Джордж Сартон

История античной науки. Открытия великих ученых и мыслителей древности

С благодарностью посвящаю книгу моему коллеге и другу Вернеру Йегеру

GEORGE SARTON

ANCIENT SCIENCE

THROUGH THE GOLDEN AGE OF GREECE

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2022

Предисловие

История науки – огромное поле, которое невозможно охватить полностью. Предпочитаю не пытаться объять необъятное, а иметь дело с несколькими избранными темами, они отобраны тщательно и основательно.

Существует извечный конфликт между знанием и мудростью. Известные факты, технические подробности существенны, но недостаточны. Для более глубокого понимания связанных с ними проблем их пришлось упростить, символизировать. Свою книгу я старался сделать как можно доступнее, хотя она не так проста, как мне хотелось бы.

Пришлось опустить некоторые довольно сложные технические вопросы, так как их объяснение неспециалистам потребовало бы значительного места и, хуже того, отвлекло бы внимание читателей от более важных вещей. Конфликт между техническими познаниями и мудростью возник еще в глубокой древности, и тогда, как и сейчас, находилось немало тех, которые ковырялись в мелочах, упуская важное.

Меня всегда поражает способность так называемых простых людей, которых не назовешь интеллектуалами, разбираться в самых сложных механизмах и пользоваться ими. Еще больше поражает их неспособность понять самые простые вопросы. Тем не менее только после усвоения простых, фундаментальных идей возможен переход на более высокий уровень развития.

Эрудиция без педантизма встречается так же редко, как и сама мудрость.

При осмыслении античной науки мы часто сталкиваемся с двумя непростительными опущениями. Первое касается науки в странах Древнего Востока. Несерьезно полагать, будто наука началась с Древней Греции. Греческое «чудо» предварялось тысячелетними трудами и исканиями в Египте, Месопотамии и, возможно, в других местах. Греческую науку не столько изобрели, сколько возродили.

Второе опущение связано с тем, что наука – не только на Востоке, но и в Древней Греции – развивалась на фоне суеверий. Не стоит забывать о восточных истоках, без которых достижения эллинов были бы невозможными. Отдельные историки усугубляют эту ошибку, умалчивая о широко распространенных суевериях, которые тормозили развитие науки и иногда поворачивали его вспять. Наука Древней Греции символизирует собой победу рационализма. Победа эта представляется еще значительнее, если понимаешь, что она была достигнута вопреки иррациональным верованиям греков. В целом можно сказать, что древнегреческая наука знаменовала собой победу разума над неразумием.

Без достаточных сведений о двух указанных областях – восточная наука с одной стороны и греческий оккультизм с другой – история древнегреческой науки становится не только неполной, но и искаженной.

По возможности я старался опираться на источники, потому что всегда предпочитаю доходить до истоков. Сохранившиеся документы часто грешат неточностями и искажениями.

С другой стороны, документы, связанные с наукой Египта и Месопотамии, часто гораздо точнее, чем документы, связанные с греческой наукой. Более того, египтологи и ассириологи пользуются тем преимуществом, что работают с оригинальными документами, в то время как эллинисты, как правило, довольствуются фрагментами, неточными цитатами и суждениями, копиями с копий, много раз переписанных с оригиналов. Иногда до нас доходят цельные, сохранные тексты, например «Илиада», но их авторы остаются практически неизвестными; бывает, что о том или ином авторе, например Фалесе или Эпикуре, мы узнаем в основном из исторических анекдотов, в то время как основная масса его трудов утеряна.

Задача историка – выжать все, что можно, в узких рамках каждой темы. «Источники» обладают различной ценностью. Нет никакого вреда в том, чтобы, за неимением лучшего, пользоваться тем, что есть. Главное – не путать бесчисленные копии в n-ной степени с оригиналами, а слухи – с достоверными сведениями. Более того, едва ли можно с уверенностью утверждать, будто нам что-то известно о прошлом, что, впрочем, не умаляет нашей ответственности.

В основном данная книга посвящена Древней Греции, точнее, одному славному и известному периоду в ее истории. Ее первые ученые по своему величию сравнимы с великими архитекторами и скульпторами, с поэтами и прочими сочинителями. Научные достижения греков кажутся мимолетными, потому что сам по себе научный прогресс становится причиной их вытеснения. Тем не менее некоторые из них настолько фундаментальны, что бессмертны в более глубоком смысле. Некоторые выводы, к которым пришли Евдокс Книдский или Аристотель, по-прежнему лежат в основе современной науки. Более того, с гуманистической точки зрения все человеческие достижения незабываемы и бессмертны по своей сути, даже если со временем заменяются «лучшими».

Греческая культура приятна для осмысления благодаря ее великой простоте и естественности, а также благодаря отсутствию устройств, каждое из которых рано или поздно становится средством порабощения.

Рационализм творческих умов смягчался буйной фантазией, а замечательная красота памятников, возможно, меркла в окружении тщеславия и уродства. В нескольких случаях греки подошли к идеалу настолько близко, насколько это возможно. И все же они были людьми – и потому неидеальными.

Самая потрясающая особенность греческой науки состоит в том, что в ней можно отыскать прообразы многих наших нынешних идей. Для того чтобы на тысячу лет опередить другие народы, требуется подлинная гениальность. Греческая гениальность проявилась не только в искусстве и литературе, но и в науке; постичь гениальность древних греков можно, только если нам удастся оценить ее научный аспект.

Недостаточно очертить культурные ожидания; чтобы понять прошлое и постичь самих себя, необходимо сравнить их с настоящим временем. Для художника и для философа, которые привыкли мыслить с точки зрения вечности, нет ни прошлого, ни будущего; есть лишь вечное настоящее. Гомер и Шекспир в наши дни живы так же, как и когда-то; в отличие от нас, они всегда рядом.

