отряхиваясь от дождя. Скинул зонт в ноги, огляделся.

– Ты вернулся в прошлый модус, – ради приличия заметил я. – Что бы это значило?

– Что в вашем мире стремно быть маленьким.

– Я думал, вам нужно больше времени, чтобы пересобраться. И что волосы отрастают не сразу.

– Кому как везет, малой. Мне вот – везет. Ого, это лыжные палки?

Я подумал, что надо успеть все прибрать, прежде чем Минотавров саннстран перейдет Ольге. Черт знает, куда еще Хольд мог понапихать поддельные документы, билеты и телефоны.

– Задачку ты мне подсунул не из простых, – без прелюдий начал Влад. – Если бы сразу сказал, что эту штучку нельзя найти обычным способом, я бы слился. Не люблю работать на земле. Правда, если бы потом ты добавил, что она ведется на твое имя, как собачка на лакомство, я снова был бы к твоим услугам. Один вопрос: это точно побочный квест? Уж очень закрученный.

– Где она?

– В хорошем месте. Не это самая важная часть.

– А? Ну да. Ты очень выручил, спасибо большое, что бы я без тебя делал.

– Не, я не о… Хотя ладно, продолжай.

Я, конечно, не продолжил, но Влад умел довольствоваться малым.

– Дай угадаю, – насмешливо протянул он. – Штучка как-то связана с Русалкой? С феями?

Я напрягся:

– С чего ты решил?

Энтроп помолчал:

– Если нет… вероятно, грядет большая расторговка. Они не вылезают из норы ради мелочевки. А штучка явный козырь, раз одним днем понадобилась всем.

– Да о чем ты вообще?

Я снова включил верхний свет. Влад поморщился, попытался его выключить:

– Не рушь интим.

Я не дал ему это сделать.

– В отельчик заявились феи. Но не просто феи. Любимицы двора, отправители личной власти ее шизанутого величества. Видные прошмандовки. Мы разминулись на полповорота.

Я нахмурился без какой-либо мысли в голове.

– Все в порядке. Они видели только пацанов и ничего не срастили, иначе охотно удобрили бы мной фундамент новостройки. Что касается штучки: да, ее выселили, но ты зря переживал. Когда мы нашли отель, ее уже приняли в семью и вязали зимний свитер, преимущественно из кошачьей шерсти.

Новости Влада мне не понравились. Но я попытался мыслить здраво. В приступе гнева на госпожу-старшего-председателя Хольд мог рассказать Русалке что угодно. А после, в приступе благости, забыть об этом пожалеть. Но как феи нашли отель? Никто, кроме нас с Ариадной, не знал о нем. Да что там – никто даже не знал, что она больше не в лабиринте. Мысль эта вдруг царапнула, я вдумался в нее, и меня окатило. Чужим знанием, струящимся сквозь меня, но куда важнее – не-знанием, мгновенно переставшим быть таковым, когда, придавленный никой, в луже собственной крови, я всмотрелся во что-то огромное, разумное, управляющее Шарлоттой из системы. А оно всмотрелось в меня. Теперь оно тоже знало.

– Так что, поехали? Или ты еще под домашним арестом?

Света не было. Я оглядел темноту салона, чужой сгустившийся силуэт и переспросил:

– Куда поехали?

– К штучке, – удивился Влад. – В салон. Девчонки ее заземляют. Или эту часть ты тоже прослушал?

– Наверное, – рассеянно откликнулся я. – Заземляют?

В ответ я услышал выразительный, не-делающий-поспешных-выводов присвист:

– Через пару улиц ждет такси, там и расскажу. Только постарайся на этот раз быть благодарным слушателем. Потому что, право дело, малой, я не люблю, когда…

В такси он рассказал следующее.

– Они не всегда были такими. Феи, в смысле. Но борьба за равноправие озлобляет. Когда мир был больше, а путешествия дольше, никто никого не трогал. Никто никого не видел! Мы выживали по отработанной схеме, как умели. Но затем пришла Большая Ответственность…

– Вторая мировая? – предположил я, глядя в окно.

– Она, родимая, – Влад хмыкнул. – Точнее, промежуток, который просрали лапласы. Сорок пятый, тире, сорок восьмой.

Я выпрямился, мельком глянул на водителя в зеркало заднего вида. Вряд ли мы могли смутить человека, таксующего в солнцезащитных очках – вечером, осенью, в шторм – но, тем не менее, я понизил голос:

– Так это правда? То, что ты сказал. Война могла закончиться в сорок пятом?

– О, так посчитали, – прилежно отозвался Влад. – Каждый раз, когда ваш вид выясняет, чья правда правдивее, нам велено держаться подальше. И мы держались. В меру возможностей. Но мы же симбионты, и феи фактически тоже, мы живем в ваших городах, по вашим правилам. Вашими желаниями. А вы? Разбомбили Париж. Париж! Второй после Эдема!

Подавшись к водителю, энтроп проворковал что-то на французском. Мужик ответил тем же, и грудная хрипота его голоса была похожа на акцент. Влад хмыкнул, снова откинулся на сиденье.

– Когда лапласы обосрались по полной, а вместе с ним и синтроп, чьи массивы они прогоняли – о, кто же это был? – все ринулись перетряхивать знаки после запятых. А что у нас плохо считается и стреляет, как палка? Поехавшая кукуха. А где ее можно найти? В коммуне поехавших кукух в самом сердце Европы. Не то, чтобы фей до этого не брали в расчет – напротив: замкнуты, коллективны, живут на ограниченной территории, а, значит, весьма предсказуемы в стандартных раскладках. Но война – это хаос, а хаос крайне восприимчив к начальным условиям. Если раньше их темные наваждения игнорировали, как погрешность, то в попытке рассмотреть поехавшие кукухи как самостоятельную переменную лапласы поломали все расчеты. И те вдруг стали походить на руины вокруг. Взмах молоточка: виновны, виновны.

– Но это несправедливо, – возразил я. – Они не начинали войн, никого не убивали. Как можно было сделать козлом отпущения целое сообщество?

Влад хохотнул:

– Спроси у Моисея.

Я закатил глаза. Он продолжил:

– Речь не о справедливости, малой. А о том, как не дать превосходящему врагу осознать свое превосходство. Те из нас, что побольше, – ну, кого вы звали архонтами, – курировали этот вопрос веками. Но вы развиваетесь с умопомрачительной скоростью – на паровом двигателе и сами уже что-то заметили, да? – и симбиозы, что уж кокетничать, всячески вам в этом помогают.

– Что-что? Вы убиваете нас.

– Люди и без нас платят здоровьем за прочувствование собственного величия.

Я покачал головой, дивясь, как по-кружевному он переврал мои слова, а вдогонку еще и добавил:

– Не все так зациклены на святости жизни, малой.

Я снова уставился в окно. Влад тут же придвинулся:

– Ты куда? Начинается самая интересная часть.

– Военный трибунал?

– Бернкастель.

Я покосился на него:

– Так это был черный лебедь? Но почему он не предупредил заранее?

– А он предупредил. Каждый день, на протяжении полутора лет предупреждал – в письмах, всех, кого мог. Но почтовое сообщение, да еще с южным полюсом, такая ненадежная вещь… могли бы сказать они, если бы Бернкастель не заявился лично и на их лицах не отразилось, что дело не в утерянных отправлениях, а в чудовищном, наводящем ужас отправителе. Он как минимум антихрист. Не слышал?

Я изумленно покачал головой:

– Подробностей не знаю. Но когда он явился, затрясло даже синтропов. И это не для красного словца, малой: они ненавидят его всеми фибрами своих функций. Особенно после того, как он доказал, что писал, писал, писал, но архонты игнорировали его из-за предвзятости. Похоже, они топили почтовые танкеры, лишь бы не получать его писем. Так они смотрели.

– Не понимаю… Он же советник госпожи-старшего-председателя. Один из главных в Эс-Эйте.

Влад усмехнулся и посмотрел сквозь лобовое стекло. Он явно наслаждался этой историей, слишком детальной, чтобы быть чужой.

– Безобидная репутация фей рухнула. Их окончательно заклеймили как поехавших. А ведь таких, как Русалка, всерьез чокнутых, умеющих наживаться на чужих помешательствах, не большинство. Многие вырубаются, исчезают, врубаются с окровавленным ножичком в кармане, а потом долгие годы живут, забившись в угол в ожидании нового приступа. Но Бернкастель своим появлением, а затем выступлением, избавил фей от ответственности за то, что они не могут контролировать, и возложил ее на того, кто так кичился контролем.

– На госпожу-старшего-председателя? – пробормотал я.

Влад ностальгически усмехнулся:

– Так и наступила эпоха Большой Ответственности.

В боковых окнах такси плыли узкие, приклеенные друг к другу домишки. Какие-то из них казались по-довоенному пряничными, с деревянными рамами и рыхлым, в белых прожилках кирпичом. Фасады других были сплошь из стекла, фигурных люминесцентных украшений и пятен розового света. Влад вытянулся, глядя на дорогу, снова обронил что-то по-французски. Такси вильнуло к обочине.

– Приехали, – мурлыкнул он.

Я вылез первым и сразу узнал эту часть старого города. Галерея Обержинов была буквально за холмом.

Влад поравнялся со мной, поднял голову. Я тоже посмотрел на разливающуюся неоном вывеску. Мамма Мия, сияла она.

– Если ты спросишь меня, кому можно доверять в этом городе, я назову их. Даром что феи. – Энтроп хмыкнул. – А потом вспомню, что никому.

Войдя внутрь, мы оказались в узком двухэтажном лофте с винтовой лестницей и граффити во всю левую стену. В глубине первого этажа обвешанная светящимися гирляндами стояла трехстворчатая ширма. За ней жужжало что-то, по звуку напоминавшее зубное сверло. Негромко играл модный рок, кажется, итальянский.

Едва закрылась дверь, на дальней стене мигнула большая лампочка, разбавив золотой свет гирлянд аварийно-красным. За нашими спинами щелкнул замок. Увесисто так – как амбарный. Жужжание прекратилось, и через секунду из-за ширмы выглянула женщина.

– Опять другой! – воскликнула она.

Влад по-хозяйски прошел вглубь. Я задержался, окинув взглядом граффити. По голому кирпичу тянулась галерея женских портретов с цветами, и птицами, и змеями в облаках разноцветных волос.

Фея вышла из-за ширмы, и я увидел низкую, с копной цыганских волос женщину. По ее крепким смуглым рукам струились татуировки: такие же яркие и плотные, как граффити на стене.

– Как ты успеваешь так быстро переобуваться?! – фея изумленно обошла Влада по кругу.

– В полете. – Тот повертелся, давая себя осмотреть.

Я почувствовал чей-то взгляд и поднял голову. Не то, чтобы у меня имелась какая-то сверхчувствительность, но на втором этаже стояла женщина во вдовьем платье под горло, и если бы у ее сумрачного взгляда был физический эквивалент, он рухнул бы на меня чугунной наковальней.

– Это Мама, – Влад подвел ко мне фею с татуировками, и та насмешливо изобразила реверанс. – Там Мия. – Энтроп указал наверх. – Мия, привет! Это малой! Третья эм! Почти ансамбль!

– Очень приятно, – машинально кивнул я.

Фея наверху отвернулась и молча ушла вглубь этажа. Чугунная наковальня развоплотилась в обычную неприязнь к чужакам, и я запоздало отметил, что у Мии не было волос.

– Штучка наверху. Сходи проведай. А я помогу Маме по хозяйству. Кстати, тут есть чумовой кофе с секретным успокаивающим ингредиентом. Хочешь? Я принесу. Но если еще до него почувствуешь себя как-то… странно… – Влад улыбнулся, обещая худшее, – зови меня.

– Странно? – не впечатлился я. – Как именно?

– Поймешь, когда почувствуешь, – хохотнул он и ушел.

Второй этаж был похож на большую гримерную. Светилось все. Массивные зеркала в обрамлении крупных лампочек, кресла с радужным напылением, тюбики блесток, красок, пудр, и даже кисточки с хрустальной огранкой, похожие на контрабанду из сказочной страны. Ссутулившись в глубине этажа, Мия довлела над этим великолепием, как ведьма, приманивающая детей на конфетные домики. Я приблизился, намеренно скрипя полом, чтобы она меня услышала. По затылку Мии тянулась татуировка в виде шрама от трепанации.

Госпожа М. сидела в кресле перед зеркалом. Я мельком поймал ее отражение. Неестественно белые волосы были убраны под шелковый платок, ниспадающим на плечи, как фата – очень красиво. На лице, прежде пустом и бесцветном, появилось, ну… Лицо. Глаза, губы, цвет.

– Она выглядит живой, – сказал я.

Мия посмотрела в зеркало:

– Романтизировать ее – значит, уничтожить акценты, но только так их можно спрятать. Тут всё – лучше спрятать.

Фея взяла со стола щипцы. На радужных пластинах я заметил два черных обугленных следа, шириной, вероятно, с прядь. Мия обошла госпожу М., опустила щипцы в мусорное ведро и развернулась ко мне, сложив ладони узкой, зябкой лодочкой. Она не задержалась взглядом на моем лице, чтобы сверить глаза, как это делали все незнакомцы, а я не споткнулся о ее пустые надбровные дуги и тяжелый взгляд без ресниц. И все же я понял, что ошибался. Мия была не угрюмой, а грустной. Боже, такой грустной, что мне стало стыдно за себя с первого этажа.

– Приятно познакомиться, Михаэль.

Кресло госпожи М. едва скрипнуло. Фея продолжила убираться, и это подавленное молчание, усталые движения в царстве радужного света напомнили мне о том, что́ Влад рассказал в такси. Я вздохнул, вернулся к госпоже М. Она смотрела на мое отражение в упор.

– Простите, – молвил я. – Понимаю, неприлично об этом спрашивать… Но я могу воспользоваться вашим компьютером? И интернетом?

Протирая кисточки, Мия кивнула мне за спину. На одном из гримерных столов стоял ноутбук. Я поблагодарил фею и отошел, сел перед компом, вытащил из куртки документы. Честно говоря, я понятия не имел, что делать. Купить билет, отвезти в аэропорт. Проще простого. Но скролля перечень рейсов куда угодно, за сколько угодно, на чем угодно, я чувствовал себя социальным ископаемым.

На сегодня подходящих рейсов в Бари не осталось. Был один с пересадкой, но я бросил взгляд на госпожу М. (по-прежнему сверлящую во мне дыру) и не представил, как она справится с полуторачасовой пересадкой в Риме. Еще прямой рейс был утром – как раз в те часы, когда я буду ковырять сигнатуры, пытаясь добраться до Стефана. Потом в шесть вечера и снова утром.

– На сколько ее можно у вас оставить? – Я поднял голову.

Мия пожала плечами. Это выглядело скорее обнадеживающе, нежели равнодушно, так что я собрался с мыслями, ткнул в послезавтрашний утренний, вписал данные, нажал кнопку и под остался-один-шаг уперся в форму оплаты. Длинные пустые поля не походили на прорези для налички.

Я поднял голову и встретился со своим отражением. Я по-прежнему не знал, где наша карточка. Ни дать, ни взять, планировщик года.

– А можно еще просьбу? Совсем уж неприличную. – Я развернулся на стуле. – У меня есть наличные. А мне нужно оплатить билет. Можно я отдам вам наличные, а вы позволите мне оплатить покупку вашей карточкой, как бы ужасно это сейчас ни звучало?

Мия закручивала какие-то баночки. Я следил за ней, размышляя, пора ли помирать со стыда или дождаться развязки в виде отказа. Но его не последовало. Фея сказала:

– Выбери в автозаполнении ту, что с тремя четверками.

И продолжила заниматься делами.

Крайне озадаченный подобным везением, я сделал все, как она сказала. Электронный чек поздравил меня с ценным приобретением. Я отсчитал нужную сумму, ткнул деньги под ноутбук. Подхватил карандаш, записал в паспорт код, чтобы распечатать билет в аэропорту. Закрыл карандаш, отложил карандаш, вспомнил, что обычным карандашам не делали колпачков и кисточек вместо ластиков, а значит это карандаш для глаз или бровей, или всего сразу, а значит, планировщик года был снова на коне. Я подоткнул под ноутбук еще одну купюру – за издержки – и тогда переплывающая из зеркала в зеркало Мия, с прозрачной сумкой, похожей на мыльный пузырь, сказала:

– Не надо. Это за Влада. Он сказал, ты спас ему жизнь.

Меньше всего я чувствовал себя спасителем Влада. Это не было выбором или каким-то героическим поступком, я сделал то, что считал нужным, о чем ей честно сообщил.

– Он очень ценит, что ему осталось, – вздохнула Мия.

– Осталось?

Фея прошла к шкафам, тянущимся вдоль стены. Я встал, приблизился:

– В каком смысле – осталось?

– Влад умирает, – ответила Мия, перекладывая вещи на полки.

Я настолько не поверил, что это было даже неприлично:

– В смысле? Как?

– У людей это называется старение. Но, кажется, когда стареют дети, это называется генетический изъян.

Ни красочная голливудская гримерка, ни веселые голоса внизу не вязались с тем, что она только что сказала. Но я вспомнил Эдлену. Вспомнил шприц, который мы потратили на Шарлотту. И то, что следующий будет только в феврале.

– Это как-то связано с дрезденской чумой?

Мия вздохнула:

– Дрезденская чума… Это бренд. Архонтам выгодна иллюзия, что у них большой арсенал запугивания. В действительности, это не штамм, а стадия жизни. Владу известно только умирание. Его атра-каотика находится в предтерминальной стадии с первых дней жизни, и убивает его даже с большей слепотой, чем остальных.

– Но… Я не понимаю. Как могут возникнуть генетические проблемы, когда энтропы сами собирают себе генофонд?

– Такова плата. Их предок попытался переиграть эволюцию. На ее же поле. Он проиграл.

Я был так ошарашен, что пропустил мимо ушей это странное их. Спросил только:

– Сколько ему осталось?

– Столько, сколько архонты будут нуждаться в системе сдержек и противовесов.

Мия продолжила раскладывать вещи, а я вернулся к ноутбуку, чувствуя нарастающую межреберную боль. Дело было не во Владе. Не только в нем. Влад был лишь очередным напоминанием о том, что все уходили и все умирало, и даже самые компанейские, добрые и преданные (не он, не я), в конечном счете останутся одни. Почему все так устроено? Почему мы не можем спасти друг друга? И даже когда можем, когда что-то получается, находится миллиард тупых препятствий, оговорок, сносок мелким шрифтом, что сковывают нас по рукам и ногам, оставляя безнадежно наблюдать за чужим одиночеством в смерти.

– О… Совсем другое дело!

Влад поставил передо мной кружку, плюхнулся на соседний стул.

– Если тебе нужно выговориться, я тут, надежный и теплый.

– Все в порядке, – выдавил я, но поверил бы мне только слепой. И глухой. Одновременно.

– Ты не сказал ему? – вздохнула Мия, приблизившись.

– Что ты повелительница депрессии и муза поэтов-самоубийц? Уклончиво намекнул. Скучно быть хорошим. Но он же синтроп. Он быстро вытравит тебя из себя, еще и в ответ укусит.

В кофе распухали подтопленные зефирки. Я пялился на обволакивающие струйки пара, пока до меня доходил смысл его последних слов:

– Погоди… Так то, что я сейчас чувствую…

– Да. Это Мия. Грусть и тревога – тоже вдохновение.

Я моргнул:

– Ах ты, мудак…

– Ты слишком зажатый. Это кончится нервным срывом.

– Нахер иди.

Я резко встал.

– Я из лучших побуждений, честно! – всплеснул руками Влад. – Ты был настолько «в порядке», что спрашивать тебя о Снежке было все равно что добить. Рядом же с Мией душевная боль всегда находит выход. – Влад пригубил второй кофе, невозмутимо встретил мой, вероятно, озверевший взгляд. – Днем все только и болтали, что ты уехал за ней, едва волоча ноги. Вы звезды внутреннего таблоида, малой. Но ты вернулся. А она?.. Узнала хотя бы, кто управлял тварями?

Я протер лицо и пообещал себе, что не скажу больше ни слова. Ну, кроме:

– Нет.

Он отставил кружку.

– Прискорбно. Она казалась такой… Замотивированной. Что же случилось?

– Влад, нет!

– Но ты погрустил! Тебе полегчало!

– С чего бы?! Если ничего не исправить, почему мне должно полегчать?!

С глубоко озабоченном видом он не стал меня перебивать.

– Мы вроде как… Не знаю, как правильно сказать! Мы больше не дубль-функция.

– Ого… А так можно было?

– Типа того.

– Вы расстались, – сказала Мия. – Так это правильно сказать.

– Нет. – Я мотнул головой. – Мы не… Мы не были теми, кто может расстаться.

Влад истончил усмешку:

– Небезразличными друг другу людьми?

Я уставился в сторону, чтобы не видеть его кривляний. Не этих даже, а в ответ на:

– Типа того.

Потому что суть он уловил мгновенно.

– Обалдеть. Вы не расстались… Снежка бросила тебя! Чтоб ты понимала, – Энтроп провернулся в кресле к Мие. – Там натурально мертвая девица. Зато вот тут, – он крутанул пальцем у виска, – рентген, полиграф и все города мира на «а» и «а». В одной прошивке. Но кто ей подсказал, что есть такая опция?

– Я. Наверное. Не знаю!

Начать говорить было чудовищной ошибкой. Я зашатался по гримерке, пытаясь успокоиться, подошел к перилам, протяжно вдохнул. Это ее выбор (уставился я вниз), в отличие от всего остального (стиснул перила), я должен принять его, просто должен, даже если никогда не пойму.

– Мне жалко ее… – процедил я. – Мне просто жалко ее… Это не такое уж и светлое чувство…

Влад молча облокотился на перила рядом. Я снова попытался разозлиться на него, но не смог. У меня не осталось сил, они все ушли на то, чтобы игнорировать пустоту по форме ее имени. Так солдат не замечает дыру в животе, пока дымятся окопы и грохочут орудия, наделяя смыслом крошечный винтик глобальной мясорубки. Но вот, все закончилось. Бой стих, и смерть сказала: стоп. Она всегда брала свое. У нее не было принципов.

– И что мне теперь делать? – беспомощно спросил я.

Влад лениво растекся по перилам.

– Начнем с лучших практик человечества.

* * *

И мы напились. Впятером, включая огромного мужика с расписной татуировкой солнца на темечке, которому Мама закончила набивать я-не-хотел-знать-где луну. Она была единственной, кто пил стоя (хотя за ширмой оказался приличный обеденный стол) и, поглаживая мужика по всполохам нататуированного света, ласково звала его Подсолнушком. Подсолнушек отвечал ей с не меньшей, зычно-медвежьей нежностью: Маммушка. Он был видным обладателем атаманских усов и коллекторского агентства на юге города. Когда ему позвонили, и Подсолнушек продемонстрировал рабочий бас, на столе завибрировали баночки неприбранных красок и стеклянные блюдца со шпротами.

Мама разливала портвейн по одинаковым картонным стаканчикам, но для Подсолнушка это был наперсток. Его стаканчик пустел с трех глотков, а, значит, каждые десять минут требовался новый тост. В одном из них мы узнали, как Подсолнушек расстался с последней женой. Она пырнула его ножом, пока он спал, но лезвие увязло в натренированной мышце и сломалось, отчего Подсолнушек проснулся и подумал, что очевиднее знака уже не будет. Мораль истории заключалась в том, что женщинам, презирающим совместные походы к психотерапевту, есть что скрывать. Влад с восторгом покивал, уточнил адрес его бывшей, и мы выпили за то, чтобы брак между любящими никогда не становился заводским.

Я редко пил. С Хольдом не успел дорасти, с Мару пытался быть хорошим, с Ариадной все понятно, а одному не приходило в голову. Но случались праздники, и даже какие-то мелкие поводы, и особые периоды у Мару, когда он сутками не выпускал из рук смартфон, отлучался на выходные, возвращаясь с вином, едой на вынос и мечтательностью, в которой не заметил бы и труп посреди комнаты. Поэтому, когда мысли притупились, и меня накрыло первой волной тепла, чужие истории вдруг стали такими захватывающими, что я подумал… Хм, что же я подумал… В общем, точно не пожалел.

К третьей бутылке случился экшн. В позе культуриста Подсолнушек клялся, что сможет откупорить портвейн при помощи полотенца, стены и сапога, и обещал сбрить усы, если прольется хоть капля. Мама хихикала, но отговаривала. Влад подначивал, разыскивая в инструментах бритву. Мия вздыхала, по-монашески пощипывая хлебный мякиш. Это была одна из лучших сцен вечера, но омрачало ее то, что я хотел в туалет еще бутылку назад.

Уборная оказалась на втором этаже. Бутылку они грохнули еще до того, как я поднялся. Музыка заглушила всю палитру Подсолнушковых чувств, но общий посыл был очевиден.

Госпожа М. сидела там же, где мы ее оставили. Я напрочь забыл о ней внизу, да и, поднявшись, не сразу заметил. Пустая, вросшая в интерьер, как манекен, она казалась частью большого кукольного домика. Вот и все, подумал я, что осталось от существа, наводившего ужас на саму госпожу-старшего-председателя. Миф и немного костей. Как от любого хищника своей эпохи.

На выходе из туалета меня поджидал Влад. Он, конечно, сделал вид, что горячо заинтересовался радужными шмотками, висящими на рельсе у стены – и даже выудил оттуда розовую шкуру с длинным, в палец, ворсом.

– Как тебе? – спросил он, набросив на плечи.

– Похоже на шубу.

– Это и есть шуба.

– Значит, на ковер.

Влад запустил пальцы в воротник, прогладил подшерсток:

– Они собираются петь. После второго медляка Мия начнет плакать, а от этого даже я в ступоре несколько дней. Пора валить.

Я не возражал. Лучшие практики человечества на то и лучшие. Опершись на стену, я рассеянно наблюдал за миграциями розового руна от зеркала к зеркалу и тем, как Влад, крутясь, бормотал что-то вроде: «бздят, черный идет не ко всему».

– Можно вопрос?

– Валяй.

– У тебя же есть второй глаз?

Он недоуменно на меня покосился, будто я спросил про хвост. Но я сверился с быстро тающей памятью. Хвостов не было.

– Просто… Его не может не быть. Ты же энтроп. Вы делаете себя, какими хотите. Невозможно, чтобы ты принимал такие разные формы и не мог отрастить какой-то там глаз.

Энтроп последний раз посмотрел в зеркало и развернулся:

– Обычно я не отвечаю на такие вопросы без завтрака в постель, но… Да. У меня есть второй глаз. Просто он не мой. Иногда это мешает.

– А чей?

– А ты умеешь готовить голландез?

Я не умел. На том и порешили.

* * *

В такси я начал стремительно трезветь, но Влад подсунул мне термос с гелевыми блестками в стенках, и меня снова унесло. В основном, из-за блесток. Я крутил термос, а они переползали туда-сюда колонией инопланетных звездочек, и даже осколок бутылки, мигрирующий где-то внутри, не вызывал у меня опасений.

Поэтому, когда мы приехали, я сделал последний глоток и сказал:

– Не пойду.

– Почему? – удивился Влад. – Это не стриптиз-клуб под прикрытием. Хороший паб.

– В стриптиз пошел бы, – упрямо солгал я. – А сюда не пойду.

Влад посмотрел на вывеску «Улисса», потом на меня, снова на вывеску. От шквального ветра его розовый загривок стоял дыбом.

– Там Берти. Господи, я ненавижу Берти. Он постоянно клеит Ариадну, но дело даже не в этом. Он якшается с такими, как ты. И зачем? Чего ему по жизни не хватает?

– Берти? – задумался энтроп. – Берти… Берти… – Он пристально всмотрелся в меня и захохотал. – Ах, тот Берти! Старина Берти! И – эй! – мы не якшаемся. Он кинул меня еще на прошлой неделе. Трусливая душонка.

Я решил, что последний глоток был все же предпоследним. Сделал еще один.

– Так он, что… Вы что…

– А вы? – Влад хохотнул.

– Мы… – Я огляделся. – Мы живем через четыре дома.

– В пятницу удобно получилось, да.

Офигев, я развел руками:

– Это портвейн, а не водка. Я отлично помню, что все началось с тебя, и в этом нет ничего смешного.

– Извини. – Он даже не притушил смешок. – А Берти в курсе, что ты его так зовешь?

– Мы друг другу не представлялись.

Я мрачно открутил крышку, заглянул в термос, вытряхнул осколок на асфальт:

– И? Ради чего?

– Оооо… – пропел Влад. – Пусть сам расскажет.

Не существовало ни единой вероятности, где мне хотелось бы послушать объяснения Берти. Я убеждал себя в этом целых пять секунд. Но алкоголь закончился, а длинная, взращивающая сомнения ночь еще не началась, и я знал, по Хольду, в основном (но и каким-то общечеловеческим знанием): идешь сквозь ад – не останавливайся.

– Да похрен, – фыркнул я и первым вошел внутрь.

Это был все тот же паб, все те же экраны, но я не чувствовал, что вернулся в место, которое любил. Под плохо скрытые улыбочки официантов мы направились прямиком к барной стойке. Свободных мест вокруг оказалось намного больше обычного. До закрытия (из-за шторма, как сообщили на входе) оставалось два часа.

Мы сели по центру бара. В зеркальном панно напротив я видел, как на нас пялятся.

– Эта шуба пугает людей. Ты как будто убил единорога.

– Не знал, что у единорогов длинная шерсть, – Влад подозвал жестом девушку-бармена.

Та подошла, с трудом скрывая мандраж. На груди большими буквами значилось: стажер. Вероятно, ее поставили, чтобы не переплачивать в непогоду, а, раз так, вдруг понял я, у Берти могло и не быть смены сегодня. Звезда космической величины, как-никак. Такие проявлялись в небосводе только в ясные дни.

Но Влад так не думал:

– Набери солнцеликого и передай, что, если он прямо сейчас не вернется и не уважит нас своим личным присутствием, я позвоню его отцу. Можешь зачитать последние четыре цифры вот этого номера, если боишься, что тебе не хватит убедительности.

Влад подтолкнул к девушке априкот, но та не заметила, впав в ступор. Энтроп выразительно кивнул на горящий экран. Девушка опустила голову, пытаясь проморгаться.

– Запомнила? А теперь дуй звонить, пока он не сильно промок, удирая.

Она дернулась взглядом куда-то за нас. В отражении я увидел двух отдаленно знакомых официантов. В отличие от девушки, они работали с Берти давно и обожали его, как явление.

– Пожалуйста, – попросил я, – сделай так, как просит этот убийца единорогов, и никогда не узнаешь, сколько единорожат он оставил сиротами.

Девушка мельком посмотрела на меня. Затем, по классике, вернулась взглядом и задержала его на подольше. Милая, вдруг подумал я, тоже уставившись на нее. Наверное, как-то так и думали друг о друге нормальные люди.

– Шестнадцать, – оповестил Влад.

– С учетом шапки?

– И барабана.

Девушка еще раз глянула на априкот и попятилась к шторе. Официанты рванули за ней, не перетруждаясь в конспирации.

– Сначала надо было заказать что-нибудь, – вздохнул я.

– Тогда бы он успел нырнуть в метро, – ответил Влад, слезая со стула.

Энтроп проплыл вдоль стойки, невозмутимо зашел за нее. Парочка, сидящая на угловых местах, чуть не свернула шеи. Вернувшись ко мне, но уже с той стороны бара, Влад позвенел посудой и выставил две стопки.

– Как ты узнал, что он сегодня здесь?

Энтроп задумчиво оглядел бутылки на полках, выбрал водку:

– Расписание – наименьшее, чем он со мной делился.

Влад разлил алкоголь, промокнул пальцем случайную каплю и, подхватив одну стопку, подался ко мне.

– Я молод, условно богат и невероятно хорош собой. Я сияю тысячей солнц и обожаю помогать людям. Я занимаюсь благотворительностью, натаскиваю школьников в немецком, организую морские субботники. Я чувствую, что могу изменить мир.

Влад ткнул своей стопкой в мою. Мы выпили. Я закашлялся, не ожидая, что водка так сильно бьет по горлу:

– Эту часть я знаю…

Влад налил еще:

– А знаешь, почему я обожаю помогать людям? Обожаю, когда меня обожают. Наблюдать, как самые робкие расцветают под моим влиянием, перенимая опыт и восторг – больше удовольствия приносят только их потухшие лица, когда я переключаюсь на кого-то другого. Я люблю оставлять звонки без ответа, а сообщения непрочитанными, люблю, когда они нервничают, перебирая воображаемые моменты пренебрежения мною, хотя я просто горбачусь на очередной благотворительной халтурке, о чем сообщаю через день или два. Я люблю знать, что если заболею или в чем-то буду нуждаться, они бросят все свои дела и примчатся с дарами, в сто крат ценнее того, что я когда-то дал им. Даже не знаю, что добавить… Я люблю людей.

Влад воздел стопку. Я недоверчиво поднес к лицу свою.

– Но есть проблема. Помнишь, я сказал, что условно богат? Мой отец богат. Я – не то, чтобы. Мой отец… На него не действует солярная магия. Он говорит, что если я хочу денег, то должен начать собственный бизнес. Бизнес? Бизнес мертв – стартапы и фриланс его заклевали. А хладный труп прибрали к рукам глобальные корпорации, чтобы никто не посмел стать великим в собственном гараже. Батя говорит начать бизнес, а я слышу что-то вроде: повкалывай тридцать лет без радости в жизни, полысей к сорока, застань жену с водителем, а лучше сразу с двумя.

Я опрокинул стопку, уткнулся в кулак, пережидая растекающееся по пищеводу жжение.

– То есть, – прохрипел я, – все ради денег?

– Он уверен, что да, – Влад покрутил бутылку. – Но я не был бы так однозначен. У бати – маленькая империя недвижимости, плюющаяся деньгами направо и налево, однако наш друг не хочет получить ее в личное пользование. Он хочет, чтобы ему почаще давали на ладошку, не спрашивая зачем, и прекратили пилить. А это уже запрос на любовь.

– Сейчас расплачусь. И почему он соскочил?

– Струхнул. Но сам бы не додумался. Похоже, кто-то мне водичку мутит.

– То есть, мы здесь, чтобы узнать, почему он включил заднюю?

– Мы здесь, потому что Берти платит. Но отрицать не стану: я трудоголик.

Влад попытался налить еще, но я отказался, желая не только дождаться Берти, но и помнить зачем.

Через какое-то время с кухни послышался чей-то голос на высоких тонах. Кто-то выглянул на разведку, и кажется, сразу исчез. Мне было не очень хорошо видно из-за колонны, но то, как появился Берти – о, это, как обычно, видели все.

Он вылетел в зал, пламенея от ярости. В рабочих жилетке и рубашке, сверкая каждой ниточкой – ничто не выдавало попытки побега, кроме непривычно зачесанных (потому что мокрых) волос. Увидев Влада за баром, Берти взвился. Прошипел, влетая за стойку: «Мы же договорились!», и споткнулся об меня. Я кивнул в знак приветствия. Берти метнул взгляд в зал, туда, где мы обычно сидели с Ариадной.

– Ее нет, – сказал я.

Он подобрался. Что-то напряженно вычисляя, приблизился к Владу.

– Чего тебе надо? И что на тебе надето?!

– Берти! – Энтроп нехорошо засиял.

Берти не понял, но, очевидно, списал все на многогранный Владов юмор, которым сейчас можно было резать стекло. Опустив взгляд, он сложил воедино бутылку водки, наши стопки, и то, как энтроп потянулся еще за одной.

– Хватит! Мне всыпят по первое число, если посмотрят камеры!

Влад неспешно разлил, подвинул к нему третью стопку. Берти просверлил ее взглядом:

– Что тебе нужно?

– Расслабься. Тут люди. Тебе ничего не угрожает.

– Я расслаблюсь, когда ты уйдешь.

– Я уйду. Не сразу. Но уйду.

Берти следовало позвать охрану или столпившихся неподалеку приятелей, что глазели на происходящее, как на поединок матадора с быком. Он мог сделать миллион вещей, и бо́льшая их часть отскочила бы от Влада, как горох от стены, но что-то бы точно сработало. Вместо этого Берти выдохнул, благопристойно преображая лицо, и обернулся:

– Все в порядке, ребят! Продолжаем работать!

Официанты и девушка-бармен растерянно переглянулись. К нам Берти вернулся прежним.

– Удали номер бати, – прошипел он, поднося стопку к лицу.

– Еще чего. Это моя личная добыча.

– Мать твою! Мы же договорились!

– Шшшш… – Энтроп отсалютовал неуверенно расходящейся свите.

Берти осекся, прокашлялся. Расчетливо потеплел.

– Ты прав. В пятницу я был немного на взводе. Но я честно передумал. Ты говорил, что так можно. Что все должно быть по обоюдному согласию.

Я с раздражением наблюдал за его температурными колебаниями. Потому что – блин. Он был хорош. Даже узнав всю подноготную, мозг разводил меня на веру в чужую безупречность. Берти не со зла. Берти не подумал. Берти хочет любви, а кто ее не хочет.

– Я не Берти! – вспыхнул Берти на очередной Владов хохоток и повернулся ко мне. – Ты-то что с ним делаешь?!

– Сейчас пью, – ответил я. – А ты?

Он, в общем-то, тоже. Присутствие Влада держало Берти на таком крепком нервяке, что тот в упор не замечал магическую бездонность собственной стопки. Опрокинув третью, как первую (Влад заботливо подлил еще) Берти снова уставился на меня. Я хладнокровно проигнорировал его телепатические попытки узнать про Ариадну, и тоже выпил, кажется, сравняв счет.

Попустило его минут через десять. Еще через пятнадцать – снова забрало, помножив на алкоголь бурную радость от встречи. Меня, как оказалось, тоже. Влад сообщил нам об этом, деловито разделывая фисташки. Сам он их не ел, но, вскрывая, выкладывал в ряд, как крохотные охотничьи трофеи.

– Хольд говорит, от водки не пьянеют только модели, – сообщил я.

Влад покивал со знанием дела:

– Отличный был мужик.

– Ты его не знал.

– Эй! Я готовил альбом на выписку!

Берти, не-помню-когда переползший на стул рядом, зачем-то поддержал разговор:

– Что за мужик?

– Мой приемный отец.

– А-а-а, – его осенило, – так ты приёмный?

– Типа того.

Берти выдержал достойную драматическую паузу, затем вздохнул:

– Тоже хочу быть приемным.

Я посмотрел на него как на идиота.

– А, – Берти закатил глаза, – ты из тех, чья Большая Жизненная Трагедия затмевает проблемы поменьше? Понятно.

– А ты из тех, у кого всегда плохие другие?

Он оскорбился. Я подобрал фисташку. Она напоминала клопа, которого в детстве я нашел в миске крыжовника, только еще мертвее.

– Не всегда, – выдал Берти, и я с огромным трудом вспомнил, каким был вопрос. – Но кому-то в жизни везет больше, кому-то меньше. Нетрудно заметить, как одни помыкают другими.

– Погоди, – хохотнул Влад. – Хочешь сказать, тебе не повезло?

– Я хочу сказать… – Берти посмурнел. – Ты лучше меня знаешь, что я хочу сказать! Я был бы другим человеком, если бы полностью управлял своей жизнью.

– О да, – протянул энтроп, кивая в мою сторону. – Расскажи ему об этом.

– Не рассказывай, – попросил я.

Берти смерил меня замыленным взглядом. Мой ответный фокус был не лучше. Но даже так, мученически напиваясь, он не выглядел жалким или беспомощным. Скорее – как капитан космического корабля, отвлекающий врага, чтобы команда успела эвакуироваться. Что за хрень, подумал я. Дело вообще в нем или в моей самооценке?

– Ты ни разу не приходил один, – сказал Берти.

– И что?

– Чувак, я не первый год подрабатываю барменом. Девчонки плачут, парни надираются. Потом меняются местами. Схема стара, как мир, но знаешь что? Так всегда случается, когда приходишь с одной, а полвечера торчишь с другой.

– Отстань. Ты ничего о нас не знаешь.

– Я знаю, что рыжая умеет в оригами.

Берти ткнул в сторону, где из подставки, забитой длинными коктейльными трубочками, пробивался белый бумажный цветок. Криста, запульсировало в висках. Криста, это Кристы. Я вспомнил, как она его делала, пока мы ждали ответа отца. Как она говорила, разглаживая салфетку: я доверяю тебе, как себе.

– Обычная поделка, – продолжил Берти, – а рука не поднялась выкинуть. Но если из них двоих ты выбрал рыжую, ты придурок.

– Я никого не выбирал! – вспыхнул я.

– Не успел? – нарывался он с блистательной невозмутимостью.

Я резко выпрямился и потянулся к Владу:

– Я сам позвоню его отцу.

Энтроп подыграл. Берти заверещал. Я встал и, бросив его на растерзание, ушел в туалет. Там я врубил кран, запустил руки под ледяную воду и держал их так долго, пока пальцы не заломило от холода. Но дрожь не проходила. Чертов Берти. Чертово тело. Почему оно было за меня, только когда я жрал за троих и валился от усталости?

Вернувшись, я застал их шипящими друг на друга через стойку.

– Я трезвею, – сообщил. – Можно что-нибудь поубойнее?

Берти отшатнулся, хотя вокруг и без меня были люди (хотя, погодите, почти не было). Во Владовой усмешке змеилось торжество.

– Согласен, – проворковал он. – Глупо в хорошем месте жрать водку.

– Тогда свали из-за бара, – прохрипел Берти.

И Влад свалил. И начались шоты. Я и не предполагал, что алкоголь имеет столько цветов.

– Шотландская полоска.

(гренадин, лакричная водка, вишневый сок).

– Бурбонная чума.

(водка, бурбон, вишневый сок, ягоды черешни)

– Небо Кёнигсберга.

– С биттером? – Влад поморщился. – Следующий.

Следующим Берти топил сахар, окрашивая самбуку в карамель. Он отмерял, смешивал, резал, поджигал на завораживающе художественном уровне, отчего я прослушал его все не менее отработанные истории.

– …водку. Или чачу. Все, кроме абсента. Потому что абсент – для тех, у кого больше одной жизни.

На «Бенгальском рассвете» выяснилось, что мне нравится дыня.

– Ты никогда не пробовал дыню? – недоумевал Берти. – Где ты рос?

– На необитаемом острове. Там были только фейхоа.

– Ого… Я никогда не ел фейхоа.

– А я никогда не ел детей.

Мы недоуменно посмотрели на Влада. Тот удивился:

– Разве мы играем не в «я никогда не»? Или это «съедобное-несъедобное»? Если так, фейхоа – хуже падали.

Берти с вызовом взялся за «Бенгаль».

– Почему бы и нет? Я никогда не шантажировал бывших.

– Я никогда не соблазнял любовниц отца.

Довольные друг другом, они скрестили шоты, выпили по половине и взглянули на меня. Голова плыла. Мысли текли сквозь узкие ассоциативные щели.

– Я никогда не целовался с сестрой.

Влад рассмеялся. Берти закатил глаза и снова выпил. Он вырвался вперед задолго до «Бенгаля», а потому, когда Влад перешел к делу, даже не вздрогнул. В тот момент его с нами почти не было.

– Так какого хрена ты меня кинул, лапуль?

Берти задумчиво обтер руки о полотенце, взглянул на меня, и Влада, снова на меня.

– То есть… То, что вы знакомы, это совпадение?

– Самое важное в наших жизнях, – не соврал энтроп. – Но я не улавливаю контекста.

Берти отвел взгляд и тихо, ласково так вздохнул:

– Арина сказала.

– Кто?

– Арина, – повторил он. – Ариадна. Я так ее сокращаю.

– Что ты с ней делаешь? – не понял я.

– А ты как ее сокращаешь? – Он не понял, почему я не понял.

Влад заржал в голос. Он понял сразу за всех.

– Погоди. Не теряй мысль. Снежка – так я ее сокращаю, если кому интересно – Снежка надоумила тебя? Она? Я… Ох, у меня нет воображения, чтобы представить. Как это было? Что она сказала?

– И когда? – беспомощно добавил я.

Берти нахмурился:

– Когда ты ушел к рыжей.

Он снова ткнул меня этим. Я неуверенно посмотрел на Влада. Тот бился в припадке восторга, со стороны похожем на инсульт.

– Мне всегда было очевидно, что вы со странностями, – нехотя продолжил Берти. – Особенно она. Но я думал… Сложно вспомнить, что́ я думал, когда не знал всей хрени про… – Он кивнул в сторону Влада. – Анорексия? Булимия? Наверное. Из-за сестры для меня этот букет бьет за километр. В общем, мы… Я в пятницу рассказывал Арине, как друг от кессонки слег после янтарного карьера, а она вдруг: ты умрешь, и вот как это будет… Я, блин… Я не из впечатлительных, но она пересказывала мой некролог. Инфекция, отказ почек, геморрагия… Словно все уже случилось, понимаешь? Бум! Я условно мертв. Не знаю, почему меня пробрало. Может, потому что я ничего не спрашивал, а она не пыталась напугать, просто вывалила, как какое-то пророчество, и я… Что я? Охренел. Понял, что все по-настоящему. Потом посидел на кухне, пошарил симптомы, тут ты пришел и… Не знаю. Я поверил ей. Сильнее, чем тебе, потому что ты засранец, а она… Зачем-то она же рассказала? Что-то же это значило? Так?

Берти повернулся ко мне, и даже сквозь алкогольное марево я четко опознал этот взгляд. В лабиринте на меня постоянно так смотрели. Будто я один ее понимал. Будто отблески света, что мы улавливали на неподвижном лице, не были лишь отражением наших чаяний в зеркале вечной мерзлоты. Что она делает? А зачем? Что-то изменилось? Она что-нибудь чувствует?

– Понятия не имею. – Я отвернулся. – Мне она ничего не рассказала.

Я думал, что за такое признание Влад обглодает Берти до костей. Но, подперев пальцем висок, энтроп смотрел на меня. Я вопросительно повел головой. Влад любовно улыбнулся. Берти разлил по стопкам жидкое, пахнущее корицей серебро и, грохнув пустую бутылку в мусорку, провозгласил:

– За красивых девушек. Пусть живут вечно.

Еще через стопку в бар прокрался официант. Влад ревностно сощурился, когда парень остановился у Берти и что-то отчаянно, теребя его локоть, зашептал.

– А мне и так конец, – рассмеялся Берти. – Но да, ты прав. Друзья, сворачиваемся.

Я посмотрел в зал и предсказуемо никого не увидел. Паб был убран, вокруг темнел лес перевернутых стульев. Берти попытался убедить официанта, что закроет все сам, но тут даже я ему не поверил. Что говорить о взвинченном, болезненно трезвом парне, глядящего на нас с таким ужасом, будто Берти лежал голым на стойке, а мы с Владом кружили по пабу, расплескивая из ведер свиную кровь.

Потом они ушли за штору, видимо, на панически профилактическую беседу, которую Влад подслушивал, по-хищнически вытянувшись всем телом. Оттуда Берти вернулся один, натягивая поверх формы пальто из серой мелкокрапчатой шерсти.

– Проветримся? – кивнул он, указывая на выход.

Это оказалось самым буквальным предложением вечера. Из-за штормового ветра мы некоторое время изъяснялись жестами, но разная степень опьянения развела нас по противоположным системам координат. В итоге мы зашли в какой-то переулок. Там Влад охотно поделился историей про семью каннибалов, живущих в мусорном контейнере где-то по соседству:

– А какие они варят щи! Особенно из бельгийцев.

– Не гони, – простонал Берти. – Меня и без щей вот-вот вырвет.

Я вгляделся в мусорный контейнер, темнеющий впереди – полутораметровая жестяная коробка с откидным верхом, как у гриля:

– Не знаю даже… Тянет максимум на однушку для молодоженов.

– Этот? Да. Но я про обычные, с сортировкой. Они четырехкомнатные – для всей семьи.

Берти булькнул и ускорил шаг. Я наблюдал за ним в абсолютном неведении относительно возможных развязок. Впервые за вечер, а, может, за годы я не пытался уловить причинно-следственные связи, а плыл в их многомерном потоке, наслаждаясь каждым завихрением. Вот Берти. Вот он отбрасывает крышку. А вот о дно контейнера грохочут обильные антропогенные осадки. Кто бы знал!

– Живой? – приблизился я, когда все стихло.

Скрючившись над контейнером, Берти пялился во тьму. Я тоже заглянул внутрь, но увидел лишь очертания мусорных мешков.

– Голова, – выдавил он. – Мать, мать! Тут лежит отрезанная голова! Сраные каннибалы!

Он выдернул априкот, врубил фонарик и перегнулся через край.

– Смотри! Я серьезно!

Белый луч метался по пакетам, так что я не понимал, куда смотреть. В чем уклончиво признался:

– Я вижу мусор.

– У стенки! Вот, в голубом! Видишь, там кровь вытекает?!

– А… Ну. Разве это не твой гренадин?

– А нос?! Там же есть нос!

Я прилежно посмотрел еще раз, но фонарик выжигал все рельефы.

– От алкоголя бывает паранойя? – спросил я у подплывшего Влада.

Энтроп заглянул в контейнер. Берти снова зачиркал лучом по стенкам, и Влад схватил его за руку, фиксируя свет.

– Ой, – сказал Берти.

– Хм, – откликнулся Влад.

Вечер определенно сменил жанр. Я с интересом ждал продолжения. Энтроп поводил рукой Берти, меняя угол освещения, затем отстранился и стал раздеваться.

– Серьезно? – растерялся Берти – Ты полезешь туда?

– Ради тебя, лапуль.

Меня накрыло единорожьей шубой. Она оказалась тяжелее, чем выглядела. Трескучий ворс облепил лицо, так что я пропустил, как Влад забрался в контейнер, а, отфыркавшись, застал Берти уже одного, светящего фонариком в бездну собственных страхов. Влад энергично шуршал внутри.

Я вдруг представил нас со стороны. Ночь. Мусорка. Голова (возможно). Меня разобрал смех. Это была такая нелепица, сущая дичь, но прямо сейчас мне хотелось, чтобы вся жизнь состояла из чего-то такого.

Влад вынырнул и деловито спросил:

– Платок? Шарф? Есть что-нибудь?

Шарфов не было, удивительно, ни у кого. Берти порыскал в пальто и растерянно протянул замшевые перчатки. Я отвел взгляд, чтобы не смеяться в голос.

А дальше Влад спросил:

– Где ты трогал бортик?

И протер перчатками все, на что ткнул Берти, расширив область вдвое. Веселье мое сменилось растерянностью, когда, надев перчатки, Влад стал ворочать мешки – и окончательно затянулось покалывающей корочкой холода, когда, закопав что-то, энтроп попрыгал, утрамбовывая верхние мешки.

– А ты ничего не трогал? – улыбнулся мне Влад.

Я помотал головой. Берти молчал. Его разум уплыл в лучший мир.

– Чудненько, – Энтроп выбрался и, забрав у меня шубу, спрятал перчатки в кармане. – А давайте в кино!

И мы пошли в кино. Через пару улиц нашелся перестроенный под торговый центр старый кинотеатр, на верхнем этаже которого, в дань истории, оставили четыре камерных зала. Понятия не имею, на что я согласился, какой-то хоррор напополам с космосом, который Влад выбрал из-за высокого рейтинга (на меня по очереди покосились охранник и контролер) и времени – мы вошли в зал еще до рекламы. Как ни странно, народ был, небольшими группками рассредоточенный по залу. Отгородившись от приключений в переулке выборочной амнезией, Берти пересказывал какой-то японский ужастик, после которого не мог заснуть три дня. Не знаю, упустил ли я что-то критически важное в сюжете, но вырубило меня, едва я устроился в кресле.

Просыпался я два раза. Первый, когда Влад, не отрываясь от экрана, укрывал меня шубой. Второй – от космического залпа и рушившихся солнечных батарей, совпавших с чем-то таким же масштабным в моем полусне. Проморгавшись, я попробовал въехать в происходящее, но педаль кульминации уже пробила земную кору, и поспеть за смыслом оказалось сложнее, чем за кадрами. Я посмотрел на соседние кресла. Они оказались пусты. Рассудив, что до конца фильма Влад с Берти мне все равно не понадобятся, я натянул шубу на голову и снова заснул.

Через какое-то время мутная заводь сна зашелестела знакомым голосом:

– Малой. Мало-о-ой.

Я открыл глаза. Тишина звенела отмершим батальным эхом. Я вылез из-под шубы и увидел Влада с улыбкой медсестры, чьи коматозники третий раз подряд выигрывали титул «пациент года». С потолка лился тусклый свет.

– А где?.. – Я кивнул на пустое кресло за ним.

– Подберем на выходе.

Я выпрямился, протирая глаза:

– Ты удалил номер его отца?

– Думаешь, ему это поможет?

– Он идиот, – пробормотал я. – Но вроде безобидный.

– Он нарцисс, – усмехнулся Влад. – И хоть это патогенез, а не выбор, он все же выбрал ничего не менять.

Я посмотрел вниз, на ряды нестареющих темно-красных кресел. В зале не осталось никого, кроме нас:

– Может, ему нужна помощь? Ну, не знаю… Моральная поддержка близких людей. Ходят слухи, что это помогает.

Я ждал от Влада очередного хохотка, но он посмотрел в потолок, обдумывая мысль:

– Им нужен человек. Еще один человек в семью. Мачеха, жена… Но, может, не жена, потому что неприлично быть такими пидорами и гомофобами одновременно. Парочка нарциссов, одна сохнущая розочка – с таким садом надо работать изнутри. И да, я предлагал свою кандидатуру, даже встречался с батей, иначе откуда у меня его номер, но парень хочет здоровую почку, а не здоровую семью. Хорошо. Подожду.

Я не удержался от смешка:

– Планируешь стать мачехой?

– А что такого? – Влад деланно удивился. – Я как-то десять лет в одной семье прожил. У нас даже был бар на чердаке. Потом дети выросли, и мы разъехались, а модус пришлось грохнуть, потому что в нем постоянно хотелось бухать «Мимозу», носить розовые платья и печь пироги.

Тут уж я расхохотался, с облегчением поняв, что все еще пьян.

Берти ждал нас у экранов с афишами. Он пялился в одну точку, не замечая, как картинка распадалась на кубики, и те перестраивались в очередной плакат. Услышав шаги, Берти рассеянно повернулся, и я решил, что он только что с улицы – такой у него был растрепанный, чем-то оглушенный вид.

– Пуговицу пропустил, – бросил Влад, проходя мимо.

Берти вспыхнул и запахнулся в пальто. Я сделал лучшее, что мог: перестал развивать мысль.

Эскалаторы не работали, так что мы спускались по запасной лестнице, и Влад крупными мазками обрисовывал, что́ я проспал из золотого фонда кино. Запасная лестница привела к не менее запасному выходу, из-за чего, оказавшись на улице, мы не поняли, куда вышли. Но это почти сразу потеряло значение.

– Мамочки, – промолвил Берти.

– Ух ты, – выдохнул я.

– Самое время, – хмыкнул Влад.

Через дорогу призывно мигала вывеска круглосуточной шаурмичной.

Внутри было жарко, пахло грилем и маслом. Владова шуба произвела фурор среди бухих мужиков, потягивающих пиво в углу импровизированной стойки. Берти брезгливо окрестил их «городскими маргиналами».

– Фу-у, – оскорбился Влад за своих поклонников. – Какой же ты лицемер. Никогда не трезвей, Берти.

– Да блин! – Тот закатил глаза и вдруг повернулся ко мне. – Ты серьезно не знаешь, как меня зовут?! Я же бейджик ношу!

– Ого… – Я никогда не замечал. – Но тебе идет быть Берти.

– Поддерживаю, – проворковал Влад и сделал заказ сразу на троих.

Шаурма оказалась охренительно-прости-господи вкусной. Может, из-за сырного лаваша или огурца, замаринованного по рецепту покойной бабушки, как уверяла приклеенная к стенке брошюра. Может, потому что я не помнил, когда в принципе ел в последний раз. Или потому что, забрав заказ, мы пошли дальше и, выйдя к реке, ели бок о бок в восхитительно единодушном молчании.

У поворота на мост Берти отстал. Мы с Владом не сразу заметили, доедая, а когда спохватились, Берти уже пересекал реку, неспешный, как паром. Преодолев треть моста, он подошел к перилам и уставился в воду.

– Все хорошо? – спросил я, когда мы его нагнали.

Берти молча повел головой.

– Хочешь поговорить о чем-то? – Влад обошел его с другой стороны.

Река была черной, как мазут, и оттого казалась неподвижной. Ветер дробил в крошево отражения огней.

– Не знаю, – скривился Берти. – Я просто… Не знаю, насколько меня еще хватит жить в такой раскоряк.

Влад оперся спиной на перила и посмотрел в небо. Его вкрадчивое молчание давало понять, что это неплохое начало.

– Я не хочу работать. Не хочу становиться скучным. Но он дает мне деньги только на своих условиях. Фактически он диктует мне, что правильно, а что нет!

– Сепарируйся, – предложил Влад. – Уйди насовсем.

– Но я хочу денег! Хочу, блин. Меня к ним приучили, я имею право их хотеть. Я, может, собственный кейтеринг хочу. Отличная идея для сраного бизнеса, нет?

Я выглянул из-за Берти и спросил шепотом:

– Что такое кейтеринг?

Влад ответил в той же манере:

– Профсоюз дворецких.

– Да не гони!

И Берти рассказал про вип-фуршеты, выездной бар и райдеры знаменитостей. Он сыпал терминами и гастрономическими изысками, которые мгновенно выталкивали друг друга из моей памяти. Бездумно кивая, я пытался понять, это Берти так трезвеет или наоборот уходит все дальше, а если дальше, то куда, и стоит ли идти следом.

– …и вот ты думаешь, что сервировать буррату на деревянном спиле – писк и шик, но на самом деле… – Берти осекся, мотнул головой и, уставившись вдаль, вдруг выдавил. – Это полная хрень.

Он закрыл глаза рукой. Внутри меня предупредительно зазвенело.

– Буррата, ага… Я сраный тильзитер по акции неделю доесть не могу. Он, сука, не плавится. Вообще. Ну как так-то.

Зная, что сейчас будет, я отодвинулся. Влад тоже знал, и ждал, но без прежней любовной плотоядности. В газовом свете мостовых фонарей энтроп был спокоен и до странности далек.

– Плохая реклама для тильзитера, – прошелестел он.

А Берти сгорбился над перилами и заплакал.

От реки тянуло ноябрьским холодом, самым темным днем в году. Я прошелся по мосту, туда, где ветер скрадывал чужие всхлипы. Убиться здесь было невозможно, разве что упасть в воду и замерзнуть насмерть, и все же из сонных нефтяных разливов доносился шепот. Ничего конкретного. Ни зова, ни обещаний. Просто я вслушался и понял, почему некоторые люди договаривались с водой.

Вскоре Влад подошел ко мне, пряча в шубу наличку.

– Серьезно?

– Это на такси, – сообщил он, не уточняя, кому.

Я выглянул из-за энтропа и увидел алтарно печального, припорошенного светом Берти. Он сидел на ледяной мостовой и рассматривал свои ладони.

– С ним все будет в порядке?

Влад вытащил априкот, нашел чей-то номер.

– При должном усилии. Но, если честно… Не понимаю, как вы живете с одной попыткой.

– Попыткой чего?

– Собрать себя. – Он отвернулся, слушая гудки. – Как можно собрать себя с одной попытки?

Потом энтроп заговорил по-французски, уже не со мной, а через десять минут мы погрузили окоченевшего Берти в такси, на котором разъезжали полвечера. Придерживая мне дверь, Влад спросил:

– Ну что, обратно к девчулям? Там есть, где поспать. И с кем тоже.

Я мотнул головой.

– Не могу. У меня утром важное дело.

Влад помолчал, очевидно, взвешивая варианты. Затем сунулся в такси, сказал что-то водителю, потрепал Берти по голове (тот жалобно застонал). Вынырнув, энтроп хлопнул дверью:

– К тебе так к тебе.

И мы, отпустив Берти с миром, пешком вернулись в лабиринт.

Входная дверь была заперта. Это меня удивило. За восемь лет такого не случалось, ведь лабиринт сам решал, кого и куда пускать. Потом я вспомнил, что у нас вообще-то осадное положение, лабиринт не работает, и входная дверь была просто дверью, с тугой, обдирающей пальцы внутренней задвижкой и замочной скважиной, требующей ключа.

– О, картина маслом, – умилился Влад. – Подросток первый раз вернулся домой пьяным.

Я отмахнулся, пытаясь сосредоточиться. Влад деловито огляделся:

– Смотри, в окнах свет. Там кто-то есть. Давай покидаемся камушками.

– Что? Нет! Я же преемник. Я наверняка могу попросить Дедала открыть нам. Ну, телепатически… Или типа того.

Влад заржал. Давясь смехом, я попытался его притушить:

– Хватит! Если нас запалит Ольга, меня посадят на цепь, а тебя кинут на рельсы.

– Другое дело – камушки… Анонимно, безопасно.

– Ни хера не безопасно! – Я подышал, пытаясь успокоиться. – Никаких камушков. Звоним в дверь, надеемся на лучшее. Ты видишь звонок? Он должен где-то быть. Нам звонят, это точно. Курьеры всякие.

Влад фыркнул, но больше смехом и потянулся туда, куда я даже не смотрел. За дверью приглушенно защебетала мелодия. Я осмотрел куртку, выискивая следы криминала. Открывать нам никто не спешил. Влад снова поднес руку к кнопке и вопросительно замер. Я предполагал некую зависимость между частотой звонков и количеством привлеченных в прихожую людей, а потому не знал, как лучше поступить.

– Камушки, – коварно напомнил Влад, и я, пихнув локтем гущу розовой шерсти, сам зажал кнопку.

Нам повезло. Дверь открыли панда, жираф и игуана, которую с чувством духовного просветления я наконец узнал в зеленой пижаме. Уставившись на Влада, жираф предостерегающе взялся за дверь.

– Вы его знаете, – поспешил объясниться я. – Это Влад. Симбионт.

Я выставил ладонь в метре над полом, с трудом припоминая его прошлый рост.

– Вот такой. С наклейкой на глазу.

Последнее запустило цепочку нужных ассоциаций, и они присмотрелись. Я из интереса тоже. Сходство оказалось семейным.

– Я думал, так быстро растут только ядерные грибы, – пробормотал жираф, пропуская нас внутрь.

Подойдя к шкафу, я услышал из левой гостиной приглушенные голоса.

– Куница?..

– Спит, – протянула панда. – Все думали, ты тоже.

– А, – стягивая куртку, откликнулся я. – Да. Это моя суперспособность. Маскировка под спящего.

Кажется, сияние Влада пошло на убыль, а может, они заметили, что я повесил куртку только с третьего раза. В любом случае, закрыв шкаф, я встретился с пристальными, раскладывающими меня на миллилитры взглядами.

– Все путем? – с огромным сомнением протянул жираф.

Я показал большой палец, развернулся к Владу.

– Только я не помню, где моя новая комната.

Он хохотнул.

– Я помню. Пойдем.

Ничего он не помнил. Мы заплутали и даже вернулись назад, где нас встретили бдительные взгляды и настороженное молчание. Я вспомнил, как Влад говорил что-то про внутренний таблоид, и мы, сделав вид что ушли, попытались что-то там подслушать. Но потом я громко засмеялся, похерив всю конспирацию – от самой мысли, что кому-то было интересно меня обсуждать, – и мы возобновили поиски.

Где-то очень близко к нужной комнате я прислонился к стене, переводя дух. Влад привалился рядом, повернулся лицом.

– Не подумай, что я подкатываю, но у меня есть симпатичный женский модус.

– Да-а-а? – насмешливо откликнулся я. – А почему ты к Берти подкатывал в этом?

Влад расхохотался:

– Стоило спросить у самого Берти! Но ладно, признаюсь: у меня в нем одна нога короче другой. Было влом искать ортопедическую обувь.

– То есть… Сейчас тебе обувь не понадобится?

– У вас… Мягкие ковры.

– Ммм, – Я прижался виском к стене. – Прости. Ты не в моем вкусе. Ты меня не игнорируешь.

– Звучит как вызов, знаешь ли.

По ногам сквозило. В голове тоже. Я мгновенно забыл, о чем мы говорили, но испытывал по этому поводу лишь бодрящую легкость. Заговорщицки оглядев коридор, я придвинулся. Влад охотно мне подыграл.

– Покажи глаз, – сказал я.

– Что? – Влад, хохоча, отшатнулся. – Нет.

– Да ладно тебе. Покажи. Он точно такой же?

– Абсолютно точно такой же. Ты ничего не упускаешь.

– Тогда как он может быть чьим-то? Им что, кто-то смотрит?

Энтроп промолчал. Это была грамотная тактика, потому что, даже пялясь на повязку, я не помнил свой же последний вопрос. Но был и другой:

– Ты правда умираешь?

Влад с улыбкой посмотрел в сторону. Вернулся взглядом ко мне, все с ней же, кивнул.

– Блин…

– Не спеши скидываться на урну, малой. Я почти уверен, что переживу тебя, если буду хорошо себя вести.

– Влад, – я тихо посмеялся. – Ты не умеешь хорошо себя вести.

Его улыбка, наконец, померкла:

– Это правда. Не умею.

Мы замолчали. Он потянул ко мне руку.

– Не трогай его, – раздалось за моей спиной.

Энтроп скривился. «Началось», – прошептал я и, все так же подпирая стену, перевернулся на другой бок. Встретившись со мной взглядом, Ольга изумленно моргнула, но тут же поджала губы. Не надо было быть именитым детективом, чтобы раскрыть мое преступное состояние.

– Тебе же через четыре часа… – начала она и осеклась. – Это глупо. И очень не вовремя.

Я развел руками:

– Вот такой я глупый и несвоевременный.

Ольга помрачнела, потому что имела в виду другое. Да. В этом был весь смысл.

– Выметайся, – переключилась она на Влада.

– Его не следует сейчас оставлять одного, – спокойно ответил энтроп.

– Разберемся. – Она сделала первый предупредительный шаг.

– Да брось! Если бы я хотел причинить ему вред, мы бы не вернулись.

Ольга шаркнула вторым, подготовительным:

– Крайне неубедительный довод.

Я догадывался, что третий шаг станет решающим, возможно, дойдет до Дедала и официального конвоя на выход, а потому все по той же стеночке вернулся к Владу и сообщил:

– Я в порядке. Жаль только, что тебе тащиться обратно.

Энтроп смотрел темно и с сомнением.

– Скоро все кончится, – пророчески молвил он.

Это сработало. Ольга заколебалась:

– Она мертва?

– Не знаю. Мы больше не вместе. Но если нет, осталось совсем немного. И кто-то, уверен, проведет это время с умом.

Я ожидал, что Влад продолжит торговаться, но он нарочито вздохнул, изображая сожаление, и вернулся ко мне:

– Ложись спать, малой. Давай я тебе шубку оставлю. Обними выпотрошенного единорожка и сразу засыпай. Договорились?

Я кивнул, не понимая сквозящей в его просьбе тревоги. Все же хорошо. Нам было весело. И даже если он уйдет, ничего не случится. Я в безопасном месте. Он, конечно, не очень, но похоже ники взаправду взяли перерыв, так что…

Тяжесть шубы сбила меня с мысли, пошатнув и без того хрупкое телесное равновесие.

– Включи нас завтра с девчулями в деловое расписание. Только не затягивай, я планировал успеть на военный переворот где-нибудь в Сахеле, – Влад посмотрел на Ольгу и снисходительно пояснил. – Ежегодная забава.

Она фыркнула. Он выкривил ответную улыбку и откланялся. Мы провожали энтропа в молчании, предвещающем унылую воспитательную беседу. Однако он исчез за поворотом, а я по-прежнему не слышал обвинений и, решив провести ожидание с пользой, пополз мимо Ольги искать комнату.

– Поговорим утром, – обронила она.

– Окей, – откликнулся я. – Ты главная.

Вползая в смутно знакомую дверь, я не стал разбираться дальше. Главное, что там была кровать, темный прогал ванной и никого постороннего – программа-минимум для тех, кому вставать через четыре часа. Упав на подушки, я укрылся шубой и закрыл глаза.

И открыл их очень, очень быстро, чувствуя, как сердце колотилось о матрас.

В горле стоял ком. Я подумал, что меня тошнит и дернулся в ванную. Там закашлялся, согнувшись над раковиной. Но спазм остался внутри. Я судорожно, мелко задышал. Это было похоже на панику. На приступ астмы, которой у меня никогда не было. Голова плыла, щеки горели. Я коснулся их. И, застыв, посмотрел в зеркало.

– О нет… Нет, нет, нет…

Я захлопнул дверь. Дернул щеколду. До упора выкрутил вентили, сначала у раковины, потом над ванной, и вода оглушительно загрохотала о керамику. Сдернув с крючка полотенце, я забил им щель между дверью и порогом. Сел. Отполз под раковину. Вытер щеки.

Стены гудели. Напор разносил водопровод. Я слушал воду, слушал трубы и кафель, и думал, что все в порядке. Я в порядке. Мир в порядке. Ком в горле туго распустился, превращаясь в звук. Я зажал его ладонью. Потому что был в порядке. Ладонь накрыла ладонь. С остальными тоже все было окей. Просто людям не нужны причины, чтобы бросать других людей. Им нужны причины этого не делать. И поскольку в целом мире ни у кого не нашлось такой причины для меня – хотя я был в порядке, в порядке, в полном порядке – я завалился на бок и громко зарыдал.

Глава 21

Люди убивают людей

Она знает, что должна сломать ключ. Но это требует усилий, а тело и без них оставляет грязь. Если бы ее преследовали, она была бы мертва еще до выхода из леса. Окончательно мертва, имеет в виду она.

Линия руки не в норме, это вообще больше не линия. Но кости волнуют ее в последнюю очередь. Разорванные сосуды – куда существеннее. Она следит по полу, как сбитый олень.

Она находит ванную и включает свет. Замечая зеркало, опускает голову. Ее ведет, она припадает к косяку и несколько раз наступает стопой на пол, проверяя площадь соприкосновения. Из легковушки, с которой она только научилась справляться, тело превратилось в падающий самолет. Она внимательно следит за сводом стопы, выискивая устойчивый угол. Сейчас он все равно что горящий кусок фюзеляжа за окном – говорит о многом.

У раковины она рвет остатки рукава, сует локоть под холодную воду. Считает секунды, множит на потери, вспоминает показатели последних анализов. Она выдерживает оптимальное время и добавляет лишних десять секунд. Затем вправляет кость о край раковины и выключает кран. Красно-бурую пену гулко засасывает в водопровод.

Она подходит к банной стойке, осматривает сложенные полотенца и халат. Скидывает последний, вытягивает из шлевок пояс, затягивает руку выше перелома. Расправляет полотенца, заматывает локоть. Длинного хвоста пояса хватает на узел поверх.

Самолет снова ведет. Она припадает к стойке и ждет. И тянется к последнему полотенцу, чтобы обтереть висок. Она все-таки успела заметить его в зеркале.

Выключив свет, она возвращается в полумрак гостиной. По стенам льют тени с подсвеченных окон. Она знает, что должна сломать ключ, а потом выбраться из заднего окна, оставив дом, как приманку. В движении прятаться лучше всего.

Она поворачивается к двери и замирает.

– Что ты здесь делаешь?

Полумрак гостиной удивленно молчит. Она делает к нему шаг и повторяет. По-настоящему повторяет, без всяких дежа антандю:

– Я просила оставить меня в покое, Михаэль.

* * *

В фонящей дождем полутьме Ариадна пересекла комнату:

– Как ты сюда попал?

Я рассеянно огляделся:

– Мы… кажется, мы приехали за тобой…

Она прошла мимо дивана, на котором мы сидели (сидели же?) и столика, куда Куница складывала грязные полотенца (складывала? или еще нет?)

– Мы давно уехали. Ты спишь.

Я непонимающе посмотрел в окно. Дождь размывал все, кроме света фонарей, отчего-то палящих ярко, резко, как прожекторы.

– Нет, я… Во сне я ничего не чувствую. А сейчас чувствую. Здесь очень холодно.

Ариадна приблизилась – ко мне, к окну, – и на лице ее я различил искажения, которые без заминки назвал бы тревогой, окажись передо мной кто-то другой. Но она сделала еще шаг, уходя из-под прицельного света, и полумрак скрал все, кроме голоса:

– Тебе нельзя здесь находиться. Проснись.

– Я не умею просыпаться по желанию…

– Осознайся. Ты часть Дедала, ты всегда одновременно внутри и снаружи. Сон – лишь одна из лазеек.

Я не понимал, что́ она говорит. Что́ я помню, а чего не происходило, и никогда уже не произойдет по причинам, которые я тоже не помнил. Просто знал, что мы больше не могли так стоять.

Над нами скрипнул потолок. Неприятно посыпалась пыль сквозь щели в половицах второго этажа.

– Здесь есть кто-то еще? – поднял голову я.

Ариадна схватила меня за руку:

– Она не должна тебя увидеть.

Я споткнулся, когда Ариадна потянула меня обратно к ванной, минуя диван без нас, столик без полотенец.

– Кто там? – не сдавался я. – Кто не должен меня увидеть?

Скрип сместился, поменял тональность. Пыль превратилась в древесные щепки. Они кружились в льющихся по стенам тенях и пахли хвоей. Все пахло ею. Хвоей и кровью.

– Обещай, что не выйдешь. – Ариадна втолкнула меня в ванную. – Что бы ни случилось, не выходи ко мне. А когда все закончится, найди способ прийти в себя. Ты сразу все вспомнишь.

– Погоди! – Я вцепился в косяк. – Позволь мне помочь тебе!

– Для этого мы слишком поздно познакомились.

Дверь ударила меня по пальцам. Я отскочил, пережидая боль, за ней тьму, но та редко отступала вместе с болью. Прижавшись к закрытой двери, я нашарил ладонью поток воздуха, струящийся из зазора в косяке. Остаточный след Ариадниных пальцев холодил учащенный пульс.

Со второго этажа кто-то спускался. Прильнув к щели, я различил на слух размеренную поступь по лестнице, постанывание ели под тяжелым шагом, но легкой стопой. Когда лестница стихла, Ариадна сказала:

– Привет.

А потом холодно добавила:

– Только быстро.

Я вцепился в ручку. Дом содрогнулся от выстрела. Но за ним ничего не последовало: ни вскрика, ни удара тела об пол. Все застыло в густом, как смола, безмолвии, янтарном звоне порохового эха.

Я выждал, как обещал. Приоткрыл дверь. Комната оказалась пуста. Я раскрыл дверь шире, выглянул за порог. Гостиная выглядела так, будто мне померещились выстрел и Ариадна, весь наш разговор. Я настороженно прошелся, обогнул диван и увидел свежую стопку полотенец на кофейном столике. Рядом лежал махровый пояс – белый, чистый, как облако; тот самый, которым Ариадна зафиксировала перелом пару минут (часов? дней?) назад. Я метнулся обратно в ванную. Включил свет. Осмотрел кафель, раковину. Здесь тоже все оказалось чистым и убранным, ни следа крови. Только хвоя.

– Мару, – медленно вымолвил я. – Я обещал ему, что не буду ничего делать сам. Что подожду до утра.

– О… – раздалось за спиной. – Ты подождал.

Я поднял взгляд и в зеркале увидел дуло артемиса у своего виска. Но не только его. Я медленно обернулся.

– С добрым утром, – сказала Ариадна.

Артемис выстрелил. Тут я немного и вспомнил.

* * *

Мару будил меня трижды. Так он сказал. Потом, кажется, добавил: если б не откат, это был бы менингит. Вероятно, он имел в виду плотный морозный туман, пришедший вслед за штормом предзимними значениями термометра, из-за которых у меня не высохла голова, а разводы воды на подушке смерзлись в корку.

– Я имею в виду настежь открытое окно.

Он укутал меня в свою куртку и отвел наверх, где за разобранным от записей столом Виктор с Тамарой, попивая чай, разговаривали по громкой связи с Фицем. Тот говорил что-то вроде: никто не знает, где Русалка сейчас. А они спрашивали: думаете, у нее эпизод? Или: может, она ушла с Хольдом? Не помню, кто чьим голосом.

Зато помню перегородку. На белый пластик было больно смотреть. Он аккумулировал весь окружающий свет и испускал его режущими глаз волнами.

Потом пришла Куница, за ней Ольга. Уже без Фица они обсудили, что будут делать, если да, а если нет. Все сводилось к тому, что́ я узнаю. Если узнаю. Кто нам окажется полезнее – Минотавр или Дедал. В тот момент я почти не слушал. Мне было плевать на их ожидания, взгляды и интонации. Я просто хотел, чтобы все закончилось. Я не был осторожен со своими желаниями.

Засыпая под ударной дозой медикаментов, которые должны были удерживать меня в быстрой фазе сна, я слушал Мару, а думал о Хольде. Мару просил меня быть благоразумным, не уходить далеко, помнить «когда в системе ты что-то воспринимаешь, что-то может воспринять тебя в ответ» – стандартный пакет напутствий. Хольд тоже не изменял себе. Суки, говорил он, мрази-мрази, метался вдоль перегородки в воспоминании трехлетней давности.

– Как вспомню эти любвеобильные рожи, сразу хочется обоссать их гребаный прах и спустить в унитаз.

– Ты уже сделал это, – отвечал тогда Мару.

– Я погорячился! Нужно было делать это по ложкам!

Хольд вменял Фебе с Константином в вину страшные вещи, и я, засыпая, пытался вспомнить их все. Не думаю, что они совершили хотя бы половину. Хольд не подозревал их, как никто не подозревал (кроме, кроме). Но его единственного это не оправдывало.

Тогда, три года назад, никто с ходу не понял, что в принципе что-то случилось. В новостях мелькнула жесткая посадка международного рейса из-за смерти пилота и командира экипажа. Им оказалась не только известная активистка гражданской авиации – что-то там про клубы, ранги и общественные премии – но и контрфункция Константина. Из шестерых они погибли первыми.

Без кода Тесея Дедал привычно молчал. Виктор по своим связям отследил последние криминальные происшествия и потому успел на место прежде, чем «скорая» увезла тела. Местом оказался подземный переход в спальном районе, бесконечно далеком от привычной дороги в Эс-Эйт. Полицию вызвали жители, не уверенные, что слышали звуки выстрелов, но рудиментарными средневековыми фибрами распознавшие вонь горящей плоти.

Мару был единственным, кто смог дозвониться до Хольда. Тот, еще будучи в Бари, разыскал Дедала. Только ему Дедал изложил, что́ случилось – не в мотивах, но в последовательности действий. А потому, швырнув сумки в одну сторону, близнецов в другую, Хольд рявкнул с порога:

– Где Ариадна?!

Накануне ее увезли вместе со всеми. Ни фельдшеры, ни Виктор, взявший на себя оформление бумаг, не нашли причин для иного решения.

– Совсем долбанулись?! – заорал Хольд. – Она еще живая!

В морге это подтвердил откат.

Я прокручивал все, что знал о том времени и людях – о которых не знал, в общем-то, ничего, – пока привыкал к вакуумной тишине белых коридоров. Пока шел мимо ненастроенных черных экранов. Пока думал: если где-то и существовал портал в прошлое Ариадны как дубль-функции Стефана, то искать его стоило в коридоре внутри коридора. Мару был прав: массив сигнатур, что я нашел там, откликнулся на смерть Обержинов. Ему не нужны были витрины искусственных раздражителей, мои еженощные потуги и увещевания. Реальность сэкономила нам время, чтобы забрать остаток себе.

Я надеялся, что, начав с правильного места, смогу быстро найти путь и пробиться сквозь океан. Что не входило в мои планы, так это, завернув в очередной коридор, увидеть листы фанеры вместо экранов. В прямоугольных рамах они громоздились друг над другом, как телевизоры в предыдущих пролетах. Нижние части были разрисованы под настроечные панели, с кнопками и гнездами, и даже кабелями, жирной штриховкой стекавшими до самого пола. Тогда я, кажется, подумал о строительной сетке, перекрывающей фасад реставрируемого здания изображением его будущего облика. Подумал: наверное, из-за ник и собственного упрямства, бесконечных перезагрузок и черт знает чего еще я настолько все похерил, что воображать это место было больше не из чего. Что осталась только структура – голая идея входа-выхода. Не помню, успел ли я расстроиться или заметаться в тревоге, что с коридором внутри коридора могло случиться то же самое. Помню другое – хруст за спиной. И то, как обернулся к фанерным телевизорам. Потому что снова что-то хрустнуло. Я присмотрелся и увидел трещину. Тонкую, черную – неудивительно, что на секунду я принял ее за часть рисунка. Хруст повторился. Трещина удлинилась. Она ткнулась в нижнюю часть рамы, ограничивающую лист, а выбралась из-под нее уже на соседнем.

Холсты методично растрескивались. Снизу и сверху, тут, там. Края растущих трещин темнели и вздувались. То была соленая морозная влага…

Сквозь фанеру сочилась вода.

Тут бы мне и додуматься. Не до того, что происходило на самом деле, но хотя бы, что надо бежать. А вместо этого я стоял столбом (как обычно) и думал: черт. Это невозможно. Откуда здесь вода? То есть, да, конечно, океан – но он не был настоящим. Здесь ничего не было настоящим. Все это просто структурированная информация с редкими, как здравомыслие Хольда, откликами Ариадны, которые я даже не пытался расшифровать. Потому что когда-то решил, что это не мое дело. А теперь было поздно.

Фанера упруго мироточила, размывая штриховку кабелей. Вода стекала на пол и собиралась в лужи. Они подбирались ко мне – непрозрачные, без отражений – пока я стоял, смотрел и думал, какая же роскошь это ваше бей и беги. Замри – вот удел слабых. Потом от всего отделился звук, похожий на резкий хлопок, – на то, как образовывается вакуум. Что-то хрустнуло. Где-то прыснуло. И с гулким, дробяще-переламывающим треском фанеру прорвал океан.

* * *

Ариадна двигалась вдоль картин, как мимо голых стен – равнодушно. Факт того, что их автор мертв, а галерея разрушена, экономил ей слова.

Привязанный к стулу, я следил за ее бездумным шагом через весь зал. Из разбитой витрины в спину хлестал дождь. Но с меня и без него текло ледяными солеными ручьями. Грудина болела от попыток продышать крупную дрожь.

– Ты правда убила ее? Ту, другую?

Ариадна замедлилась у одной из картин. Синее на ней плескалось в черном. Ариадна коснулась ладонью неровного, в буграх и металлической стружке холста и неприязненно выдохнула:

– Сколько нытья.

Под моей левой ногой теплел тормозной след. От него неослабевающе тянуло горелой резиной. Чуть подальше лежал разбитый позвонок. Они были повсюду – белое на белом, кости на льду: обломки, груды, сколы. У подножий осыпавшихся стен темнели сорванные цепи, напоминавшие хребты морских змей.

– Он цел, – напомнил я. – Позвоночник. Саннстран не сломал его.

– Каждый видит то, что хочет, – молвила Ариадна, переходя к следующей картине.

Я не знал ее такой. В темном брючном костюме, с влажно вьющимися волосами, отливающими синевой до самого пояса. Ее лицо было бледным, но не белым. В руке тускло поблескивал артемис. Я не знал ее такой, потому что не знал Ариадну живой. Мертвой, как оказалось, тоже.

– Не понимаю… – продолжил я. – Почему тебя несколько?

– А тебя? – спросила она и сама же ответила. – Психика синтропа не имеет глуби…

– Я не о том.

Она молча дернула плечом.

– Мы с трудом наскребали на то, чтобы ты функционировала… Физиологически. Хоть как-то. Чтобы я мог с тобой вот так поговорить, а ты… Неужели ты все время была в себе?

Ариадна, наконец, посмотрела на меня. Этого я и добивался.

– Тебе не стоило останавливаться на версии со скринсейвером, – холодно сообщила она.

Сначала я не понял. Затем понял:

– Откуда ты знаешь, что я так думал?

Ариадна скривилась:

– Хотелось бы сказать: потому что я знаю то, что знаешь ты. Но если бы это было так, нам не пришлось бы рисковать, затаскивая тебя сюда.

– Нам?..

Она не ответила. Обвела выжидающим взглядом зал, но, кажется, не увидела того, чего искала.

– И сколько тебя? – не сдавался я.

– Теперь немного.

– Теперь? То есть, моя Ариадна – не единственная, кого ты убила?

– Твоя?

Я подобрался, глядя на ее стремительное приближение. Ариадна подошла, знакомо склонилась ко мне. Чуть менее знакомо оперлась рукой с артемисом на спинку стула:

– Да. В том смысле, что вы оба чуть все не запороли, она действительно была очень твоя.

Я сдавленно выдохнул:

– О чем ты?

Ариадна отдернулась. Северно-ледовитый океан в ее взгляде темнел бушевавшей на горизонте грозой.

– Это такой вид аутоагрессии? Или что? – спросил я упрямо, уже у спины.

– Аутоагрессии? – она фыркнула. – Слова-то откуда такие взрослые знаешь?

– Книжки читаю.

– По самопомощи? – Ариадна бросила презрительный взгляд поверх плеча. – Мне хотя бы достает смелости смотреть себе в лицо, Михаэль.

Она отошла к постаменту в центре зала. Пять сваленных в кучу позвонков напоминали погребальный курган. Ариадна села на край его, затем, очевидно маясь, слегла.

– Ариадна…

– Заткнись.

Она устроила голову в изгибе треснувшего отростка и закрыла глаза.

Я подождал, подергался. В мокрую одежду веревка вреза́лась с энтузиазмом циркулярной пилы. Покрутившись, я попытался заглянуть себе за спину, но различил лишь вихрящийся, покрытый трещинами вечер за стеклом. Руки ныли. Я дернул плечом. Потом еще раз. И как-то так, рывок за рывком, сдвинулся на пару сантиментов. Но на последнем переусердствовал – с непривычки, блин, наверное – и вместе со стулом грохнулся на бок.

– Твою мать! – подорвалась Ариадна. – Хватит вести себя как ребенок!

Галерею озарил гигантский прожектор. Глаз огромного, с планету, маяка. Он залил все картины обеззараживающим полуденным светом, вымывая синий, выжигая черный, оставляя цвет только темной, утопающей в белом фигурке, щурящейся против ослепляющих лучей.

– И что мне с ним делать? – спросила Ариадна у света.

– Не дай проснуться первым, – ответил тот.

Я вздрогнул от знакомого голоса. Забарахтался, как выброшенная на берег рыба, пытаясь разглядеть сквозь свет его источник.

– Не может… – прохрипел я. – Ариадна! – Я метнулся к ней взглядом, неподвижной, сияющей. – Этого не может быть… Он мертв! Это просто эхо прошлого! Фрагмент воспоминаний!

Свет сместился. Прожектор взглянул на меня в упор. И я узнал его. Не только по голосу, но по никам в чайном магазине. По гигантскому, как мировой океан, присутствию, от которого воздух индевел сквозь уджат.

– Ничто так не ограничивает информацию, как ее носитель, – напомнил он.

Тормозной след под моей щекой плавился, впитываясь в белое.

Я зажмурился. Это не по-настоящему, попытался убедить себя. Просто структуры, просто воображение, этого – не – происходило – на – самом – деле.

Меня встряхнуло и оторвало от пола. Равнодушное лицо Ариадны мелькнуло, сменилось черным пиджаком. Она потащила стул к разлому в витрине.

– Не надо, – прохрипел я, услышав, как снова приближается океан. – Пожалуйста, не надо. Я больше не хочу.

– Раньше надо было думать. Перед тем как играть во взрослого.

И Ариадна рывком опрокинула стул.

* * *

А потом было больно. И до, вспомнил я, тоже – когда океан, разломив фанеру, хлынул со всех сторон. Он мгновенно утянул меня под пол, в неразбавленную глубину, где я барахтался, глотая соль и лед, пока холод разбирал меня на части. Водовороты вечной мерзлоты напоминали танец галактик. Они придавили меня ко дну. Но кто-то дернул еще ниже, глубже – и холод обернулся огнем.

– Потерпи. Сейчас пройдет, – обещал этот кто-то.

А я все повторял, отбиваясь:

– Я больше тебе не верю.

Потом огонь стих, превратившись в разведенный на камнях костер. За ним сидела девочка и грела о пламя руки. Заметив, что я пришел в себя, девочка тихо молвила:

– Привет.

Я с трудом перевернулся на спину. Над нами смыкался пещерный потолок, зарево костра делало его бордово-коричневым. Кто-то прошел мимо меня, встал по другую сторону, рядом с девочкой. Я заслонил локтем глаза.

– Это был Стефан… Его голос.

Я не спрашивал. Мне не отвечали.

Одежда неприятно скрипела. В легких горстями лежала соль. Продышавшись, я медленно убрал руку. Высь прояснилась. Я повернул голову и увидел Ариадну. Сидя у костра, она ворошила угли изогнутым, как рогатка, прутом, и пламя, крепчая, разглаживало тени на еще одном новом, незнакомо-знакомом лице. Оно было младше того, к которому я привык. На пару лет жизни и одну смерть.

– Ты знала?

Ариадна кивнула, не отвлекаясь. Я с трудом сел.

– Почему ты не рассказала? Ты же… Если ты все время знала, что это Стефан… Им будет плевать. Меня никто не послушает.

– Я говорила. Много раз. Но отсюда не слышно.

Ариадна кивнула мне за спину. Я обернулся и в темном арочном проеме увидел вторую половину пещеры. Ее отвесная стена целиком была замощена экранами. Внутри каждого светился белый коридор.

Я поднялся и направился к арке. Там оказалась просторная зала. За стеклом, как в сотне окон, я видел ряды своих телевизоров. Их яркое свечение оседало в темноте электрически-синим.

– Никто, кто выходил отсюда, до тебя так и не добрался. – Ариадна встала рядом.

– Она… – прошептал я, – Ты…

– Убила их. Да. Я всегда берегла его планы от своих сомнений.

Я посмотрел на нее, в синеве привычно холодную, обернулся к девочке у костра, о которой никогда не думал.

– Как это возможно? Он мертв.

– Синтроп всегда больше физического тела.

– Но Стефан родился человеком! Его убили, а тело кремировали! Неужели одна только дубль-функция…

Ариадна развернулась:

– Я не помню его человеком.

Мне хотелось кричать: этого недостаточно! Жить в изоляции, жечь библиотеки, быть во всем правым – этого чертовски мало, чтобы вдруг оказаться бессмертным!

– В дубль-функции оба либо живы, либо мертвы, – пожала плечами Ариадна. – Смерть одного тела не убивает, лишь сокращает число доступных функций.

– До тебя… – потрясенно прошептал я. – Он хочет проснуться в тебе…

– Он готовится уже некоторое время.

– Для чего?!

Она тоже посмотрела на девочку.

– Он хочет уничтожить искры. Чтобы все закончилось на нас.

– А Обержины? Хольд?! Тот парень в магазине! Куча людей уже пострадала – до вас!

– Издержки неизбежны, если не из кого выбирать союзников.

Я не понял. Затем понял. Отступил и не произнес даже – выдохнул – вспомнив фиолетовое платье, ножницы в луже крови и злые пальцы у себя на лице:

– Шарлотта…

– Его контрфункция.

– О господи… – Я отвернулся. – Она знает правду?..

– Да.

– Господи, – беспомощно повторил я. – Охренеть, господи.

Изумленно спотыкаясь, я зашатался по зале. Ариадна продолжила:

– Когда его тело погибло, она впала в кому. Меня было слишком мало, чтобы вытянуть двоих. Потом появился ты. Мы проснулись с ней одновременно. С тех пор они на связи.

Я поднял голову, пытаясь взять себя в руки. Бесконечные ряды экранов сливались в мерцающую точку, высоко-высоко. Что за черт, подумал я, глядя туда. Кто угодно, это мог быть кто угодно. Но – Стефан? Серьезно? С ним и живым никто не знал, что делать. А теперь-то что?

– Хорошо. Допустим. Но атрибут может уничтожить только тот, кто создал его. То есть – троица или декомпозитор. Неужели Стефан нашел способ обойти имущественное право?

Ариадна тоже смотрела наверх. Вернувшись, она сказала:

– Это невозможно.

– Спасибо, господи!

– Стефан нашел способ им воспользоваться.

Я застыл:

– Ты… Про Адама?

Она устало всмотрелась в меня:

– Кто такой Адам?

Я мотнул головой:

– Не важно. Если он не… Тогда не важно.

Ариадна отвернулась и направилась к костру. Растерянный, я двинулся следом.

– Я должен выбраться. И как можно скорее. Мне нужно проснуться раньше него, чтобы предупредить всех. Помоги, прошу.

Ариадна опустилась на колени и снова принялась ворошить угли. Я молча ждал. И смотрел. Пытался понять, сколько ей лет, и, наверное, был очень настойчив. Потому что, истончив губы, она сказала:

– Она убьет меня, если я выйду.

Я протяжно вздохнул, тоже опустился перед костром:

– Понимаю. Прости.

Девочка по-прежнему грелась о пламя, раскрыв ладони, хотя камни вокруг дышали теплом и сухостью. Я присмотрелся к ее плотным, очерчивающим плечи волосам, платью, такому же до странности прямому, и вдруг понял, что они были насквозь мокрыми. На них не действовало окружающее тепло.

– Вы последние? – тихо спросил я.

Ариадна отложила прут, пересела, подобрав колени к подбородку.

– Есть еще одна, – сказала девочка.

– Считай, что нет, – возразила Ариадна.

– О ком вы? – Я переводил взгляд с одной на другую. – Какая из вас?

– Та, которая вернулась.

Разросшийся свет золотил их волосы и одинаковые взгляды, в которых крупными бликами дрожал огонь.

– Она не станет помогать, – помолчав, продолжила Ариадна. – Она ненавидит нас.

– Но она всегда хотела жить, – возразила девочка. – Это она согласилась уйти с Дедалом. Вместо того, чтобы…

– Именно, – Ариадна резко выдохнула. – Согласилась она. А ушли мы. Мы бросили ее там, буквально… Разменяли. Она не станет помогать. Я бы не помогала.

– Но она хочет жить, – повторила девочка.

– Это ничего не значит, – тихо возразила Ариадна. – Нам все равно не выжить.

– Не говори так, – мгновенно среагировал я.

Она посмотрела на меня, смаргивая свет:

– Моя контрфункция мертва. Скоро я перестану быть синтропом. Неважно, вернусь ли я в кому или удастся что-то с этим сделать… Человеческое тело – тюрьма. Всегда была. Нам это не нужно.

– Нам? – вспыхнул я. – Кому – нам?! Тебе или расползшемуся по системе Стефану, которому все теперь жмет?

Ариадна вздрогнула.

– Это твое тело. Твоя жизнь. Ты и так, черт возьми, все ему отдала!

– Мне это не было нужно…

– Да ты! Я тоже говорил похожие фразы! И знаешь что?! Со стороны это звучит как полный бред!

Я резко встал. Они машинально подняли головы.

– Просто скажи, как мне найти тебя. Ту, другую.

– Это бессмысленно. Она не станет слушать.

– Посмотрим.

– Не переоценивай свое очарование.

– Ты находишь меня очаровательным?

– Я… – запнулась и замолчала она.

Я ждал. И смотрел. В этом я был большим молодцом. Наконец Ариадна протяжно вздохнула, развернулась к девочке. Та бросила короткий ответный взгляд.

– Если нам суждено умереть… Не суть важно, здесь или там. Верно?

Девочка кивнула. Внутри меня все узлом свернулось от протеста, обиды и жалости.

– Хорошо, – Ариадна тоже поднялась. – Но особо не надейся.

– Буду, – ответил я. – Уже надеюсь. У меня нет другого выбора.

Ариадна покачала головой, прошла мне за спину. Я снова посмотрел на девочку, а девочка смотрела в огонь. Знакомо бездумным, полным пасмурного моря, но и небесных отражений взглядом. И, отворачиваясь, впервые за два года я точно знал, ради кого все это делаю.

* * *

Она возвращается сюда каждую неделю не в надежде увидеть свет на шестом этаже. Она возвращается и ходит дотемна по умирающей апрельской наледи, проверяет саннстран через решетку и игнорирует свое отражение в зеркальной поверхности пропускной будки, чтобы ни в коем случае его не видеть.

– Добрый вечер, Ариадна, – говорит будка по средам и воскресеньям. – Мне очень жаль. Господин Обержин еще не вернулся.

– Я знаю, – отвечает она и продолжает смотреть.

По другим дням будка настороженно молчит, хотя она жила здесь полтора месяца и, возвращаясь с перевязок, в мягком тумане обезболивающих послушно здоровалась с каждой сменой. В другие дни она держится подальше, чтобы никакому охраннику не пришло в голову, защищая покой единственного элитного ЖК в их карельской срани, вызывать полицию или, чего хуже, социальную службу.

Темнота на шестом этаже – ее последний союзник. Убежище бледной, тающей в надполярном солнце надежды, что, вернувшись, он обязательно позвонил бы. Она не просит многого. Она выкинет из головы все фантазии. Забудет светлую квартиру с нескрипучими полами, в которой еду можно хранить в холодильнике, а не вывешивать пакет из окна. Лишь бы он позвонил. Не ей даже – матери. Особенно матери. Она просто хочет нормально возвращаться домой.

А в двадцатых числах случается вот что. Она приходит в среду, и с ней никто не здоровается. Она обходит забор по периметру и видит на шестом этаже свет. Вытаскивает телефон, ищет в замусоренных контактах его номер и, прикладывая к уху хрипящий динамик, слышит: абонент не абонент.

Тогда она думает: может, это домработница?

Может, дальние родственники?

Может, соседи сверху залили кипятком, и бригада ремонтников меняет гладкие, как хоккейный лед, натяжные потолки?

Но будка ее больше не узнает. Ни в воскресенье, ни в следующую среду. Так что теперь она приходит и смотрит на свет, потому что, по правде, ей больше некуда идти. У нее были отдаленные планы на темноту, сколько бы та ни продлилась: решить что-то с училищем, вернуться работать в канцтоварный. Но свет… Она не знает, что с ним делать. Разве что тупо стоять и смотреть, как три десятка новомодных, спасающих планету лампочек палят дотла ее безногое будущее.

И, что самое горькое, она все понимает. В конце концов, у него от рождения больной сын. В конце концов, он им ничего не должен. Наоборот, это им, одной чокнутой, второй конченой, уже пора перестать отравлять жизни окружающих стыдными побирательствами, бытовыми драками и усталыми ментами, вызванными разбуженными соседями. Это им пора разорвать ничтожный круг сосуществования, слишком жалкого, чтобы хорошие люди тратили на него целый телефонный звонок.

Но потом она смотрит, как на шестом этаже гаснет свет, и решает подождать еще немного. Он был к ней добр. Он сделал все, что мог, и не заслужил такого груза на совести. Просто кто-то нормальный, а кто-то нет, и это природа. Кто-то борется, а кто-то сдается, это факт. Кто-то уедет к океану, чтобы сделать мир лучшим местом, как обещал, а кому-то следовало уподобиться младшей сестре и придушить себя пуповиной еще в утробе. И так как этому кому-то, тупее шестимесячного эмбриона, нужно успеть на маршрутку, а не как в прошлый раз, она отворачивается и в сотый раз повторяет: потом.

Если бы она знала, что потом – это сегодня, она, наверное, напала бы на будку.

* * *

Вернувшись на район, она катается на троллейбусе-«восьмерке», который на самом деле «тройка», но прозван так, потому что не имеет конечных, кроме как ночью в депо. Тучно плывя по проходу, кондукторша узит черненые глаза. Валите, фыркает на кого-то в хвосте, выкидывая в открытую дверь свежечпокнутую банку пива. Так что, когда «восьмерка» вползает на очередной круг, в салоне остаются только самые тихие и не откровенно бездомные.

Ей удается занять сидение у теплой батареи. Козырное место для весны, почти Канары. Отогреваясь, она перебирает в телефоне имена и тем, кого помнит в лицо, закидывает что-нибудь банальное. Вроде: как жизнь? Типа: есть что нового? Она устала и хочет есть. Даже самая тухлая вписка решила бы обе проблемы.

– О, полуночница. – На сиденье перед ней плюхается парень. – Опять катаешь?

Она поднимает голову. Видит красную шапку, под ней редкие дреды, похожие на хвосты гигантских крыс. Все кажется знакомым. Этого достаточно, чтобы молча кивнуть и вернуться к телефону.

– Че-как подготовка к экзаменам? – Парень шуршит карманами армейской куртки. – Пристроил тебя матин мужик-то?

Из подклада раздается металлический щелчок. Портсигар с самокрутками, мельком видит она, и это вызывает в памяти более конкретные ощущения. Запах, преимущественно. Ковровые ожоги, постфактум. По-прежнему не имя.

– В следующем году, – наконец, отвечает она.

– А че так? – Парень сует сигарету в рот. – Кинул поди?

– В Израиль уехал.

– Еврей?

– Сына лечит.

– О-о-о… – Он чиркает зажигалкой, понимающе затягивается. – У меня батя так свою матю лечил. Сначала на пару часов уезжал, потом на денек, потом фигак – и мы без бати. Похер, конечно, все равно козлом был. Но сам факт. Лекари хреновы, ага?

Раскурив, он протягивает ей сигарету. Тихие и неоткровенно бездомные смотрят на это с разной степенью вожделения. Но для того, чтобы оказаться на ее месте, вдохнув терпкий, отдающий микстурами дым, нужно неприхотливое женское тело под курткой, какой бы грязной та ни была.

Бумага чадит. Кондукторша видит дым и орет, высунувшись из водительской кабинки. Она встает, дергает форточку и вышвыривает сигарету в ночь.

– Простите, – говорит.

Кондукторша сообщает, что их выход, нахрен, на следующей. Парень хмыкает. Троллейбус выворачивает к тусклому коробу остановки, и он лениво поднимается:

– Будешь должна.

Она убирает телефон:

– Далеко живешь?

– А то ты не помнишь…

– У меня плохая память. Я не ем сахар.

Они идут к центральной двери, но троллейбус ведет. Она припадает к поручню. Он припадает к ней. Она запрокидывает голову, открывая шею для его внимательного взгляда, и сама пристально смотрит на два занятых места в хвосте.

– Она нас видит? – тихо спросил я.

– Да, – ответила Ариадна.

Она отводит плечо, позволяя себя приобнять.

– Это плохо?

– Без разницы, – Ариадна устало помахала рукой. – Но за ними лучше не идти. Поехали сразу до дома.

Двери шумно раскрылись. В салоне с хрустом погасли все лампочки. Всего на пару секунд, но когда свет снова выровнялся, ни другой Ариадны, ни парня уже не было. В открытых дверях неподвижно стояла чернота. Окна тоже были замурованы ею.

Ариадна утомлено съехала по сиденью:

– Ты разочарован. Я понимаю.

– Что? Нет! Это вообще не мое дело.

Я отвернулся, действительно так думая, и оттого чувствуя себя равнодушным мудаком.

– Это просто прошлое, Ариадна. Оно было, и все тут. Нельзя судить себя с позиции настоящего, уже зная последствия. Это нечестно.

Она издала тихий, ничуть не убежденный звук.

– Ты выживала, – я покачал головой. – И выжила.

– Повторишь, когда досмотришь до конца.

Я чуть придвинулся. Ариадна машинально убрала плечо, не давая нам соприкоснуться, но, поколебавшись, расслабилась.

– Ты знаешь, что повторю.

– Знаю, что иногда ты делаешь глупые вещи.

Троллейбус, гудя, дрейфовал сквозь несуществующую черноту. Где-то под ногами вибрировал такой же воображаемый компрессор.

– А ты откуда? С когда?

Ариадна помолчала.

– До Стефана? Или?..

– Ты удивишься.

Она посмотрела в матовое окно:

– Когда мне было двенадцать, я победила в городском конкурсе рассказа. Моя семья, что-то в таком духе. Нам выдали путевку в детский лагерь, на море, и папа записался родителем-волонтером, чтобы присматривать за мной.

– Ого… – растерялся я. – Ты писала рассказы?

– Умоляю, – покосилась она. – Все дети что-то пишут.

– Я писал только диктанты.

– Годом позже начались бы стихи про березки, поверь.

Я поверил. И подумал о девочке, которую мы оставили в пещере. Я знал, что это история была про нее.

– На десятый день смены у каких-то дебилов перевернулся плот. Отец спас трех детей и одну девушку, прежде чем сам не выплыл. Вот так просто. Никто не спасает тех, кто спасает других. Конечно, можно сказать, что это не я перевернула плот, не я попросила спасти их и всякое такое… Но рассказ-то. Конкурс. Лагерь. Все это было для меня. Я создала ситуацию, где он не смог поступить иначе. Я убила его за много дней до того, как он утонул.

Я нашел ее руку:

– Все вообще не так…

– Так, – отрезала Ариадна, – по версии матери. А кого мне еще было слушать? Своими психозами, попытками убить себя она убедила в этом и меня, и окружающих. Но по-настоящему моя жизнь без отца превращалась в ад, когда она становилась более-менее стабильной. Тогда у нее появлялись мужики. И она постоянно… Подозревала меня, что я и они… Что я хочу отнять у нее их тоже. Доходило до абсурда. До «скорой». Да, она была больна, но я помнила ее и нормальной. Смерть отца довела ее до полного умопомрачения. Моя вина. Мой рассказ. А потом пришел Дедал. Он все изменил. Но не для меня. Пока… То есть… Я знала, что когда меня не стало, Обержин и она… Переехали. Поженились. Но меня это не касалось. Так я думала, пока не узнала, что у них появились собственные, общие… Что они вчетвером… вроде как счастливы. Я никогда не была так близка к помешательству, как в те дни. Если бы не Стефан, я бы… Тогда он научил меня этому.

– Этому?..

– Буквально – этому, – Ариадна обвела взглядом салон. – Отстраняться. Смотреть на себя со стороны. Быть одновременно и субъектом, и объектом, в нескольких состояниях. Почти местах. Но в конечном счете, Стефан научил меня видеть ребенка, просто хотевшего на море. Это он сказал: она хочет жить, но заперта где-то там, будто в пещере. Он сказал: из-за твоей ненависти она всегда будет одна. А я не хотела. Я устала быть одна, и Стефан… Он не плохой. Просто в нем не осталось человеческого… Хотя, как будто быть человеком значит что-то хорошее.

Ариадна опустила голову и замолчала. Я не сразу понял, что она смотрела на наши руки, потому что, вцепившись как обычно, я даже не подумал, насколько ей это было нужно.

– Извини. – Я отдернулся. – Ты же… Извини.

– Ничего. – Она рассеянно размяла кисть. – Я не против, но тебе самому потом будет хуже.

– Ариадна… – выдохнул я без какой-либо цели.

Но она истончила губы, думая о своем, и за меня, конечно, тоже.

– Я не хочу, чтобы ты пострадал, выбираясь. Но на этом все. Не пытайся спасти меня и остановить его. В самом крайнем случае убейте меня. Ничто так не ограничивает информацию, как носитель, верно, но синтропу нужна хотя бы одна живая функция. Без меня, без привязки к реальному телу Стефан долго не продержится, и…

– Ариадна. Блин.

Я отвернулся и, поднявшись, вышел в проход.

– Я сделаю все, что в моих силах. Но не надо меня убеждать, что убить тебя – значит кого-то спасти. Я принимаю твое право на смерть, но никогда, – слышишь? – никогда не потеряю надежду убедить тебя жить. Даже если на это у меня минут сорок.

Она хотела что-то возразить, но не стала. Потому что мне тоже было что возразить.

– Меньше, – вздохнула только. – Почти приехали.

Я кивнул, припав к поручню.

– Тогда я начинаю.

* * *

Ключ заедает и не проворачивается. Не заперто, понимает она. Толкает – и петли, прокручиваясь, скрипят на весь подъезд, чтоб за каждой дверью, сука, знали: в сорок седьмую возвращаются в пять утра.

Она пытается повесить куртку. Та падает мимо крючка. Ах, ну да, вспоминает она. Руки из жопы, сорвана петля. Она шарит по стене, бьет мимо выключателя, но инерция выпитого и выкуренного такова, что ее заносит от каждого движения, и спотыкаясь, она приваливается к косяку.

– Мать. – Сползает на пол. – Спишь?

Ворочаясь в грязи, она сгибает колено и пытается расстегнуть сапог. Застежка тупит. Она дергается, рывком освобождая ногу, желая услышать если не треск костей, то хотя бы молнии и заношенной до изнанки финской кожи.

– Мать, сука, – швыряет по коридору вместе с сапогом. – Чего дверь опять нараспашку? Мало тебе прошлого раза, да?

Нашаривая дверную ручку, она напрягает колено, упирается стопой в пол. Отработанный годами прием по самовытаскиванию из говна за волосы. Выпрямляясь, она припадает на босую ногу и бредет, постукивая вторым каблуком, по длинному черному коридору.

– Мы же такие богатые, сука, – заглядывает она на разгромленную кухню.

– Нам ничего же, нахрен, не нужно. – Проверяет амбарный замок на двери в свою комнату.

– Пусть хоть толчок свинчивают, поссымся под себя. – Встает у спальни в конце коридора.

Дверь приоткрыта. Гудит ультразвук. По телевизору разливается синева оборванного сигнала. Она знает, что ее психованную мать корчит от таких звуков. Как всякую больную, исходящую на пену тварь.

– Мать, не спишь? – спрашивает она и берется за ручку. – Имей в виду, если ты опять попыталась вскрыться, я позвоню в психушку. Меня задрало каждый раз отмывать квартиру от тебя и твоих…

Она заходит в привычный дух лекарств и алкоголя. С толикой облегчения не улавливает примесей крови. Мать лежит на дальней половине кровати, отвернувшись к окну. Неисправная синь множит над ней паранормальные тени. Она проходит мимо телевизора, но не выключает его, в раздражающем свечении желая засвидетельствовать чистые руки и оборзевшую матушку. Она обходит кровать и наступает на осколки. И думает: сука. Потому что видит не только их. Под осколками лежат таблетки. Они разные, но в основном белые, в основном маленькие и рассыпчатые, чтобы их было удобнее дробить до нейролептических крошек. Она поднимает голову и видит на тумбочке развороченную аптечку. Она знает, что их многолетних, ни хрена не помогающих запасов хватит прикончить роту солдат.

Дергаясь к матери, она хлещет ее по щекам. Лицо запрокидывается. Белое на черном, и снова на белом, отливающем синью в черни утра.

– Ты охренела?! – трясет она худые плечи. – Просыпайся давай!

Её взгляд мечется по лицу, и одеялу, и таблеткам, застывает на бутылке какого-то безэтикеточного говна. Она хватает его, боясь учуять омывайку, но из горлышка тянет перебродившими сухофруктами. Вернув бутылку на тумбочку, она откидывает одеяло, дергает сухую холодную руку. С обмякших пальцев стекает два кольца, гулко стукаются о пол.

– Как же ты заколебала… – бормочет она, пытаясь нащупать пульс. – Сколько можно… И хоть бы один раз!.. Один нормальный раз!..

Она склоняется к лицу и прижимается ухом к приоткрытым губам. Возможно, когда-то они делали то же самое в обратном направлении, но она не помнит. Не только из-за сахара. Застыв, она не дышит. Только слушает. И, наконец, улавливает. В кино с таким звуком исходит душа, но в реальности он значит противоположное.

– Сука! Ничего не можешь сделать наверняка!

Она вскакивает, проносится мимо нас и выбегает из комнаты. В глубине коридора тренькает старый телефон. Один раз – на поднятую трубку, еще два – в лад набираемого номера. Гудки. Ответ. Она кричит, перебивая диспетчера:

– Женщина, тридцать семь лет! Попытка самоубийства!

Диспетчер собирается, уточняет адрес. И переспрашивает: алло? И раздражается: вы слышите меня?

Что именно произошло?

В каком состоянии пострадавшая?

Девушка, вы тут?

Да, думает она. И молчит. Тишина на линии кажется диспетчеру отсутствием, но это не так. Она здесь. Прямо сейчас она присутствует в собственной жизни так полно и трезво, как никогда прежде. Телефон тренькает, обрывая соединение. Звонок окончен. Хромым постукиванием она возвращается в спальню, включает свет и, щурясь, окидывает тело на кровати совершенно новым взглядом. Забегая вперед – это взгляд убийцы.

Опустившись на свободную половину кровати, она буднично разувает вторую ногу и спрашивает:

– Не поделишься, что ты почувствовала, когда решила не вызывать скорую?

– Мне стало хорошо, – тихо ответила Ариадна.

Она откидывает сапог, шумно переводит дух.

– Хорошо тебе было пару часов до. А это было счастье. Чистый восторг. Сначала от мысли, что можно ничего не делать и все случится само. Потом – от мысли, сколько всего можно успеть, пока оно не случилось.

– Это просто воспоминание, – вмешался я. – Это было давным-давно.

– Но оно было, – возражает она, не глядя.

– Кого угодно можно довести плохим отношением.

– Согласна. – Она встает. – Особенно детей психопаток.

Некоторое время она бездумно слоняется по комнате.

– Помнишь, о чем ты думала? Сколько мыслей вырвалось из многолетнего оцепенения? Но ты искала ответ всего на один вопрос. Какой?

– Не отвечай, – попросил я.

– Как сделать ей больно, – сказала Ариадна.

Она обходит кровать, приближается к тумбочке и тянется к бутылке.

– С чего начать. Где больнее всего. Как заставить ее с ором очнуться в луже собственной крови. Как с тобой это было однажды, помнишь? – Она делает несколько глотков. – За то, что Обержин по доброте душевной подвез тебя из школы. Сколько она переступала через тебя там, в коридоре? Дня полтора?

– Пожалуйста. – Я шагнул к изножью кровати. – Когда Стефан проснется в тебе, бог знает, кого он еще убьет. Я должен рассказать нашим о…

Она дергает плечом.

– С кем ты разговариваешь? Это просто воспоминание. Которое ты грубо прерываешь на самом интересном.

– Потому что я все понял…

– Ни хрена ты не понял.

Она разбивает бутылку о край тумбочки. Стекло разлетается. Алкоголь заливает аптечку и, барабаня каплями, стекает на пол. Приседая, она задумчиво перебирает осколки, выкладывает на кровать большие и острые. Кровь проявляет первые порезы на руках. Они пахнут сухофруктами.

– Как думаешь, откуда я начну?.. – Она берется за одеяло. – Не стесняйся. – Тянет его к изножью за собой. – Считай, это викторина на тему того, как хорошо ты знаешь свою вторую половинку.

Я упрямо молчал.

– Для того, кто просит помощи, – узит она губы и глаза, – ты как-то очень невежлив, Михаэль.

Я отвернулся. Вернулся. Обвел взглядом сухое безжизненное лицо, которому даже злоба не придавала оттенка.

– С ног, – предположил.

– А потом?

– Руки.

– Хм. – Она выглядывает из-за моего плеча. – Ты что, подсказываешь ему?

– Ты была зла и несчастна, Ариадна. Никто не заслужил того, как ты жила. Но это не значит, что ты тогда – это ты сейчас.

– Гонево, – фыркает она, сваливая одеяло мне в ноги. – Еще и с душком просрочки. Но не отвлекайся. Что в конце? Где я раскромсаю ее так, что даже светила Эс-Эйта не смогут вернуть былую красоту?

Я заставил себя посмотреть на женщину в постели. По-настоящему, сквозь воспоминание – на настоящего человека, нуждавшегося в помощи, возможно, всю жизнь.

– Лицо, – осознал я. – Поэтому нигде нет ее фотографий. Ни в последних новостях, ни в галерейном буклете…

– Ух ты. – Она придвигается, – И достижение «вторая половинка года» уходит…

– Я не сделала этого, – раздался слабый голос Ариадны за моей спиной. – Не успела. Дедал остановил меня. Иначе она умерла бы.

На ее лице проступает отвращение. Как вода сквозь ткань – темным, расползающимся пятном.

– Здесь? О нет. Далековато даже для Дедала. Здесь я делаю все, что хочу. Снимаю кожу слоями. Палю волосы. Ломаю пальцы. Кто бы знал, сколько орудий пыток скрывается в затхлой квартирке на окраине мира. – Она выныривает из-за меня и тянется к Ариадне. – Лампы. Утюги. Миксер! Давай расскажем ему, что мы придумали с миксером!

Ариадна отшатнулась к двери:

– Я не могу…

– Да брось… Мы даже не начали…

– Прости. Я… – Ариадна метнулась ко мне взглядом и отвернулась. – Не могу… Я подожду снаружи. Прости.

Она дергается и вопит ей вслед.

– Зато я могу! Прикинь?! Девять лет уже как, а ты по-прежнему размазня и ссыкуха! Неудивительно, что Стеф терпеть тебя не мог, пока не повадился трахать на регулярной основе! Хоть чем-то, сука, пригодилась!

Я схватил ее за руку. Ариадна крутанулась и ударила меня по ладони.

– Можешь выкатываться следом, – процедила она. – Я не собираюсь помогать.

– Хватит. Пожалуйста.

Меряясь взглядами, мы слушали, как в коридоре затихали шаги. Что-то мягко опало, кажется, на кухне. Ариадна вернулась к постели, села рядом с телом.

– Даже если предположить, что Стефа можно остановить, и ты просишь меня выбрать сторону… Он все-таки убил ее. Косвенно, но. С чего мне быть неблагодарной?

– Потому что твоя жизнь – не жизнь или смерть твоей матери. – Я осторожно опустился рядом.

– О, если бы это было так… – Ариадна отвернулась и издевательски погладила ее беззащитные белые ноги. – Но увы. Часть нас всегда умирает с нашими родителями.

– Ариадна…

Она дернула плечом.

– Не понимаю, чего ты ко мне пристал.

Я промолчал. Она повернулась. Невозможно было поверить, что здесь, в этой квартире, нам было почти поровну лет. Ее безвозрастная измученность вызывала такую горькую тоску, что Стефан с искрами казались чьими угодно проблемами, но не нашими. Пожалуйста, хоть бы не нашими.

– Если бы ты знал меня лучше…

– Не думаю, что это много изменило бы. Меня недавно просветили, что биографии не очень-то важны.

Ариадна расслабила губы в подобии улыбки:

– С тобой флиртовали. Так говорят, чтобы пропустить пару сцен.

Грохнул выстрел. Я еще не понял где, а она уже вскинулась и, перемахнув через кровать, с размахом впечаталась в дверь.

– Ариадна! – вскрикнул я не о ней.

– Ее больше нет! Вы притащили сюда эту!.. Черт! Помоги мне!

Я подскочил, уперся плечом в дверь рядом с ней. Ариадна метнулась к низкому комоду, стоявшему вдоль стены и, привалившись с дальнего края, двинула его в мою сторону.

– Ты правда хочешь жить… – пробормотал я.

– Какое своевременное наблюдение! – рявкнула она, звеня раскатившимися духами.

Дверь тряхнуло от удара. Я намертво вцепился в ручку, не давая ей провернуться.

– Ей нужно убить меня тоже, – процедила Ариадна. – Конечно! На ее месте я поступила бы также. А то вдруг, – я отшатнулся, и она загнала комод под ручку, – вдруг он поймет, что я недостаточный стоик для его самоубийственно-убийственного плана!

Ручка яростно задергалась, врезаясь краем в поверхность.

– Ты знаешь, что он будет делать?

– Уничтожит искры, я же гово…

– Нет, погоди. Как именно? Как он воспользуется имущественным правом?

В дверь ударили. Мы отшатнулись к кровати.

– То, что я убью тебя, – отчетливо донеслось из коридора, – это факт. Но от того, сможешь ли ты вовремя заткнуться, зависит, вспомню ли я о миксере.

– Самоуверенная коза! – крикнула в ответ Ариадна. – Я такие угрозы шесть лет жрала! А ты в своем уютненьком разнежилась до такой степени, что даже тараканов без чужой помощи извести не способна!

Дверь снова содрогнулась. Комод заскрежетал ножками. Ариадна обернулась и быстро сказала:

– Ему нужна госпожа М.

– Да. В ней четвертая искра, но…

– Хрен бы там! Госпожа М. нужна, чтобы уничтожить искры! Они – в самом деле ее часть, ее сердце! И оттого принадлежат ей!

Я уставился. Ну да, вторил Хольд в голове, удивленный моей невнимательностью: он убил, она умерла…

Формально они соавторы.

Раздался еще один выстрел. От двери со свистом отлетела ручка. Ариадна дернулась, схватившись за бок.

– Ты в порядке?!

– Да, – прохрипела она, выпрямляясь. – Просто… Зацепило.

Сквозь ее одежду на левом боку проступил тонкий росчерк крови.

– Давай в окно, – быстро сориентировался я.

– А дальше что? – Она не шелохнулась.

– Возвращайся туда, где экраны. Где девочка. Пережди, пока все не закончится. Ты знаешь, как туда попасть?

Ариадна замешкалась:

– Возможно. Но она не позволит…

– Я задержу ее.

– Она убьет тебя!

– Не сможет. Только снова сбросит в океан.

– Вот же… – Ариадна отпрянула. – До чего ты упрямый!

В щели между дверью и косяком сверкнул артемис. Я дернулся к нему и рывком врезался в комод. Тот шарахнул по двери, та – по пистолету. Из коридора послышался вскрик.

Я обернулся. Ариадна уже перелезла через подоконник.

– Погоди! – окликнул я ее.

Она шарила снаружи и сбоку – искала слив, карниз, не знаю. Я понятия не имел, какой это этаж.

– Что?! – вскинула голову она.

В копчик боднул комод. Я стиснул зубы.

– Он прав. Ты просто хотела на море.

Ариадна не поняла. Затем поняла. Ее сдавленную усмешку поглотили грохот и ночь.

В спину резко ударило, и все погасло. Меня швырнуло в пол. Я закашлялся, но успел откатиться, и комод, грохоча, проехался там, где только что была моя нога. Ариадна ворвалась в комнату, метнулась к окну. Я кое-как поднялся, пытаясь отдышаться, чтобы тоже броситься вслед, но она перегнулась через подоконник и яростно вскрикнула. Обессиленно выдохнув, я оперся о комод.

– Сученыш амбивалентный! Да что с тобой не так?! Ты же нам помогаешь!

– Чем это? – прохрипел я.

Ариадна стремительно приблизилась:

– Серьезно?! И ты пытаешься решать мои проблемы?! Со своей башкой сначала разберись!

– Я понятия не имею, о чем ты!

Она рванула меня за локоть. Я отдернулся. Ариадна швырнула артемис об пол и вцепилась в меня обеими руками.

– Серьезно? – процедила она. – Настолько все плохо?

Я вырвался, отшатнулся к телевизору. Тот оказался выключен. Я перевел взгляд на кровать, застеленную стеганым, в золотые ромбы, покрывалом. Она была пуста. Мы остались вдвоем.

– Как, по-твоему, Стеф проснется, если Дедал все снес? – сухо спросила Ариадна.

Я сделал вид, что задумался, и отвернулся. Ночь в окне снова превратилась в картонку.

– Ну, наверное, Стефан запитает твои сигнатуры. Говорят, он теперь синтроп. Не такое, наверное, может.

– Ты сам запитаешь их.

– Маловероятно…

– Ты уже это делаешь.

– Неправда. Я сейчас с тобой.

– Что, целиком?

Я обернулся, еще не поняв, что конкретно значили ее слова, но безошибочно узнав знакомую интонацию. Как и прежде, не пытаясь задеть, Ариадна разжевывала мне очевидные вещи.

– Потрясающе, – фыркнула она, сверяясь с выражением моего лица. – Зная твой нездоровый альтруизм, стоило сразу догадаться, что вы не любите сидеть в одной комнате.

– Я не пони…

– Понимаешь, – отрезала Ариадна. – Прямо сейчас более прагматичная часть тебя помогает Стефану проснуться. Ты не дезинтегрирован настолько, чтобы игнорировать правду, когда ее говорят в лицо.

Я дернулся к ней, остановился:

– Но это бред. Невозможно. Я… Она… Габриэль больше нет! Я же…

– …Убил ее?

Ариадна окатила меня презрительным взглядом и отвернулась к двери.

– Мысль, что мы свободны от иллюзий, суть всех иллюзий, Михаэль.

– Стой!

Я нагнал ее и развернул, пытаясь найти на лице хоть какой-то проблеск злорадства. Ей удалось меня ранить. Да что там – я шел ко дну. Но это не могло быть правдой, просто правдой, самой обычной правдой, которую говорят, чтобы внести ясность.

– Но я не мог… Если Габриэль в порядке, если она со Стефаном… Нет, я не мог все время знать и не понимать, что это был он!

– Не все время, – Ариадна отдернула руку. – После ник. Ты ступил, и ему пришлось вмешаться. За это ты помогаешь ему. Если ты до сих пор не понимаешь этого… Что ж. Очевидно, не ты являешься центром принятия решений.

Я шарил глазами по ее лицу и видел: правда. Это была правда. Ариадна не лгала.

– Ты должен уйти, – сказала она.

Ничего не соображая, я сел на кровать.

– Михаэль, – с раздражением произнесла Ариадна. – Я собираюсь разрушить это место, потому что она еще где-то здесь. Но я не хочу, чтобы ты пострадал. Как бы странно это ни звучало.

– Напротив… – оглушенно вымолвил я. – Ты впечатляюще последовательна.

Она прошлась по комнате и, подняв с пола артемис, заправила его под пиджак.

– Оставь ее, – прошептал я. – Ей и так досталось.

– Она убийца. А убийцы не прячутся. Они избавляются от других убийц.

Под потолком задребезжало. Я поднял голову к люстре, вибрирующую расписными лепестками. Створки шкафа и полки, предметы на тумбочке вторили ей нарастающей дробью.

– Дубль-функция, – молвил я, – тоже иллюзия?

– Нет. Это по-настоящему.

– А… Ну да. Без меня ничего не вышло бы. Вы с Шарлоттой не проснулись бы.

Комната наполнялась хрустом вскрываемой под обоями штукатурки.

– Ты не виноват. Это была идея Хольда.

Я выдавил смешок, уставился в ноги.

– Ты хотел помочь, – продолжила Ариадна.

– Я не знаю, чего хотел.

– Я знаю.

– В той части, где мы чуть было все не запороли?.. Когда, хотя бы?

Кровать подо мной задрожала. По полу раскрывались длинные черные трещины.

– С никами все вышло из-под контроля. Я не должна была стрелять, тем более, чтобы спасти симбионта. Не должна была сбегать, пытаясь понять, что происходит.

– Сбегать? – эхом откликнулся я. – Я думал, ты… А. Точно. Ники подчиняются Стефану. Как же иначе. Кто еще мог бы говорить одновременно и с ними, и с Шарлоттой.

Ариадна поглядела в сторону:

– Я знала об этом. Но не знала. Одновременно. И потому уехала. Потом ты восстановил часть сигнатур, и он смог вернуть меня обратно, но та я… Которая не знала… – Она помолчала. – Из-за аварии и реавторизации мы потеряли слишком много времени. Это непростительно. Оно было нужно ему.

Мебель ломалась. Вещи падали. Люстра лопнула и посыпалась в трещины.

– Ты не обязана, Ариадна… – Выдавил я из последних сил. – Если не хочешь этого…

– Таких, кто не хочет, тут скоро не будет.

Пол провалился. Нас подкинуло, но тут же засосало в ничто вместе с кусками ее прошлого. Я знал, что это не по-настоящему, но все равно закричал. В основном, от беспомощности. Я никогда не был таким маленьким, как в тот разговор.

Когда все закончилось, я лежал в обломках у кромки океана. Он был тих, почти в штиле. На километры вокруг простирался берег – такого же цвета, как рассветное небо и отражавшая его вода.

Услышав шуршание песка, я повернул голову. Ариадна забралась на кусок разрушенного фундамента и подошла к лежащему телу. Я видел, как оно приподнялось на локтях и, посмотрев себе в лицо, протяжно застонало. Я слышал это, потому что на самом деле здесь не было ничего, кроме нее.

Тело опустилось и взглянуло в небо:

– Я знаю, чего ты хочешь.

Ариадна вытащила артемис:

– Даже не начинай.

Тело фыркнуло:

– Ты хочешь мороженого. Какое-нибудь эскимо. Но вам, наверное, некогда. Взрослым всегда некогда.

– Да и холодно, – согласилась Ариадна, выравнивая руку. – Конец октября.

Я отвернулся, не дождавшись выстрела. Океан воспринял его молча, как должное.

– Не надо было, – прошептал я, когда Ариадна приблизилась. – Не надо. Она же была…

– Хорошей? – устало спросила она. – Вся жизнь впереди?

Я молчал.

– Мы люди, – сказала Ариадна. – Хорошие будут потом.

И, пошатываясь, вошла в воду.

* * *

Считается, есть вещи, о которых лучше помнить без картинок. О голубях, раздавленных автомобилями. О войне с ракурса братских могил. Или о том, во что превращается лицо девочки-подростка на пятом цикле циклофосфамида. Слабаки, думает девочка. Разве можно понять без картинок, чем на деле является эта ваша хваленая жизнь? Да, болью, в основном, но – как ни странно – фокусирующей на самом главном.

У мальчика на этот счет другое мнение. Он хочет быть хорошим. Это сложно, если так красочно помнить о плохом, и дело даже не в боли или ее избегании. Дело в тщетности как главном свойстве человеческой жизни. Мальчику не повезло: он всегда видел масштаб.

В общем, девочка прибирает картинки себе, позволяя мальчику подзабыть, куда все катится, и ждет, когда он, перестав сквозить душой, займется чем-нибудь приятным и увлекательным. Например, изучат все финтифлюшки на красивых домах в старом городе – мальчик залипал на них с шести лет.

Но мальчик, блин, начинает чудить.

– Зачем он нам? – хмурится девочка, пока мальчик сидит взаперти и ждет гневливого взрослого, который на взрослого-то похож только по росту.

– А теперь? – переспрашивает, когда тот не приходит ни в первый, ни в пятый этого-больше-не-повторится раз.

– Тебе заняться нечем? – раздражается девочка, когда мальчик переключается то на парочку плаксивых неврастеников, то на звуки медицинской коробки за перегородкой.

– Даже не думай, – наконец, угрожает она. – Не смей. Бога ради, если прямо сейчас ты скажешь, что согласен стать дубль-функцией, я…

Но мальчик поступает, как поступает. Тогда-то до нее и доходит неприятная истина. С годами из них двоих мальчик стал считать главным себя, а ее, плоть и кровь от подзабытых картинок, чем-то вроде персонифицированного чувства вины. Ну охренеть, думает девочка, глядя, как он возится с сигнатурами в самом начале. Сам ты, блин, чувство вины, злится, потому что у него ничего не получается. Ой, вали отсюда, фыркает она и заканчивает первую сборку за три недели против пяти месяцев его неуклюжих ковыряний, чтобы позже, стоя в обломках первой реавторизации, мрачно размышлять, что́ будет лично с ней, когда мальчик станет кем-то еще. Не просто же так он забыл, кто главный.

И вот, идут месяцы. Они все чаще ругаются, расходясь не столько в мироощущении, сколько в его центростремительной силе. Но с мальчиком, предположим, все понятно. Он хороший, в этом смысл ее существования. А вот когда и по какому вопросу она впервые, в противовес ему, становится плохой, девочка понять не успевает. Просто вдруг однажды во всем, что они делают, появляется приставка «против», и это, конечно, не исключает «рядом», но противоречит «вместе» и «за». Мальчик проделывает этот финт незаметно для обоих. Подмена понятий – субстрат многих его начинаний.

Иногда, впрочем, она правда что-то ломает. Иногда бездельничает неделями, раздумывая, как сломать все. Ее останавливает лишь то, что это ее же труды, ее собственная цифровая плоть, деформированная, перестроенная под чаяния человека, которого мальчик – ну, похоже, любит.

А ее – нет. То есть, она всегда это знала. В ней картинки, и правда, и бесконечные поводы для тревог, на которые у мальчика нет времени, пока он пытается спасти сразу всех. Но она не думала, что настолько ничего не весит. Что он так спокойно скажет ей в спину: нам нужно больше энергии. На что она ответит, дефибриллируя бесчувственную рыбину: мы все использовали, а он возразит: нет. И добавит: есть еще правда.

То есть – целая она.

Понимая, к чему все идет, девочка кричит, а он слушает с таким усталым смирением, что хоть прямо сейчас на крест вешай. И командует, будто не расстрелом: делай.

Ну, девочка делает. И воет.

Какого черта, взывает она, почему ты никогда не выбираешь меня? Разве у тебя есть кто-то ближе? Разве у тебя вообще есть кто-то? Почему за столько лет у тебя не нашлось причины не бросать меня?! Не унижать?! Не игнорировать, когда я хочу есть?! Спать?! Когда не хочу жертвовать собой ради людей, которых совсем не знаю?!

Но вот, все сломано. С пола вздымается пар. Кипящий океан льется сквозь разломы в экранах. Забившись в угол, девочка плачет, но уже без слов, одними «пожалуйста», и «очень больно», и «хоть кто-нибудь». Ее утешает лишь то, что вместе с ней мальчик уничтожит и все вокруг – то, чем она разрослась, во что перестроилась. Так тебе и надо, давится горем девочка. Так тебе и надо, глупый, позабывший правду мальчик…

Тогда и появляется он.

Он приближается, черным по белому. Спокойный как вечность, как смерть. Девочка узнаёт его. Она вдруг понимает, что происходит – здесь, и в магазине, и вообще. Но какая разница. Его причины не имеют значения. Не он убивает ее.

Он опускается, и в отчаянии девочка хватает его за локоть и шепчет, умоляя: спасите меня. Ну пожалуйста, пожалуйста, я не хочу умирать, я…

– …хочу чтобы меня тоже спасли… И чтобы цена не имела значения…

Он смотрит на нее и молчит. Но руку не высвобождает.

– Хорошо, – говорит, наконец. – Я попробую.

И, упираясь коленом в кипящую воду, добавляет:

– Если ты никому об этом не расскажешь.

* * *

– Волшебная? – спросила Габриэль, глядя на сигарету.

– Воображаемая, – ответил Стефан. – Ты так меня воспринимаешь.

Привстав, она потянулась к отведенной руке. Через полстола, мимо неподвижного лица и устремленного в глубину холла взгляда, где в режущем свете больничных ламп Хольд Ооскведер набивал себе цену.

Габриэль щелкнула ногтем по рыхлому столбику пепла, но с гильзы, сожженной наполовину, не сорвалось ни пылинки.

– Какая разница, как я тебя воспринимаю? Ты настоящий.

– Да, но… – Он дождался, пока она вернется на место. – Твое восприятие далеко от настоящего.

Габриэль не спорила. А кто стал бы? В восприятии окружающих они оба были мертвы, и ничего, как-то с этим жили.

Отвернувшись, она оглядела ближайшие столики. Запомнила пару лиц, чтобы, завидев их, переходить на другую сторону улицы. Численный перевес госпожи-старшего-председателя должен был довлеть, по крайней мере, над больным мужиком и напуганным подростком, но со стороны набитый функциями кафетерий выглядел как собрание жильцов, где все угрюмо ждали своей очереди высказаться о тараканах в мусоропроводе.

– Чего ты ждешь? – спросила Габриэль. – Он не скажет при синтропах, где она. Идем дальше.

– Мне интересно узнать, чем все кончилось.

– А ты разве не на той стадии, когда знаешь абсолютно все?

Стефан издал звук, в котором если и угадывался смешок, то лишь по укоротившимся вибрациям всезаполняющего присутствия.

– Если бы я знал абсолютно все, мне не нужна была бы твоя помощь.

Габриэль протяжно вздохнула:

– И ключевая роль в злодейском плане отходит…

Она не ожидала, что он повернется. То, что когда-то называлось взглядом в упор, теперь размазывало, как лобовое столкновение с поездом. Габриэль стремительно затупила в стол, и поезд пронесся мимо, к функциям за ее спиной. Она услышала шорох. Такой, как если бы они обернулись. Передернув плечами, Габриэль пробормотала:

– Я не знаю, сколько еще впереди. Ты разве не спешишь?

Стефан молчал. Шорох разросся до треска. Снова рвалось в тонкостях, ломались детали. Само поле окружающей мысли деформировалось под его пристальным взглядом, но Габриэль, в общем-то, привыкла. Главное – не оглядываться. Потому-то они все время и держались на периферии воспоминаний. Он вроде как не хотел причинять ей вреда.

– Полтора дня, – ответил Стефан и отвернулся. – Впереди еще полтора дня.

Она сдавленно выдохнула. Он тоже, но тише, и, размышляя о чем-то, щелкнул по сигарете. Пепел рассыпался. Сигарета – нет. Габриэль снова поглядела на нее, новую, но прежнюю, еще одну, но ту же самую, едва тронутую прожилками тепла, и глухо спросила:

– Это правда? То, что он сказал о тебе.

– Что именно?

– Почему ты отказался возвращать тело троицы. Про депрессию и все такое.

В глубине кафетерия проскрежетал стул. Хольд Ооскведер тяжело поднялся. Госпожа-старший-председатель придвинулась к нему, и они принялись истекать друг на друга ядом, от которого разве что дыры в полу не прожгло.

– Я не отдал бы ее в любом случае, – молвил Стефан. – Но я не стану препятствовать, если ты иного мнения. Это твоя вероятность. Я не собираюсь в ней задерживаться.

– Ага, – пробормотала Габриэль. – То есть все-таки правда.

Он ответил раздраженной рябью, колкой, как метеоритный дождь, которым в августе щетинилась гладь стратосферы. Из передних рядов функций повыскакивали пиксели. То есть – буквально: по воздуху поплыли кусочки одежды, волосы и кровь, и Габриэль отвела голову, чтобы ее не мазнуло по щеке пусть и воображаемой, но все-таки плотью.

– Извини… – неуверенно сказала она.

Стефан повел ладонью:

– Правда есть правда.

Пиксели резко втянуло в исходные пазы, и разрушенное восстановилось, как на видео, прокрученном в обратную сторону. Как в жизни никогда не бывало.

– Он, кстати, тут.

Габриэль вскинула голову.

– Что… как?!

– Взял количеством попыток. – Стефан обернулся в сторону незапертой запасной лестницы и уточнил: – Сколько?

Я привалился к косяку. Ноги не держали.

– После двадцатой… Перестал считать…

Честно, я думал – все давно кончено. Принял как факт в попытках выбраться с берега, где Ариадна оставила меня. Нет, я долго надеялся. Ходил вдоль воды, изучал и утреннюю тишь, и кварцевую гладь, и крошащиеся руины многоэтажки. Пару раз забредал так далеко, что начинал мерить дорогу часами, а не шагами. Но выхода не было. Проснуться тоже не получалось. Тогда я посмотрел на горизонт, к которому ни на сантиметр не приблизился, и понял, что шел в неправильном направлении. Так мы снова и встретились: я и океан.

Сунувшись в него первый раз, я истошно убеждал себя, что он ненастоящий. Потом – что не существовало ничего реальнее, а значит измеримее, постижимее его. Но водовороты, холод и глубина не давали мне, даже утонув, достигнуть дна. Как стая пираний, океан набрасывался на меня, рвал на просоленные куски и вышвыривал по мышце, по мысли, обратно на берег, где очень быстро стало страшнее, чем в воде. Потому что все, что я мог, восстанавливаясь после очередного заплыва, это лежать и мелко, колко дышать, уставившись в одну точку. И думать: все кончено. И знать: еще не для меня.

Так проходили часы. Затем – дни. Я больше не питал надежд, а они не питались мною. Но напоследок, бессильно распростершись на песке, я все же подумал: было бы здорово оказаться сейчас в двух местах одновременно. И напомнил себе: так я уже, уже в двух местах, если Габриэль не здесь. Зацепившись за эту мысль, я стал раскручивать внутренние ощущения, минуя тоску по Хольду, вину перед Мару, нежность к Кристе, страх за Ариадну, тревогу за Ольгу, раздражение на Фица с Элизой, благодарность Кунице, Виктору, Тамаре, даже Владу – и в самом конце наткнулся на горькое безымянное недоумение. Оно смотрело на меня в упор и спрашивало: как ты мог так поступить? А я спрашивал в ответ: а ты? Нет, ну а ты? Ты чем лучше?

Мы ругались еще дня три.

Когда я снова вошел в океан, я не ждал и не надеялся. Не винил себя, не тосковал, не боялся, что все кончилось. Я полностью сосредоточился на недоумении, звеневшим где-то там за океаном, огромном, как небо, неизменном, как горизонт. Ему было мало оправданий, покаяний, объяснений. Это была бездна наоборот. Закрыв глаза, я окунулся с головой и поплыл на голос. В тот момент водичка казалась восхитительной.

Габриэль поднялась из-за стола, цедя:

– Я не стану извиняться. У меня нет комплекса выжившего.

Я поднял ладонь, пытаясь отдышаться. Подойдя к ближайшему столику, за которым, к счастью, оказался свободный стул, я сел, перевел дыхание и вдруг заметил лица соседей. А за ними – соседей соседей, и так, по прямой, до застывшей столбом Габи. У функций, разделявших нас, вместо лиц было месиво. Оно напоминало разжиженный пластик, замешанный по спирали прямо внутри черепа. А еще ник. Вероятно, из-за отсутствия профиля. До океана и Ариадн я, наверное, оторопел бы. Но сейчас лишь пристально рассмотрел их, с одного плеча удлиненных, с другой скомканных траекторией Стефанова взгляда – а самого его нигде не увидел.

– Прости, – сказал. – Я был неправ.

– В чем? – холодно уточнила Габриэль.

– Я не подумал о тебе, когда… И никогда не думал.

– О ком?

– О тебе.

– О ком?

Я помедлил. Габриэль фыркнула:

– Как обычно.

– Нет, стой, я правда…

Функции поднялись, сворачивая стулья. Я закрутил головой, пытаясь вспомнить, что происходит. Точно. Нас окружали. Совсем скоро Хольд должен был рассказать про Адама.

– Я знаю, что́ ты хочешь мне втереть! – крикнула Габриэль из-за марширующей толпы. – Дело не в нас! На кону чужие жизни! Давай решим это вместе, а потом, обещаю, я куплю тебе леденец!

Я тоже встал, двинулся к прилавкам вдоль стены:

– Зачем ты помогаешь ему? Потому что злишься?

– Помогаю? Я восстанавливаю сигнатуры! Это моя функция! То, что я делала всегда, то единственное, что тебе было от меня нужно! А теперь, когда это понадобилось кому-то еще, я вдруг все делаю неправильно?!

– Но ты помогаешь ему найти госпожу М.

– …и не поджарить тебе мозг своим присутствием!

Часть функций остановилась у прилавков, отсекая Дедала. Судя по голосу, Габриэль скрылась где-то среди них. Я приблизился. Хольд поднял голову к потолку и сказал:

– Адам.

И продолжил, не скрывая издевки:

– Адам, Адам, Адам.

Под потолком гудел свет. Пару секунд было слышно только это – между его тяжелыми, сквозными хрипами. Я ничего не делал. Я помнил, что будет дальше.

Функции развернулись и стали разбредаться по залу. В открывшемся пространстве за прилавками Габриэль стояла, прижимаясь к холодильнику с газировкой. Дедал стоял рядом и смотрел сквозь меня.

– Когда он уничтожит искры, – тихо сказала она, – то заберет Ариадну с собой. Ты сможешь жить нормальной жизнью. Ради себя.

– Он убьет ее.

– Они оба давно мертвы.

Я повернул голову и посмотрел на самого себя двадцать, сорок попыток назад. Если бы я мог что-то посоветовать ему, сходящему с ума от боязни снова потерять близкого, так это меньше паниковать. Я всегда знал, что делал. И делал это хорошо. Если бы я пытался выбраться с того берега только ради себя, то проторчал бы там до конца жизни.

– Я хочу проснуться.

– Ты будешь спать, пока он не закончит.

– Как он это делает?

– Сила воли плюс характер, наверное.

Габриэль пронзила меня злым, но сдержанным взглядом. Я хорошо его знал. Он тяжело ей давался. В одном она была права. У нас никого не будет ближе, понятнее, а, значит, предсказуемее нас самих.

Я отвернулся и направился к лестнице.

– Куда ты? – воскликнула Габриэль

– Перепрятывать госпожу М.

– Чего?! Ты спишь!

– Да, – я обернулся, не сбавляя шага. – Но, если я что-то и умею так же хорошо, как ты – восстанавливать сигнатуры, так это придумывать под них ложные воспоминания.

Она переменилась в лице. Прости, подумал я. Прости, но дело правда не в нас. На кону стояло больше, чем чье-то разрозненное эго.

Отвернувшись, я прошел мимо лестницы и вошел в темную глубину этажа, которой мы выводили Хольда наружу. Габриэль бесшумно нырнула следом.

– Миш! – прошипела она, идя наугад. – Не связывайся с ним. Он опасен, даже если не хочет причинить вреда.

– Хольд говорил, таковы все мудаки.

– Лучше бы он был так проницателен, когда решил вернуть Ариадну!

Я молчал, ведя рукой по стене ниже пояса, выжидая, когда изменится фактура.

– Ты знаешь, что это правда. Хольд не хотел думать о том, что в дубль-функции невозможно спасти одного. Либо оба, либо никто.

Я тихо выдохнул. Ладонь наткнулась на толстый слой акриловой краски:

– Не думаю, что после встречи с Адамом его волновали такие вещи.

– Это не оправдание. – Габриэль рывком сократила расстояние.

– Ничто не оправдание, – пробормотал я и, завернув за угол, увидел тускло светящуюся дверь. У нее было окошко на уровне лица четырнадцатилетней девочки.

Габриэль привычно дернула меня за локоть, вынуждая развернуться. Я крепко перехватил ее руку и рванул к себе. От изумления она споткнулась, но я не дал ей упасть, молча распахнув дверь, толкнул внутрь.

– К-какого…

Позади меня вспыхнул свет. Перед ней тоже, хотя из двух высоких окон с мимозами на подоконниках его лилось предостаточно.

Габриэль крутанулась на каблуках. Захлопнув дверь, я запер ее на все замки, которые только мог вообразить:

– Все больницы одинаковые, правда?

Она с воплем бросилась на дверь. Я едва успел отскочить, когда ее рука метнулась сквозь окошко, пытаясь впиться мне в горло.

– Прости, – выдохнул я, – но я не хочу, чтобы мы тоже бегали друг за другом с оружием и выясняли, кто главнее.

Отскочив от двери, Габриэль заметалась по палате.

– Все было не так! Где ты в детской раковине найдешь палату на двоих?!! А это что?! Солнце?! Мимоза?! Откуда?! Она умерла зимой, а это, мать твою, весенние цветы!!

– Прости, – сказал я. – Я помню только так.

– А-а-а! – Габриэль швырнула в меня раскраской с тумбочки и принялась громить палату.

Я отвернулся. В пустом холле полукругом стояли стулья. На столе лежал маленький плеер с розовой кнопкой, похожей на самоцвет. У пианино в углу была поднята крышка, и я вдруг вспомнил, какое же это огромное везение – видеть из палаты холл, а не стену, не дверь в процедурный кабинет, которую ненавидели те, кто еще мог в него ходить.

– Я не хочу думать только о других, – простонала Габриэль.

– Я не хочу думать только о себе, – ответил я.

– Мм. – Она, кажется, скривилась. – И как ты будешь помогать другим, если не планируешь помогать себе?

Я резко выдохнул и обернулся.

– Ты хоть понимаешь, что́ с нами сделают, когда Стефан украдет ядро-тау? У госпожи-старшего-председателя? После всего, что уже сделал Хольд? У лабиринта будут проблемы колоссально иного масштаба, нежели мы с тобой!

Габриэль сощурилась:

– Только по-настоящему безжалостный человек решает, кому помогать, исходя из масштабов. Ты делал бы успехи на войне.

Я дернул плечом. Из коридоров послышались детские голоса. Здесь смерть не имела власти.

– О нет… – застонала Габриэль. – Лучше сразу пристрели меня.

Но я отвернулся и быстро ушел, оставляя ее любоваться чужими, так и не прожитыми жизнями.

* * *

Конечно, это был блеф. Я не мог перепридумать, где находилась госпожа М. – я слишком много думал о том, что должен попасть к ней первым, чтобы смочь кого-то обмануть. Моим единственным шансом помешать Стефану оставалось проснуться раньше него. И да, я по-прежнему не знал, как это сделать.

Осознайся, напомнила мне Ариадна из дождевых теней. Проще простого, согласился я, блуждая по больничному кафетерию. Каждый день так делаю. По несколько раз. Поэтому тебя и не стало.

Я прикрыл глаза и подумал о коридорах с телевизорами. Там реальность была ближе всего. Я представил экраны, стоящие вплотную, стык в стык, тонкие металлические рамы, напоминавшие швы между кирпичами. Подобно кирпичам же, они выстраивали ряды, а те – стены, четыре ряда в высоту, а те – коридоры. Повороты. Пролеты. Их освещал резкий белый свет. Многие телевизоры были соединены кабелями, тянущимися из настроечных панелей внизу экранов. Часть их болталась свободно, как лианы, не подходя нам по длине. Свет там был плотным, а воздух трескучим: от неудовлетворения, и раздражения, и обиды не-моей не-четырнадцатилетней не-сестры. Я шагнул в эту белизну, не открывая глаз. Они сами как-то открылись.

Телевизоры молотили в полную громкость. Габриэль отлично поработала. Я прошел мимо ночного разговора с Ольгой, мимо Мару, уже с мигренью, на следующее утро. Мимо смятой машины и леса, коттеджного поселка и эвакуатора, мимо Ариадны под проливным дождем. Влада с госпожой М. здесь еще не было. Габриэль чуть-чуть не успела.

Едва я подумал о них, вспыхнул новый экран. В нем плескался океан, но почти сразу, подернувшись рябью, он обернулся гримеркой в бликах света, похожих на мыльные пузыри. Влад взлетел по винтовой лестнице с чашками кофе. Я стиснул зубы: черта с два. Подумал о нем, еще незнакомом, о Берти почему-то, и гримерка тут же вывернулась наизнанку, превратившись в «Улисс». Сидя напротив, Ариадна крутила в пальцах пакетик с сахаром.

– Хочешь, я поговорю с ним? – спросила она, следя за Берти.

– Да, – ответил я. – Именно так ты и поступишь.

Ариадна была права. Я мог быть одновременно здесь и снаружи. Точно так же работала память. Благодаря ей мы частенько бывали сразу в нескольких местах. Тогда я подумал о комнате по обе стороны от белой перегородки. Как там тихо и тепло. Как Мару читал, пытаясь успокоиться, а Ариадна лежала под тонкой простыней. Я напрягся, уловил призрачное пиканье аппаратуры, эхо прошлого, сочащееся в настоящее, и вдруг почувствовал, как тоже стал просачиваться наружу. Я заскользил к реальности, как по ледяной горке – плавно и бесконтрольно. А океан сказал.

И коридор сказал.

И даже свет сказал, каждым своим пучком:

– Неплохо. Но нет.

А Стефан сказал кое-что еще.

* * *

Социальная функция крика заключается в том, чтобы предупредить сородичей об опасности. Это эволюционное приспособление особенно эффективно в предвербальном периоде, потому как содержит больше информации, чем воспринимает человек из-за приученности к речи. Смысл притупляет слух. Крик жертвы может указать не только на место смерти, пол и возраст, но, в различных комбинациях примитивных сведений, раскрыть численности противника, орудие убийства, иногда даже мотив. На заре цивилизации грамотно истолкованный вопль мог спасти жизнь целому племени.

– Но тебе спасать некого, – продолжает Стефан, – поэтому заткнись. Пожалуйста.

Человеческое тело горит предсказуемо. Но он все равно не ожидал столько шума. Генетическая информация сыплется нагромождением повторов, и это напоминает попытку в казино поставить сразу на все. Люди, без сомнения, сложносочиненные контейнеры, но Стефан не думал, что посмертный объем так серьезно превалирует над прижизненным содержанием. Костя горит уже десять минут. Это утомляет и без животной агонии Фебы метром левее.

Вникая, Стефан смотрит сквозь чернеющую стену. Тени сливаются с копотью. Люди чадят. Он знает, что поспешил, что надо было повозиться. Найти, чем разбить голову, например. Потому что даже с оговоркой на канопус, пламя которого лишь внешне похоже на пламя, информация с закипевшего мозга, скорее всего, затеряется в химических формулах и последовательности белков.

Кто-то зовет его. Стефан чувствует направление мысли, сформированное его именем, и гигантским усилием воли вынуждает себя обернуться. Ариадна сидит на земле. Она напряженно скрючена, как окоченелое животное. Ты ранен, понимает он по ее мутному, умоляющему взгляду. Прошу, Стеф, ты ранен…

– Сильно? – уточняет он.

Ариадна жмурится, роняя голову. Он запускает руку под пальто и на уровне желчного пузыря улавливает пульсацию собственной крови. М-да, что-то такое было. Первый выстрел сделали не они.

Она по-прежнему просит, в основном, кому-то позвонить. Но сквозь шум проступают новые вводные, и Стефан, переключаясь, раскидывается мыслительной сетью поперек основного потока. Первые самородки Костиной личности наносит мгновенно. Стефан долго смотрит на иссхошую от собственных воплей Фебу и, наконец, говорит:

– Хорошо, что это ты отдала Дику нике, чтобы спрятать тело. Потому что это, – он кивает на Костю, – было за Эрнста. За Дику будет сейчас.

Стефан помнит, что мстит, но говорит без злости. Этот груз дожидается распаковки где-то на заднем дворе.

– Вот как, – понимает он. – За искру вам обещали убийство контрфункций. Изобретательный способ побега. Но куда? И зачем?

Феба стонет, сокращается всем телом о землю. Сильное сердце, думает Стефан. Не метафорически – она все-таки горит, причем заживо, в отличие от любви всей ее жизни.

– Убить столько людей, и все ради… Не понимаю. О каком будущем вы постоянно говорили?

Огонь извлекает из Кости много удушливой гари, но и безоглядной любви. К ней. К ним. К их общему будущему.

– Будущее, – видит Стефан.

Он делает к Фебе шаг, но останавливается. Вместе с Костей ждет в коридоре, смотрит анализы, переспрашивает, ничего не понимая в космических сигналах с развернутого экрана узи: это она? это мы?

Стефан уверен, что его подводит восприятие.

– Ты не можешь быть беременна, – медленно говорит он. – Функции стерильны. Дедал размножается иначе.

Феба трясется и плачет, и, кажется, шлет его нахер. Стефан перетаскивает ее к стене и заставляет сесть. Сквозь тающую Костину оптику на него выплывает распухшее лицо мертвой обезьянки. Он вырывает ей клок волос и, выпрямляясь, сжигает. И немного теряется. Он слышал, что организм беременной женщины вопит о своем положении, но не представлял, что настолько гормко.

Он смотрит на Ариадну, аналогичное существо, с точно такими же, но, безусловно, купированными новой формой жизни свойствами и думает: нет. Думает: это другое. Да, вызревание чего-то принципиально нового, но принявшее форму рудиментарного процесса лишь в силу эволюционного недостатка необходимых структур.

– Верно, – понимает Стефан. – Это не ребенок. Это…

И вспоминает – в основном, по щелчку за спиной – что не забрал у Фебы пистолет.

С точки зрения наблюдателя выстрел в голову – мгновенная смерть. Но Стефан успевает о многом подумать. Досаднее всего, что он, вероятно, опять просчитался. Можно знать содержание тысячи книг и сотни разговоров, изменивших мировую историю, но при этом не разбираться в женщинах, которые изображают боль.

Стефан успевает подумать еще и потому, что с его смертью ничего не заканчивается. Конец – когда в живых остается один, а их еще трое. Феба за двоих карабкается по земле, как по отвесной скале. Ариадна этого не видит. Она испугана настолько, что думает, что тоже мертва.

– Я знаю, ты еще тут… – горлом кровоточит Феба, и ползет, будто без ног, и скребет пистолетом по цементу. Скрр, мимо горячего пламени, скрр, грудью и пуговицами… Скрр, скрр…

Она хватает Ариадну за ногу и подтягивается. Наползает сверху, как змея. Как земля.

– Быстрая смерть не для тебя, паскуда… Слышишь? А это?

Феба замахивается и бьет Ариадну рукояткой пистолета. Сначала по лицу, вызывающе светлому. Потом по виску, мокрому от чужого жара. По лбу. И скуле. Методично, будто заколачивая гвозди. Иногда Феба устает и, припадая лбом к Ариадниной груди, выкашливает гарь и внутренности. Потом снова возвращается к лицу, больше не светлому, виску, не только мокрому. Удары становятся глуше, приклад вязнет. Феба бросает пистолет в сторону и продолжает руками, проскребываясь внутрь.

– Ты здесь… Я знаю… Ты все еще здесь…

Она права. Он тут. Но ей до него добраться. Прямо сейчас он ближе к Косте, чем к ней.

– Пистолет… – шелестит Ариадна где-то между ними.

– Не надо, – говорит Стефан. – Не просыпайся.

Феба воет, блюет, отплевывается кровью, швыряет, кашляет, бьет. Потом сползает, совершенно безумная, обтирает лицо об землю, как волк.

– Но пистолет… Рядом… Она же уйдет…

Феба карабкается к Косте, вся скользкая от крови и слез. И хотя Стефан мертв, а мертвые не видят, и он тоже, по правде, не видит ничего, кроме темноты, он знает, что будет дальше.

– Все под контролем, Ариадна. Спи.

Феба тянется сквозь жар, и удушье, сквозь череду ошибок, совершенных одна за другой. И, в последнем вопле исторгая из себя остатки человеческого, она обнимает огонь.

Глава 22

Тесей

Уткнувшись в капюшон куртки, на которой лежал, я кашлял так долго, что почти докашлялся до крови.

– Охренеть, охренеть, – лепетал надо мной кто-то. – Ты задыхаешься? Или что?!

Я приподнялся, увидел кафель ванной. Он был повсюду. Такой стерильно белый, что меня почти стошнило. Господи, застонал, и, кажется, даже не мысленно. Как я ненавижу белый.

– Мы думали, ты уже не проснешься, – пожаловалась девушка передо мной.

– Я тоже так думал, – откашливаясь, выдавил я. – Почему мы в ванной?

– Куница сказала держаться за межкомнатными. Здесь они нас не достанут.

– Они. – Я увидел унитаз, с трудом подавил рвотный спазм. – Ну да. Они. Конечно. Твою мать.

Я ужасно хотел пить и кашлять, и, наверное, плакать. Запах гари не ослабевал. Он по-прежнему был таким ярким и тошнотворным, что я подумал: я сошел с ума, и это никогда не пройдет.

Из-за спины девушки на меня таращились. Человек десять, не меньше. Я лежал отдельно, в углу, а остальные сидели вместе, бок о бок, как в бомбоубежище. По кругу ходили банки энергетика. Я узнал только девушку рядом, по глазам того же цвета, что и пижама игуаны (которой на ней больше не было). Роль моей сиделки ей, вероятно, досталась за столь же поверхностное знакомство.

– Где она? – Я бездумно натянул куртку, кое-как поднялся. – Куница. И остальные.

– О, нет-нет, – девушка вскочила. – Нам нельзя выходить.

– Ага. Так где?

– В гостиных, наверное. Но погоди, – Она нервно засмеялась. – Там правда очень-очень опасно. Ариадна…

Она осеклась, заметив мой взгляд. Я молча отвернулся и протиснулся по стеночке к двери.

Снаружи стояла гнетущая тишина. В окнах густел кипенно-белый день, сквозь который не просматривалась даже этажность дома напротив. Я пошарился по пустым комнатам, смутно узнавая первый этаж. Наконец нашел знакомые ориентиры, ускорил шаг. Оказавшись в прихожей, я влетел наугад в нужную гостиную и с порога, не разбираясь, воскликнул:

– Это Стефан!

Ольга с Куницей сидели на диване. Мару стоял за креслом, Виктор и Тамара – у окон, каждый у своего. Они были в полном составе, и все – как из камня. И все невидяще посмотрели на меня.

– Миша, – первым очнулся Мару. – Боже мой, ты в порядке. Я так боялся, что она сделала что-то с…

– Стефан, – с нажимом перебил я. – Не она.

Куница отвернулась, будто не узнав меня:

– Какая разница…

Ольга поднялась:

– Иди обратно, нам некогда с тобой возиться. Тамара, уведи его. Вик, сколько осталось?

– Семь минут, – ответил тот и вернулся к окну. – Плюс мои три. После фей еще не накопилось. Но это лучше, чем ничего.

Я метался взглядом по лицам, пытаясь прочитать события последних часов. Тамара приблизилась ко мне, не поднимая головы.

– Это правда Стефан. – Я увернулся от ее руки. – Он жив. Всегда был, из-за дубль-функции. И из-за того, что мы с Хольдом накинули еще дубль сверху. Он хочет уничтожить искры, как при жизни. Ариадна здесь не при чем. Ну… Почти – но сейчас он просто использует ее тело. Как функцию. Типа как Дедал или госпожа-старший-председатель используют свои.

Меня слушали. Но не слышали. Я не попадал в ход общих размышлений.

– Шесть. – Виктор снова сверился с часами.

– Я могу доказать! – вскрикнул я. – Его контрфункция жива. Это она прячется в лабиринте!

– У нас нет на это времени! – рявкнула Ольга.

Тамара обвилась вокруг моего локтя. У нее была хватка Виктора. Я почувствовал это даже сквозь плотный курточный рукав. Я что-то рыкнул, а она так жалостливо поморщилась, что я мгновенно почувствовал себя распоследним мудаком – в тройке сегодняшних лидеров.

– Спорим, – выдохнул я, поспешно сбавляя тон, – вы считаете время, потому что он сказал, что напустит на нас ник, если мы не выполним какое-то условие.

Меня наконец услышали. Но ответить не успели – из прихожей послышался шум, и мне в спину влетели панда с жирафом. Сейчас на них тоже были обычные джинсы и свитера, но куда важнее моего наплевательского отношения к чужим именам оказалось то, что, задыхаясь от бега, они сообщили:

– Да… Все окна, которые она указала, открыты…

– Дьявол. – Куница тоже поднялась.

– Значит, они внутри… – прохрипела Ольга.

– Это все еще может быть блеф, – заметил Виктор. – Она могла увидеть, что окна открыты, пока пыталась найти выход. Сейчас здесь очень сложно ориентироваться.

– Я проверю, – предложила Тамара – Ну, после. – Она покосилась на меня. – Если они здесь, я увижу…

– А вы, – Куница решительно приблизилась. – Марш к остальным. У вас шесть минут, – она повернулась к Ольге. – Дедал защитит их, правильно? Ты все устроила?

Ольга яростно всплеснула руками. Вероятно, сразу по обоим пунктам. Тамара потянула меня к выходу, но я, вкопавшись пятками в пол, уставился на панду с жирафом:

– Вы видели ее? Ариадну.

– Угумс, – кивнул он. – Она наставила на меня пушку, которая, оказывается, хрен знает сколько лежала под гардеробом.

– И что? Это была она?

Они с сомнением переглянулись. Тамара страдальчески вздохнула, и меня протащило пару сантиметров по полу.

– Вы же сплетничаете! – Из последних сил упирался я. – Значит, подмечаете, когда человек ведет себя иначе! Была бы это Ариадна, если бы она не выглядела как Ариадна?!

– Пять, – обронил Виктор

– Уводите его! – рявкнула Ольга.

– А я говорила… – тихо протянула панда.

Жираф поморщился:

– Ну, блин. Я не слышал. Меня отвлекала пушка.

Боже, подумал я, мгновенно перестав сопротивляться: храни любителей плюшевых пижам.

– Что за фигня? – Куница тоже услышала их и резко оказалась рядом.

Они переглянулись с еще большей неохотой.

– Она сказала «я не хотел бы повторять дважды». Без «а» на конце.

– И что?! – возмутилась Ольга. – Это просто буква!

– Это самоопределение, вообще-то.

Все помолчали, переваривая эту мысль.

– Ну и потом, – косясь на меня, продолжил жираф. – Она правда говорила… странно.

– Слишком вежливо, – поддержала панда. – Но так, будто вежливость – это иностранный, а у нее языковой барьер.

Да, едва не вскрикнул я. Тысячу раз да! И, когда все закончится, я пообещал себе узнать не только их имена, но послушать все, что они расскажут, и даже самые странные вещи посчитать очень-очень важными.

– Что за… – Куница обернулась на Ольгу, метнулась взглядом к Мару, но, опомнившись, вскрикнула. – Чего встряли?! Марш в укрытие!

Ребят сдуло мгновенно, но я мотнул головой.

– И когда ты стал таким упрямым?!

– Всегда был.

Тамара покрутила головой, сверяясь с лицами присутствующих, и на мгновение ослабила хватку. Я тут же вывернулся, дернулся к окну.

– Куница права, – последовал за мной голос Мару. – Неважно, кто это. Если через пять минут мы не дадим ей… Ему… Не выполним поставленные условия, ники нападут на Дедала. То есть – на всех нас.

Я приоткрыл штору. Я знал, что́ увижу, но все равно не сдержал шумного выдоха. На противоположной стороне улицы раскинулся сад кладбищенских скульптур. Ники сидели, стояли в клубах могильного тумана, их было не меньше десяти. А Стефан в теле Ариадны прохаживался перед, неотрывно следя за постановкой ног.

– Что он требует?

– Чтобы Оля отпустила двери, – ответил Виктор у другого окна. – А мы не мешали войти и забрать девушку.

– А реавторизация? – Я посмотрел на Мару. – Чтобы обезвредить тело?

– Дедал не дает. Говорит, запрещено преемником.

– А если в системе появится маркер Минотавра, – процедила Ольга, – ники среагируют на него в первую очередь. Черт возьми! – Она взбешенно отвернулась. – Если бы я не медлила, идиотка!..

– Тебя убили бы первой, – осадил ее Мару.

Ольгу это не убедило.

– Если отпустить двери, пока они снаружи, – продолжила она, – ники не смогут попасть внутри. Мы будем в безопасности.

– Но окна были открыты! – воскликнула Куница. – Они могут уже быть внутри! Как она и сказала!

– А могут не быть! – рявкнула Ольга. – Вик прав, она… Он… Не важно! Всё может оказаться блефом! Мы не знаем, в каких отношениях ники с Дедалом! Может, они не станут нападать на синтропа!

– Ценой чего ты собираешься это выяснить?! – взвилась Куница.

Виктор посмотрел на часы и сдавленно, поглядывая на обеих, вдохнул.

– Теоретически… Только теоретически… Если Оля захлопнет двери, а часть ник все же окажется внутри, даже получив команду убить нас, они будут заперты и не смогут свободно передвигаться. Мы можем устранить их по одной.

– Вик… – предостерегающе промолвила Тамара.

Тот откашлялся, миротворчески раскрыл ладони.

– Я имею в виду… Нам не надо вестись на чужие условия, чтобы все закончилось. Достаточно дождаться, когда девушка умрет, а это вопрос дня-двух, насколько я понимаю. Тогда искры навсегда останутся недоступными и…

Куница свирепо дернулась в его сторону:

– Что – ты – несешь?!

Казалось, она собирается наброситься на него, но в последний момент – из-за возгласа Мару, в основном – застыла, как вкопанная. И громко, беспомощно взвыла в потолок:

– Неужели непонятно?! Дедалу плевать, что будет с искрами! Тогда почему мы из раза в раз пытаемся кому-то в чем-то помешать?! Почему мы, черт возьми, рискуем своими жизнями, жизнями наших контрфункций, чтобы… Да чтобы, вашу мать, что?! Кто-нибудь вообще понимает, что случится, если искры попадут не к тем людям?! Где-то торжественно начнется армагеддон?!

Виктор смолчал. Куница обвела гостиную яростным взглядом:

– Хватит, хватит, мать вашу, в это играть! В это «о, смотрите, мы что-то значим»! «Мы участвуем в больших делах»! Нет! Не участвуем! Пусть эс-эйтовцы останавливают эту свору, когда дело дойдет до ядра-тау, но мы сделали свой выбор, и вся суть его – не подставляться, не рисковать! Наши жизни – не наши! Хватит пытаться вернуть их себе!

Часть меня знала, что Куница права, и потому молчала – на удивление, вместе со всеми. Но другая, не особо заботясь о чужом мнении, снова выглянула на улицу. Там Стефан задумчиво водил стопой по шероховатостям асфальта, прощупывая их то пальцами, то пяткой. Он не успел обуться, заметил я. Да и одеться: черную майку на тонких лямках я видел, еще когда Ариадна спала. Спортивные штаны тоже были из чужого гардероба. Ему должно было быть холодно. Мне должно было быть холодно. Но я не чувствовал улицы, и едва ли из-за одной куртки.

– Мы должны сделать так, как он просит. – Я отпустил штору. – Тогда он никого не тронет.

Ольга взглянула на меня с тяжестью эсхатологического выбора:

– Тебе хочется так думать, или есть конкретные причины?

– Полторы минуты, – напомнил Виктор. – Надо решать.

– У него тоже мало времени. Еще меньше ресурсов. И много вещей, которые нужно успеть. Уверен, все его угрозы искренни, но он был бы рад не тратиться на нас.

Ольга стиснула зубы и отвернулась. Зря, конечно. Я мог разделить с ней эту ответственность. Да что там – я был готов закончить все сам.

Куница вдруг расхохоталась. Мы вздрогнули от резкой смены ее настроения.

– Простите, – прикрыла рот она. – Простите, но насколько я не верю, что можно восстать из мертвых, настолько этот бред все больше напоминает Стефана. Дика говорила, что он застревающий тип, но чтобы до такого? Вот же парнишу закусило.

Она отвернулась, прячась в ладонях. К ней тут же подоспел Мару.

– Я в порядке, в порядке, – отмахнулась она, хохоча и всхлипывая, и все одним звуком, – только устала очень. Может откроем уже гребаную дверь?

Ольга обвела комнату пристальным взглядом, задержалась на каждом. Виктор был последним. В гнетущей тишине захлопнулась крышка его карманных часов.

Мы вышли в коридор. Виктор вызвался отпереть замки, но Ольга мрачно его отстранила, и вскоре из-за ее всезаслоняющей спины послышались звуки обратного отсчета. Шорох задвижки. Проворот ключа. Вой сквозняка в приоткрытую щель. Оборвав его, Ольга отступила к стене, открывая нашим взглядам мертвенность и белизну, поперечно черную полосу асфальта и сад химер напротив.

Стефан шагнул на проезжую часть.

Он двигался медленно, как Ариадна поначалу. Они оба были не в ладах с телом, которое им осталось. Но перед крыльцом Стефан остановился, посмотрел на этаж выше, и я, наверное, первым различил тяжелый шорох брезента о камень. Крыла о кирпич. Наверное, я буду слышать его еще годы.

Сверху проема показалась когтистая лапа, за ней – просевший под гравитацией обрывок крыла. Ольга отшатнулась. Перегнувшись через верхний добор, ника втянула себя внутрь прихожей, и перепонка, раскрывшись, полностью занавесила улицу.

– Они здесь, да? – выдавила Куница, шаря взглядом по проему.

– Да, – выдохнул Виктор.

Мы все отступили. Следя по стене вмятинами, ника вскарабкалась на потолок. Еще две медленно вползли по полу. У шкафов они выпрямились, оттесняя нас еще глубже, но в прорези света между крыльями я успел заметить Стефана. Он запирал входную дверь.

Не знаю, сколько мы молчали. Наконец, он молвил, выходя вперед:

– Они останутся здесь, пока я не выйду в другом месте. Тогда они последуют за мной. Не закрывайте окна.

Мы смотрели на него, лишь на вид знакомого, и… Не знаю. Я не понимал, как можно было подумать, что это она. Ариадна так не двигалась. Ариадна так не смотрела. Но что самое парадоксальное – и уязвляющее, что уж – я никогда не видел на ее лице столько осознания.

– Ты… – выдохнула Ольга. – Это правда ты?

Стефан обвел нас взглядом, остановился на мне, стоявшем за Мару, потом на Тамаре – но, может, на том, как Виктор держал ее, не давая смотреть на ник:

– Соберись, Оль. У тебя десять секунд.

Он поднял раскрытую ладонь. Ольга шумно выдохнула.

– Это из-за дубль-функции? – спросил Виктор. – Ты остался привязан к мозгу Ариадны?

Не глядя на него, Стефан загнул два пальца.

– Восемь. Сосредоточься.

– Давай же, – прошипела Куница. – Сделай это. И пусть проваливает.

Ольга мотнула головой.

– Если, – обронила, прокашлялась, нашла другой голос. – Если мы позволим тебе пройти и забрать эту девушку вместе с искрами, ты клянешься, что никого из нас не тронешь?

Стефан помедлил, загнул еще палец:

– Что стоят клятвы тех, у кого оружие?

Почти Шекспир, подумал я и тут же встретился с северно-ледовитым океаном. Я бы соврал, сказав, что не ждал этого.

– Еще я заберу его. – Стефан кивнул на меня. – В качестве заложника. Но перед тем, как вы начнете эмоционировать, замечу: он сам собирался напроситься. Михаэль?

Я вздохнул:

– Все так.

Мару был ко мне ближе – во всех отношениях – и потому получил фору. Он крутанулся, накидываясь на меня, насильно оттесняя за спины остальных.

– Я тебе сейчас подзатыльник отвешу, – прошипел он. – Что ты задумал?

Я вытянул шею, пытаясь не потерять из вида белое лицо, и черные волосы, и недосложенные пальцы.

– Миш!

Мару резко стиснул мое плечо, растерялся, потому что до боли. Все хорошо, попытался объясниться я, так надо, я буду в порядке. Но Мару смотрел на меня, как на машину с неисправными тормозами. Как иногда на Хольда.

– Это перебор по всем статьям, – простонал он в стремительно тающем гневе. – Я не собираюсь тебя отпускать, и никто не отпустит. Бросай свои героические замашки! Ты…

Я перебил его, взяв за руку:

– Хольд был готов пожертвовать собой, чтобы я сделал кое-что. У меня нет права отступить. Это важнее всего, что происходит. Я буду в порядке.

Мару дрогнул. Он все еще был бессилен перед его именем. А тому, кто никогда не был, я громко напомнил:

– Ты сказал, что не станешь мешать мне вернуть госпожу М. Даже если сам поступил бы иначе. Делай, что хочешь. А я сделаю, что должен. И даже притворюсь, что не собираюсь найти способ спасти Ариадну.

Стефан взглянул на меня сквозь километры плотной, поступательно гасящей свет мерзлоты.

– Я убью его, если вы попытаетесь помешать мне. Если согласитесь помочь кому-либо помешать мне. Если Оля станет Минотавром. Если найдется другой способ ограничить мою функциональность. У меня нет времени играть в слова, поэтому прочее додумайте сами. И нет, превентивный удар эффективен только когда о нем не знают, Виктор. Если по каким-то причинам я не смогу убить его лично, его убьет кто-то другой. У меня есть свободные руки.

Виктор сдавленно выдохнул. Стараясь ни на кого не смотреть, я высвободился от Мару и вышел на середину коридора.

– Оля, ты готова? – Стефан опустил руку.

Я встретился с ней взглядом. Он обещал мне взбучку, и карцер, и тысячи часов воспитательных бесед.

– Обещай, что не причинишь ему вреда, – процедила она. – И если у тебя что-то пойдет не так, ты не тронешь его и никому не позволишь.

– Заложники… – помолчав, откликнулся Стефан. – Я вспомнил, сколько с ними мороки.

Он окинул меня долгим, подсчитывающим издержки взглядом и продолжил:

– Если все воздержатся от глупостей, он вернется завтра днем.

– А Ариадна? – спросила Ольга.

С потолка раздался знакомый птичий звук. Ники у шкафов подались к нам, их наждачные покровы процарапали дверцы. Стефан отвел голову, прислушиваясь – но не к ним, а к кому-то внутри, за мерзлотой. И оттуда, по инерции, присущей только физическому миру, он откликнулся:

– Ты что-то спросила?

– Ничего, – сухо обронила Ольга. – Мне все понятно.

Ники затихли. Стефан вернулся:

– Всем все понятно?

Вместо ответа стены лабиринта содрогнулись от грохота дверей.

Это было похоже на взрывную волну. Звенящее эхо повисло в прихожей. Стефан шагнул, и все расступились. Я двинулся следом за ним. Стефан открыл центральную дверь, и я увидел коридор, но не тот, которым пришел и даже не тот, который физически присутствовал в здании, что мы оставляли. Лабиринт снова был самим собой.

– Зачем? – прохрипела Ольга нам вслед. – Стеф, черт бы тебя побрал… нахрена?

Я полагал, он промолчит. Вопрос казался риторическим. Но Стефан пропустил меня первым, а ей, не оборачиваясь, ответил:

– Если бы тебе достались плоды, а не всходы, ты бы не спрашивала.

И закрыл за нами дверь.

Я ждал чего-то уничижительного, не слова, так взгляда, но Стефан молча двинулся дальше. Мы прошли три коридора. На четвертом он ускорил шаг, и еще до того, как завернуть вслед за ним, я знал, что увижу. Высокий арочный вход во всю стену. Библиотека за ним по-прежнему казалась фантастической.

Все окна были закрыты. Но в щели, вероятно, сквозило, потому что воздух напоминал уличный. Таким я его и помнил – ни намека на осень. В небе разливалась бирюза, дома напротив сияли от солнца.

Стефан просканировал библиотеку плавным поворотом головы. Галерея второго этажа, книги, книги, ряды читальных столов, незанавешенные окна. Развернувшись, он двинулся в их сторону, туда, где рядом с диваном, обращенным спинкой ко входу, по-прежнему стоял копировальный аппарат.

– Алиса, – молвил Стефан, обходя его.

Я шумно вдохнул. Я никогда не желал ей смерти, но сейчас особенно. Мне не хотелось видеть эту сцену иной.

Он склонился к дивану. В ответ зашелестело. Сначала одеждой, потом голосом:

– Стеф?

Он опустился на колени. Шарлотта – Алиса – шатко выпрямилась, с головой укутанная в плед.

– Ты опоздал…

– Потому что ты никогда меня не слушаешь.

Она издала звук, который когда-то был смешком.

– О… Точно ты.

Я бросил рассеянный взгляд на столы и вдруг увидел планшет. Я мгновенно узнал его. Не потому, что видел много раз – хотя не без этого – просто он был слишком чужд для безвременья этого места.

Я подошел, взял атлас в руки. Он откликнулся на меня, как на преемника. Я развернул полузнакомое меню, забил в строке поиска уджат, и метка геолокации шлепнулась на крайний запад Испании.

– Так в Валенсии, – спросил я, поглядев за окна, – говорят на каталонском?

Стефан поднял голову, заметил атлас.

– Где уджат? – спросил у Алисы. – Его линза.

– Здесь, – пробормотала она, держась за голову. – Я завернула ее в фантик. Почти, как ты просил.

– Я просил ее не трогать. Где конкретнее?

Алиса сгримасничала.

– Не душни, а? Где-то тут… Мне было не до этого, уж извини.

Я отвернулся, увеличил на атласе масштаб. Область поиска обещала игольчато-сенный квест, но я все равно испытал странное, похожее на радость чувство. Я прислушался и понял, что это облегчение. Я чертовски сильно отвык от него.

– Когда Ольга станет Минотавром, – раздалось за спиной через пару минут, – пусть попросит Дедала. Он найдет, когда вы пришлете его за атласом.

Я обернулся. Алиса висела на Стефане почти без сознания, все в том же Владовом, залитом кровью кашемире. Уловив мое присутствие, она приоткрыла глаза до знакомого хищнического прищура:

– С чего малой за нас?

– Это временно.

Алиса усмехнулась, но мутно, уплывая:

– Ты всегда умел убеждать.

Он дернул плечом. Она встрепенулась.

– Будь со мной. Пошли. Нет.

Последнее было адресовано мне. Я подобрался.

– Нам не нужна помощь, – пояснил Стефан моим мыслям. – Благодарю.

С той же интонацией он недавно угрожал всем моей смертью.

Он повел Алису к двери посреди шкафов, за которую в прошлой жизни уходил с ведром, полным размокшей золы. Окунувшись следом в архивные сумерки, я так и не понял, куда конкретно. Здесь были только полки. Полки, полки, полки, в разреженном свете умирающих ламп. Мы шли долго. Алиса тяжелела. Стефан с трудом тащил ее на почти пятидесяти килограммах чужого тела, но я думал только о шкафах.

Наконец впереди показалась дверь. Провернув ручку, он толкнулся в нее свободным плечом, и мы вернулись в осень. Это был какой-то незнакомый двор с детской площадкой, утопающей в тумане по колено, как от сухого льда. Обернувшись, я увидел самый обычный подъезд в отреставрированной блочной пятиэтажке.

У шлагбаума во двор стоял непроглядно-черный минивэн. На его крыше по-горгульи сидела ника. Стефан направился к нему, и, когда до минивэна оставалось десять шагов – я впервые видел настолько тонированную машину, – открылась водительская дверь.

Я застыл.

– Так долго! – воскликнула Русалка. – Я было изверилась, когда пошли вторые сутки.

Я отказывался видеть то, что видел. Как фея вылезла из минивэна в рассыпающемся на полосы темно-красном плаще, как откатила перед Стефаном – Стефаном! Не Хольдом! – дверь в салон.

– Лекарства? – Он ссадил Алису на ступеньку.

– Немного в сумке, – Русалка кивнула на ряды кресел. – Но бо́льшая часть на месте. Все по плану?

Он, кажется, кивнул. Тогда-то она и заметила меня, через шлагбаум, и улыбнулась, смакуя узнавание:

– Лучиночка…

Меня продрало. Знакомым словом. Чужой интонацией, встроившейся в голос Русалки, как вирус.

– Что ж ты при встрече не поведал, что ты с нами? – насмешливо протянула она.

У меня перед глазами сошлись две картинки. Два существа, минуя расстояние, стык в стык. Твое имя, сказала Ариадна в доме на озере. Мое имя, ответила свирепая бронзовая женщина, заточенная в нем. Если ты будешь знать мое имя, лучиночка, то сможешь позвать меня, везде, где захочешь…

Я перевел ошарашенный взгляд на Стефана, увидел спину и снова, против воли, посмотрел на Русалку. Я вспомнил клуб, тревожное дежавю, которое она во мне вызывала. А еще – звонок Фица: никто не знает, где Русалка сейчас. Если бы по образу Нимау вырезали идола, как в древности, это был бы он. То есть – она.

То есть.

– Так это вы, – выдохнул я. – Когда феи исчезают… или ведут себя странно… а потом ничего не помнят… Это вы.

– Я, – согласилась Нимау. – Все они – это я.

Стефан звучно развел молнию на спортивной сумке.

– На переднее, – бросил он, очевидно, мне, но и ей потом тоже. – Заводись.

Нимау похлопала ладонью по крыше минивэна.

– Отзови. Иначе не сдвинемся.

Он не отвлекся от звенящих в сумке ампул. Но ника ожила, грузно сползла по багажнику и, не выпрямляясь, поволоклась во двор, как большая старая ящерица.

Стефан вытащил из сумки шприц.

– Знаешь, почему я вижу, что это ты?.. – пробормотала Алиса с закрытыми глазами. – Ты красивее, чем она…

Нимау хмыкнула и вернулась в машину. Мне тоже не осталось ничего, как обойти минивэн, забраться на пассажирское сидение и с полминуты молча пялиться перед собой.

– Точно, – протянула Нимау, расчищая приборную панель от сплющенных банок газировки. – Вы знакомы.

– Как это возможно? – не выдержал я. – Вы не синтроп! Вы не можете быть в нескольких местах одновременно!

– Верно, – согласилась Нимау. – Я только здесь.

– Но… – я споткнулся о ее снисходительную усмешку. – Как долго? И часто? А Хольд? Он знал о том, что она… Что это бываете вы?

– Лучиночка… Право дело. Весь смысл был в том, чтобы Хольд не знал, что это бываю я.

И меня осенило. Он же рассказывал Русалке все – вообще все. Об «Эгиде» и ссоре с Обержином. О перевозке в пятницу, о том, что собирался бежать. Иступленный, я метнулся взглядом к зеркалу заднего вида. Стефан отпаивал Алису водой из бутылки.

– Да, тело выбрал он, – Нимау поглядела туда же. – Тьма его сердца звала меня, когда это было необходимо. Он знал о близости и секретах этих двоих, о том, что они давно на обратной стороне системы. Враги друг друга не предают.

Я ошарашенно глядел в салон. Как хорошо, что Хольда больше с нами не было. Он не пережил бы этой своей роли.

– Но она – не вы, – выдохнул я. – Никто не вы. У них свои личности. Разные, настоящие… Свои жизни.

– Это мои жизни, – ожесточилась Нимау. – Моя генетическая летопись, мои кровные спирали. И покуда они не соберутся в тело, которое вместит меня навсегда, я проживу каждую из них. Все до единой.

Я упрямо мотнул головой:

– Кто вы, черт подери? Троица?!

Она застыла. С огромным усилием подобралась и отвернулась, раздраженная невозможностью скрыть это:

– Нет. Троицы мертвы. Или что похуже.

Ника за ее окном лежала в клумбе выброшенным на берег китом.

– Вы говорите об этом не как остальные…

– Без панциря раболепного ужаса, сквозь который даже радость звучит, как мышиный писк?

– Ну… Да. Что-то вроде.

Нимау фыркнула.

– Ваши мифы стали такими мелководными, потому что мы обеднели кровью и духом. Прибрежные мальки держат мир в клещах скудного рацио, но при троицах все было иначе. Ничто не имело границ. Ни небесные сферы, ни законы тяготения, тем паче, тела. При них никто не знал слова «невозможно». Никто не спрашивал бы, кто я.

Дверь салона резко захлопнулась. Мы замолчали, поглядев на Стефана в зеркале заднего вида.

– Машина, – обронил он. – Почему-то не заведена.

Нимау клацнула зубами и потянулась к зажиганию. Стефан назвал адрес, которого я не знал – адрес места, о котором знали мы оба.

– И, если ликбез так отвлекает от выполнения моих указаний, – добавил он, – советую помолчать.

Я развернулся поглядеть в салон. Теперь, когда я знал, что он и без моей помощи мог забрать госпожу М., я не имел понятия, зачем он взял меня с собой, однако собирался воспользоваться этим по полной.

– Пожалуйста. Дай мне самому вывести ее. Не хочу, чтобы кто-то пострадал.

Стефан покачал головой, опускаясь на кресло рядом с Алисой.

– У тебя будет десять минут, – сказал он в окно.

Я справился за семь.

* * *

Мы выехали за город, куда-то на юго-восток, и посреди длинной черной лесополосы свернули на размытую просеку. Она вывела нас к полуразрушенной кирхе, обнесенной высоким, неожиданно современным забором. Крошащийся фасад башни со стрельчатыми окнами светился глазурно-красным даже сквозь подступившие сумерки.

Мы выгружались в грязь. Высунувшись из салона, Алиса брезгливо фыркнула.

– Не страдай, – обронил Стефан снаружи. – Мы все в равном положении.

– Ты ничего не чувствуешь, – простонала она.

– Разумеется. Старая песня.

Алиса развернулась ко мне, выводящему госпожу М. с противоположной стороны, и сгримасничала:

– Малой…

– Ничего не знаю, – сообщил я и захлопнул дверь.

В тени забора угадывались силуэты. Феи, догадался я. Внутри кирхи их оказалось еще больше, но наше прибытие не привлекло много внимания. Мы шли за Нимау по освещенной прожекторами, заставленной строительными лесами и блоками зале. Сквозь занавесы мутной пленки я пытался различить знакомые по клубу лица. Их не было. Зато было оружие. Самое настоящее. Обрезы, карабины и черные сумки с патронами, разбросанные по каменным плитам – не то, что наши безобидные стреляет-только-при-самообороне артемисы.

– Уничтожение искр серьезно того стоит? – громко спросил я у Стефана, идущего впереди. – Сколько народа ты собираешься убить?

– Нисколько, – обронил он. – Это на случай переговоров.

– Пере… Насколько мы по-разному понимаем это слово!

Идущая рядом с ним Алиса одарила меня насмешливым взглядом через плечо.

У длинной алтарной плиты, заставленной коробками, мы остановились. Стефан что-то сказал. Нимау подняла руку, приманивая из-за лесов трех фей:

– Проведите леди на операцию.

Алиса отдернулась:

– Нет. Мы не так договаривались. Пусть вытаскивают, когда ты уйдешь.

– Я уйду только утром. – Стефан обошел алтарь.

– Значит, пусть вытаскивают, когда я умру.

Я не видел его лица, но по тону догадывался, что он слушал ее по остаточному принципу.

– Мне надо готовиться.

Алиса вздыбилась, превращаясь в Шарлотту, которая убивала для него, умирала за него и была не менее его далека от человеческого – и вдруг всхлипнула. Выразительно так. Ввысь.

– Ты обещал.

Стефан резко остановился:

– Не надо.

– Обещал, – завыла Алиса. – Обещал, обещал! Обещал!!!

Он обернулся. Она замолчала, как и я, различив в его взгляде брезгливое неудовольствие. Но было кое-что еще. По правде, куча всего еще: вдумчивого, незнакомого.

– Обещал, – наконец согласился он. – Хорошо. – И посмотрел на фей, наблюдавших за нами в лучах прожекторов. – Посадите этих двоих под замок. Пожалуйста. Они заложники.

Я не сразу понял, что помимо меня, он имел в виду госпожу М. Феи приблизились и самая высокая, в строительной маске с клапаном на пол-лица, кивнула в сторону, откуда мы только что пришли.

– Может понадобиться убить юношу. С кем об этом договориться?

– Так-то все могут. – Фея в маске пожала плечами. – Просто дай знать, когда.

Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня. Я должен был думать о Кристе, о том, кого на самом деле он убьет, убив меня, но ничего такого не лезло в голову. Я не чувствовал, что умру сегодня.

– Юность, – ответил на это Стефан и отвернулся.

Феи вывели нас на улицу. Мы обошли кирху. С дальней стороны ее, за стоянкой одинаково тонированных минивэнов, тянулся ряд трейлеров из ребристого металла. Они были не больше водительской кабины у дальнобойной фуры, а еще, кажется, жилыми – по крайней мере, так я понял по вялому переругиванию фей:

– Че не в вашем? Всю ночь же на смене…

– А к выходу где прикажешь готовиться?

– Да что там готовиться…

– О, конечно. Ты-то утром не с нами.

– Я виновата, что утром кирпич приезжает?

– А кто виноват?

– Согласна. Я пять раз сказала перенести.

– Но его везут вместе с бетоном. Иди-ка, попробуй, перенеси бетон.

Бетон победил фею в строительной маске. Впуская нас в трейлер, она спросила:

– К чему вас привязать?

Я оглядел втиснутую в фургон микро-квартиру, с двумя спальными полками, кухонным уголком с диванами и даже душевой кабиной, похожей на прислоненный к стенке гроб.

– А это обязательно? Мы честно никуда не уйдем.

– Ты заложник. Странно было бы слышать другое.

– А. Справедливо… Тогда давайте к столу.

Я усадил госпожу М. на диван, опустился напротив, и фея привязала нас к трубе, служившей столу единственной опорой. Подергав ногой, я с беспокойством отметил, что узлы вышли совсем не морскими, их будет сложно развязать. Фея включила обогреватель и вышла. Я чуть не умер от безделья в первый же час.

Несколько раз я пытался почувствовать тело Ариадны, задвоенное напряжение в каждой мышце, но та сторона оставалась нема. Пробоина в груди еще была, я знал, что Стефан ходил, разговаривал, к чему-то там готовился только благодаря дубль-функции. Но между нами стояла глухая заслонка. Он как-то перекрыл все протоки. Вздохнув, я сложил руки на столе, слег на них и сказал:

– Стефан.

Госпожа М. подняла голову. В новом облике, с волнами шелка по волосам и перерисованным взглядом, она выглядела настолько живой, что мне даже перестало быть скучно. Затем все погасло. Госпожа М. превратилась в манекен.

– Михаэль, – сказал я.

Она снова вернулась. Тогда я начал перебирать имена, все, которые только приходили в голову. Мужские, женские, любых национальностей, и так, без видимого результата, убил еще час. Потом задремал. Проснулся от звука мотора и голосов вдалеке, но не смог разобрать слов. В полутьме окна белел соседний трейлер.

Когда все снова смолкло, я различил другой, приглушенный тканями звук. До того я не задумывался, где конкретно находилась четвертая искра. А теперь вот, вспомнив черную дыру у госпожи М. в груди, слыша живущие в ней шумы, спросил себя где и как. И что, конечно, тоже.

– Что? – пробормотал я, выпутываясь из жаркой куртки. – Что ты такое?

Взгляд снова погас. Звуки не стихали. Прислушавшись, я слег на стол. Больше всего это напоминало шум улицы или набережной, места, где было много пространства. Я прикрыл глаза, пытаясь различить что-то конкретное, и неожиданно услышал:

– Колокольный звон.

Габриэль сидела между нами, на углу стола.

– Это сон? – выпрямился я. – Тебя не может здесь быть.

– А я не здесь. Ты, кстати, тоже.

Я моргнул, поняв, что смотрю на нее сквозь окошко в двери палаты, где запер. Привстав на мысках, Габриэль рисовала птицу прямо на стене – красную-красную, как рябина.

– Полагаю, – я оглянулся: в трейлере, в больнице, – это и значит быть в нескольких местах одновременно.

– Ачивка разблокирована. Всего-то надо было, что перестать лгать себе.

– Еще, кажется, дозреть префронтальной корой…

– У тебя их третий год как две. – Габриэль щелкнула колпачком фломастера и обернулась. – Тупые отмазки, короче.

Мы внимательно посмотрели друг на друга. Я откинулся на спинку дивана. Она взяла с тумбочки новый фломастер.

– Почему я здесь? – спросил я.

– Вероятно, хочешь обсудить, как Стефан собирается украсть ядро-тау. А потом использовать госпожу М., чтобы уничтожить искры.

– И… Ты знаешь как?

Она подрисовала птице черный глаз. Он был, как у щегла. Как кругами расходящаяся червоточина.

– Кино учит: совершать кражи удобнее ночью.

– Но он сказал, что уходит утром…

– Значит, на то есть конкретная причина. Планообразующая, по ходу.

Габриэль повозилась на диване, подбирая под себя ноги, задумчиво глянула на низкий трейлерный потолок:

– В голову приходит пересменка у охраны.

Я тоже глянул туда:

– Эс-Эйт полагается на человеческую охрану?

– Иначе они не полагались бы на камеры. Госпожа-старший-председатель вот полагается. Она говорила об этом перед «Эгидой», помнишь? И потом… Их слишком мало, чтобы сторожить каждый угол.

Я кивнул, добавил:

– Но само ядро-тау вряд ли охраняют люди…

Габриэль старательно выводила черную девятку на красном птичьем крыле.

– Ядро-тау – это функция госпожи-старшего-председателя, в которую сунули искру. В сороковые. Там не микрохирургия. Она ее декомпозирует, но не собирает обратно, как ты помнишь. То есть…

– Ух…

– Да. Там мясо.

Я поморщился. Габриэль усмехнулась.

– Кроме того, никто не говорил, что ядро-тау находится в самом «Палладиуме». Вспомни. Оно делает топливо. А топливо надо преобразовывать и разводить по электросети.

– Топливу нужна электростанция…

– Построенная в конце сороковых на частный капитал, полагаю.

Я бездумно кивнул, пытаясь вспомнить все электростанции в городе. Глупое занятие, конечно, кто вообще интересуется электростанциями? А Габриэль отложила рисование, потянулась, прохрустывая каждым позвонком:

– Хорошо. Ты уломал меня. Вот как это будет.

* * *

Старые вещи всегда проигрывают. Ностальгия добавляет флера, но не функции. Старый забор имеет щели. Старый кирпич имеет щербины. Старый энергетический комплекс имеет предсказуемую планировку и не оснащен инфракрасными датчками. Старый охранный пункт имеет решающий изъян: человеческий фактор.

Этот человеческий фактор – на самом деле, неплохой парень. Да, у него свои проблемы, тяжелый развод, батарея протрузий, но он смышленый. Он, например, знает, что с людьми в черном, приезжающим на проверку генераторов, лучше не разговаривать. И про то, почему генераторы не требуют охлаждения, тоже догадывается. Еще он знает, что люди в белом – их трое на комплексе – не спят. Вообще. Этим знанием, он, кстати, гордится. Во-первых, ему за него доплачивают. Во-вторых, им, в рамках полуночных, на грани с фантазией, разговоров можно поделиться с рыжеволосой незнакомкой, которую он как-то развернул, потерявшуюся, от комплекса в сторону главной дороги. А она вернулась. В пятый вот раз.

За полчаса до пересменки на рыжеволосой уже нет верха. Она по-кошачьи мнет его колени: ну что там парни? Выгоняй их. Тогда до новой смены у нас будет час. Человеческий фактор можно понять. У рыжей невозможные ключицы, ну и ниже, конечно… Ну и. Он послушно тянется к рации. Парни, говорит. Парни, мы охраняем камни и турбины, не требующие регулировки, со странными, неинженерными показателями на консолях, и запертую красную дверь в глубине комплекса, за которой кому-то раз в десять лет чудятся вздохи. Идите-ка, парни, домой. Нет, правда. Сегодня праздник.

Парни проходят биометрию, один за другим, и прощаются с пуленепробиваемым окном во всю стену. За тонировкой ни черта не видно. Ни витрину с экранами, ни приборную панель, регулирующую камеры, ни рыжую, разумеется. Зато рыжая видит их всех.

И вот, в стылый, объединяющий чужие тела час – безрассветный, но технически утренний – один из парней проходит мимо минивэна, припаркованного вдоль дороги. Он устал, а потому больше всех задержался, а потому не успевает среагировать ни на резко отъехавшую дверь, ни на существо, набросившееся и уволокшее его внутрь. Он даже не понимает, что это женщина. Или что-то, выглядящее так. Парня вырубают, забирают биометрию. Рыжая украдкой сверяется с часами. К тому моменту, как вереница черных фигур прикладывает пропуск, и консоль за тонированным стеклом извещает об этом и светом, и звуком, человеческий фактор видит только рыжую. Ее ключицы и ниже. А потому нихерово так удивляется, когда его утреннюю, на грани с фантазией, радость прерывают нежданные гости.

Их пятеро. Все девушки. Ну просто герл-пауэр. У трех – автоматы, у четвертой – заплетенные в змеи рубиновые волосы и пухлый чехол для костюмов. Последней заходит брюнетка, худая до костей. Ее взгляд морозно светится, как у снежной королевы. Все, кроме нее, посмеиваются, глядя на человеческий фактор. Даже рыжая, застегивая лифчик. Снежная королева дожидается, когда все оденутся, кидает на пол небольшую сумку.

– После того, что сегодня случится, тебя все равно уволят. Но от твоего поведения зависит, сможешь ли ты, безработный, отправиться в круиз на острова.

От снежной королевы веет криокамерой. Экраны индевеют, когда она обращает на них взгляд. Рыжая разводит сумку, смотрит внутрь и смеется. Соглашайся, говорит человеческому фактору. И выдыхает, осыпая себя купюрами: я так хочу на острова.

Вот и все. Красота и деньги. Деньги и красота. Что еще спасет мир человечка глубоко за сорок? Он сдает им пропуска, объясняет, как смотреть камеры и даже наливает кофе. Королева распаковывает чехол. Внутри лежат перчатки, много, и два костюма. Один – телесного цвета боди-сьют (да, человеческий фактор знает такие слова), из медицинского материала. Второй – что-то серое, объемное, защитное. Телесный отталкивает серый. Надевая один на другой, королева изучает камеры, следит, как курсируют по комплексу трое в белом:

– Их надо вырубить. Одновременно. Сразу, как отключится свет.

– А что с красной дверью? – спрашивает та, что со змеями. – У кого ключ?

Все оборачиваются на человеческий фактор. Рыжая подбадривает. Он отвечает:

– У тех, что в черном. Они никогда не оставляют его на объекте.

– Дверь какая? Класс взломостойкости? Есть электронные замки?

– Да нет… Обычная старая дверь.

Такие всегда проигрывают.

Те, что с оружием расходятся по комплексу, становясь тенями тех, что в белом. Та, что со змеями, уходит в утро, а возвращается с дрелью и болгаркой. Они с королевой выстраивают по камерам путь, подальше от белых, и направляются в гудящую электродугами тьму на минус втором. Там, у красной двери – рыжая и человеческий фактор смотрят это, как документалку, – та, что со змеями, изучает петли и замок и принимается высверливать последний. Человеческий фактор спохватывается, выключает выгрузку видео на облачный сервер и с чувством выполненного долга покупает два билета до Шри-Ланки.

Но вот, замок высверлен. Красная дверь открыта. Королева надевает серый капюшон, сводит все его молнии, делая непроницаемым, и переступает порог.

Дальше камер нет. Дальше – чистое воображение. Но предположим, королева видит черный бугристый пол и дышащие электричеством стены, провисающие по потолку трубы, кабели. Она видит место, напоминающее чрево инопланетного корабля. А по центру, в углублении, соединенная с каждым бугром в полу и стенах стоит медная ванна. Из старых, из сороковых. В Эс-Эйте давно другие. Ванна до краев наполнена плотью, кровью и разрядами.

Королева идет осторожно. Неровности ограничивают шаг. Она подходит и сквозь окошко в костюме видит, что плоть не густая, но и не жидкая. Эритроциты и плазма лежат слоями. Паутина блуждающих зарядов похожа на плетение вен. Королева достает из кармана ампулу. Внутри, на пол объема, прозрачная жидкость. Королева отламывает колпачок и выливает содержимое в ванну. Она знает, что существо перед ней не соберется в прежнее, его микробиом так не умеет, но все равно перестраховывается, лишая клетки возможности сказать друг другу привет.

Затем снежная королева делает то, зачем пришла. Она опускает в ванну руку.

Те, что в белом, синхронно останавливаются. То, что в ванной, ощущает чужое присутствие. Буквально, ладонь внутри своих органов – но существу не хватает локальной целостности мозга, чтобы продолжить анализ. Королева водит по ванной квадратами, слева направо. Серый защитный костюм начинает меняться. Сначала кажется, что он тлеет. Затем – что жидкая плоть разъедает материал, словно кислота. Но на деле политетрафторэтилен в составе костюма, подчиняясь застывшей в мгновении воле – королева переходит на следующий квадрат – отдает трубам и кабелям электростатические силы из соединений своих атомов, распадаясь на свободные железо и углерод. Те, что в белом, смотрят на красную дверь: сквозь этажи, бетон и турбины. Их тени сверяются со светом, но тот еще не погашен. Распад связей между атомами серого костюма перекидывается на плечо. Королева шумно выдыхает, меняя руку. С телесного ссыпаются хлопья разложенного на атомы рукава. То, что в ванной, чувствует новые примеси в теле и зовет к себе глаза. В их отсутствие свободно плавающая бактериальная колония устремляется к интервентору, облепляет его по поверхности и, сцепляясь друг с другом, образовывая невесомый плотный панцирь, воспроизводит форму. Изучив ее, констатирует: рука.

Это рука.

Те, что в белом, резко приходят в движение.

– Сучка, – цедит та, что со змеями, переходя от экрана к экрану. – Стеф. Она зовет функции. Их нужно вырубать сейчас.

– Ждите, – отвечает королева.

– Если она увидит тебя, то весь город узнает, что происходит…

– Ждите, – повторяет королева, не ускоряясь.

Серый костюм рассыпается по спине. Трое в белом находят лестницы. Их чуткие, готовые к броску тени держатся стен, но та, что со змеями, говорит приготовиться. Снежная королева прикрывает глаза, ограждается от голоса в наушнике и, выбираясь из ловушки сенсорной информации – из физического тела, то есть – безмолвно спрашивает:

Где ты?

То, что в ванной – те, что в ванной – тянутся к ее мыслям. Мысли трогают мысли. Это похоже на рукопожатие. Снежная королева превращает его в электрический импульс, передает из мозга в руку и, смещаясь на десять сантиметров выше, на пять правее, рывком выдергивает то, за чем пришла.

И роняет, отшатываясь.

Потому что из ванной взметается рука.

* * *

– И она хватает его!!!

– Нет! Не хватает!

– Хватает-хватает!! Вот так!

Вцепившись мне в рукав, Габриэль дьявольски расхохоталась.

– О боже, – простонал я, борясь одновременно и с ней, и с желанием рассмеяться.

– Хоть бы схватила, да?

– Вот уж да. Хоть бы схватила.

Габриэль хмыкнула, отпуская меня.

– В этой истории есть хоть капля правды? – покосился я на нее.

– Откуда? – Она заломила локти за голову. – Понятия не имею, как это будет. Но, кажется, для квеста на скрытность многовато оружия.

Я отвернулся и долго-долго смотрел в направлении кирхи, будто стена трейлера, как портал сквозь темноту, металл и кирпичную кладку, могла передать мне картинку изнутри.

– Уже утро, – молвила Габриэль.

– Догадываюсь, – ответил я.

– Выпусти меня…

– Нет.

– Пожалуйста. Я могу помочь.

Я посмотрел на Габриэль, сидевшую за столом трейлера, стоявшую в палате у двери. Я знал, что мое присутствие в двух местах одновременно стало возможным благодаря ей. Но и то, что Стефан проснулся в Ариадне, тоже.

А потом нас чем-то накрыло, жестяным и громким. И все схлопнулось. Я рывком отнял голову от стола и понял, что проснулся.

Окно было в утреннем конденсате. Через испарину пробивался тусклый белый свет. В соседнем трейлере открылась (и почти сразу закрылась) дверь. Кто-то что-то искал, переходя от фургона к фургону. Я протер лицо, пытаясь прийти в себя, стараясь не думать о последних словах Стефана – тех, что про убить.

Наша дверь открылась следующей. Я увидел Алису. Алиса увидела меня.

– Малой, – воздела она бутылку водки и ввалилась внутрь.

Я дернул ногой, проверяя узлы. По затекшему телу пробежали тысячи иголок. Алиса приблизилась, широко шатаясь, будто мы гнали двести километров в час. Случайное убийство сейчас далось бы ей проще умышленного. Привалившись к кухонной стойке, аккурат напротив меня, она сползла на пол и удивленно выдохнула:

– Ух! Так лучше…

Я молчал. Она поочередно вытянула ноги, целиком занимая свободное место на полу.

– Я думал, мы больше не увидимся, – наконец молвил я.

– А мы не видимся. Я призрак… – Она задумалась. – Как в Гамлете.

– Или в Макбете.

Алиса близоруко сощурилась:

– Так и знала, что ты любишь пожестче.

Я смотрел на нее, знакомую, о которой я не знал ни единого факта. Кроме того, что много лет назад ей удалось невозможное – победить Стефана. Не дать ему оказаться правым хоть на чей-то счет.

– Давно он ушел?

Алиса скучающе поплескала содержимым бутылки:

– Ну так… На прошлой.

В нынешней водки не было на треть, но я видел: на Алису действовал не только алкоголь. Было что-то еще, сильно покрепче. С чего не возвращались.

Она и не собиралась.

– Ты злишься? – пробормотала, потому что я по-прежнему на нее смотрел. – На то, что случилось в магазинчике?

– Да.

– Если что, ты первым начал… Не надо было…

– Я злюсь на то, что вы убили человека, который пытался вам помочь.

Алиса удивленно моргнула:

– Ну да… Убила. Но в мире стольких людей убивают. Каждый час. Ты злишься из-за них всех, что ли?

Я промолчал. Алиса с усилием подалась вперед.

– Точно… Ты же из этих. – Она опустила ладонь себе на ключицу и глухо похлопала. – Из тех, что со счетчиком. Я видела… Когда мы ложились в отеле.

Крестик, не сразу понял я, как и то, о каком она говорила отеле. Потом вспомнил. В квартале Эс-Эйта. Вечность назад.

– Ну и? – Алиса глянула в бутылку. – Как бог уживается со всем этим?

– Нормально.

– То есть… Он существует?

Я отвернулся.

– Неважно.

Госпожа М. смотрела в мою сторону, но вряд ли на меня. Всего неделю назад мне казалось, что мир расколдован. Не ясен – но закономерен. Не справедлив и честен, но. Теперь же я не понимал, зачем миру разум, если и им тоже множилась боль.

– Не важно, – повторил, – существует ли бог или нет. Главное – что́ мы делаем для того, чтобы он был.

Алиса рассмеялась, но мне было плевать. Я устал от рациональности. Не все вещи нуждались в ее плоти.

– Любим ближнего, например? Тогда я впереди всех.

– О, – повернулся я. – По-вашему, это любовь?

Она сощурилась, но беззлобно. На свет.

– По-твоему, нет? Потому, что мы со Стефом убиваем?

Я промолчал.

– Как-то это не по-христиански – отказывать в любви тому, кто немножко отходит от правил.

– Я не отказываю, – пожал я плечами. – Просто это слово намного больше романтических взаимоотношений двух людей, даже если они продолжаются после чьей-то смерти.

– Слово, – вторила Алиса. – Слово, ну точно, – посмеялась она. – Для тебя любовь – просто обмазанное соплями и моралью слово. Ты не любишь.

– Люблю.

– Не по-настоящему.

– Вы ничего обо мне не знаете.

Ее стекающая усмешка прояснилась. Алиса лениво воздела бутылку и сказала вместо тоста:

– Беспородье – тоже порода, малой.

Я сделал вид, что не понял.

– Я прошла шесть лет детдома и две приемных семьи, прежде чем поняла, как вести себя… Плакать, когда больно. Смеяться, когда хорошо. Не наоборот. У меня было чертовски много возможностей изучить нюансы нашей природы. Я тебе еще в галерее сказала… Я знаю эти глаза.

– И? – холодно уточнил я.

– И, – хмыкнула она. – Ты ссыкло. Боишься, что тебя все бросят. И потому либо бросаешь первым, либо выбираешь тех, с кем нет шансов по определению. Такие как ты везде ищут подтверждение, что любовь – это катастрофа, чтобы с чистым сердцем отказаться от нее. Только это ложь. Ты лжец. И трус. Самый обыкновенный. У тебя нет права осуждать тех, кто на арене.

О, я и не осуждал. Лишь не мог понять, где заканчивалось равенство между человеком и человеком, и один вдруг становился больше другого и, пользуясь этим, говорил: ну да, просто убийство. Просто смерть. И мне бы спросить ее, где же место любви, между убийством и смертью – где она, такая настоящая? Но это было бы слишком легко. Не понимать другого – легче легкого.

Алиса с усилием вскарабкалась по плите. Я напрягся, когда она принялась шарить по кухонному шкафчику, сбрасывая в ноги содержимое полок.

– Прекратите, – попросил.

Она прекратила. Потому что перешла к ящикам снизу, а там лежал большой кухонный нож. Я выпрямился, пытаясь что-то сказать на ее – его – приближение.

– Тсс, – Алиса приложила лезвие к губам и опустилась на пол.

Минуя ступор, я почувствовал, как на ноге натянулась веревка.

– Зачем вы это делаете? – Заглянул под стол.

Пиля ножом узел, Алиса усмехнулась:

– Плохие девочки ненавидят макраме.

Не сразу, но у нее получилось освободить нас. Веревка опала. Алиса выпрямилась, и ее тут же повело. Нож стукнулся об пол. Шатаясь, она вернулась за бутылкой.

– Он не стал бы возиться, – пояснила после пары глотков. – И ты остался бы без ноги.

– Спасибо, – не сразу нашелся я.

Она насмешливо развела руками, окинула трейлер мутным взглядом:

– Плевать, что там в книжках. Я люблю его. Так сильно, что могла бы сожрать. Но от этого, блин, умирают, понимаешь? – спросила она не то, чтоб у меня. – Я просто, по ходу… Так и не смогла с этого слезть. Ведь каким бы монстром я ни была, он никогда не выставлял счет. Он терпел, так много и долго, и я думала, это он тоже так любит меня. А Стеф, блин, ждал метаморфозы… – Она ощупала корку на губе. – Когда я стану кем-то еще.

Алиса медленно приблизилась:

– Почему мы должны становиться кем-то еще? Я хочу быть собой. Вот такой. Чтобы вот такой меня любили. Потому что я, значит, должна измениться, а все остальные в этом проклятом мире, а? Все остальные, кто не ваши? Я должна измениться, а потом еще и их изменить? Это как вообще работает? Это, по-твоему, честно? Пока одни творят, что хотят, не парясь над моралью и предназначением, другие должны горбатиться на всеобщее благо? Которое девяносто процентов жителей сраной планеты даже не заслуживают.

Она стукнула передо мной бутылкой. Я молчал. Как всегда. Нож лежал на полу, но и без него я не знал, что с ней делать.

– Неужели… – промолвил, наконец, – Вы ни разу не хотели стать кем-то большим?

Алиса со вздохом облокотилась на меня, тяжелая, вязкая от химии и алкоголя. Я поспешно отодвинулся, позволяя ей стечь на сидение рядом.

– По правде, я хотела стать актрисой. Но Стеф все время повторял: порно – это не кино. – Она рассмеялась, будто не было никакого монолога до. – Он такой чувствительный в этом вопросе, знаешь. Из-за того, что его мать… ну… делала всякое. Убила бы суку, если б могла. Но наркота справилась четче и быстрее.

Она откинула голову и посмотрела на меня с темной, плотской нежностью:

– А твоя? Кем ты заставляешь ее быть?

– Я не заставляю.

– Го-о-онишь.

Ее ресницы дрогнули, сужая взгляд. Алиса сонно улыбнулась и, приспустившись, устроила голову на моем плече.

– Эх, малой… Такие, как вы, не должны существовать. Это неправильно. Потому что, – воздела Алиса пустую руку, – мы все говно тогда.

Она покрутила ладонь, рассматривая собственные пальцы, но, может, и госпожу М. сквозь них.

– Вы приходите, когда все плохо. Делаете нашу жизнь такой простой, что на вашем фоне мы истерички и бездельники. Но это мелочи. Намного хуже, когда вы уходите. Каждый раз, как навсегда. Эта дыра, малой, от вас и ваших обещаний, от того, как вы произносите это идиотское слово – будущее… – Алиса потянулась к заоконной белизне. – У тебя есть будущее, – шепотом повторила она. – Эту дыру ничем не заполнить. Она больше, чем твой привередливый бог.

От скользнувших по моему лицу пальцев тянуло водкой и кровью, антисептиком и физраствором.

– Не надо, – попросил я, отстраняясь. – Пожалуйста.

Но Алиса подтянулась, шелестя:

– Послушай меня, малой. Слушай очень внимательно.

Я шумно выдохнул. Она прижалась лбом к моему лбу.

– Если хочешь сделать свою девочку свободной… Чтобы она больше не ждала тебя… Не искала в местах прошлых встреч и чьих-то постелях… Дай ей повод себя ненавидеть.

Я вздрогнул. Алиса запустила пальцы мне в плечо.

– Будь виноват во всем, что она не сможет пережить. И, уходя, забери это с собой. Чтобы не осталось поводов для если. Чтобы в день, когда ты уйдешь, ей стало легче дышать.

– Я… – выдохнул.

И замолк.

Потому что не знал, что сказать. Потому что Алиса уже уплыла куда-то с мечтательной, растворяющей черты лица улыбкой. Потому что в трейлер дверь снова открылась, и до меня донесся возглас:

– Наконец-то!

А до нее, лежащей на мне – вряд ли.

Фея подошла к нам, окинула Алису раздраженным взглядом:

– Мы адово выбились из графика. Давай, подъем. Нужно немедленно начинать.

Было бы здорово, вдруг подумал я, если бы она не встала. Если бы все милосердно закончилось само собой, здесь и сейчас. Но Алиса, тихо засмеявшись, приподнялась: надо мной, над столом.

– И помни… – прошелестела. – Никаких если…

Фея помогла ей встать на ноги. Найти выход, в общем-то, тоже.

– Я не смогу, – сказал я им вслед. – Я не хочу, чтобы Криста ненавидела меня.

Алиса покачнулась и обернулась с улыбкой, с которой как-то сказала: эта битва прекрасна. Которой обещала, что первым убьет меня.

– Значит, ты ближе к настоящей любви, чем думаешь.

И так, навсегда улыбаясь, ушла.

* * *

Я был свободен, но, конечно, никуда не пошел. Вместо этого выключил обогреватель, нашел воду, прибрался на разоренной кухне. Потом сел, но уже на спальную полку. Потом слег. Не помню, чтобы я о чем-то думал. Голова казалась большим тупым предметом, так что я просто перекладывал ее с места на место, пока снова не задремал.

Проснувшись, я понял, что время окончательно сломалось. За окном был все тот же полуденный чистилищный свет. Я надел куртку, вышел на улицу. Строительный двор, расчерченный колесами минивэнов, был пуст, только трейлеры жались к забору. Я сел на ступеньку самого крайнего, с видом на боковой фасад кирхи. За тонкокостными лесами проглядывались свежевставленные стекла и небо в них, замерзшее до состояния льда.

Где-то вдалеке вибрировала большая дорога. Но здесь было тихо, как на дне. Я поднялся. Между трейлерами скрипнула дверь. Заглянув за торец, я увидел, что госпожа М. тоже вышла на улицу.

Вчерашняя слякоть ороговела, превратившись в замерзшие кочки. Хрустя наледью, мы вышли к воротам. Под реставрационным щитом с планом кирхи лежал штабель кирпича в рисовой пленке. Двери в само здание были широко открыты. Не имея особого выбора, я пошел внутрь.

Над алтарной плитой вился дым. Стефан сидел перед ней, подогнув под себя ногу, и курил. Он заметил меня, но ничего не сказал, позволяя приблизиться. Зал был звеняще пуст. Все оружие исчезло. Не дойдя десяти метров, я спросил:

– Мы одни?

– На некоторое время.

Он выглядел усталым. И даже не физически, но как будто прожил еще одну жизнь.

– Есть такое, – выдохнул Стефан вместе с дымом. – Человеческое тело утомительно.

Так отпусти его, мысленно предложил я. Но для того, кто умел читать по воздуху, как госпожа-старший-председатель, это было все равно что вслух.

Стефан перевел взгляд мне за плечо. Госпожа М. бесшумно встала рядом. Ее птичьи глаза были устремлены на человека, сидевшего перед алтарной плитой, и я вдруг понял, что не знаю, кого именно она видит: Стефана или Ариадну.

– У тебя получилось? – вернулся я к нему. – Забрать искру у госпожи-старшего-председателя?

Он коротко прикрыл глаза.

– Но как?! – не сдержался я. – У них под контролем вероятности будущего. Она же… И лапласы… Это невозможно! Нельзя просто прийти на режимную электростанцию, подкупить охрану и попасть с помощью какой-то там дрели к энергетическому ядру всего города!

– Дрели? – обронил Стефан. – Дрели не было.

– О, – всплеснул я руками. – Только это заслуживает уточнения?

Он затушил сигарету о камень и поднялся:

– У меня нет времени уточнять твои фантазии.

Справа от алтаря, на скошенном строительном блоке, стояли открытая пятилитровка воды и поднос с хирургическими инструментами. Они выглядели сухими и чистыми, почти бутафорскими. Стефан подошел к ним, потянулся, чтобы забрать, и вдруг остановился, напряженно присогнувшись.

– Ты что-то чувствуешь? – Я не сводил с него взгляда. – Ариадне больно?

Стефан шумно выдохнул. Бряцнули в подносе инструменты.

– Веди ее сюда, – сказал он, вернувшись с ними.

Я стоял, смотрел и ничего не делал. Программа-максимум на все времена. Он, понятно дело, это заметил. Помедлив, вытащил из кармана пачку и снова закурил.

– Поверь, – выдохнул в сторону. – Лучше, если это сделаешь ты.

– Что именно?

– Заберешь из нее четвертую искру. Если я полезу в нее сам, это может оказаться совсем другая вероятность. А ты, кажется, просил не мешать с твоим… Будущим.

Стефан помахал рукой, развеивая дым перед лицом.

– То есть… – Я посмотрел на инструменты и госпожу М., свел их воедино. – Мне надо вскрыть ее?

Он издал звук, который мог означать что угодно. Да. Нет. Ты так достал. Я снова взглянул на инструменты, плоское лезвие скальпеля в форме плавника, и, пропустив ту часть, где я не мог, не умел и не хотел, подвел госпожу М. к алтарю.

На самом деле, это было несложно. Потому что иначе он все сделал бы сам. Потому что, после стольких часов бездействия, а до того действия, не приведшего ни к чему, я был рад сделать для нас что-то. Я лишь повторял себе: это атрибут. Не женщина. Не живое существо. Это ускоряло полураспад всех сомнений.

Я уложил ее. Расстегнул блузку. В разошедшейся ткани проявилась кожа – продольный, цвета соли лоскут. Тело госпожи М. было жестким и прохладным, как у керамических статуэток, не настоящим, напомнил я себе, и все равно, раскинув ткань, отвел взгляд.

– Как ты собираешься отправить ее Адаму? – Стефан обошел нас, встал за моей спиной.

– Самолетом, – покосился на него я, бесцельно гремя инструментами. – Но тот, на который был билет, кажется, снова улетел.

Он помолчал, сказал:

– Встань с другой стороны.

И к новому циклу моей программы-максимум сдержанно добавил:

– Так будет сподручнее.

Я обошел алтарь. Стефан приблизился к нему и остановился. Теперь мы оба стояли над госпожой М., друг напротив друга. Стефан опустил взгляд:

– Приступай.

Из черной дыры на уровне сердца сквозило знакомыми звуками. Я подобрал скальпель, рассеянно занес.

– А точно получится? – Я все же отвлекся. – Это же просто сталь… А она атри…

Стефан отщелкнул сигарету и резко взял меня за руку. Мне хватило ума не дернуться. Он надавил. Скальпель лег в ключицу. С неослабевающим нажимом он повел мою руку с лезвием, и я уловил тихое, песочное поскрипывание стали о материал, который не был ни керамикой, ни кожей. Края надреза расходились, как шелк. Как лепестки цветка на быстрой перемотке.

Дойдя до нижних ребер, Стефан отстранился.

– Достаточно, – кивнул он на разрез. – Искра внутри.

Я протяжно выдохнул:

– Мне нужно туда залезть?

– Не целиком, пожалуйста.

Я приподнялся, заглядывая в разрез с безопасного расстояния, но не увидел ни плоти, ни ребер, только зияющую черноту.

– Что она такое?

– Вероятно, много чего.

Я вернул скальпель на поднос. Отвел край разреза. Собрался с мыслями. И, на резком выдохе, сунул руку внутрь.

Мозг сбойнул моментально. Он не знал, чему верить. Глазу, видящему окей-не-девушку, но хотя бы нечто, ограниченное физической формой, а снизу каменной, блин, плитой. Или руке, свободно ушедшей в темноту по середину плеча. Я шумно втянул носом воздух. Пахло сигаретами, каменной пылью. Я водил рукой в темноте, как в воде, и ее ничего, ничегошеньки не ограничивало. Я будто коснулся космоса…

А потом что-то коснулось меня.

Наверное, я в жизни так не орал, как в ту секунду.

– Там что-то есть!!! Господи! Что-то тронуло меня за руку!

Стефан утомленно вздохнул:

– Такое возможно.

До того я отскочил метра на три. Его возможно отодвинуло меня еще на два.

– В смысле – возможно?!

– Сосредоточься. Что бы там ни было, оно, скорее всего, безвредно.

– Скорее всего?!

Я нервно осмотрел руку. Прикосновение было странным, не холодным, не теплым, больше как плотный ветер. Но оно было – было, черт возьми.

– Я не сунусь туда, пока ты не скажешь, что́ находится внутри мертвой функции троицы.

– Что-то тоже мертвое, – ответил Стефан. – Не психуй.

Он был прав, я психовал, сердце до сих пор колотилось, как бешеное. От того, что ни фига мы здесь были не одни. И от того, что Адам ждал от меня куда больше, чем мертвое, неподвластное тлению тело.

– Оттуда же… Не может вылезти новая троица… Так?

Стефан смотрел на меня и молчал. Его холодная отчужденность напоминала, что я сам просил не мешать мне выбрать то, что я выбрал.

– Нет, – наконец молвил он, потому что я не приближался. – Не должна. Троица – гигантские массивы информации. Здесь такого нет.

– А что есть?

Он не ответил. Вместо этого обвел госпожу М. пристальным взглядом и, задержавшись на обращенном к потолку лице, молвил:

– Посмотри на меня.

Госпожа М. не шелохнулась. Но, кажется, этого и не требовалось. Кажется, они находились достаточно близко друг к другу, чтобы встретиться взглядами без лишних движений. С моего места было не различить. Зато я отлично увидел другое – как Стефан, склонившись над разрезом, погрузил внутрь руку и принялся искать сам.

– Ну что? – спрашивал я время от времени.

– Не мешай, – отвечал он еще реже.

Он искал иначе, прицельно, с изнанки ощупывая видимые границы тела.

– Откуда ты знаешь, что делать? – спросил я, наконец, вернувшись к ним.

– Раньше… – Стефан замолчал, прислушиваясь к ощущениям, – она была на правильном месте.

– Она?..

Он что-то дернул. Что-то дернулось в ответ. Уперевшись свободной рукой, он рванул на себя это что-то, и оно, извиваясь, вырвалось на свет, и я увидел бордовое закостенелое соцветие с отверстиями, похожее на сухой лотос. Стефан держал его, как змею, под голову, за длинную перекрученную жилу. Его рука дрожала от ее попыток вернуться обратно в темноту.

– Коронарная артерия, – сказал Стефан.

– Обалдеть… – выдохнул я.

Не только из-за общей картинки, но и щепоти света в одном из отверстий. Это была она. Без сомнений. Причина моих дежа антандю. Ради чего воскрес он. Что почти убило Хольда. Что могло спасать людей, делая из них функции госпожи-старшего-председателя. Что искажало тех, кто хотел того же. На кончике бенгальского огня, как полярная звезда, снятая с неба…

Это была искра.

Стефан вытащил ее из соцветия и отпустил жилу. Шипя и извиваясь, та втянулась в госпожу М. Искра тоже мгновенно исчезла – в его сомкнутой ладони.

– Что теперь? – промолвил я.

Он склонил голову знакомым Ариадниным проворотом – прислушиваясь. Я мог бы подумать, что он пытался уйти от ответа на мой вопрос, если бы ему в принципе было до меня какое-то дело.

– Слышишь?

Я мотнул головой.

– Похоже на птиц, – добавил Стефан.

И когда он сказал, я тоже услышал это. Крылья и воздух. Свист маховых перьев. Они приближаются, успел подумать я. А сказать – не успел. Из вскрытой груди госпожи М. взметнулся ярко-красный столб света.

Мы отшатнулись. Свет достиг потолка и рассыпался на отдельные пучки. Я сощурился, вглядываясь. Это правда были птицы. Полупрозрачные, будто голограммы, похожие на крупных почтовых голубей. Они метались под потолком, пронзительно крича, пикировали вниз, врезаясь в леса и колонны, и, разбиваясь о них со звуком, напоминавшим треск электричества, сыпались на пол всполохами красного света.

Стефан что-то сказал. Как мне показалось, на латыни. Затем повысил голос:

– Это вымерший вид попугаев!

Заслоняясь от них рукой, я посмотрел на госпожу М. Из раскрытой груди выталкивала себя огромная, подергивающаяся контуром голографическая змея. Стефан тоже заметил ее, схватил с подноса зажим и вонзил в голову. Змея рассыпалась. Красные блики завихрились над плитой. Стефан метнулся куда-то в сторону, а вернулся с катушкой скотча.

– Помоги! – Он приподнял госпожу М.

Я перехватил ее и сгреб в кулак блузку, когда, заклеив разрез вдоль, он принялся обматывать все тело скотчем. Попугаи метались, разбиваясь, со страшной неистовостью. Красный свет сыпался нам на головы. Израсходовав катушку, Стефан отступил. Туловище госпожи М. стало похоже на плотно запакованный манекен. Но, кажется, больше ничто не пыталось вырваться из него наружу.

– Так, – я втянул носом воздух. – А это что такое?

– Я же сказал, – выдохнул Стефан. – Что-то мертвое.

Мне было почти приятно, что его голос растрескался так же, как и мой. Он на ощупь отложил катушку, оперся на плиту и, вновь прислушавшись – пара-тройка попугаев еще металась где-то за лесами – громко сказал:

– Рано.

Я посмотрел на, затем за него. Стоя в воротах – все такая же, в красном, в Русалке, – Нимау топтала осколки света, как выкатившиеся из костра угли.

– Иду на хтонь, – хмыкнула она.

Стефан обернулся:

– Остальные пусть подождут снаружи.

Переводя взгляд с него на нее и обратно, я вдруг со смутной тревогой пожалел, что перешел за алтарную плиту, как он попросил. Теперь я был дальше всех от выхода.

– Что теперь? – повторил я. – Когда все искры у тебя.

– Я мог бы исполнить их волю, – сказал Стефан. – Если бы хотел того же.

– То есть… Ты знаешь, какой у искр предикат? Знал все это время?

– Все это время? – эхом вторил он. – Для нас с тобой речь о колоссально различных периодах.

Стефан вернулся к госпоже М., свел края блузки и принялся методично застегивать ее.

– Искры – результат декомпозиции. Декомпозиция – производная убийства. Убийства, – с нажимом повторил он, продевая очередную пуговицу, – живого разумного существа. Со своими чаяниями, реакциями и, без сомнений, планами на будущее. Чего оно могло хотеть за мгновение до гибели?

Я растерянно следил за его пальцами, за исчезающим в ткани блеском скотча.

– Не умирать?

Стефан издал звук, тот самый звук из прошлого, на который не имел выражения лица. Сейчас, чужого – тем более.

– Если бы сердце последней функции выдержало удар, троица выжила бы. Но оно не смогло сохранить физическую целостность. Это и стало причиной гибели, в биологическом смысле. Останки запечатлели в мгновении волю своего хозяина, но преобразовали сообразно усеченным возможностям новорожденных объектных структур. Перевели с разумного на неразумный. С живого на предметный. Если грубо.

Он замолчал, продевая в петлю последнюю пуговицу, сметая с ткани не то складку, не то каменную пыль.

– Быть целым… – прошептал я.

– Есть воля насильно разъединенных частей.

– Но тогда… Получается… Чтобы исполнить предикат искр, их надо просто… Соединить? Мы можем сделать это? Прямо сейчас? Вернуть им целостность?

– Я сказал: я не хочу того же.

– Я хочу! Я могу сделать!

Стефан поднял на меня пристальный заполярный взгляд:

– Мне это неинтересно.

Нимау обходила нас медленно, по кругу, но сейчас это волновало меня в последнюю очередь.

– Поведение искр определено конкретным предикатом. И вот, сколько с ним вышло проблем. Если исполнить его, объединив части в целое, мы вернем в мир сердце троицы. Это опасно. И попросту глупо. Оно должно остаться там, где ему место – в мифах и редких воспоминаниях.

– Но троица мертва… – свистяще выдохнул я.

– Я тоже, – напомнил Стефан. – Но вот мы оба здесь.

Я не знал, что ответить. Он и не ждал. Молвил:

– Поднимайся.

Госпожа М. послушно села на плите. Лицом к нему, спиной ко мне. Нимау в стороне тихо хмыкнула.

– Что с городом? – спросил он, услышав.

– Архонты расчехлили резервные источники, – не приближаясь, ответила она. – Электроснабжение восстановлено в центральных районах, но на юге по-прежнему тьма. В новостях вещают об аварии. От башен веет бешенством.

Стефан сунул руку в карман, вытащил оттуда горсть света. Ссыпал на плиту справа от госпожи М., и горсть распалась на две щепоти. Он повторил это, с другим карманом, с другой стороной. На алтарь, сияя, легли все четыре искры. Я смотрел на них и из миллиона недоступных пониманию вещей знал лишь одну: это не стоило того. Гибель Обержинов, Алисы, того парня в чайном магазине… ничто не стоило того. Стефан был так же одержим искрами, как Пройсс или Мерит Кречет, просто со знаком смерти.

– Если это был ты, – сдавленно начал я. – Сейчас – ты. Тогда кто это был три года назад? Кому Феба с Константином везли искру?

Стефан подал руку госпоже М., помогая спуститься.

– Я не помню, – сказал он. – В том смысле, что я знаю, кто это был, но не помню, как они выдали себя. Это осталось на прошлом носителе.

Носителе, бездумно вторил я. Ариадна тебе, черт возьми, не какой-то носитель. Но Стефан отмахнулся от моих мыслей, как от дыма ранее.

– Госпожа-старший-председатель.

Я попытался удивиться. Не вышло.

– Госпожа-старший-председатель стояла за ними. Но дело было не в искре. Она использовала ее как приманку, маскирующий довод, чтобы они чувствовали себя в безопасности в союзе с ней. Едва ли они согласились бы на сделку, узнай настоящую цену убийства своих контрфункций.

– Но что еще нужно было госпоже-старшей-председателю? – растерялся я. – Если не искра? Она же так много…

Я осекся, вспомнив искаженное лицо Фебы. Клубы удушливого дыма. Картинку с экрана узи, проступившую сквозь него.

– Ты… Имеешь в виду их ребенка?

– Это не было ребенком, – возразил Стефан. – Это был атрибут. В эволюционно устаревших структурах. Но да, если бы тело Фебы завершило его создание, будучи функцией Дедала, он принадлежал бы Дедалу. Что-то в картине мира госпожи-старшего-председателя требовало этого не допустить.

– Но он… Он был живым. Ты же видел…

– Как любой атрибут.

Стефан поставил госпожу М. рядом с собой.

– Уничтожь их, – обронил он, глядя на нее. – Пожалуйста.

Я тоже смотрел на нее. Не только со своего места, но из очень далекой пятницы, когда в моей жизни не было никаких искр. Я поверить не мог. Тогда – что все это случится. Сейчас – что закончится так. И когда госпожа М. посмотрела на искры, я понял: он это серьезно. И когда она подошла к ним, я вскрикнул:

– Разве это может быть так легко?!

– Легко?..

Голос Ариадны окончательно перестал быть ее голосом.

– Имущественное право – не вопрос право- и дееспособности. Оно неотчуждаемо от плоти. Существу принадлежат клетки, вмещающую его жизнь. Только с ними оно вольно делать все, что вздумается, в том числе, уничтожить. Сердце – есть – плоть. Тело – есть – плоть. Сердце – есть – тело. Они принадлежат одно другому и потому, при наличии необходимых структур – рук и разума, в нашем случае, внешнего – могут взаимно уничтожить друг друга. Это естественно, а не легко.

Госпожа М. коснулась горстей света. Двух слева, двух справа, свела руки, пододвигая их друг к другу. Глядя на это, я громко подумал:

Я не хочу умирать.

Руки остановились. Госпожа М. подняла голову. Я хочу жить, продолжил им – ей. Хочу, чтобы прицельный удар, к которому я не был готов, не сломал меня, не уничтожил то, что и за сотни лет не станет снова целым.

– Уничтожь их, – повторил Стефан.

– Нет, – возразил я.

– Да, – ответил он. – У тебя не получится. Ты не знаешь, как она умерла.

– Ее убил Адам, – обронил я, не сводя взгляда с рук госпожи М. – Детали имеют значение?

– Детали раскрыли бы тебе, что в момент смерти ее тело не слушало сердце. И сейчас не станет.

Я стиснул зубы. Это не могло иметь решающего значения. Ведь троица хотела жить. Я хотел жить. Ариадна тоже хотела. Все, кроме этого мудака, хотели жить – и каждый день, и за секунду перед смертью.

– Легко… – вдруг повторил Стефан. – Тоже мне легко. Сплошные накладки.

И госпожа М., услышав что-то еще, раздавила искры о камень.

Я моргнул. Она подняла руки. На алтаре не осталось даже следов – черных, как от угольков, серых, как от пепла. Вообще ничего. Так умирал свет.

– Нет, – выдохнул я. – Нет-нет… О, черт…

Все было кончено. Вот так, пуф – и их не стало.

Я отвернулся, чувствуя ужасное головокружение. Соберись, приказал себе. Ты знал, что не сможешь остановить его. Никто не смог, даже госпожа-старший-председатель. Ты здесь, с нажимом напомнила Габриэль, чтобы закончить кое-что другое.

– Верно. Так что… – прохрипел я, возвращаясь.

И осекся, прифигев.

Теперь мы точно были не одни. Нимау по-прежнему держалась в стороне, но три другие феи, приближение которых, наверное, я не заметил, сконцентрировавшись на искрах, стояли полукругом по другую сторону алтаря. А Стефан… О, он был прилично за ними. На полпути к выходу. Вместе с госпожой М.

– Какого?!

Я вскинулся. Феи тоже. Все с оружием, как на подбор.

– Ты же обещал, что не будешь мешать! Что это не твое будущее! Что ты дашь мне отправить ее Адаму!!

Стефан остановился, взглянул в пол оборота:

– Не будь наивным. Я солгал.

О.

Оооо.

Оооооо!!!

– Из-за тела Ариадны я не был уверен, что она станет меня слушать. Поэтому, для перестраховки, взял тебя. Но она узнала меня и так. Значит, эта вероятность была просчитана наравне с другими. Никогда не помогай тому, кто очевидно против тебя. Ты совершил эту ошибку сейчас. Подыграв Хольду в его идиотском плане, ты поможешь Адаму и совершишь ее еще раз. Итог будет тем же. Сделай глубокий вдох и извлеки пару уроков.

– В жопу иди со своими уроками!

Свод кирхи звенел от того, как я орал. На фоне этого мы с Хольдом в больнице общались шепотом.

– Какая тебе разница, кто кому в чем подыграет?!! Это не твое настоящее!!! Ты же не собирался в нем задерживаться! Или… Погоди, тут ты тоже солгал?!

– Нет, – после паузы откликнулся Стефан. – Будет крайне нежелательно снова оказаться в человеческом теле. К тому же, наша смерть – ключевой элемент плана. И не смотри на меня так. Это ее выбор тоже. Она такая же, как я.

Я смотрел на него так не только из-за Ариадны, но все равно прошипел:

– Никто не такой же, как ты.

– Уникальность – современный миф. Не самый полезный.

Стефан отвернулся и возобновил шаг. Госпожа М. двинулась следом.

– Нет! – крикнул я ей. – Остановись.

Она послушалась. Стефан заметил это.

– Идем, – повторил.

Она снова двинулась. Я снова крикнул:

– Нет. Пожалуйста! Я отвезу тебя Адаму! Клянусь!

Феи поглядывали на нас с растущим интересом. Но и в ожидании приказа, полагаю, тоже. Я судорожно выдохнул, хватаясь за все подряд, лишь бы он не сделал нового шага:

– Ты пожертвовал любимой женщиной, чтобы уничтожить искры. Ее жизнь оказалась тебе безразличной. Тогда какого черта тебе не безразлично, что будет с не-твоим миром?! После тебя?!

Стефан снова посмотрел на меня, всего меня, и отчетливо произнес:

– Твою же ма…

Затем добавил, не скрывая раздражения:

– Я не любил ее.

– Неправда.

– Любовь, – с нажимом продолжил он, – дофаминергическая целеполагающая мотивация к формированию устойчивых парных связей и обмену социальными наградами. Что из этого, по твоему мнению, интересовало меня в последнее время?

Я был в полувдохе от того, чтобы закатить глаза.

– Если я и любил Алису, то давно. В прошлой жизни. Феба это исправила.

– Что ж она не исправила твою нетерпимость к идиотским планам Хольда?!

– Потому что, – неожиданно рявкнул Стефан, – любовь – не самая сильная вещь на планете. Идиоты намного сильнее.

О да-а-а, протянула Габриэль. Поздравляю. Ты вывел его из себя.

Спасибо, ответил я. И пока в духе комиксных злодеев он читает мне лекцию о том, какие мы с Хольдом идиоты, подумай, что теперь делать.

Стефан покачал головой:

– Ты же помнишь, что я вижу твои мысли?

Я пожал плечами:

– Да пофиг.

– Я, – молвил он, замолчал. – Я лишь пытаюсь… – Напряженно огляделся. – Он выдал за откровение первую попавшуюся мысль. Вы все весело повелись. Ни шагу от привычного сценария. Какой прок мне что-то объяснять?

– А ты попробуй.

– Тебе в виде полноценной злодейской песни? Или оставить в белых стихах?

Нимау хохотнула. Я бросил на нее машинальный взгляд. Он тоже, вместе со словами:

– По плану.

Она кивнула. Я снова открыл рот, еще без слов, и Стефан добавил, отворачиваясь:

– Если он что-то скажет мне вслед, даже просто пискнет, приложите прикладом. Самым тяжелым, пожалуйста.

Я захлопнулся. Подался к алтарю. Феи, со своей стороны, тоже. Нимау не сводила с меня плотоядного взгляда. Я заметался по сторонам, хватая ртом воздух.

– Стефан, блин! – не выдержал, когда он был почти на пороге.

Крайняя правая фея вздохнула:

– У меня самый тяжелый, да?

Остальные закивали. Она сняла автомат с плеча. Я вскинул руки, отступая:

– Он ушел, ушел!

– О, это так…

Приблизившись к алтарю, Нимау лениво перехватила у феи автомат.

– Обождите снаружи. Я вскоре выйду. С новыми указаниями.

Я бросил взгляд на распахнутые ворота. Стефан с госпожой М. удалялись от кирхи, и туман плотно стягивался за их спинами. Феи без возражений направились следом.

Когда мы остались вдвоем, Нимау села на алтарь:

– Следи за пасьянсом, лучиночка.

Мне было не до расшаркиваний:

– Какой план? Что он собирается делать?

Медленно, с нарочитой театральностью она закинула ногу на ногу, и полосы плаща разошлись, обнажая белые разводы витилиго на голени, и колене, и особенно выдающемся бедре.

– Пасьянс, – Нимау сузила глаза, – в переводе с французского означает терпение.

Я шумно выдохнул, поняв намек. За тем вымучил кивок.

– Расклад таков. – Она положила автомат поверх ноги. – Нас ищут. И чем больше времени у них, тем меньше его у нас. Часа через два-три, если ты продолжишь в неподвижности созерцать меня, направляя в систему искомый великими лик, прибудет разгневанная кавалерия, и тебя, – она протянула ко мне ладонь, – и ее, – положила вторую на сердце, – заметут. И все закончится.

– Разумеется, – дошло до меня. – Вы подставили Русалку…

– Не только, – повела плечом Нимау. – Стефан многое взял на себя. Но, разумеется, ей тоже достанется. То есть, я с удовольствием ответила бы за эти руки сама… Но как? Если к моменту воздаяния меня здесь не будет.

Я огляделся, покачал головой.

– А есть ли… Ну, какой-то другой… Расклад? Дополнительные карты там. Я, честно, не знаю, как собирать пасьянс… Что-то можно докладывать?

– Ммм, – откликнулась Нимау, ставя на автомат локти, опуская на них подбородок. – Может, и можно. Может, в твою светлую голову и забредет что-нибудь этакое… Что-нибудь… Что приведет в движение нас обоих.

Она о своем имени, тут же среагировала Габриэль.

Уже понял, вздохнул я и отвернулся от Нимау.

– Если я узнаю ваше имя, – продолжил, оглядывая леса, и плиты, и гулкий свежеотштукатуренный свод, – то могу спросить вас обо всем, что случилось? О том, куда он направляется? Что собирается делать? Так?

– Не совсем, – откликнулась Нимау. – Я расскажу тебе все, что пожелаешь. Но только то, что ведаю сама. Смысл же плана его в том, чтобы никто не знал его плана. Чтобы, когда его не станет, никто не знал, что́ он совершил. Тогда, без разумных свидетелей, в системе не останется следов деяния. Только толстый, ничем не примечательный слой бетона, который никто не будет знать, где искать.

Я обернулся.

– Бетона?

Нимау хмыкнула. Но кирпич везут вместе с бетоном, вдруг вспомнил я вечерний разговор фей.

– Попробуй перенеси бетон… – вторил им, чувствуя надвигающееся озарение.

Габриэль присвистнула.

– Он собирается забетонировать ее.

Я изумленно оглядел стройку вокруг. По городу их сейчас были сотни, за городом – еще больше. Реставрации, как эта, торговые центры, дороги, просто чей-то частный дом. Если ему удастся сделать это без свидетелей, если никто даже не поймет, что преждевременно залитый бетон – это не по плану, госпожа М. станет подземной частью нового ландшафта. Такой же невидимой для системы, как балки и кирпич, и стены, что затем взгромоздятся над ней. Вещь внутри вещи.

– Умно, – не сдержалась Габриэль. – Адам никогда не найдет ее.

– Я думала, вы по разные стороны, – усмехнулась Нимау.

Я посмотрел на нее, дернул плечом:

– Частично.

Я понятия не имел, что делать с этим знанием.

Дальше, продолжила Габриэль уже тише, ты должен узнать у Дедала, где Стефан сейчас. Узнать имя Нимау, попросить фей следовать за нами. Найти их прежде, чем он утопит ее по маковку, заливать бетон – дело вроде не быстрое. В процессе обезоружишь его с помощью фей. Заберешь госпожу М. Спросишь у Дедала, нет ли в лабиринте волшебной дверки не только в Валенсию. Вытолкаешь ее туда и забудешь до начала конца света.

А ники, возразил я. Что, если он с никами…

Никто, напомнила Габриэль. Ни одно разумное существо не должно ему больше помогать, чтобы место ее погребения не оказалось в системе.

Но ники не видят, возразил я, и они неразумны, по крайней мере те части, которые нападут, если…

– Ты сомневаешься, – фыркнула Габриэль. – Не из-за чертовых ник.

Мы снова стояли в больнице. Нет, в кирхе тоже, но все же чуть больше внутри. Глядели друг на друга через окошко в двери палаты, все стены которой были изрисованы красными птицами.

– Я сомневаюсь из-за миллиона вещей, – возразил и не возразил я. – Из очевидных, блин – у нас нет времени искать Дедала.

– Тебе не нужно его искать, – скривилась Габриэль. – Он всегда здесь. Это его массивы.

– Нет, погоди. – Я вскинул ладони. – Я только научился не во сне быть одновременно собой и с тобой. Найти еще и Дедала я не смогу. Это… Слишком. Намного сильнее и необъяснимее нас с тобой. Я по-прежнему не понимаю, как все устроено здесь, и…

– Не совсем здесь, – перебила Габриэль. – Нам придется выйти за пределы коридоров.

– Мы никогда не выходили за пределы коридоров.

– Ты, – обронила она, – никогда не выходил за пределы коридоров.

Я уставился. Она молча развела руками.

– Я настолько себя не контролирую?!

– Ты не та часть, что отвечает за контроль.

Я недоуменно покачал головой, отвернулся в холл. Он снова пустовал.

– Только дело не в Дедале, – продолжила Габриэль мне в спину. – Не в никах. И не в других десяти отмазках, которые ты хочешь выдать. Ты сомневаешься, потому что боишься, что Стефан прав.

Я промолчал.

– Расслабься, – фыркнула Габриэль. – Я сказала это. Ты по-прежнему свят и невинен, и веришь в то, что Хольд изменился.

– Хольд изменился.

– А Стефан всегда прав. Хреновый пасьянс, короче. Перекладывай.

Я молча отошел от двери. Прошелся по холлу, остановился у закрытого пианино Кристы. Под тяжелой крышкой покоились клавиши, и я знал, что если открою их, если пройдусь в любом порядке, случится музыка. Такая, какой я ее помнил. Только мне нужно будет сильно постараться, чтобы это была музыка Кристы, а не Бетховен, соната номер четырнадцать до-диез минор. Без самообмана память была недружелюбной штукой.

– Я верю, что Хольд изменился. Что у него было много времени подумать, как лучше поступить. Да, Стефан без пяти минут синтроп, у него знания системы. Но Адама нет в системе. Хольд знает о нем больше. Он говорил с ним, слушал, задавал вопросы. Я верю, что письмо декомпозитора вместе с той встречей убедили его в невозможности противостоять расчетам троицы. Потому что это действительно невозможно, а не потому, что он принял легкое решение. И когда он представлял, как это будет, как Адам придет за госпожой М., Ольга заупрямится, на нас начнут давить или, наоборот, все случится очень быстро… Я верю, что ему было больно и страшно за нас. Никто не разубедит меня в этом.

Я обернулся на палаты. Только одна из них, самая дальняя, была заперта. Но я знал, что даже оттуда Габриэль все слышала. В этом был весь смысл нас.

– Еще я верю, что Хольду чертовски интересно, сможет ли он противостоять Адаму. Теперь, когда он свободен, когда уверен, что уговорил меня отправить госпожу М. – он не оставит попыток потягаться с расчетами троицы. Не потому, что это весело или похоже на науку. Я верю, что он станет намного аккуратнее, внимательнее, разумно будет тратить эти свои огромные деньги. Что перестанет злиться на мир и попробует его спасти, даже синтропов с энтропами. Я верю, что, отдав Адаму госпожу М., выиграю ему нужное время. И однажды, когда все начнется, я каким-то образом найду его. И он чертовски много успеет сделать к этому времени. Особенно – я вернулся к запертой двери, – если Стефан прав. Но он не прав. Вот увидишь.

– Как будто у меня есть выбор, – безнадежно выдохнула Габриэль.

Я усмехнулся и вернулся к Нимау.

– Стефан не мог не учесть, что я захочу узнать ваше имя.

– Скажу больше, – благосклонно заметила она. – Он сам мне напомнил об этой опции. Навроде благодарности. На минус один всегда найдется плюс один.

Я недоуменно покачал головой:

– Но я же… Я могу использовать вас, чтобы помешать ему. Если смогу узнать, куда он направился. В чем подвох?

– Он попросил фору.

– Сколько?

– Полтора часа.

– То есть, даже если я узнаю ваше имя, мы все равно просидим здесь еще полтора часа?

– В противном случае, мы останемся здесь до прибытия архонтов. Ты и она, если быть летописно точнее. Ох, как вам обоим это не понравится…

Я оглядел Нимау, Русалку за ней. Я знал, что соглашусь – а какой был выбор? – но, сделав это, хотел навсегда запомнить: если я еще хоть раз позову ее, по своим причинам или она заставит меня, я сломаю чью-то жизнь. Настоящую. Принадлежащую не ей, чтобы там Стефан ни заливал про имущественное право плоти.

– Когда мы уйдем отсюда, вместе, вы обещаете отпустить Русалку там, где ее не поймают? Хотя бы сразу.

Габриэль недовольно фыркнула, но промолчала.

– Когда ты будешь знать мое имя, – протянула с усмешкой Нимау, – я буду делать все, что ты попросишь. Для того, чтобы ты звал меня снова. Мои связи, ресурсы и тела, из тех, что верят в мифы… – Она подалась вперед, прижимаясь к автомату. – Все станет твоим, лучиночка. Лишь за одно новое слово.

В последние секунды незнания его я снова посмотрел в потолок. Полтора часа, подумал, это даже неплохо. Ведь я понятия не имел, как связаться с Дедалом внутри системы. Как, стоя в реальной кирхе перед Нимау, в воображаемой больнице с Габриэль, оказаться не просто где-то – как-то – с кем-то еще, но на ином уровне восприятия.

– Если я тебя выпущу, – спросил я у Габриэль. – Ты справишься за полтора часа?

Она шумно, медитативно выдохнула:

– А как же твои принципы?

Я неиронично развел руками:

– Принципы? Ты о том, чем я прикрываю трусость?

Габриэль вспыхнула.

– Ты идиот. Наивняк. И будущий завсегдатай френд-зоны. Но не смей называть себя трусом. Я не часть труса.

Я сдавленно усмехнулся:

– Найди Дедала. Узнай, куда направляется Стефан. И не разовыми координатами, которые мне все равно некуда вбивать, а что-то, ну, поконкретнее.

– Принято.

– Как можно быстрее.

– Эй! Я в курсе. Это вообще-то мой план!

Я отпер палату, распахнул дверь широко-широко. Габриэль не выходила. Она смотрела на меня, а я смотрел на нее, и, не знаю, наверное, мы оба думали, что с такими закидонами в мире без Дедала мне пришлось бы изрядно потоптаться у психотерапевтов.

– Ты не представляешь, как это сейчас модно.

– Представляю. Я смотрю кино.

Габриэль кивнула мне. Я кивнул Нимау.

– Хорошо, – сказал. – Я согласен. Так как вас зовут?

– Изволь на ты… – сощурилась она.

И назвалась.

Только я все равно не понял, кто она.

* * *

Жизнь – это электричество. Хор статической митохондриальной энергии, ждущей своего преображения. Так девочка думала отдельно от мальчика, и потому ее система была не белой и квадратно-покрашенной, а темной, пылающей трескучими электрическими зарядами высоко над головой. Девочка ориентировалась по ним, как по звездам. Большая жизнь порождала большой разум. Большой разум порождал большие мысли. Это могла быть притча, думала Габриэль, идя на усиливающийся треск, но вышла какая-то странная фантастика.

В месте, которое она искала и, наконец, нашла, грохотало меньше. Возможно, из-за стекла, из которого был сделан сферический купол огромной оранжереи. Над куполом чернела бездна. Габриэль всмотрелась в нее, но не увидела знакомых электрических созвездий. За куполом был чистый вакуум. Место, где не живут.

По полу вились корни и ползучие стебли, лианы и ростки, и Габриэль думала, что ступает по земле, пока в прогалах между растениями тоже не увидела стекло. Она опустилась на колени, развела руками стебли и траву. Внизу лежала темнота. Но не такая, как сверху. То есть, нет, такая же, но насквозь пронизанная гигантским, пульсирующим электричеством плетением. Ветвей, корней, лиан, стеблей. Они путались и расходились, обрывались и делились, вибрировали самим своим стремлением пробиться сквозь вакуум, и тьму, и куда более податливое стекло, и в том неукротимом стремлении служили опорой друг для друга.

Габриэль огляделась и увидела мужчину. Он тоже сидел на полу, к ней спиной, в старомодно клетчатом комбинезоне и самой садовнической шляпе из всех, что придумало человечество.

– Это система? Эволюция? Жизнь? – громко спросила она у него. – Что под нами?

Мужчина не ответил. Он отвел руку, и Габриэль увидела срезанную ветвь с крупными цветами. Сложная спираль лепестков напоминала раковину наутилуса. Они были сразу всех оттенков, но не слоями, как радуга, а одномоментно. Одним названием всех цветов.

Мужчина встал и вместе с ветвью направился вглубь оранжереи. Габриэль пошла за ним. Они долго шли, затем поднимались и, наконец, вышли к тому, что в месте, полно растений, можно было бы назвать поляной, если бы ею не оказался лежачий, иггдрасилевских масштабов ствол. Из него росли другие стволы, куда меньше, и ветви, и лозы, и ниспадающие мантии мхов. А еще стояли квадратные палатки. Маленькие, размером с улей. Теплое сияние расходилось от них кругами, а по краям рассыпалось на светлячков.

Мужчина и Габриэль прошли мимо множества палаток и, наконец, остановились у той, в которой было темно. Мужчина опустился на колени, откинул переднюю часть тента, и Габриэль увидела голый, обрезанный поверху саженец. Она перевела взгляд на цветущую ветвь, которую мужчина отложил, чтобы взяться за садовый нож.

– Прививка, – фыркнула. – Очевидная метафора. Невиданной красоты растение, привитое к чужим корням.

Мужчина поставил лезвие на плоский срез саженца, вытащил из кармана столярный молоток и, мягко постукивая им по спинке ножа, расщепил стволик надвое.

– Так вы это видите, – ответил, не отвлекаясь.

Габриэль скривилась.

– Синтропов послушать, так в мире нет ничего объективного. – Она оглядела палатки. – Постоянного. – Мельком посмотрела наверх. – Реального.

Мужчина отложил молоток и нож:

– Реальность – необязательный атрибут бытия.

Габриэль видела, каким мягким, золотисто-салатовым саженец оказался внутри расщепа. В нем тоже теплилась жизнь, и от этого Габриэль стало обидно. Но мужчина был одинаково аккуратен и с голым саженцем, и изысканным росчерком цветущей ветви, так что ей нечего было предъявить лично ему. Поэтому она перешла к делу:

– Что мне сделать, чтобы дубль-функция работала как раньше?

Мужчина счистил кору со среза цветущей ветви:

– Все в порядке. Она работает.

Габриэль шумно выдохнула:

– Вы меня поняли. Стефан делает вид, что управляет дубль-функцией – черта с два. Не он строил этот корабль из грязи и палок. Но он захватил кабину пилота, и поэтому я не могу дотянуться ни до него, ни до нее, даже до чертового океана. Как он это делает? Он снова что-то приказал вам? Как преемник?

Мужчина задумчиво осмотрел получившийся клинышек:

– У каждого своя оптимизирующая функция.

Габриэль закатила глаза.

– Может, мне стать Минотавром? Тогда вы сразу поможете, без философских интерлюдий?

– Если хотите, – кивнул он, совмещая кору с корой. – Это не изменит вашу оптимизирующую функцию, но добавит пару новых.

Она замолчала, раздумывая. Мужчина вставил цветущую ветвь в расщеп на саженце.

– Если я верну себе админские права, то смогу найти Стефана. Я смогу остановить их, слышите? Сделать то, что хочет Хольд – он же ваш любимчик, не так ли?! Но если вы не поможете, если придется перебиваться координатами, которые все равно, блин, некуда вбивать, мы потеряем кучу времени, а вместе с ним… – Габриэль втянула носом воздух. – Конечно. Вам плевать. Ничего нового.

Мужчина молчал. Габриэль отвернулась и посмотрела на ветвь, напоминавшую спину дельфина. Она выныривала из ствола, изгибаясь аркой, и снова погружалась в ковер фосфоресцирующего синего мха.

Хорошо, подумала Габриэль. Дедал в своем стиле, и вместо того, чтобы упрашивать его о помощи, нужно отдать правильную команду. Отменить какое-то решение Стефана. Передумать, как в прошлый раз. Но как? Что за барьер стоял между ними с Ариадной? Лично Габриэль и ее же коридорами? Может, Стефан что-то сделал с ней, когда спас? Или она так посыпалась, что сама уступила ему место?

– Я хочу передумать, – выдохнула Габриэль, блуждая по поляне. – Хочу… Чтобы мои части ничего не разделяло… Нет. Не то. Нас ничего не разделяет. Он только хочет, чтобы так казалось. Тогда… Мне нужно, чтобы никто не знал, о чем я думаю, не разделил со мной опыт любительского бетонирования…

Она стиснула кулаки. Да, может, Стефан и захватил кабину пилота, но штурвал – элемент ввода-вывода, а не целиковая система контроля. Вся механика дубль-функции, все эти рычажки и импульсы, мотивации, нейромедиаторы, микробиом Дедала (в конце-то концов!) были распределены по их с Ариадной телам, а не его великолепным бестелесным планам. Дедал был прав. Габриэль по-прежнему контролировала дубль-функцию, Стефан был лишь информацией, горсткой заблудившихся электроимпульсов. Пришло время выкинуть лишнего пассажира на полном ходу.

– Знаете, что? – вернулась Габриэль к мужчине. – Не буду я ничего угадывать. Отмените все. Мы – дубль-функция, и мы абсолютно во всем передумали!

Мужчина как раз закончил с обвязкой стволика. Два среза превратились в единый срост. Цветущая ветвь продолжила голый саженец, будто она всегда был им, а он ею. Габриэль успела заметить, что сердцевины спиралевидных бутонов начали менять цвет – на свет – прежде, чем мужчина сказал:

– Не сейчас.

Она упала рядом с ним на колени:

– Понимаю, у вас перестановка функции и всякое такое! Но я преемник Минотавра! Вы не можете меня отфутболить!

Дедал опустил переднюю часть тента, скрывая новорожденный свет, и повторил в такой по порядку раз, до какого еще не развилась человеческая математика:

– У каждого своя оптимизирующая функция.

Затем – поднялся.

Затем – добавил:

– Пришло время вам исполнить свою.

Спецэффектов не последовало. Ни пророческого грома, ни зловещего воя ветров. Разве что где-то внутри самой Габриэль – да, там все вспыхнуло, перевернулось и стянулось в висельный узел, когда она поняла, что́ Дедал имел в виду.

– Криста…

Когда он продолжил, отливая из бестелесных слов самую постоянную, плотную, единственно значимую реальность:

– Аделина Верлибр умерла сегодня утром.

Глава 23

Человек человека

Мы ехали в объезд города, по низкорослой смурной области, готовящейся к зимней спячке.

– Досадно, – протянула Нимау в соседнем кресле. – Так далеко зайти. И за секунду проиграть.

– Это не проигрыш, а выход из чужой игры.

В минивэне помимо нас были еще три феи. Одна вела, две другие сидели на последнем ряду и уже минут десять гадали, что за стук в задней части сопровождает каждую неровность на дороге. Я полагал, что это колесо и что совсем скоро из-за него мы остановимся. Потому что мне нужно было совсем в другую сторону. Только я еще не знал, в какую.

– Тогда, по новому плану, – продолжила Нимау, – мы находим его. Созерцаем издалека. После ты зовешь меня. Я указываю, где все случилось, до последнего колышка. Особенно если по приезде мы обнаруживаем сырой бетон.

Я кивнул, глядя в окно. Судя по координатам, изредка прилетавшим от Дедала, Стефан уже десять минут находился на одном месте. «Хм», – обронила Нимау чуть раньше, вбив цифры в навигатор.

– Национальный заповедник. Асфальтированных дорог и обзорных площадок больше, чем лесов.

Замечательные новости от будущего меня будущему Адаму.

– Или… Если мы успеем до того, как Стефан зальет бледное умертвие хотя бы наполовину, можем разыграть численный перевес. Попробовать перехватить ее. А после доставить куда скажешь.

Я наконец вернулся мыслями в салон:

– Если бы кто-то из вас мог сделать это, в списке были бы ваши имена, а не мое.

Она разочарованно вздохнула. Я покачал головой, снова отвернулся к окну и озвучил то, в чем убедил себя еще в кирхе:

– Сделай так или не делай так – нас убьет своим решением не один, так другой. Все происходящее – затянувшийся срач между Стефаном и Хольдом. Какая разница, кто из них прав, если они сошлись в главном: троицу не пересчитать? С меня хватит. У каждого своя оптимизирующая функция. Выяснять, кто из них правее, – не моя.

В днище снова что-то ударилось. Кузов развинченно вильнул, и фея на водительском сиденье ударила по тормозам. Минивэн прижался к обочине. Я молча встал и потянулся к ручке дверцы.

– Ты уверен? – уточнила Нимау мне вслед.

– Я сделал все, что мог. Теперь я нужен своей контрфункции.

Я вышел и огляделся. Минивэн остановился метрах в десяти от развязки. Высокий синий щит режиссировал повороты. Направо – аэропорт. Налево – город. Вперед – все то же окраинное полугородье, вперемешку с лесами, болотами, развалинами и кирхами. Некоторое время я бездумно глядел на редкие машины, скользящие по многоуровневой асфальтовой петле. Затем сделал шаг. Нога весила тонну. Я сделал еще один. Он оказался таким же неподъемным. Я знал, что облегчил себе выбор, превратив реальность в схематичное уравнение, игнорируя тот факт, что застрявший между двумя сторонами знак равенства – целая чужая жизнь. Которая была мне важна. За которую мы так долго боролись. Но я…

Я не мог.

Я должен был идти. Найти Кристу. Дать ей найти себя. Остальное не имело значения. И я шел. Смотрел на ноги, ведущие меня навстречу неизбежной нашей случайности: к спуску с развязки в сторону города, на какой-то дубль, дубль дубля, мимо пустых обочин и перьевых облаков тумана, растворявших горизонт.

Над головой застыла мраморная плита неба. Я шел против движения, но машин из города почти не было. Вскоре начались деревья. Довоенная, окольцованная белой полосой аллея, тянущаяся вдоль дороги, из тех, что оптимисты считали достопримечательностью, а пессимисты – причиной частых ДТП. Хольд как-то сказал, что большинство аварий с одной жертвой, въехавшей в дерево, на самом деле самоубийства. Теперь вот повторил, уже в моей голове. Потому что, выйдя из аллеи, я заметил мчащуюся навстречу черную пассату. Дорога чередовала неровности, и они должны были сбивать скорость, но машину уже поглотил знакомый водоворот инерции. Она не остановится, понял я.

Все это уже происходило.

Пассата пронеслась мимо. Я обернулся на звук визжащих тормозов. Не долетев до деревьев, автомобиль дернулся. Из-под колес повалил пар. Вслед за ним брызнула резиновая стружка плавящейся шины, и пассата, крутанувшись, перекрыла дорогу. Так и замерла.

Все стихло. Даже эхо эха. Я хотел подойти, а еще – отвернуться. Узнать, все ли в порядке, но куда сильнее – уйти. Так что, когда открылась водительская дверь, я стоял там же, где прежде. Никто не вылез. Я тоже ничего не предпринимал. Нашему бездействию внимали, дорога – пусто, деревья – молча. Я не узнал машину. Не разглядел водителя. Но все равно знал: это она.

Это всегда была она.

Наконец я увидел свитер. Горчичный. Почему-то я всегда замечал ее одежду раньше лица. Растянутый ворот оголял плечо и поперечную полосу от ремня безопасности, такую темно-красную, что совсем скоро синюю.

Лицо, в отличие от свитера, я признал не так быстро. То есть, да, это была Криста, и она приближалась, пошатываясь, с паузами длиннее, чем требуется шагу. Но в глазах ее стояла чернота. Зрачки расширились настолько, что поглотили радужку. Боль, с патологоанатомической отстраненностью подумал я. Еще, может, наркотики.

Криста приблизилась, толкнула меня в грудь. Я отступил. Она снова ударила. Я шагнул назад. Эта безмолвная пантомима повторилась раза три, прежде чем она, и без того смотря, но не видя, отвернулась и загипнотизированно вернулась в пассату. Хлопнула дверь. Пыхнули стоп-сигналы. Машина выровнялась по разметке и плавно потекла назад.

Следя за ней, я ни на секунду не задумался, что все это надуманно, неправдоподобно. Что ее не должно было здесь быть. Я воспринимал лишь клочок дороги, деревья, пассату, отматывающую дорогу в обратном направлении, и то, как машина задним ходом проплыла мимо и снова начала отдаляться от меня. Десять метров. Двадцать. Медленно, будто по инерции.

Еще метров через пять машина покинула область, которую мой мозг воспринимал как «сейчас». И я подумал о «потом». О том, что еще будет. Ради чего я оказался здесь. Пассата остановилась, мигнули прорези фар. Я вышел на проезжую часть.

Криста вдавила педаль.

Свитер. Это был свитер. Пятно цвета в несущемся лобовом стекле. Я поднял раскрытые ладони, но оно все ярчало, и приближалось, и дорога между нами вибрировала, аккомпанируя перегретому аккумулятору. Пассата летела, не тормозя. Я тоже не планировал сдвигаться. Для меня, в сущности, не имело разницы, с каким реквизитом она это сделает. Со мной. Или с деревом. Или в метро. Это был бы конец для обоих.

Но потом Криста завопила – я скорее увидел, чем услышал, – и вслед пронзительно завизжали тормоза. Кристу швырнуло на руль. Я сделал три шага, всего три, в другое время даже б не заметил, и положил ладонь поверх капота. На нем уже была вмятина.

– Кто ты?! – вопила Криста. – Кто ты такой?!!

Пассата снова дернулась, но сразу застыла.

– Сними ногу с педали, – попросил я.

Криста вцепилась в волосы и бессловесно закричала.

– Тебе нельзя водить, – громко продолжил я. – У тебя даже прав нет. Сними ногу с педали и выйди из машины.

Я имитировал – не знаю, наверное, рациональное мышление. Какую-то взрослую материалистскую оптику, с которой было проще искать выживших в обломках. Потому что Криста вопила откуда-то с нижних слоев моего восприятия:

– Оставь меня в покое!!! Все кончено!!! Слышишь?! УХОДИ!!!

Я обошел капот, встал у запертой водительской двери:

– Открой, пожалуйста.

Заткнув уши ладонями, Криста снова закричала.

Я положил локоть на дверную арку, уткнулся в него лбом. Криста по-прежнему выла, как животное, а я стоял и ждал, когда у нее закончатся силы, даже не слушал. Мозг обезвреживал высокие частоты.

В какой-то момент внутри машины зазвонил априкот. Криста, кажется, швырнула его об пол, и он замолк. А потом зазвонил снова. И снова. Звонки повторялись с периодичностью, которую мне было сложно отследить из-за сломанного времени, но это было как в фильме ужасов. Только теперь без «как».

Наконец смартфон замолк. Крики, вопли тоже. Из салона доносились лишь нездоровые гортанные хрипы. Когда иссякли и они, я спросил:

– Как это случилось?

Юлия Домна. ФУНКЦИЯ: ВЫ

– Авария… Когда вырубило по всему городу… – Ее голос звучал как помехи. – Операция шла, когда авария…

Авария, согласился я.

– Генератор запустился не сразу… Через шестьдесят четыре секунды… Но это… Роман сказал… Скачок… И нехватка кислорода… Все из-за аварии.

Аварии, повторил я.

– Ш-шесть… Шестьдесят… Шестьдесят… И ее… А меня…

И меня.

И Стефана.

Нимау.

Ядро-тау.

Даже Ариадну на пару букв.

Сегодня нас всех звали «авария».

– Пожалуйста, – я вслепую пощелкал дверной ручкой. – Открой.

Криста, кажется, отдернулась:

– Кто бы ты ни был… Уходи.

– Очень хочу. Но не могу.

Она снова заплакала, хрипя, как утопленное радио. Мама, мамочка, как так. В чем теперь смысл, зачем, если без тебя. Это моя вина, я не думала, прости, прости, я же так люблю тебя, мамуля, мамочка, почему ты вместо меня, лучше я. Лучше я.

Не помню, в какой момент, но она все же открыла. Выбросилась мне в руки, и мы оба осели на асфальт. Было мокро и скользко. Но не холодно. Рвано и горько. Но негромко. Я гладил ее нечесаные, в зарождающихся колтунах волосы и молчал. Утешение – выдумка, продающаяся вместе с гробами, и одного мне хватило, чтобы запомнить.

Было странно думать о Кристе как о ребенке. О маленькой девочке, о ком-то меньше котенка. Горе сделало ее такой крошечной, что почти превратило в точку, и я знал, что это ужасная, взрослая, огромная ответственность – держать что-то столь хрупкое в руках. Нужно ли говорить, что я не справился. Ни до смерти Аделины Верлибр. Ни после.

Не важно, кто кого поцеловал. Главное другое: я не остановился. Пусть на механическом уровне, без сердца и восторга, я понимал, что делаю, и не прекратил. Это все, что я мог ей дать.

Мы целовались молча. Вода клокотала в ее горле. Криста задыхалась, сбивалась. Я терпеливо начинал сначала. Потом она стянула с меня куртку, мешавшую обоим. И я, предугадывая скольжение ее губ, отстраненно подумал: так она возненавидит меня? Если я окажусь во всем виноват, если напомню, что убедил написать отцу, если докажу, что мог объяснить, попросить, уговорить того, кто устроил аварию, – но не сделал этого (потому что даже не вспомнил), станет ли ее разрушенная жизнь хоть сколько-то подъемной? После меня?

Сдавленно, не размыкаясь, мы перебрались в машину. Там я сел, а Криста опустилась сверху эфемерным, цыплячьим почти что теплом. Там же она стянула свитер через голову. Там же я выпутал ее локти из тугих лямок. Там же она приподнялась, расстегивая молнию на своих джинсах. Там же я не сделал ничего, чтобы это предотвратить.

Потом она опрокинула меня. От занавеса волос пахло осенью и сигаретами. Давно стоило догадаться, что Криста курит; что знает, как раздевать и раздеваться на заднем сиденье. Все это время мы встречались только фасадами, хорошими и чистыми, с ухоженными лужайками, между которыми непреодолимой, как пропасть, шестиполоской лежало банальное желание нравиться.

Сейчас от него оставался лишь зазор. Пара простейших движений до. Но Криста замедлилась и, приподнявшись, коснулась своей щеки. Потом – моей.

– Ты плачешь? – прошептала она.

– Наверное, – прошептал я.

– Почему?

Столько причин, господи. Было сложно сосредоточиться на одной.

– Не хочу, чтобы ты меня ненавидела.

Ее живот вздрогнул. Криста заморгала. Но не так, будто вдруг увидела меня или то, что мы делали друг с другом, просто… Не знаю. Будто это был ответ на вопрос, который она еще не задала.

Я молчал. Она смотрела. Потом опустилась на меня, став неподвижной, как одеяло. Я смотрел наверх, она в сторону.

– Я люблю тебя, – наконец сказал я.

– Я тоже люблю тебя, – тихо ответила Криста.

И пусть наши слова только звучали одинаково, их хватило, чтобы больше никто ничего не делал. Свитер висел на подголовнике переднего сиденья. Я всегда буду помнить его. Но не всегда – на ней.

Через какое-то время Криста потяжелела, засыпая. Я тоже, наверное, задремал, потому что не сразу сообразил, что за скрежет нарушил тишину вокруг. Через пару секунд он пересобрался в звонок смартфона. Приподнявшись, я осторожно выпутался из ее волос.

– Не отвечай… – пробормотала Криста.

Мне пришлось усадить ее, чтобы тоже сесть, и выбраться из машины, чтобы нормально одеться. Там я подобрал куртку с земли, кинул ее на переднее сиденье. Смартфон звонил где-то под ним. Это был он. В смысле – «он». Сорок три пропущенных звонка, увидел я, когда нашел априкот, еще более разбитый, чем прежде. Я выпрямился, посмотрел назад. Криста спала. Ее беззащитная, с остывающими пятнами спина отливала сумеречной синью.

Априкот снова зазвонил. Я выключил звук и отошел от пассаты. К сорок четвертой попытке Роман Гёте, вероятно, ничего не ждал. А потому, когда я нажал «ответить», последовала долгая пауза. Затем ровный, как у автоответчика, голос сказал:

– Я не злюсь. Скажи, где ты?

– Неправда, – спокойно возразил я. – Вы в бешенстве.

– Теперь точно, – ответил Роман Гёте, не дрогнув ни на звук. – Где она?

Я посмотрел на деревья, обернулся на пассату.

– Не знаю точно. Где-то на полпути к аэропорту.

– Что с машиной?

– Вмятина у правой фары. В остальном все хорошо.

– Ей нельзя водить.

– Знаю.

– Не сомневаюсь.

У показного равнодушия были свои минусы. Например, оно не работало против настоящего равнодушия – Стефан преподал мне этот ценный урок. А еще, в отличие от настоящего, у показного равнодушия существовал запас прочности. То есть предел. И я догадывался (по паузам в основном): отец Кристы к нему близок.

– Привези ее, – сухо попросил он.

– Уже под вашими окнами, – ответил я в тон.

Он опять замолчал. Я тоже попытался перегруппироваться:

– Почему умерла ее мама?

– Мне запрещено говорить об этом.

– Разве операция не шла под контролем наблюдательных советов? Разве это не должна была быть суперсовременная, оснащенная всем чем можно больница?

– Я не могу говорить об этом, – процедил Роман Гёте. – Ты привезешь ее?

Я шумно выдохнул:

– Нет.

Он фыркнул:

– Тупая бравада. Она опасна для себя и окружающих. За ней нужен присмотр.

– У нее есть имя, вообще-то, и Криста не преступница или душевнобольная. У нее умерла мама. Какого черта вы говорите так, будто уже зарезервировали палату в психушке?

– Да тебе какое дело?! – рявкнул Роман Гёте, и на свистящем выдохе снова превратился в автоответчик. – Послушай, юноша. Я оценил изощренную агентурную сеть Скрижальских вокруг моего ребенка, но прямо сейчас, учитывая обстоятельства, наша вражда не имеет значения. Место в наблюдательном совете, возможно, больше не имеет значения. Поэтому передай ей, если тебе сподручнее…

– Я никогда не работал на Эдлену Скрижальских.

Он фыркнул, не поверив:

– Тогда почему ты сейчас с этой…

И резко замолчал. Я тоже не собирался ничего объяснять, но за «эту», за то, что он ни разу не назвал Кристу по имени, холодно уведомил:

– Совпадение.

И Роман Гёте прекрасно меня понял:

– Их не бывает.

Туман таял. Осыпающаяся с неба белизна раскрывала слоистую серость осеннего вечера. И все в его оттенках становилось четче, но чернее. Но четче. Но чернее.

– Вы еще тут? – спросил я.

– Привези ее к мосту на Эс-Эйт. Который с севера. Там есть перехватывающая парковка. Я буду ждать у въезда.

На этот раз я не спешил с отказом.

– Привезешь? – повторил Роман Гёте.

– Обещайте, что не будете ее добивать.

– Хорошо. Через сколько будете?

– Не знаю. Обещайте конкретнее.

Он глубоко, медитативно выдохнул:

– Постараюсь.

И я, поймав себя на точно таком же выдохе, обронил:

– До встречи, господин Гёте.

* * *

Кристе я ничего не сказал. Только помог одеться и, укутав в свою куртку, оставил досыпать на заднем сиденье. Пассата оказалась почти как наша, немного новее, и я быстро разобрался с навигатором. Он показывал тридцать минут.

На въезде в город все выглядело так, будто ничего не случилось. В магазинах горел свет, работали светофоры. Подступал ранний вечер, и пережившие шторм вывески включались одна за другой. Я попробовал послушать новости, но одни выпуски закончились, а другие еще не начались, и лишь однажды, в перерывах между музыкой, ведущие упомянули масштабное отключение электричества как одно из последствий шторма.

Его машина светилась за полкилометра. Может, потому что такой низкий, по-дельфиньему гладкий спорткар я вживую видел лишь однажды, у Белла-Доры, – но из-за ярко-красного цвета тоже. Сложно было поверить, что кто-то мог бросить такую штуку возле перехватывающей парковки, практически под мостом. Разве что поугнетать людей классовым неравенством.

Я припарковался от него по диагонали, проверил спящую Кристу. Потом вышел. Он тоже, почти не отличный от прежних версий себя: в брюках и темно-синем пиджаке, эмоционально задраенный, как вход в радиоактивный могильник.

– Хреново встал, – оповестил меня Роман Гёте.

– Я второй раз в городе, не считая экзамена.

– Где она?

– Внутри. Спит.

– Сколько тебе лет?

– Какая разница?

Роман Гёте смерил меня нарочито снисходительным взглядом. Да пожалуйста, подумал я и спросил:

– Как госпожа-старший-председатель могла допустить это?

– Что – «это»?

– Вы знаете что. Разве с вами не должна была быть бригада реаниматологов? Магазин запасных генераторов? Как простое отключение электричества…

– В этом городе хоть раз отключалось электричество?

– Не знаю… Не помню. Но ведь «Эгида»…

– Я не могу говорить об этом.

Я шумно вдохнул.

– Но, если бы мог, – неожиданно продолжил Роман Гёте, – сказал бы, что целью диверсии была именно ГСП. Восемьдесят лет никто не допускал, что ее можно застать врасплох. Сегодня это свершившийся факт. Теперь под сомнением достоверность самих расчетов по ее массивам, а значит, решений, основанных на них. На фоне этого смерть кого-то там на какой-то там операции – издержки.

– Вас это устраивает?

– Нет. И выводы я сделал. Но когда что-то истончается годами, лицемерно винить того, на ком порвалось.

Я опять посмотреть на его машину. На нее сложно было не смотреть.

– Кристе нужна помощь, о которой она не попросит. Она не сможет… Без.

– Без. Конечно. Одна она осталась без.

Мы замолчали, но ненадолго. Мы оба хотели скорее покончить со всем.

– Я не хочу ей помогать, – Роман Гёте увел руки за спину. – Снова слушать, что виноваты все, кроме них – двух непомерно гордых идиоток, промолчавших точку невозврата.

– У них были причины.

– Не лицемерь. Ничто не оправдывает такую бесполезную смерть. Да, с Адой у нас были разногласия. Мы не виделись много лет. Но Криста могла, и должна была, рассказать обо всем намного раньше. До того, как история болезни перевалила за трехтомник.

Я стиснул пальцы:

– Она боится вас.

Роман Гёте фыркнул.

– Да что я ей сделал бы? Озвучил правду? Можно было потерпеть ради мамы. Раз она так ее любит.

Куча взрослых людей вели себя хуже него, но в ту секунду мой рейтинг мудаков приобрел нового бессменного лидера.

– Не смейте осуждать ее, – процедил я. – Криста делала все, что в ее силах.

– Все, что не ущемляло ее гордости, – сощурился он. – У которой, поверь, очень плавучие границы.

– А знаете, в каком еще случае Аделина не умерла бы? – не выдержал я. – Если бы вы не бросили их кучу лет назад, потому что вам мешал больной ребенок!

– Она не была больным ребенком! – рявкнул он. – Она была мертвым ребенком!

Мы снова заткнулись и, как на финале чемпионата по равнодушию, изо всех сил попытались друг друга перекаменеть.

– Я был прав, – безучастно продолжил Роман Гёте. – А из-за того, что ты сделал, правой оказалась Ада. И вот мы здесь. Без нее.

– Я ничего не делал. И как тот, кто ничего не делал, я ужасно рад, что не вам решать, кто полезен, а кто нет. Потому что есть вещи намного важнее.

Его передернуло:

– Грустные песенки?

– Смысл, – процедил я. – Иметь смысл важнее, чем приносить пользу. Но откуда вам знать? Вас там ни разу не было.

Я не ждал, что это сработает, но он снова взял паузу. Отвернулся, качая головой:

– Теперь понятно, кто научил ее относиться к себе как к особенной. Только мы не в средневековье живем. Если она так сильно хочет… Хорошо, петь, в чем дело? Пой, заливай в интернет, снова пой, снова грузи. Она наверняка наныла альбома на три. Но знаешь, где они? Лежат камнями на алтаре бесконечных страданий, в груде упущенных возможностей, ради которых нужно башкой работать, а не полы в цветочных натирать. Но ведь, если не упускать возможности, не останется поводов страдать.

– Господи… – Я застонал. – Вы никогда не пробовали сказать ей что-нибудь хорошее? Чисто чтобы увидеть разницу?

Он воздел глаза к небу. Так же как она. Как сто раз она.

– Не туда стреляешь, юноша. Зависть, деньги. Желание иметь то, что другим досталось по рождению. Вот что мотивирует ее сильнее добреньких слов.

О, мне было что ответить («чушь», например), когда мы оба услышали звук захлопнувшейся двери. Я обернулся. Криста стояла у черной пассаты и пусто глядела на нас. Затем отвернулась, уставившись на улицу, втиснутую между забором парковки и каменным парапетом, ограждающим обрыв над водой.

– Не надо было отвечать… – донесся до меня шелест ее севшего голоса.

Роман Гёте, вероятно, тоже услышал его.

– Ты угнала корпоративную машину у моего бестолкового и с сегодняшнего дня безработного водителя! – крикнул он. – Считай, юноша избавил тебя от судебного разбирательства.

– Вы обещали, – резко обернулся я.

– Подойди, – проигнорировал он меня, но уничижения в голосе поубавилось. – Нужна твоя подпись. Заодно все обсудим.

Криста не сдвинулась. Я пересек дорогу, взял ее за руку, пытаясь вернуть если не к самой себе, то хотя бы ко мне.

– Давай послушаем, что он скажет.

Она колыхнулась, как воздух, и безнадежно прикрыла глаза.

Когда мы подошли, Роман Гёте закрывал машину. В его руках светился планшет. На таком же мы подписывали соглашения о неразглашении перед встречей по «Эгиде». Криста взяла его, молча склонилась над экраном.

– Первое – документы на выдачу тела. Синяя кнопочка. Подпись пальцем. Я разберусь. Второе – акт освидетельствования, он нужен для начисления компенсационной выплаты. Ада подписала все отказы, однако, чем раньше запустим процесс, тем лучше. Через пару дней нужно будет оформить генеральную доверенность на моих юристов, если ты не собираешься сама разбираться с перерегистрацией собственности. Затем…

Он резко замолчал. Слезы Кристы капали на экран, на акты и соглашения, всю эту многоступенчатую бюрократию из его равнодушного корпоративного мира.

– Я не понимаю… – прошептала она. – Что тут написано…

Роман Гёте глубоко, медитативно вдохнул:

– Здесь все то, что я говорю. Мне нет смысла тебя обманывать. Но ты всегда можешь пройти медико-социальную экспертизу и подать на меня в суд за то, что я воспользовался твоим уязвимым положением. Только учти, что это будут притязания дислексика к дислексику. Смягчающие обстоятельства могут не сработать на контрасте.

Я недоуменно вскинул голову.

– Вот это – совпадение, – заметил Роман Гёте мимо меня. – Генетика – та еще дрянь.

Криста протянула планшет обратно.

– Я… Не надо. Я справлюсь сама…

На секунду по его дрогнувшему лицу я решил, что Гёте заорет на нее. Но он только сдавленно застонал:

– Что ты за овца такая… В масле заживо сваришься, если сделаешь так, как я говорю?

– Прекратите, – вмешался я.

Криста зажмурилась.

– Тебе недостаточно того, куда вас уже завела ваша гордость? Куда ты еще прешь?!

– Хватит! Она в шоке!

Я встал между ним и Кристой, опустил дрожащий планшет. Слезы текли из-под опухших век не ручьями даже – морями, множа красные пятна на гипсовом лице:

– Я должна сделать все сама… Это моя вина.

Я сжал ее руки:

– Ты ни в чем не виновата. Мама серьезно болела, и…

Роман Гёте демонстративно фыркнул. Я с трудом удержался, чтобы не швырнуть в него планшет, оставшийся в моих руках.

– Я столько раз думала поступить, как он… – прохрипела Криста. – Просто уйти… Бросить ее, чтобы для меня все закончилось, и…

– Крис… Ты этого не сделала.

– Я не успела…

– Неправда.

– Я разлюбила ее, Миш… Разлюбила, как только она стала мне мешать.

Я взял ее за плечи, пытаясь поймать взгляд, удержать в нем свет, тающий вместе с рассудком:

– Не говори так. Ты очень, очень устала…

Криста выпуталась и, шатаясь, отступила:

– Ты был прав. Тогда, в клубе. Я не знаю тебя… Ты не знаешь меня… Я так хотела быть для тебя хорошей, думала… Может, тогда я стану хорошей по-настоящему… Но это невозможно. С теми мыслями, что у меня в голове…

– Крис. То, что ты думаешь сейчас…

Она колыхнулась, опустив веки:

– Она чувствовала это… Что осталась совсем одна… Что я уходила в темноту и приходила в темноту не из-за денег, а потому что не хотела видеть ее. Как она страдает. Становится немощной. Как ей требуется все больше внимания… Я была нужна ей всегда… А меня не хватило даже на благодарность за то, что она выходила меня… Даже на элементарную… человечность. Я столько раз смотрела на нее и думала, что устала кочевать от болезни к болезни… Что если все это закончится… Я смогу… Смогу… – Она неестественно содрогнулась. – Господи. – Вцепилась в волосы. – Я убила ее… Он прав… Я убила маму.

Это было чудовищной ошибкой. Ответить ему. Приехать сюда. Почему я совершил ее? Зачем все время отправлял Кристу к ее отцу? Почему хотя бы сегодня не увез ее далеко-далеко, в глушь, туман и безлюдье, где мы бы, высадив весь аккумулятор его тупой машины, шли, шли, потом остановились, остались, провели отпущенное нам время так, как Криста попросила бы, лишь она была цела.

В отчаянии я обернулся к Роману Гёте.

– Довольны?!

А он даже не смотрел на нас. Но на крик мой, помедлив, отвлекся. Потом снова устремил нечитаемый взгляд через дорогу, и я, проследив за ним, увидел мужчину в черной рясе.

Пришло время вам исполнить свою.

Восемь лет я ждал этой встречи. Не зная, как, и когда, и через сколько. Уверенный лишь в одном: к тому времени Криста будет готова.

А она не была. Никогда теперь не будет.

Я посмотрел на ее крохотное, скользкое, воспаленное лицо и заплакал от любви к нему. Я не мог отпустить Кристу сегодня. Она же погибнет, стает от горя. Каждый всхлип делал ее легче на грамм души.

Я снова посмотрел через дорогу. И понял: мужчина в черной рясе смотрит не на нас. Медленно, будто вторя закадровому голосу, я проследил за его взглядом, повторяя ранее пройденный путь, только в обратном направлении.

Это были крохи. Мгновение. Потом Роман Гёте отвернулся. Но я видел, что он видел. Что я видел. Что это был Дедал.

Криста никогда не будет готова.

Он – был.

Я ткнулся лбом в ее лоб, слушая, как он открывает машину. Какая-то часть меня напряженно ждала, что он сядет, заведется и уедет, но другая знала: останется. Не только сейчас. Насовсем. Теперь, глядя на Кристу, он видел то же, что и я.

Я сунул проклятый планшет под локоть, взял ее лицо в обе ладони:

– В мире не бывает совпадений. Все происходит зачем-то… Не со всеми, наверное, но с тобой точно. Доверься миру, Крис, прошу. Он на твоей стороне. Даже если ты никогда не сможешь простить себя, знай, что твоя мама простила бы тебя… И попросила бы то же, что я сейчас… Что мы всегда просили, помнишь? Пой. Не оставляй музыку, чтобы ни случилось. А когда боль стихнет и счастья станет больше несчастья… Когда ты почувствуешь, что находишься в нужном месте с нужными людьми вокруг, перед тысячами преданных фанатов… Передай мне привет. Хорошо? Я постараюсь услышать.

Криста слепо кивнула, топя нас обоих в слезах. Я поцеловал ее лоб, запоминая в нем все: и влагу, и жар, и тонкую кожу, на которую однажды лягут слои косметики, грима и, конечно, фата, а потом, много десятилетий спустя, появятся первые морщины. Это и будет жизнь. Моя тоже.

– Прощай, Крис.

Я усадил ее, почти в беспамятстве, на заднее сиденье. Положил рядом планшет. Роман Гёте за рулем молчал, да и мне говорить с ним было не о чем. Я закрыл дверь и отошел. Он завелся и уехал. Вот так просто, как заждавшееся такси. Между нами тремя все было кончено.

Конечно, потом, когда они исчезли вдалеке, меня подкосило. Я молча осел в грязь. Мужчина в черной рясе неспешно поглядел по сторонам и пересек дорогу.

– Никогда-никогда? – выдохнул я на его приближение.

– Никогда-никогда, – подтвердил Дедал.

Я посмотрел на остывающие руки.

– Не сомневайтесь, – продолжил он. – Вы провели прекрасную оптимизацию. Мы все нуждаемся в этом союзе. Как говорит господин Ооскведер: два больше двух.

Говорит, бездумно повторил я. Все еще, где-то там.

– Неужели не было шанса спасти ее маму?

– Был. Разумеется. Но не у вас.

Я ждал этого дня много лет (и не ждал, господи, зачем, почему все случилось так быстро). Я думал, когда Криста уйдет, что-то изменится. Не вокруг, но внутри меня. Я буду счастлив. Или в ужасе. Освобожусь от томящих ожиданий. Пойму, как много потерял. Но вот, все было кончено, секунда за секундой вливалось в меня осознание, что я больше – никогда – ее – не – увижу… И ничего. Я так надеялся, что после найдется новый ориентир. Что радость или горе подскажут, куда, зачем снова идти. Но секунды складывались в минуты, набирал обороты первый день остатка моей жизни, и я ощущал лишь дыру на месте прежних ожиданий. Не разрыв, но гулкое, отдающее эхом ничто. Пустоту для своих собственных решений.

Я поглядел через дорогу, на черную пассату Гёте, ключ от которой остался внутри.

– Если поехать за Стефаном прямо сейчас, – промолвил, – я все равно не успею, правда? Тут дороги на час…

– На час пятнадцать, – согласился Дедал.

Он смотрел вдаль, за воду, на стеклянные гряды многоступенчатого Эс-Эйта, укутанного снизу туманом, а сверху облаками. Я по-прежнему сидел на земле. По правде, я так сильно не желал вставать, что хотелось аж рассказать об этом.

– Я не знаю, что мне делать.

– Вы все еще можете передумать, – напомнил Дедал. – Передумать, имеется в виду. Похоже, реавторизация – довольно противоречивая для вас тема.

Ну да, без энтузиазма подумал я. Стефан так выразительно угрожал всем подряд (в основном моим убийством), лишь бы дубль-функцию не перегрузили, что это, без сомнения, было самым слабым местом плана. И теперь, когда я остался один и никто не мог воплотить его угрозы в жизнь, логично было этой слабиной воспользоваться. Конечно, существовал шанс, что из ниоткуда налетят ники, но выцелить только меня Стефан не мог – у нас с Ариадной по-прежнему были общие маркеры. Они напали бы и на него. А зная Ольгу, можно было быть уверенным, что в лабиринте на крыше уже стоят пулеметы.

– Реавторизация… – устало согласился я. – Чудесная мысль.

– Только учтите, – продолжил Дедал. – В последнее время вы проделали много работы. На этот раз госпожа Ариадна начнет функционировать раньше обычного.

– Охра-Дей погибла кучу времени назад… Почему мы по-прежнему так крепко связаны?

– Иммунная система госпожи Ариадны слаба. Процессы метаболизма угнетены и нарушены. Это удлиняет жизненный цикл атра-каотики-суммы внутри ее тела. Вы тоже поддерживаете его.

– Тогда я не буду ничего восстанавливать. Чтобы Ариадна больше не приходила в себя.

– Будете. Вы всегда это делаете.

– У каждого своя оптимизирующая функция, – тихо напомнила Габриэль.

Теперь она была со мной, снаружи, а не я – где-то там внутри. Существовала и не существовала одновременно, как самая избалованная галлюцинация в мире. Но я не хотел говорить с ней, потому что и она перестала говорить со мной, как только узнала про маму Кристы.

– Это не моя функция, – сдавленно оправдалась Габриэль. – Я твою ноющую девку ненавижу. Из-за нее ты…

Я молча закатил глаза. Габриэль замолчала.

Я сделал, что хотел Дедал, и теперь стоял (хорошо, сидел) на очередном перепутье. Что же сделать следующим, спрашивал я у пустоты, жаждущей моих собственных решений: что хотел Хольд (вставай, иди, найди) или что хотел Стефан (брось, отстань, смирись). Я протяжно вздохнул. Госпожа-старший-председатель была права. Я жил в смоделированной их решениями реальности. Да что говорить: даже мертвое древнючее существо, назвав не самое редкое на планете имя, заставило меня метаться, будто шарик пинг-понга. Вверх-вниз, туда-сюда. Никакой самоцели, только инерция.

– Тогда чего хочешь ты? – тихо спросила Габриэль.

Я думал, что знаю. И когда Ариадна говорила о тех, кто пытался украсть искры, «они сами не знают, чего хотят», я думал: о, у меня проблем с этим нет. Я-то всегда знаю, чего хочу. Чтобы у Кристы все было хорошо. И у Ариадны все было хорошо. И у Хольда – лучше всех. А, что? За чей счет этот праздник жизни? Стоп-стоп. По одному экзистенциальному вопросу за раз.

Я закрыл лицо руками и со стоном признался:

– Хочу чизик с двойным огурчиком. И кофе.

Дедал безмятежно сообщил о торговом центре в трехстах метрах от нас. Это стало решающим поводом подняться. С другими хотелками оказалось сложнее.

Я хотел забыть правду, которую Габриэль рассказала на крыше.

Я хотел не знать, что можно умереть в пять лет, в девять, в четырнадцать.

Я хотел, чтобы Хольд обнял меня и сказал «прости, я был идиотом».

Я хотел, чтобы Ариадна обняла меня и сказала «спасибо, что спас».

Я хотел, чтобы хоть кто-то, ну хоть кто-нибудь кроме, сказал «ты нужен мне, так нужен, я люблю тебя» и мне не пришлось бы отдавать за это свою жизнь. Снова.

Те, кто нарушал равновесие, назначали за него двойную, тройную цену. Те, кто не мог вынести разрушений, платили и за себя, и за других. В том не было ничего от добра или самопожертвования. Каждый лелеял свое нетерпение сердца. Мое вот привело меня в дом существа следующего эволюционного порядка, которое не было ни жестоким, ни равнодушным, просто навидалось тысяч похожих дураков.

– Вы не правы, – молвило оно, не глядя на меня, но для него все были больше, чем тела в какой-то плоскости. – Много лет назад господин Минотавр пообещал, что наблюдение за вами будет разнообразить наше сожительство. Я доволен, что уступил ему. Вы редко бываете похожи.

– Много лет назад, – эхом откликнулся я, – не в этом тысячелетии?

– Даже не в прошлом, – подтвердил Дедал и мягко добавил, напоминая: – Господин преемник.

День погас. Сумерки обескровили цвета, но залив странным образом оставался прежним, блестяще-лилово-мазутным. Глядя на него, я думал о единственном человеке, который ничего от меня не хотел. Который жил в плену чужих желаний и решений еще дольше, чем я. Живи за свою мать. Умри, потому что другой ошибся. Живи, потому что я так хочу. Умри, потому что это часть плана. Сделай то, объясни се. Обними, поблагодари, дай мне повод не чувствовать себя таким же эгоистом, как остальные. Только с чего бы.

Ариадна все еще была где-то там, за Стефаном и океанами. Хладнокровной взрослой женщиной в разрушенной галерее. Замерзшей молчаливой девочкой у тлеющего костра. Их обеих убедили жить за других и умирать за других, и я знал, что не смогу что-либо исправить. Уже не смог. Но.

– Хорошо… Начнем с реавторизации. Я знаю, чего хочу.

Чтобы в мире, где люди убивают людей, человек мог спасти человека.

* * *

Тик-так, тик-так. Внутри Габриэль перегревался секундомер. Когда время шло по часовой, на каждом «тик» она вскрывала панели под телевизорами, на каждом «так» выдергивала черные кабели и тянула, соединяла, питала, перевязывала, наполняя экраны вокруг яркими картинками. Но уже через пару коридоров, по которым она носилась, как рождественский эльф, разбрасываясь цветами и звуками вместо волшебного конфетти, «тики» замедлялись. «Таки» начинали буксовать. Габриэль чувствовала, как чужая воля, сильнее гравитации, со скрежетом обращала стрелку против хода. Тогда Габриэль все бросала и бежала из белизны в темноту. Там, высматривая дорогу по дугам электрических созвездий, она находила стеклянную оранжерею. Врывалась внутрь, спотыкаясь о живые бревна и дышащие мхи, кричала каждый раз, как в первый:

– Реавторизируйтесь в нас!

Из разных мест один и тот же голос возражал:

– Запрещено преемником.

А Габриэль рявкала:

– Мы передумали! Насчет всего!

Тик-так, тик-так, плавился секундомер.

В очередной раз, влетев в оранжерею, Габриэль рухнула на колени. Она боролась со временем и чувствовала себя изможденной.

– Мы передумали… – прохрипела, завидев Дедала. – Передумали… Реавторизируйтесь в нас.

Он кивнул, не отвлекаясь от обрезки чайных кустов. Стрелка сбросила круг и вернулась к естественному ходу. Габриэль вдохнула полным «тик», выдохнула ровным «так», попыталась встать:

– Это самые безбожные «час пятнадцать» в моей жизни.

Дедал промолчал. Пошатываясь, она подошла к чайным кустам. Их ромбовидные листья золотились внутренним светом.

– Почему он так быстро просыпается?

– Вы поднаторели.

То, что неделю назад воспринималось бы как повод для гордости, сейчас чертовски мешало.

Габриэль вцепилась в жестяную лейку, как до того в секатор, в садовые грабли, даже в роскошный, неуместно современный воздуходув, и стала поливать кусты. Она смотрела на них, как смотрела на луну мышь, которую один заносчивый ученый убедил, что без ее внимания луна исчезнет. Только у Габриэль все было наоборот. Она знала, что если моргнет, или отвлечется, или задумается о художественном описании своих действий (подобному этому), то через мгновение обнаружит себя в коридоре с телевизорами, заканчивающую второй пролет.

– Да твою ж… – ударила она по очередной кнопке включения.

Габриэль знала, что не собирает их целиком. Свобода воли возвращалась к ней, едва Ариадна – «Ариадна» – приходила в себя. Тогда Габриэль сразу же все бросала и бежала. Она знала, что ставит рекорд, потому что второй ее половинке это наконец тоже было нужно. Как тогда, в магазине. В тот раз под присмотром Стефана она справилась почти так же быстро, как сейчас, но тогда вокруг хлестала энергия самообмана, ее ярость и океаны, и это Стефан помог перенаправить их. Сейчас Габриэль была одна. Сейчас она не хотела помогать ему. И все равно блестяще справлялась с тем, чтобы быть плохой, пока кто-то хороший, вдавливая педаль акселератора в дважды угнанной тачке, несся делать то, что хотел он.

В очередной раз влетев к Дедалу, Габриэль ничего не сказала. Вместо этого упала на спину, затылком в ворсистый мох, и уставилась на бездну за стеклом. Дедал склонился над ней, но, по правде, над островком фиалок в полуметре от ее щеки.

– Я хоть сколько-то выигрываю времени? – прохрипела Габриэль. – Как быстро он просыпается?

Дедал поднес к фиалкам опрыскиватель. Габриэль повернулась. Он рассеял по лепесткам ограненные капли росы, омыл бархатистые листья посеребренной водою и, выправив из-за плеча Габриэль вьющийся гороховый росток, ответил:

– Каждые семь минут.

* * *

Захлопнув пассату, я не шифровался. Во-первых, у меня было четыре минуты до того, как Стефан проснется. Во-вторых, он и так меня ждал, с перерывами на реавторизацию. Да и потом, в котловане неподалеку, освещенном огромными прожекторами, как футбольное поле, в ночную копали экскаваторы – на их фоне мое прибытие звучало скромно.

В национальном парке шла масштабная перестройка. Я вспомнил: ему даже название новое выбирали, через голосование. Но от котлована мой путь лежал в другую сторону, к блоку потрепанных строительных бытовок. Стоя в ряд, с небольшими зазорами, они напоминали списанные вагоны поездов. Везде было темно. Затянутые пластиком окна мутно бликовали. Только в крайнем вагончике горел свет, слабый, но резкий, как от лампочки на голом проводе. Я шумно выдохнул и без стука вошел внутрь.

Стефан сидел на раскладном стуле. Я удивился, увидев его в сознании. Мне казалось, четыре минуты еще не прошли. Откинувшись на спинку, он смотрел в потолок и не то чтобы всем видом демонстрировал, что заждался, – но что-то такое было.

Он заметил меня и выпрямился.

– Идем, – молвил, кивнув на дверь.

Я насторожено отстранился, пропуская его первым. На пластмассовом столике лежали мелкие инструменты и веревка.

Ходил он скверно, прихрамывая. Возможно, не чувствуя одну ногу. Я шел рядом, неприкрыто крутя головой, пытаясь сообразить, откуда за нами могли следить Нимау с феями. Конечно, в темноте шансов заметить их было немного, но…

– Их здесь нет, – сказал Стефан.

Я резко остановился. Он, с огромной неохотой, тоже.

– Что ты сделал? – выдохнул я.

– Ничего. Ты все сам сделал. Для того, кто пытается сократить число жертв, ты слишком нерационален в использовании живого ресурса.

Я дернулся, и даже не к нему, а в приступе удушающей беспомощности. Потому что Стефан продолжил:

– Ники сняли их через пять километров после того, как ты вышел из машины. Они следовали за вами от кирхи. Мог бы догадаться, что использовать против меня же оружие, которое я отложил за ненадобностью, глупо.

Я с трудом подавил подступающий страх. И панику. И чувство вины, которому втиснуться уже было некуда.

– Они мертвы?

– Не знаю. Проверь потом новости. А сейчас идем.

Он завернул за угол. Я уперся ладонями в колени. Так было труднее сорваться на крик. Я прикрыл глаза, глубоко вдохнул, вспомнил, зачем вообще приехал. И, не издав ни звука, снова пошел.

С другой стороны бытовок раскинулась широкая площадка. В тусклом свете подбитого фонаря мне показалось, что это окопы. Геометрически правильные ходы, углубленные в землю, выстилала крупная металлическая сетка. Но часть ходов уже была не ходами. Часть их была тем, что, похолодев, я опознал как свежезалитые бетонные блоки. К этому же умозаключению меня подвел автобетоносмеситель, припаркованный с противоположной стороны. И я понял: фундамент.

Мы стояли у залитого до половины фундамента какого-то здания.

– Здесь слишком низко, – мгновенно среагировал я.

– По-твоему, людей, которых хотят похоронить в бетоне, ставят вертикально?

В моем представлении так оно и было. Стефан издал звук, который можно было определить как смешок чисто по контексту ситуации:

– А говорили, я не дружу с реальностью.

Я прошелся по краю забетонированной части. Заливка казалась свежей и сырой, но что-то внутри меня сразу поняло: это обманчиво. Что-то знало, что бетон уже схватился; да, не до полного застывания, да, еще можно попробовать, но что, что именно пробовать – идти вброд, разбавлять констистенцию, – я не понимал.

Я глянул на Стефана, оставшегося у незалитой части.

– Если никто не должен знать, где ты ее спрятал, зачем показываешь мне?

Он промолчал. Я снова посмотрел на бетономешалку. В конце концов, подумал, подменяя знания физики тем, как ее изображают в кино: без пяти минут поздняя осень – неприятное время для строительства. Температура. Влажность. Всякое такое.

– Ты убьешь меня? – после паузы спросил я.

Стефан молчал.

– И мою контрфункцию?

– Так это устроено.

С края заливки лежал кленовый лист. Его принесло совсем недавно. И я подумал: было бы здорово дотянуться, дернуть за черенок и посмотреть, что окажется в моей руке, а что достанется бетону.

– Ждешь реавторизацию? – спросил Стефан все так же издалека.

Я смотрел на лист и думал только про лист, надеясь, что в моих мыслях вместо ответа на его вопрос, и вопроса на его вопрос, будут лишь желто-красные осенние вихри.

– Что ж, – обронил Стефан. – Ночь длинна.

Я украдкой выдохнул. Он повел плечами. Не выразительно, а как будто замерз. Я знал, что он знал, он знал, что я знал. Смысла блефовать не было, так что я вернулся к нему и спросил прямо:

– Это значит, я не дождусь?

И, потому как за пару мгновений, что мы неподвижно смотрели друг на друга, случилось куда больше, чем казалось со стороны, и все снова изменилось для нас обоих – для нас троих, – я рванул вперед и ударил.

На миллисекунду позже него.

* * *

Секундомер начал вычитать: единицы из десятков, время из времени. Руки Габриэль снова принадлежали ей, и, отпрянув от экранов, она измученно протерла лицо. Она не знала, сколько уже повторялась: в том, как, стиснув зубы, ваяла новые сцепки, как, пошатываясь, уходила искать тьму. Неважно, бежала Габриэль или плелась, ей никогда не удавалось накопить сил к следующему кругу. Она не сомневалась, что скоро это аукнется. Возможно, что прямо сейчас.

Едва Габриэль ступила в темноту, темнота дала ей в нос. Буквально. Повалила, смещая плоскости, и приставила что-то металлически холодное ко лбу.

– Завязывай, – вдавила жестко, знакомым жестом и голосом.

– Да без б, – выдохнула Габриэль. – Хоть отдохну.

Темнота ударила металлом, холодом и усталым презрением и поволокла Габриэль далеко-далеко, как волки в народных сказках.

Когда Габриэль открыла глаза, то увидела галерею Охры-Дей. Ну надо же, кисло подумала она, обнаружив себя на стуле с завязанными руками за спиной: все это уже происходило. Но галерея изменилась. Побелка посыпалась со стен, кирпич за ними был полуразбит. От стекших на пол картин остались только уродливые склизкие полосы. Позвонки развалились на мелкокостный прах, и ветер из разлома за спиной Габриэль вился над ним, вырисовывая круги, как в японских садах для медитации. Лишь Ариадна, сидевшая напротив нога на ногу, была неизменно той же. Брезгливо-холодной, посмертно послушной, живее многих живых.

– Бо-о-оже, – протянула Габриэль. – Ты поймала меня. Что же теперь будет. Учитывая, что ты не можешь меня убить.

Ариадна скривилась, как от холодного на больном зубе, который мучил ее целых два года, и толкнула стул Габриэль ногой. Тот резво опрокинулся, словно собачка, подставляющая хозяину живот.

– «Ааа!..» – хотелось бы вскрикнуть мне: ведь ты уронила меня на связанные руки. Но какое счастье – быть чьей-то мыслью. Физически всегда страдает кто-то другой. Теперь понимаю, почему Стефан так долго не высовывался из этого болота.

Ариадна поднялась, подошла к стулу со стороны ножек. Габриэль сделала вид, что уютно устраивается на его прогнутой спинке.

– Давай, – невозмутимо продолжила она. – Пни собаку. А то не все поняли, что ты достойная злодейская подружка, а не жертва обстоятельств.

Ариадна и пнула – дно сиденья. Стул протащился полметра по полу.

– Радикально, – немного удивилась Габриэль.

Ариадна пнула еще раз, и Габриэль, стиснув зубы, втянула носом гулявший по полу сквозняк. Он вдруг оказался теплым, как от сушилки, совсем без дождя. Габриэль вывернула шею, пытаясь заглянуть в разбитую витрину и понять, где же октябрь.

– Я помогу.

Ариадна уперлась ладонями в стул и резко толкнула. Габриэль зажмурилась, а когда проморгалась, поняла: изголовье остановилось у самого разлома. Снаружи пыхало жаром. Младшим братом тех ветров, что на экваторе затмевали солнце пылепесчаной бурей. По разбитой витрине гуляли странные отсветы – как от северного сияния, только в оттенках красного, – но у Габриэль не получалось вывернуться, чтобы увидеть их источник. Зато она видела другое: стекло. Край разлома замутнился и оплавился, как от высокой температуры.

– Раз мы заговорили штампами, – сказала Ариадна, – есть участь хуже смерти.

Габриэль хотела съязвить, но вокруг было слишком много не того, и она предпочла потратить время на попытку разобраться, что Ариадна пытается сделать. Иными словами, на спокойный цивилизованный разговор.

– Хорошо. Понятно. Я вам мешаю. Но такова моя…

Ариадна фыркнула:

– Время чаепитий прошло.

Она толкнула стул, и Габриэль на треть выехала наружу. Она увидела высь, совсем краешек, и та оказалась красной-красной, геометрически неправильной, и высью, и низью, и прочими сторонами, преломляющейся сгибами разверткой. А на этих сгибах, как на балках, на ребрах, кто-то сидел и смотрел. Черный, маленький, множественный.

Наготове.

Габриэль закрыла глаза, выровняла мысли.

– Если хочешь выкинуть меня в открытый космос, я с плохими новостями. Я умею серфить массивы Дедала. А дальше него ты все равно не забросишь.

Конечно, какие-то странные пялящиеся черти не были похожи на местную фауну, но Габриэль не планировала дать себя запугать раньше времени. Она и так делала до фига чужой работы.

– Как думаешь, – молвила Ариадна, – Дедал может сойти с ума?

Она опустилась рядом. Габриэль покосилась на нее и увидела колени в черных атласных брюках, прилежно сведенные, как у первоклассницы. Ариадна сидела, свесив ноги в красную-красную бездну, в которую на треть был выдвинут стул. То есть – сама Габриэль.

– Хольд говорит, наши ментальные неурядицы от прототипности вида, – сообщила она. – Значит – нет. Не может.

Ариадна истончила губы, глядя вдаль:

– Тогда у меня тоже плохие новости.

Краем глаза Габриэль заметила наверху движение. Вкрадчивое, хищническое. Черное на красном.

– Когда Дедал стал оставлять нас в нас, прекратив авторизироваться полностью, что уничтожало личность, он не учел, что информационный метаболизм работает в обе стороны. Конечно, никто из нас не знает того, чего не знает Дедал. Нам нечем делиться. Однако личность – биологический плагин, отвечающий за конгруэнтную настройку и эксплуатацию механизмов, выработанных человеческой психикой в ходе приспособления к окружающей среде. Их вариативность регламентирована генетически. Когда человеку угрожает опасность, он либо бьет, либо бежит, либо замирает. Он не будет танцевать, чтобы спасти свою жизнь… Если только однажды это не спасло ему жизнь. Иногда искажения привычных решений так сильны, что кажутся новыми вариациями. Их-то Дедал и воспринимает как нечто, не дублирующее собственный внеличностный опыт.

Горячий ветер, плавящий стекло, не давал Габриэль нормально вдохнуть. Но Ариадну, кажется, он совсем не беспокоил.

– И ты начала так издалека, чтобы рассказать, как Дедал коллекционирует наши… Что? Психозы? Неврозы? Внутренних демонов?

Ариадна пожала плечами:

– Причины не существовать.

Она окинула долгим взглядом все, что Габриэль не видела, и это была не сфера, не горизонт, а что-то вне известных геометрических протяженностей.

– Две тысячи лет когнитивных искажений. Уничижительных выводов. Мысленных самоубийств. Конечно, для Дедала это такая же информация, как рецепт оливье. Но она несколько живее оливье. Она множится вместе с нами и бродит, ферментируясь в совершенно дионисийское варево. Если через пару тысячелетий он не возьмется играть во что-то другое, бо́льшая часть его массивов станет похожей на эти. Тогда, чисто технически, по качественным и количественным характеристикам, госпожа-старший-председатель постановит, что мы свели Дедала с ума.

Габриэль посмотрела наверх, на черные сущности, спускавшиеся по отвесам бездны. У них не было глаз, но они видели. У них не было ртов, но они скалились. Их лапы с человеческими пальцами и руки с когтями-клешнями были такими длинными, что на сгибе, бескостные, свисали петлями. Чернь дымилась. Тьма кипела, как новорожденная нефть. Конечно, догадалась Габриэль, кому-то дионисийские мистерии, а кому-то древний-добрый христианский ад.

– Знаешь, как сходят с ума? – Ариадна подперла голову рукой. В роли экскурсовода она явно скучала. – Пока все хорошо, твоя воля, как гравитация, удерживает воедино части мира. Но гравитационное притяжение – это сила. Все как по учебнику. И когда в твою жизнь вторгается что-то, имеющее больше силы, больше власти, больше гравитации, твоя крохотная воля перестает на что-либо влиять. Мир разваливается. Разум рушится на куски, и ты не можешь ничего поделать.

– Беру свои слова обратно, – проскрипела Габриэль. – Теперь уже всем совершенно ясно, что ты достойная злодейская подружка. Разве что не говоришь его голосом.

Ариадна утомленно покачала головой:

– Ты не умрешь от того, что почерпнешь здесь. Просто рассыплешься. Потеряешь ко всему интерес. Будешь видеть единственный выход, но не решишься воспользоваться им из-за Кристы. Может, благодаря близким и солнышку, однажды снова соберешь себя в подобие себя прошлого. К счастью, мы не застанем это чудесное превращение.

Ариадна уперлась ладонями в край, поднимаясь. Стой, попыталась воскликнуть Габриэль, но ее перебил ветер.

– Да, у тебя свои переживания. Я не умаляю. Но тебя никогда не мучил другой. Ты не знаешь, как на самом деле чужие прихоти превращают живого человека в тупой предмет. Нет никаких иерархий. Правил. Гарантий. Любой может взять и сделать тебя вещью, и, если он умен и силен или всем вокруг плевать, ему ничего за это не будет. Едва ты понимаешь это, у тебя мозг взрывается от осознания того, как на самом деле устроено человеческое общество. А когда бледный призрак закона или высшей справедливости сочувственно машет платочком из-за горизонта, мозг взрывается во второй раз, уже окончательно. Это не то же самое, что огрести, когда сто раз просили не вмешиваться, Михаэль. – Ариадна отвернулась. – Наслаждайся. Сумасшествие – выход для тех, кто не умеет убивать.

Ариадна вернулась в галерею. Черти проводили ее быстрыми нетерпеливыми не-взглядами, как свою. И засуетились.

Матерь божья, неверяще подумала Габриэль, глядя на их приближение. Так ошибиться с целью спасательной операции мог только ребенок. Ей хотелось злиться, орать, кидаться обвинениями, но страх намертво вцепился в горло. Горячий ветер оплавлял лицо, сжигал мысленные бронхи в мысленных легких. Габриэль дергалась, пытаясь выкарабкаться из веревок, тоже, конечно, мысленных, но мысль на мысль, как коса на камень – кто-то свистит лезвием на взмахе, а кто-то тупо лежит.

– Хорошо! – сорвалась она. – Урок извлечен! Вытащи меня отсюда, и разойдемся как умные бывшие!

Габриэль не надеялась, что это сработает, надежда была не в ее ведении. Она снова дернулась и вдруг почувствовала, как кто-то просунул цепкие лапки между перекладинами в спинке стула, о которых она даже не знала. И зажал ей рот. И закрыл глаза. И вплелся в волосы, как новые волосы. И заставил, жмурясь, подумать: сегодня никто не умрет. Да, когда все закончится, она будет очень опасна. Да, ей придется крепко запереться, чтобы не наворотить дел. Да, возможно, вместо этого она запрет другого, и это станет началом больших проблем. Но она не умрет. Никто не умрет. План был именно в этом.

Ах, как все тщетно, потекло в уши.

Ах, как все глупо, просочилось в мысли.

Ах, как приятно, что, когда ты исчезнешь – назойливое навязчивое ноющее ничто, – ни одно существо, делившее с тобой кислород, не расстроится. Даже не вспомнит, что́ ты было.

Что́ ты.

Что.

Что?

Ничто.

Габриэль куда-то потащило, и она завопила, хотя обещала держаться. Хотя давно знала: обещания – пустота в округлостях сквозных букв. Ветер схлынул, и Габриэль обожгло ледяным воздухом, а потом чем-то твердым, но таким же холодным. А потом чем-то мягким, но тоже холодным, и вопила она, кажется, пока кто-то не завопил на нее в ответ:

– Ты в порядке! Открой глаза!

Габриэль разлепила веки и увидела осыпающийся потолок галереи. А на фоне него будто вырезанную из черно-белого фильма Ариадну в мокром летнем платье. Девочку из пещеры со светящимися синими экранами и бордово-коричневым заревом костра. Здесь на ней не было ни грамма цвета.

Габриэль все еще лежала на спине, привязанная к стулу. Девочка с усилием перевалила его на бок. Она принялась ослаблять узлы, и Габриэль чувствовала ее ледяные, негнущиеся от холода пальцы. Габриэль хотела что-то сказать, но горло лишь сжималось в беззвучных спазмах. Наконец веревка просела. Габриэль дернула плечом, вырывая себе лишний сантиметр движения. Следом еще один, за ним другой, она чувствовала, что почти освободилась, как девочка вдруг вскрикнула – и пальцы исчезли.

– Ты что здесь забыла?! – рявкнула Ариадна сверху.

Она оттащила девочку от стула. Габриэль забарахталась. Она слышала глухую возню, оборвавшуюся ударом, и то, как девочка подавилась вдохом. Удар повторился, вошел в ритм. Габриэль продралась обветренным бездной телом сквозь веревку, оттолкнулась, но тут же упала. Стул протащился за ней. Габриэль вывернулась и увидела петли кусачей пеньки, срастившие ее со стулом на уровне лодыжек. Она брыкнулась. Стул тоже. Тварь, рассвирепела Габриэль, накинувшись на веревку. Тварь, тварь, тварь, думала на каждый удар, чтобы слышать только свой голос.

Она набросилась на Ариадну со спины, сбив с ног, провезя лицом по кучкам праха. Пистолет вылетел из-за ее пояса. Габриэль метнулась за ним. Ариадна схватила ее за ногу, и Габриэль завопила, припав к полу. Ариадна рывком вывернула ей щиколотку. Габриэль перевернулась на спину, лягаясь, как угодивший в кипяток жук. Ариадна отдернулась, сраженная этой бессмысленной тратой энергии.

– Не вмешивайся, – поднимаясь, бросила в сторону.

Габриэль отползла, взглянула туда же. Сочувствие и любовь к ближнему тоже не были в ее ведении, и потому, увидев сжавшийся на полу черно-белый калачик, что казался беззащитнее воробушка на морозе, она почувствовала то единственное, что принадлежало ей. Только ей.

Слепую безудержную ненависть.

– Она все равно убьет тебя! – заорала Габриэль на существо, которое недавно спасло ее. – Позволит Стефану убить тебя! Тебе нечего терять!

Калачик съежился в крошку, в выколотую точку на линии чужой непрожитой жизни, и перед глазами Габриэль заплясали все оттенки ярости. Красные-красные, как христианский ад. Она с ревом понеслась на Ариадну, протаранила головой живот, повалила, заколотила без разбору, не понимая, куда и зачем. На стороне Габриэль были чувства, клокочущие и жгучие, плесенью расползавшиеся по изнанке вежливых улыбок столько лет. Они вдребезги разнесли Ариадново хладнокровие. Но не навыки. Не чужое умение, выжидая, определять слабости и переигрывать противника, используя инерцию его ошибок.

Когда Ариадне удалось скрутить Габриэль, та молотила воздух, клацая зубами, словно животное. И не понимала, куда ее снова тащат. Без стула, спиной по полу, за накрученные на кулак волосы.

– Я пыталась, – прорывалось сквозь яростный вой не менее яростное шипение. – Пыталась хоть как-то отгородить тебя. Но на твое упрямство не хватит никаких полумер.

Ариадна выволокла Габриэль сквозь оплавленный разлом наружу. Ветер наотмашь ударил ее в грудину, заставив замолкнуть. Габриэль проморгала красное, его сменило другое красное, и оно бродило, ферментировалось, как Ариадна и описывала, и черное копошилось в нем червями, будто в четырехмерно распятом трупе.

– Ненавижу тебя, – простонала Габриэль. – Надеюсь, ты выживешь и проведешь тупую бессмысленную жизнь в комнате с мягкими стенами, где вам со Стефаном самое место.

Ариадна не ответила. Она вздернула Габриэль за волосы, поставив на колени у самого края. Ничто, порадовалась их возвращению бездна. Ничто-о-о, влилась сладостным шепотом в уши, а оттуда в мысли, в горло.

Габриэль закрыла глаза.

Ты мой корм, ничто.

Вдалеке что-то громко хлопнуло, но Габриэль не показалось это важным. Натяжение в волосах исчезло. Тело качнуло вперед. Она ждала удара коленом между лопаток, пинка в поясницу, чего-то простого и техничного, как включенный поворотник. Но вместо этого ее объяло холодным и мягким, и потянуло назад. Габриэль повиновалась. Откинулась на спину, но не упала. Холодом затягивало позвоночник, ребра, но не больно – как защитой от огненного ветра. Габриэль открыла глаза, опустила голову. Увидела узкие белые руки, обнимающие ее со спины. Они держали пистолет Ариадны, и металл его был теплее сомкнутых на рукояти пальцев.

Не только из-за недавнего выстрела.

Габриэль пошевелилась, украдкой обернулась, боясь, что это часть обещанного сумасшествия. Но Ариадна в мокром летнем платье по-прежнему сидела за ней, уткнувшись лбом в лопатки. А больше на краю бездны никого не было.

Пистолет остыл. Габриэль судорожно выдохнула. Она думала сказать, что ей жаль, но это было неправдой. Она и сама пристрелила бы эту галерейную цацу, если бы могла. Габриэль неловко коснулась узких белых рук, проверяя их на твердость, но мягкость, мысленность, но реальность.

– Не сочти за неблагодарность… – выдавила она. – Это лучшее, что случалось со мной в последнее время, но все же… Как и зачем ты сюда пришла?

Ариадна попыталась отстраниться. Габриэль бесконтрольно сжала ее руку. Страхом: нет. Просьбой: останься. Унизительно громким признанием: неужели ты не понимаешь, что я хочу сидеть так до скончания времен?

Но Ариадна только переложила голову поудобнее и прошептала:

– Он лжет. Ее нет под бетоном. Он хочет, чтобы ты сказал так Адаму.

* * *

Я беззвучно отшатнулся. Стефан резко сместился в сторону, и я скорее услышал, чем увидел, – новый замах. Аккурат в мое солнечное сплетение.

Я сложился, хватая ртом воздух. Стефан встал передо мной. И, блин, честно, почти не соображая, я рванул на него, тараня головой в живот.

Нас впечатало в бытовку. Я навалился, и его локоть мгновенно прилетел мне в ухо. Я лажал, не в силах угнаться ни за одним выпадом, хотя они не были ни быстрыми, ни точными и принадлежали телу, которое он если и знал когда-то, то не таким. Но у Стефана была цель. У меня ее не было. Ну, была, но не из тех целей, с которыми люди ввязываются в драки.

Он снова ударил. Я вцепился ему в плечо. Он извернулся и ребром кулака саданул мне по животу. Перед глазами загрохотало цветом, как светом, как новогодними петардами. Я отшатнулся. Стефан ударил под колено. Я рухнул, распластавшись, и тут же получил сапогом в ребро – дважды.

Он все делал наверняка.

Я лежал и ждал, что он что-то скажет, одну из своих я-был-прав-штук. Но Стефан отвернулся и, шатаясь, отступил к незалитым бетоном блокам.

– Не подходи к краю, – выдохнул я. – Поранишь ее.

Он обернулся, но далеко не сразу. Будто звуки доходили до него с задержкой. Будто между нами появился разрыв – и он, кстати, правда появился. Так случается, когда внутри тебя что-то умирает, и это что-то – кто-то – было связано с кем-то другим. Не эмоционально, куда уж, тут мне доходчиво объяснили и в первый раз, но функционально. Стежками между двумя элементами раскапсулированной психики синтропа. Сигнатурами.

Стефан отвернулся, обвел долгим взглядом стройку, задержавшись на бетономешалке.

– А, – выдохнул. – Реавторизация.

И упал.

Тик-так, тик-так. Остывал секундомер.

Я встал, поволочился в бытовку, где видел веревку. По пути попытался вспомнить все, что знал о связывании людей, но хорроры по этой части оказались небогаты, а другие фильмы, чуть более образовательные, вылетели из головы. Вернувшись, я оттащил бессознательную Ариадну подальше от стройки. Я надеялся, что теперь, когда у нее сократилось число активных сигнатур, Габриэль потребуется больше времени, чтобы наскрести физиологический минимум и дать Стефану снова проснуться. У меня были большие планы на эту передышку. Я не собирался оставлять Ариадну тут.

Госпожу М. тоже.

Ветер откуда-то принес звуки помех. Колкие мусорные всплески ненастроенного радио. Я выпрямился, пытаясь определить их направление. Меньше всего мне нужна была встреча с живыми людьми.

Радио что-то поймало, чем-то всхлипнуло и замолчало. Прикрыв глаза, я вслушался в ночь. Уши закладывало от тишины: ни близких шагов, ни рокота далеких экскаваторов, – ничто не разряжало ее плотный, почти погребальный покров.

Я затянул на ногах Ариадны последний узел и посмотрел на бетономешалку. Аккуратно прошел по краю фундамента, подобрался к кабине с пассажирской стороны, открыл дверь. Госпожа М. сидела прямо, глядя в лобовое стекло. Я не сомневался, что у Стефана был план на случай, если я не поведусь на ложь про бетон, и другой план, и план на случай плана, – в конце концов, что ему было делать в предыдущие дни, кроме как строить планы? – поэтому я собирался поспешить. Я позвал. Госпожа М. повернула голову и посмотрела на меня, балансирующего на узкой ступеньке возле огромного тракторного колеса, знакомым взглядом сверху вниз. Из вечности в настоящее.

Я помог ей спуститься, провел вдоль фундамента в обратном направлении и снова услышал помехи. Они были все там же, дрейфовали между ненайденными радиостанциями, то приближаясь, то отдаляясь от них. Когда я прошел мимо связанного Стефана, все опять стихло. Я выглянул из-за бытовок, сощурился в полутьму, вдалеке освещенную щербатыми, с выбитыми диодами прожекторами. Где-то там стояла пассата, которую я планировал подогнать, чтобы загрузить тело Ариадны на заднее сидение.

– Не отдавай ее, – раздалось за спиной. – Это глупо.

Я застыл, как вкопанный. С недоверием, раззадоривающим злобу, обернулся:

– Уже?! Как ты, черт возьми, это делаешь?!

Стефан пошевелился, с усилием сел, опершись заведенным за спину локтем о какую-то насыпь. Из-за темноты я не видел выражения его лица, но молчание лилось как песня – красноречивое донельзя. Я почуял: он действительно что-то делает.

– Ты это делаешь, – спокойно возразил Стефан.

Я знал, что затянул веревки достаточно хорошо. Он тоже знал и не пытался ничего с этим сделать. Я взял госпожу М. за руку, вышел на открытое пространство и тут же услышал:

– Ты боишься, и это нормально. Но тебе нужно принять страх, а не задабривать его ложными надеждами на то, что ты действуешь по своей воле. Это не так.

Я остановился, шумно выдохнул:

– Ты, что ли, действуешь по своей воле?

Он не ответил. А мне вдруг очень захотелось послушать. Отпустив госпожу М., я вернулся на пару шагов.

– Твое имя есть в письме. Мое имя есть в письме. Мы оба тут, и госпожа М. узнаёт тебя даже в таком виде. По-твоему, всего этого, – я раскинул руки, – в расчетах троицы не было? По-твоему, она досчитала ровно до того момента, как ты попытался нагреть меня с бетоном? А дальше что – пустота, неизвестность, раздолье для гениальных планов?

Стефан молчал. Я окинул его, сидящего почти целиком в тени, долгим неверящим взглядом. Потому что, мать вашу, конечно, он так не думал.

До меня дошло.

– Ты не меня пытаешься нагреть… Господи. Ты что, реально замутил все это, чтобы потягаться с троицей? Чтобы все твои многоходовки на многоходовках раздробили возможные исходы происходящего на десятые, сотые, на микровероятности, чтобы что-то точно не вписалось в ее расчеты?!

Он молчал, ни подтверждая, ни опровергая. Но мне было прекрасно и со своими выводами. Я так злился, что пропустил момент, когда снова начались помехи.

– Ты такой же, как Хольд! Вы оба решили походя использовать ситуацию, чтобы поупражняться в своей гениальности. Обалдеть. Просто зашибись! Разве не идеальная причина, чтобы вам наконец-то пожениться?! У вас даже и ребенок есть – если считать за детей плоды эгоцентричных решений!

– Хольду все равно, что будет…

– Ни фига ему не все равно!!!

Я дернулся, в висках стучало.

– Ты не знаешь, как ваша смерть изменила его! Как встреча с Адамом изменила его! Демонизируй его сколько хочешь, оправдывая свои перегибы, но Хольд знает, что́ он выбрал, и хочет дождаться последствий своего выбора. Это называется быть ответственным! А ты поступишь, как нужно только тебе, и свалишь в никуда, оставив нас расхлебывать последствия своего посмертного снисхождения!

Он молчал. Я вдруг представил нас со стороны. Это отрезвляло. Я глубоко вдохнул – ноябрем уже, кажется, – посмотрел в непроглядное осеннее небо. За ним зиял ледяной равнодушный космос. Дальнее за дальним. Черное на черном. Как мой собеседник сейчас.

– Да, – выдохнул я. – Я делаю то, чего, как посчитала троица, желает Адам. Я не могу этого изменить. Но я могу выбрать – и я выбираю, – как и зачем мне это делать. Я выбираю спасти близких мне людей, я имею на это полное право. Здесь и сейчас, принимая все риски, и мне все равно, что ты об этом думаешь, ясно?

– Ясно, – ответил Стефан.

И, кажется, отвернулся.

Помехи превратились в скрежет. Они лязгали, как нож по стеклу, то громче, то тише, истончая радиоволну, пересобирая ее в интонацию. Я растерянно осмотрелся, не понимая, что это могло быть. И тогда сквозь скрежет прорезался голос. Он звал меня по имени.

Уходи, проскрипела Габриэль.

Уходи немедленно.

Он специально тянет время.

Голос прервался. Слова снова распались на помехи, на пронзительный, воющий в пустоты между звуками ветер. Я отступил на шаг. Метнул в Стефана взгляд, но увидел только тень тени.

Он здесь, снова прорвалась Габриэль.

Он рядом со мной.

Он заканчивает дубль-функцию, и у него чертовски хорошо получается.

Стефан вздохнул, сел поудобнее. Я молчал, судорожно думая: если он закончит дубль-функцию, то не заснет, хоть обреавторизируйся, – а ведь это было моим единственным оружием против него. Более того, мне сорвет все клапаны и защиты, ресурсы станут общими, мы будем чувствовать одно и то же.

Уметь одно и то же.

Знать одно и то же.

И если я не захлебнусь в его знаниях, и умениях, и бесчувствии, если я смогу рядом с ним сохранить себя, мы не сможем причинить друг другу боль, не почувствовав ее в ответ.

Мы не сможем физически быть друг против друга.

– Только теперь, – молвил Стефан, – когда ты бежишь, а я преследую… Это твоя проблема, Михаэль.

* * *

Мне повезло. Это случилось, когда я сбавил скорость на повороте. В голове взорвалась граната, и содержимое черепной коробки выплеснулось золотом на лобовое стекло. Меня выдернуло из тела, а когда вернуло, машина висела носом над кюветом. Я выкарабкался из салона, упал на землю, попытался встать, но не нашел центра тяжести. Он сместился. Плоскость стопы сместилась. Границы тела сместились. «Шагать» стало другим, «дышать» стало другим, «ползти» – еще чем-то напоминало старое, неразумное, обезьяний какой-то опыт, но я не справился даже с ним.

Я чувствовал собственный череп. Взрывом его пробило, и в образовавшихся полостях, как в улье, гудели тысячи пчел. Боль раскатывалась за пределы тела. Я видел ее. Радиусом метра в три. Цветные, рябые такие круги.

Я закрыл руками голову, пытаясь удержать ее целой. Но что-то огромное, сильное, властное притягивало ее к себе по кускам. Меня всасывало в него, как дым в вентиляцию. Захлестывало, несло, круговоротило. Как в океане, за которым Ариадна как-то оставила меня. Только теперь на реальной земле.

– Я знал, – прохрипел, чувствуя, что не один, – что будет плохо… Но чтоб хотелось помереть…

– Ариадна лишь часть того, с кем ты стал дубль-функцией, – молвила Габриэль. – Все, что он знает, чем является… Этого слишком много для одномоментного восприятия.

Она стояла рядом, сияя кварцевым песком. Он был на ней везде, вперемешку с солью, на мертвенном лице и насквозь мокрой, отяжелевшей в трижды одежде, что гнула ее к земле, как булыжник на шее. В стекавших по плечам волосах сверкал колотый лед.

– Ты должен идти. – Ее голос дрожал, и все вокруг дрожало. Габриэль взяла себя за плечи, но мы знали, что ей не согреться. – Здесь потоп. Но мы справимся. Теперь у меня много свободного времени. Я защищу тебя, как смогу.

Я перевернулся на спину. Голову попустило. Боль больше не выливалась за границы черепа.

– К тому же… – произнесла Габриэль, глядя вместе со мной в небо, которое было не черным и пустым, а рябым от золотых протяженностей связей, цифр, букв и символов, которые я не понимал, но которые понимали меня, и пока этого было достаточно.

– К тому же, – повторила она, – теперь ты знаешь, что без пяти минут Минотавр может попасть куда угодно, по всему миру. Его останавливают не двери, а обещания. Но все же… Согласись, какие-то замашки неженки у этого лабиринта – для древнего-то сверхсущества.

Я мелко, колко дышал. Теперь я тоже знал. Что лабиринт выбирал из тех, кто сперва сам выбирал Минотавра. Что через стену от нас могли жить люди, видящие из окон Париж, или Москву, или Нью-Йорк. Что существовали комнаты, в которых было хорошо, даже когда плохо, и комнаты, что люди находили, желая умереть. Что ему не нравились антибиотики в проточной воде. Что лаванда помогала ему их перетерпеть. Что Минотавры, тысячелетиями сдерживая обещания, даже самые странные, получали ответы на вселенские вопросы, причины их не разглашать и много-много преданности. Я там и рядом не стоял.

– Это не замашки, – прошептал я. – Он не хочет снова все потерять.

И потому как в этом мы были похожи, я встал и, шатаясь, вернулся в салон.

* * *

Это было отделение почты на окраине города. Я нашарил дверь в потемках головной боли, не сам, конечно же, не сам, но и самого меня как такового больше не было.

Стены рябили. Мыслями, волями. Я припал ладонью к их теплу, к успокаивающей древесной фактуре. Пахло лавандой, нагретыми лампами, домом, домом-домом-домом. Переждав новый приступ боли, я плотно закрыл дверь, изнутри совсем не почтовую, взял госпожу М. за руку и изо всех сил, так вежливо и отчаянно, как только умел, подумал о прекрасной итальянской глубинке.

Повсюду висели картины. Дверей не было. Мы быстро шли вперед, и на каждом шагу я думал: где-нибудь поюжнее, пожалуйста. Там, где солнце такое близкое, что его можно коснуться, стоя на цыпочках известняковых крыш. Где дворцы, базилики и будто хрустальное море. Где продают магнитики с витиеватым названием города, прекрасно смотрящиеся на боковой стенке холодильника. Необязательно вот прямо в Бари, но где-нибудь поближе.

Мы завернули за угол, и я увидел дверь. Без колебаний схватился за ручку, громко-громко подумал и потянул.

Это оказалась темная загроможденная комната, вся в белых простынях, очерчивающих старую, как замковые призраки, мебель. Громко тикали напольные часы. Пыль заглушала шаги. Я метнулся к окну, увидел ярко освещенную фонарями дорогу. На доме напротив висела табличка с названием улицы – самом итальянском в своем написании, какое только можно было вообразить.

Я отвернулся. Дверь наружу оказалась в противоположной стороне. Я вернулся к госпоже М., взял за руку и повел на выход, минуя часы и сгорбленных мебельных призраков, клубящуюся темноту по углам и вдоль стен.

Все, что случилось затем, случилось одновременно.

* * *

Ариадна, по пояс в воде, зачерпывает океан огромным ведром, переваливает его через подоконник в больничном холле и застывает:

Он здесь.

Габриэль, целиком в воде, выбивает ногой щеколду на запертом окне, и, когда океан вырывается наружу, срывая петли, разбивая раму, унося с собой цветы, и стулья, и подушки, Габриэль обхватывает батарею обеими руками и вздрагивает:

Он здесь.

Я проворачиваю ручку и слышу щелчок, и по тому, как иначе звучат двери в лабиринте, без глухого металлического призвука, я понимаю:

Он здесь.

Пуля, выпущенная со скоростью сто метров в секунду, сжигает мертвые хлопковые волокна, разрывает эпителий, сетку сосудов и нервных проводок, вгрызается, как червь, в двуглавую мышцу на задней поверхности бедра и подтверждает:

Он здесь.

А дверь, вытолкнутая наружу по инерции затухших ста метров в секунду, со скрипом добавляет:

Минут двадцать, если честно.

* * *

– Другая дверь была ближе. В старой котельной на трассе. Ты проскочил ее до реавторизации.

Наверное, он не сказал этого на самом деле. Наверное, корчась на полу от боли, и не только физической, я сам ответил себе его издевательски спокойным голосом.

И я знал, что сначала он высвободил ноги.

И я знал, что он добрался до котельной пешком.

И я знал, он зашел в лабиринт, ничуть не таясь, прошел сквозь галерею и как преемник, и как моя дубль-функция, и как тот, кто первым выбрал Минотавра, просто предыдущего, – полный набор, ходи как хочешь. Он зашел в чью-то комнату, взял чужие ножницы, дорезал узлы на запястьях – мы оба знали, они вышли неплохо, – а пистолет еще с кирхи был с ним, дожидался крови в бардачке бетономешалки.

Кое-как перевернувшись на бок, я поднял голову. Стефан подошел, не хромая, прямой и спокойный, и я захлебнулся от обиды, не понимая, как и почему. Если мне больно, если мы дубль-функция…

– Конечно, мне тоже больно, – молвил Стефан, глядя на освещенную фонарями улицу. – Но боль – это интерпретация.

Он позвал госпожу М. и, отвернувшись, сделал шаг обратно в темноту.

Габриэль тоже видела это, в каждом преломлении воды. Она тоже знала, что это конец. Но не как у книжки, потому что с концом нашей истории ничего не закончилось бы. А как у надежд.

Она подошла к Ариадне со спины и молча, вспугнув ее, вытащила из-за пояса пистолет. Ариадна помрачнела, собираясь возразить: ничего не выйдет, он же…

И осеклась, отражая расширенными зрачками обломки айсбергов, плавающих вокруг.

– Не надо, – молвила она. – Должен быть другой способ.

– Это и есть другой способ. Просто не для меня.

Габриэль отвернулась. Ариадна поймала ее за свободную руку. Она не знала, что сказать, как передать свои мысли и чувства таким несовершенным приспособлением, каким вдруг стала человеческая речь. Потому она прибегла к чему-то более однозначному. К тому, что не обманывает, не подлежит интерпретации, не искажается опытом, оптикой и кучей других разделяющих людей вещей.

Ариадна поцеловала Габриэль в щеку.

Долгое время, примерно полстефановского шага, ничего не происходило. Затем Габриэль выдавила:

– Жаль, что без меня он этого не вспомнит.

Ариадна вздохнула, не размыкая объятий:

– Это не для него.

Габриэль заглянула в серо-голубые глаза и в этот раз не увидела холода, заполярья, чужих сумрачных вод. Только простую человеческую усталость. Только ответное прощание.

– Хорошо… – кивнула Габриэль, сжимая пистолет. – Я принимаю этот утешительный приз.

Она коснулась дыханием пряди у чужого виска, отстранилась, закрывая глаза. И, слабо усмехнувшись тому, что темнота не растворила их прекрасную, достойную конца времен картинку, Габриэль резко подогнула колени и ушла под воду с головой.

* * *

– Ты быстро.

– Да? Мне казалось, прошли годы.

– Я сделал пять шагов.

Время – не особо рабочая штука. Все происходит либо сейчас, либо никогда. Через тысячелетия, когда люди откажутся от прошлого, усвоив все его уроки, и от будущего, превратив мечты в математику, время станет лучшим человеческим изобретением. Но пока мы стоим друг напротив друга на безмятежном кварцевом пляже, и Стефан выглядит таким, каким я запомнил его в единственную встречу в библиотеке, а я выгляжу таким, каким меньше всего напоминаю себе себя. Иллюзии – такие утомительные штуки.

Но вот, я корчусь на пороге Италии, а Ариадна перекатывает стопу с пятки на носок, уходя прочь, и госпожа М. повторяет за ней, но на деле за чужой безвременной внепространственной волей, которая собрала нас всех здесь.

Но вот я наставляю на Стефана пистолет, который забрал у Ариадны, а он говорит:

– Ты не можешь убить пришедшую извне информацию. Только свое отношение к ней.

Я пожимаю плечами:

– Знаю. Но хотелось, чтобы ты сказал это вслух.

Небо над нами такое высокое, ясное, что видны метеоритные дожди. Шелестом волн дышит спящая планета. Здесь океан не знает ни шторма, ни льда. Здесь так спокойно, что начинаешь верить в вечность.

Я сгибаю локоть, но руку не опускаю. Веду пистолет по траектории, которая Стефана слегка раздражает.

– Это глупо, – говорит он.

Я приставляю пистолет к виску и фыркаю:

– Мы сцеплялись конкретными проводками, конкретными стежками. Да, ни я, ни Дедал уже не можем вскрыть место сцепки, но, если уничтожить сам пограничный массив, подчистую сжечь береговую линию, где мы соприкасаемся, дубль-функции не станет. Тебе нечем будет держаться за меня. Тебе придется вернуться в Ариадну, потому что ты привязан к ее мозгу дольше и больше, чем к моему. И даже если каким-то фантастическим образом тебе удастся снова поднять ее, без дубль-функции, на последнем издыхании микробиома Дедала, ее тело не сможет долго работать. Хотя бы кома была настоящей, так?

– Так, – помолчав, соглашается Стефан. – Но глупо не это. Уничтожить такой объем сигнатур, значит буквально сжечь часть мозга. Это нанесет гигантский, несравнимо больший ущерб твоей личности, чем поражение или дубль-функция, которой не станет через какое-то время.

– Идиота из меня не делай. Ариадны, может, и не станет, но ты останешься со мной, как до этого с ней. Ты не сможешь обратно запаковаться в без пяти минут человеческое тело и красиво помереть. К тому же, теперь, когда я знаю то, что знаешь ты, и точно не прогляжу, куда ты денешь тело троицы, уверен, у тебя изменились планы. Опять.

Стефан вздыхает и молча разворачивается к морю.

– Нет, – говорю я, лежа на чертовом пыльном полу.

– Да, – говорю я, вжимая дуло в висок.

– Нет же, – повторяю, – невозможно, чтобы все держалось на тебе… Чтобы только ты была массивами дубль-функции…

– Доброе утро, тупица! С первого дня мы сцеплялись моими сигнатурами, моими воспоминаниями, моим прошлым, потому что у тебя ничего этого не было. Ты существуешь только восемь лет.

– Но я же… Я чуть не убил тебя… Почему ты не сказала…

– Потому что из нервных обидчивых детей вырастают нервные обидчивые подростки, – я кривлюсь, не сводя взгляда со Стефана. – Мне казалось, раз ты так со мной поступаешь, несмотря на все мои усилия, работу без выходных, на то, что я забочусь о тебе… Что ж, так тебе и надо. Ни ми-ми-ми от Ариадны, ни фанфар от Хольда. Сгорел сарай, гори и хата, понимаешь?

– Но я думал…

– Ирония в том, что ты не думал. В этом была моя идея тебя.

Где-то в южной Италии прекрасная ночь. Огни фонарей разрастаются до лунных шаров с картин Ван Гога. Потому что я истекаю кровью, и от боли раздвоенное сознание смешивает цвет и свет. Потому что я стою на пляже и смотрю на Стефана, который смотрит на океан, который смотрит в космос, как в зеркало.

– Ты не убьешь себя, – говорит Стефан. – На это невозможно решиться только из-за внешней необходимости.

– Предпочитаю называть это самопожертвованием.

– Не с таким огромным желанием жить, как твое.

Он наконец поворачивается и видит то же, что в библиотеке: порожек, завихрение, помеху, с которой, впрочем, стоило считаться уже тогда.

– Жизнь служит только себе. Она не позволит отдельно взятой производной встать на своем пути. Смерть победить трудно, но жизнь – невозможно. Каждый нейрон, каждая сигнатура Дедала, каждый завиток дезоксирибонуклеиновой кислоты в каждом твоем ядре каждой твоей клетки являются результатом ее усложнения длиною в миллиарды лет. И пока я говорю это, она напитывает кортизолом, адреналином и эндорфинами самую свежую, лишь временно несовершенную свою структуру, и расшатывает твое драматично сузившееся мышление все большим количеством «что, если». Что, если все не так плохо, чтобы жертвовать собой. Что, если жертва не поможет. Что, если Хольд был не прав. Что, если, поджарив себе мозг, ты навредишь Кристе. Каждая новая мысль заставляет тебя отступить и перепроверить, перевзвесить старые аргументы, которые жизнь, минуя твои личные переживания, уже насытила новыми смыслами. Ты не убьешь себя. Потому что, если бы это было возможно, жизнь избавилась бы от тебя давным-давно.

Я знаю, что он знает, что я знаю, что он прав. В этом смысл дубль-функции. Он знает, что я знаю, что он знает, что я не хочу умирать. В этом смысл жизни. Поэтому я опускаю пистолет и размышляю о том, что будет, если я позволю ему уйти, забрав с собой госпожу М. и Ариадну. Мое будущее, мою вероятность, обещания Хольду, его надежды на меня. А потом – вернуться. А потом воспользоваться мной так же, как Ариадной, как функцией, чтобы, например, встретить Адама. Найти Хольда. Развязать войну. Будет ли ущерб от моего секундного адреналино-кортизолового колебания совместим с желанием жить? Я сдавленно усмехаюсь. Конечно будет. Но ирония в том, что я могу выбирать тупые неправильные вещи и бороться за них. А жизнь – нет.

Такие вот у разума приколы.

Я жмурюсь, вжимаясь лбом в пол. Я вскидываю руку с пистолетом.

– Если жизнь всегда хотела быть главной, ей не стоило придумывать человека. Так и передай.

Я стреляю.

Я умираю.

Я живу.

И пока тело Ариадны теряет равновесие, пока я забываю самого себя, пока тот, забываемый, перестает существовать уже дважды, пока лопаются стекла, пока ломаются стены, пока водовороты песка вздымаются в безгравитационный космос, пока Ариадна кренится в темной загроможденной комнате, начиная падать, пока в теплой итальянской ночи рокочут мотоциклы, пока земля разверзается, пока небеса падают, пока голова Ариадны несется к полу, я нахожу ее, плачущую в разрушенном больничном холле и обнимаю, ограждая от танцующих вихрей соленой воды.

– Если я выживу… Если останусь… Он тоже останется…

– Нестрашно.

– Но он засунет меня куда-то далеко-далеко, в темноту, в бессознательное, я знаю, он умеет…

– Я найду тебя даже там.

– Но меня слишком мало…

– Тебя больше, чем когда-либо.

– Но он…

– Но ты, Ариадна. Ты. Я буду ждать тебя, звать, искать годами. Ты не останешься одна.

И пока гаснет огонь, пока наступает темнота, пока исчезает ее лицо, мои руки, ее слезы, мой голос, ее слова, мои мысли – но не обещания, – я обещаю и обещаю, обещаю и обещаю, обещаю и обещаю…

Пока не остается только внешний мир.

Тогда я обещаю и там.

В бреду, половиной себя, я подползаю к лежащей Ариадне, размазываясь по полу, как свет на длинной выдержке, как никогда не заканчивающееся сейчас. Я склоняюсь к ее неподвижному лицу и закрытым глазам, пытаясь уловить то, что делает ее легче, а затем тяжелее на горстку молекул воздуха. Дыши, прошу, подтягивая к себе, дыши, обнимаю, потерпи немного, я с тобой, только дыши.

Госпожа М. шевелится в метре от нас. Я поднимаю взгляд и долго жду, когда ее расплывающихся образов на фоне, кажется, шкафа станет хотя бы три.

– Простите… – хриплю. – Мы больше не можем вам помочь…

Я тяжело сглатываю, чувствую кровь и, отворачиваясь, щурюсь в раскрытый дверной проем.

– Адам сейчас намного ближе, чем раньше. Идите, пожалуйста… Найдите его сами. Уверен, здесь недалеко…

Три госпожи М. поворачивают головы и смотрят на улицу. Две из них делают друг за другом шаг. К двери подходит одна, заслоняя спиной свет фонарей. Я вижу, как она переступает порог, и на секунду закрываю глаза. С темнотой накатывает тошнота, а с ней удушье и такая смертельная слабость, что я заваливаюсь, кажется, на спину и отключаюсь.

Когда я прихожу в себя, то понимаю, что по-прежнему сижу и обнимаю Ариадну. Какой-то из мебельных призраков поддерживает меня со спины. Я щурюсь на дверной проем. В нем госпожа М., как в раме собственного портрета. Стоит, смотрит на небо. Может, даже видит звезды.

Я разлепляю губы:

– Идите.

Я добиваю связки:

– Пожалуйста.

И прежде, чем понимаю, что в действительности не издаю ни звука, госпожа М. опускает голову, оборачивается, внимательно смотрит на нас.

И закрывает дверь с той стороны.

Эпилог

«А что же Адам?»

В миленько обставленной комнате на сороковом этаже апартаментов «Палладиум Эс-Эйт» уже месяц жила девочка. Назовем ее: больше-чем-девочка. Может даже: девочка-произведение, потому что произведение больше каких-то там сумм.

Весь этот месяц к башне, прятавшей девочку, как принцессу, за тоннами бетона, железа и аквамаринового стекла, в половину восьмого вечера приходил четверть-мальчик. Конечно, четверть – не все, что от него осталось, но половина себя от половины другого звучало нудно и невыразительно и отвлекало от главного: девочка умножилась, а мальчик сократился, и с этой новой целостностью им обоим предстояло долго-долго жить.

Ну, ему меньше. Если он Змееносец. Без обид, ребятки.

Все тот же месяц у мальчика и девочки происходили краткосрочные встречи с самым опасным существом из ныне живущих. Девочка думала, что не выбирает, но это не так: она жила во власти одиночества, и ей это не нравилось. Мальчик думал, что приходит на встречу сам, но это тоже было не так: его вели обещания, часть которых он даже не помнил.

В семь-двадцать-три вечера отголосок древнего хаоса, разрушений и миллиона смертей, чье появление мы не смогли предотвратить, несмотря на колоссальную жертву, выходил из одной башни и направлялся в другую, делая небольшой крюк, чтобы с полупустой смотровой площадки поглядеть на корабельные огни.

– Ты верен своему расписанию, Михаэль, – приветствовал он мальчика в семь-тридцать-семь, иногда в семь-тридцать-девять, и только раз в семь-сорок-три, когда выпал первый снег.

– Технически, вашему, – отвечал четверть-мальчик и добавлял ритуально, с одинаковой почтительной интонацией: – Господин Бернкастель.

После этого отголосок мрака и заката цивилизаций обычно смотрел на башню, в которой тоже жил, и не то чтобы свободнее девочки-произведения, и говорил:

– Снова нет.

Мальчик слышал его, но и что-то другое тоже:

– А спросите еще раз? Пожалуйста.

– Спрошу.

Мальчик улыбался, прощался и уходил еще с одним нет, чтобы на следующий день пришлепать за новым. Но их короткие встречи я не назвал бы грустными. Они были про ожидание чуда, как святочный рассказ.

А вот с девочкой-произведением встречи «господина Бернкастеля» проходили по-разному. В первые дни они были даже не с ней, а с местом, где она обитала, с удобствами, которые требовали корректировок и контроля, исходя из показателей жизнеобеспечения, с постепенно возвращающими потребностями, которые тело девочки-произведения отказывалось принимать. Но выбора у него не было. Жизнь снова одержала над ним верх. И только когда девочка-произведение начала самостоятельно есть, «господин Бернкастель» пришел наконец к ней. Он принес ей ужин и выпил с ней кофе, а следующим вечером выдал мальчику первое нет.

– Завтра он снова придет, – молвил «господин Бернкастель», раскладывая продукты по нижним полкам холодильника.

– Завтра снова откажите ему, – ответила девочка-произведение, морщась над журналом на португальском.

Он закрыл холодильник и проверил шкаф, где хранилась питьевая вода.

– Могу я дать вам совет?

– Как советник госпожи-старшего-председателя?

– Не как советник госпожи-старшего-председателя.

Девочка-произведение выдохнула и отложила журнал, который сегодня понимала хуже, чем вчера, а через неделю перестанет понимать вовсе.

– У него отношения не с вами, а с надеждой увидеть вас. Если цель отказов – положить им конец, возможно, вам стоит пересмотреть стратегию.

Девочка-произведение поставила руку на поручень кресла, в котором сидела, прикрыла ладонью глаза. Подлокотник из податливого медицинского материала, с эффектом памяти и крохотным дисплеем, показывающим уровень заряда – современные инвалидные кресла, оказывается, такие энергожоры, – неуловимо промялся по форме ее локтя.

– Через десять дней, – наконец молвила она. – Я хочу иметь возможность хотя бы встать и уйти в дальний угол.

«Господин Бернкастель» кивнул. «Господин Бернкастель» разбирался в человеческих надеждах как в разновидности оружия.

Через десять дней, поглядев на часы, четверть-мальчик впервые оставил место своего неподвижного ожидания. В поисках «господина Бернкастеля» мальчик проверил смотровую площадку, повторил в обратном направлении его ежевечерний путь и, решив, что «господин Бернкастель» не станет заниматься тем же, не обнаружив своего маленького визави на привычном месте, развернулся в обратную сторону. Тогда же услышал со спины:

– Прошу прощения. Планы изменились.

Спустившись по лестнице, «господин Бернкастель» добавил:

– Ваши тоже, Михаэль.

Через десять дней и пятнадцать минут «господин Бернкастель» открыл белую дверь в конце белого коридора, но порога не переступил. Четверть-мальчик зашел один и увидел миленько обставленную комнату девочки-произведения, сочетанием дополняющих друг друга интерьеров напоминавшую квартиру, только без стен.

Девочка-произведение сидела в кресле, уже обычном, сцепив руки на груди, в той части квартиры-комнаты, которую за месяц, десять дней и пятнадцать минут привыкла считать гостиной.

– Не думал, что здесь будет так уютно, – сказал мальчик вместо приветствия, разглядывая предметы слева и справа от девочки. – Ты вроде как в тюрьме.

– Я же не серийный убийца.

Мальчик рассмеялся:

– Это смотря откуда начинать считать серию.

Девочка не нашлась что возразить. Она не ожидала, что мальчик, пусть и с улыбкой, так быстро перейдет к той части своего визита, что обещала больше всего неловкостей, молчания и ничего не меняющих объяснений.

– Я… – наконец молвила она. – Мне жаль.

– Все в порядке.

– Я про маму Кристы. Бернкастель сказал…

Он кивнул, перебивая ее не столько словами, сколько этой странной, нетающей улыбкой.

– У каждого своя оптимизирующая функция, Ариадна, – и, спохватившись, он уточнил: – Я же могу продолжать тебя так называть?

Девочка пожала плечами.

– Мы больше не увидимся. Так что как хочешь.

Мальчик кивнул и на это. Он, кажись, все время слышал не только то, что слышал.

Девочке стало легче, когда мальчик отвернулся и прошел в ту часть места ее заключения, что месяц, десять дней и восемнадцать минут заменяла ей кухню.

– Крис в порядке, – неожиданно продолжил мальчик. – Она сейчас живет у отца. Правда, сам он уехал из страны, как только разобрался с гибелью мамы, выплатами и всем остальным. Со слов господина Бернкастеля, в расчетах лапласов нет вероятности, в которой он захочет вернуться к работе в Эс-Эйте.

До того девочка-произведение думала, что не хочет знать о внешнем мире. Им с недавних пор стало не по пути. Она дала себе срок и четко следовала графику, привыкая к жизни без межкомнатных стен, периодике, устаревшей на пару месяцев и отключенному от интернета планшету. Но от четверть-мальчика так и веяло изменениями. Благими вестями. Новыми правилами, введенными в том числе из-за нее. Так что, помолчав, она уточнила:

– Значит, Скрижальских заняла место Яна в наблюдательном совете?

– Не-а, – заглянув в холодильник, ответил мальчик. – Мы заняли. Дедал, я имею в виду.

На правах рассказчика: этого поворота не ожидал даже я. Не то чтобы он сильно менял мои планы на будущее наблюдательных советов, но – сам факт. А мальчик, нервно посмеявшись своим мыслям, продолжил:

– Ты не представляешь, как Ольга зажестила. Она выкатила Дедалу список условий и сказала, что не станет Минотавром, пока тот их не выполнит. Про наблюдательный совет было там же. Это чтобы мы могли контролировать, как и для чего они используют атрибуты и не допустить повторения историй с искрами… Ну и с Хольдом и близнецами, понятное дело. Код Тесея затянулся на три недели. Виктор отвечал за переговоры, с Эс-Эйтом тоже. Меня там не было, я все проспал, но, со слов Мару, это была осада двух тысячелетних крепостей.

От холодильника мальчик перешел к столешнице, с интересом осмотрел вазу с сухоцветами. Всю лаванду из нее девочка спустила в унитаз.

– Получилось? – спросила она, глядя мальчику в спину.

– Узнаем в следующий код Тесея. – Он интуитивно обернулся на ее взгляд и снова улыбнулся. – А по наблюдательным – Виктор уже был на одном собрании. Весь ужин озадаченно молчал, а затем сказал, что все устроено вообще не так, как нам кажется, и Всемирная организация здравоохранения – тоже синтроп.

Девочка-произведение истончила губы. Она этого не помнила. Но догадывалась, что раньше было иначе.

– Но самая жесть началась, когда Ольга стала Минотавром. То есть меня она почти не трогала, разве что забрала себе уджат вместо Сциллы с Харибдой и запретила пользоваться любыми атрибутами. Сказала: «В вечерней школе, куда ты поступаешь в следующем году, надо учиться как обычный человек, а не вот это все». Сильнее всех досталось близнецам. После исчезновения Русалки они вернулись сами. Очень боялись, что их запрут, как тебя, а теперь каждый вечер об этом мечтают. Лишь бы по утрам не пиликать в мансарду, где Минотавр выдает им расписание на день – она их теперь везде с собой таскает. Без шуток. Оказывается, у Минотавров столько дел.

Мальчик рассказывал. Девочка молчала, глядя в пустоту перед собой. Когда мальчик отвлекся, она уловила удивленное, сопровождаемое тихим металлическим лязгом бормотание:

– Блин, тут все на доводчиках… Прикольно.

– Это самые обычные доводчики, Михаэль.

– Наверное. Не знаю. Вау. Дома все не так.

Она посмотрела на него, уходившего все глубже в комнату, все дальше от ее кресла, и спросила:

– Сколько ты не помнишь?

Мальчик застыл, но почти сразу отмер, повел плечами:

– Я не помню ничего, что было до лабиринта. Кристу в больнице. Как выглядела Габи или родители. Это минимум.

– А максимум?

– Максимум… Ну, скажем, в заявлении для поступления в вечернюю школу надо указать текущий уровень общих знаний, и это сложно, потому что каждый день я с удивлением узнаю, что ворон – это не ворона, а сырники делают не из сыра. Поэтому думаю сначала водительскую закончить.

– Ты же заканчивал.

– О, да… Мне так говорили.

Мальчик осмотрел последний метр кухни, с таким, знаете, совершенно детским «ух ты!» выражением. Девочка посчитала эту паузу за отличную возможность перейти к тому, зачем она согласилась увидеться. К той части миленькой, почти святочной их встречи, после которой мальчик, по замыслу девочки, должен был перестать приходить. Вы знаете, о чем я. Давайте, все вместе: «Здесь нет человека, которому ты что-то обещал. Нас с тобой ничего больше не…»

– Дети Обержинов нашлись, – сказал мальчик.

В лице девочки ничего не переменилось. Но вот пульс, но вот кортизольчик, – короче, девочка забыла про выдох, а для живых это значит ого-го.

– Они в том же доме строили еще одну квартиру. Но весь этаж оформлен на какой-то благотворительный фонд, поэтому при поисках прямую связь с Обержинами не установили. Охра-Дей отвела детей туда, чтобы они… Ну, полагаю, ничего не видели. Такая вот форма заботы. Их нашли электрики, которым не отменили работы с проводкой. В квартире уже был водопровод, это сильно помогло. Сейчас они в хорошей клинике, на реабилитации, и… О, ты знала, что у Обержина есть старший сын? – Мальчик повернулся, облокотился на столешницу. – От первого брака. Он уже начал судиться с остальными родственниками за опекунство.

Девочка что-то сказала. Мальчик, не расслышав, вопросительно повел головой.

– Ему не дадут, – громче повторила девочка. – У него инвалидность с детства. Он должен быть давно мертв.

Мальчик вздохнул, посмотрел в потолок:

– Да… Я слышал. Но, похоже, Обержин работал только ради своих близких. А наблюдательные советы платили самым главным – шансом быть с ними как можно дольше.

Девочка издала звук, который с ней не вязался, но, честно, ребят, это был фырк. Как у кошки.

– Ариадна…

– Нет.

Девочка не выдержала и встала.

– Да, – возразил мальчик, следя за ней спокойным, чутким взглядом. – Иначе сейчас тебе было бы все равно.

Она раздражено убрала волосы с лица.

– Я помню то, что помнила она. Что помнил он. Что помнил ты. Но это только информация. Она не делает меня кем-то из вас. Человеческая психика слишком примитивна, чтобы удержать несколько самостоятельных форм мышления. Сейчас я что-то усредненное, но, судя по темпам регресса, я буду упрощаться и дальше, пока не останется обычный человеческий базис для обслуживания системы поощрения. Я…

Она замолчала. Мальчик сощурился. Он заметил эмоцию и то, как девочка шумным вдохом попыталась ее подавить.

– Мы больше не увидимся, – наконец сказала она.

– Да, ты говорила. Но этой встречи тоже не было в твоих планах.

– Моих планах? – она покачала головой. – Нет у меня никаких планов. То, что ты здесь, – жест доброй воли, за который Бернкастель получит свою порцию претензий и оттого вряд ли повторит. Я проведу здесь всю жизнь. За ядро-тау. За репутацию ГСП. За то, что тело троицы теперь у Адама, но, когда я это говорю, для системы я издаю набор бессвязных звуков, которые не имеют смысла и которые невозможно включить в расчеты. Это ломает все, что энтропы с синтропами эрами знали о системе.

– Погоди. – Мальчик шагнул к девочке. – Это не так.

– В смысле – не так? Тебе Хольд объяснял…

– Я о том, что госпожу М. повесили на тебя.

Девочка-произведение скрестила руки на груди:

– Ты много помнишь из того, что произошло?

– Не очень. Но я знаю, что это сделал я. Это моя вероятность.

– Целиком смоделированная действиями Стефана, похитившего и уничтожившего искры? Интересно.

Ни разу за встречу мальчик не был так далек от улыбки, как после этих слов.

– Твоя вероятность, Михаэль, – поездка с Хольдом по фальшивым документам. Возможно, жизнь без перестановки функций – кто знает, может, тогда Адам нашел бы тебя сам и как-то использовал. Твоя вероятность – все что угодно, но не спонтанные ответные реакции на чужие последовательные действия, на которые ты никогда не решился бы сам.

У-у-у-у-ух. Вы бы знали, какие по ним обоим в ту секунду забегали мурашки. Так хотеть, но не мочь свести все к простым человеческим «ну ты чего», «все не так», «давай справимся вместе», которые они по-честному заслужили.

Мальчик шумно вздохнул. Девочка-произведение отвернулась и тихо закончила:

– Я крайне рекомендую тебе и Минотавру думать в этой парадигме. Так будет безопаснее для всех. А теперь уходи, Михаэль. Живи свою жизнь и не возвращайся. Нам нечего больше обсуждать.

Она слышала его смятение. Оно было как минута молчания в память об усопшем. Не делай глупостей, думала девочка, когда за тем последовали неуверенные шаги. Не делай глупостей, думал мальчик, направляясь к девочке, а не к двери. Мальчик помедлил, встал справа от девочки и склонился, положив голову ей на плечо, как пару раз случалось, когда он засыпал рядом с ней в метро или на диване. Девочка не шелохнулась. Через пару секунд мальчик выпрямился и, молча улыбнувшись, направился к двери.

Когда он ушел, девочка-произведение протяжно вздохнула и прикрыла глаза.

Когда он ушел, «господин Бернкастель» запер белую дверь в конце белого коридора и, проводив мальчика до лифта, услышал привычное улыбчивое:

– До завтра, господин Бернкастель.

– До завтра, Михаэль.

Выйдя, мальчик направился на смотровую площадку. Там он, подлатанный в некоторых частях себя не иначе, как стокгольмским синдромом, вытащил пачку сигарет. Мальчик стоял на смотровой площадке и задумчиво курил, глядя на корабельные огни вдалеке. Тогда я и набрал его номер. Хотел бы добавить «один из шести», по телефончику на имя, но – эй, ребятушки, это реальность, а не фэнтези про пророчества, математика работает не так. Достать его телефон было тем еще геморроем.

К счастью, четверть-мальчика не смущали незнакомцы, и я сказал, минуя рутинные формальности:

– Мишаня! Друг мой. Привет!

– Добрый вечер, – негромко ответил он.

Его старомодная вежливость и игры в дистанцию умиляли. От того мне казалось, нашему личному знакомству была не пара секунд, а лет сто.

– Я хотел поблагодарить тебя. Вот честно. От всего сердца. Если бы то, что ты сделал, было легко, вас было бы не шесть, а восемьдесят девять, согласен?

Мальчик выдохнул. Я наслаждался. Мы творили дивный новый мир.

– Адам?.. – просто, как цифру на аптечном талончике, считал он.

Что поделать. Харизма – все равно что искра божья в сердце: ни раздуть, ни погасить.

– Вы не подумайте, что я такой умный, – неожиданно рассмеявшись, продолжил мальчик. – Просто этому номеру две недели. И у меня нет друзей, которые зовут меня так.

– Эй-эй, – искренне возразил я. – Ты умный. Я знаю это. И будешь еще умнее, если станешь держаться выбранного курса. Но страшная трагедия нашей краткосрочной дружбы в том, что ты не станешь. Никто из вас не стал бы. Госпожа М. не от прихоти художника расшивает Змееносцу погребальный покров.

Мальчик обернулся на ярко освещенные башни, вавилонские столпы его лицемерной цивилизации, что уже пошли невидимыми трещинами, и он (почти) был ни при чем. Мальчик не знал, что видит девочку в одном из бронированных аквамариновых окон. Девочка не думала, что смотрит на мальчика, прислонившись лбом к холодному стеклу.

– Вы убьете меня? – после паузы спросил он.

– Возможно. Но мне не так нравится убивать, как может показаться по голосу.

– Если честно… По голосу кажется, что вы радиоведущий.

Я не лукавил. Я и сам не знал. Я выбрал его, потому что до нее вообще ж не дозвониться. Не то чтобы мне самому нравился этот зазор между его мотивом и ее обстоятельствами, но это лучше, чем ничего. Планировать, как принести человечеству хаос и разрушение (для победы над еще большим хаосом и разрушениями, а не то, что вы подумали, – ну и, самую малость, для уничтожения мирового порядка), на две вероятности все-таки проще, чем на шесть. А там – время покажет. А там…

Змееносец должен будет умереть.

Разумеется, башни слушали нас, но не слышали. С их точки зрения, мальчику нужен был длительный отдых. Сами полюбуйтесь: один на заснеженной площадке, курточка нараспашку, шарфика нет, задает пустоте в смартфоне нелепые вопросы, аж вот такие:

– Я видел, что внутри госпожи М… Но что она такое?

Конечно, я убийца. Я же человек. Но я также художник, военный журналист, мошенник, филантроп, медиевист, кандидат в мастера спорта по биатлону, раз пятнадцать приемный отец, Лев по гороскопу, холерик, мученик, пророк, немного мессия. Видите? Свой парень, у меня куча отличных друзей (кое-кого вы уже знаете) – ребят, честно, я вам понравлюсь. И так как – уверен, вы согласны со мной, – Мишаня заслужил простого человеческого; а он, как и вы, любит спойлеры, да пожирнее, я подумал: а что такого? Почему бы нет?

И выдал сразу к основному сюжету:

– Мир, в котором ты захочешь жить.

Content

Юлия Домна
Функция: вы

Часть I

Глава 1 Два больше двух

Глава 2 Чудо-девочка

Глава 3 Дежа антандю

Глава 4 Свет мой, зеркальце

Глава 5 Город просыпается

Глава 6 Хорошо смеется тот, кто живой

Глава 7 Острые предметы

Глава 8 Падение дома Обержинов

Глава 9 Госпожа-старший-председатель

Глава 10 Современный миф

Глава 11 Эгоизм бога

Глава 12 Камень, ножницы, бумага

Глава 13 Бей или беги

Часть II

Глава 14 Черное на красном

Глава 15 У Змееносца плохой день

Глава 16 Природные враги госпожи-старшего-председателя

Глава 17 Побочные эффекты

Глава 18 Призраки утопии

Глава 19 Девятый вал

Глава 20 Лучшие практики человечества

Глава 21 Люди убивают людей

Глава 22 Тесей

Глава 23 Человек человека

Эпилог «А что же Адам?»