Наш рассказ о прошлом обусловлен множеством оговорок. Одна из них связана с тем, что нам приходится ограничиваться лишь нашими предками. В книге не рассматриваются древнеиндийская и китайская наука – и не потому, что они не играли заметной роли, а просто потому, что для западных читателей они не столь существенны. Большое влияние на наше мышление оказали не индийские и китайские, а древнееврейские и древнегреческие ученые, а если к нам и проникли какие-либо веяния из Южной и Восточной Азии, то лишь кружным путем.

Больше всего, если не исключительно, нас интересует наша собственная цивилизация с ее древнегреческими и древнееврейскими истоками. Мы не говорим, что наша культура лучшая; просто она наша. Утверждать, что она превосходит остальные, неправильно и грешно. Подобное отношение – главный источник международной напряженности. Каждый народ предпочитает свои обычаи и традиции.

Моя цель заключается в том, чтобы рассказать о развитии не какой-то одной области науки, а античной науки в целом. Мы рассмотрим проблемы математики, астрономии, физики, биологии, но всегда в их взаимовлиянии и взаимопроникновении – и по возможности на историческом фоне. Наш главный предмет интереса – античная культура в целом, однако, как явствует из заглавия, книга посвящена античной науке, античным знаниям. Знание не ограничивается ни математикой, ни астрономией, ни зоологией; если слишком большое внимание уделяется чему-то одному, оно перестает существовать.

Главные недоразумения, связанные с историей науки, возникли по вине историков медицины, которые воображают, будто медицина – центр науки. Это недоразумение усугубил великий ученый К. Зудхофф (1853–1938), основатель истории медицины как научной дисциплины. Он был выдающимся историком медицины, однако его познания в других областях науки были недостаточными. Любой человек, обладающий научным и философским складом ума, понимает, что в области знаний сложилась некая общая иерархия. Самые простые и фундаментальные идеи принадлежат математике. Если к понятиям расстояния между объектами и числа добавить понятие времени, попадаешь в сферу механики; другие умозаключения переносят нас в области астрономии, физики, химии. Внимание, обращенное на прошлое и настоящее Земли, предполагает изучение географии и геологии; исследование проблем сейсмологии потребует изучения минералогии и кристаллографии.

Все вышеперечисленное имеет дело с неодушевленной материей. После того как мы добавим представление о жизни, можно приступать к изучению биологии и всех ее областей: ботаники, зоологии, палеонтологии, анатомии, физиологии. Далее можно перейти на еще более высокий уровень и изучать человека, человеческую душу. Так мы постепенно поднимаемся к гуманитарным и социальным дисциплинам.

Все области знания, о которых я написал, могут прилагаться и прилагаются к разнообразным человеческим потребностям и вводят различные прикладные дисциплины: технику и технологию, медицину, образование. Правда, на практике прикладные дисциплины часто предваряют собственные принципы. Так, задолго до того, как наши предки всерьез занялись анатомией или эмбриологией, широкое распространение по необходимости получили акушерство и хирургия. Порядок, описанный выше, является логическим, но ни в коей мере не историческим. Врачи появились раньше физиков и химиков, однако именно последние подарили первым орудия труда, а не наоборот. Исторический порядок очень интересен, но случаен и прихотлив. Необходимо объяснить, как постепенно нарастали знания. Это не значит, что следует сначала понять историю математики, затем историю механики и так далее. Такой метод определенно был бы ошибочным. Мы будем следовать хронологическому принципу, переходя от одного уровня к другому, но на каждом уровне будем рассматривать сначала математические идеи, затем физические и так далее.

Вопросы здоровья и болезни, жизни и смерти очень важны для среднего человека; для него вывод о том, что медицина – средоточие и центр науки, вполне простителен. Философ и математик охотно соглашаются с практической значимостью медицинских проблем, но не с их духовным превосходством. Они занимаются другими проблемами, связанными с природой Бога и человека, значением чисел и последовательностей, пространства и времени; с проблемами жизни, но не просто нашей жизни; с проблемами равновесия, но не только в связи с нашим здоровьем.

Люди воспринимают мир по-разному. Одним больше свойственно абстрактное мышление, и они, естественно, думают вначале о единстве и о Боге, о целостности, о бесконечности и прочих подобных понятиях. Другие мыслят конкретнее; их интересуют здоровье и болезни, прибыли и убытки. Они изобретают устройства и лекарства; они стремятся не столько все познать, сколько применять уже имеющиеся у них знания к решению практических задач. Такие люди стараются сделать то, что работает и приносит доход, то, что лечит и обучает. Первых принято называть мечтателями, фантазерами (если не хуже); вторых считают практичными и полезными. История часто доказывала близорукость людей практичных и оправдывала «ленивых» мечтателей; с другой стороны, имеется много доказательств того, что мечтатели часто ошибаются.

Историк науки относится к тем и другим с одинаковой любовью, нужны оба типа людей; однако он не хочет ни подчинять принципы прикладным дисциплинам, ни жертвовать так называемыми мечтателями в пользу инженеров, учителей или целителей.

В силу необходимости история античной культуры, сосредоточенная на науке, является составной частью социальной истории, ибо что такое «культура», как не общественное явление? Мы стремимся рассматривать прогресс науки и просвещения на фоне социума, потому что вне социума не существуют ни наука, ни просвещение. Наука не может развиваться в общественном вакууме, и потому история любой науки, даже самой абстрактной – математики – включает в себя некоторое количество социальных событий. Математики – люди, подверженные всем человеческим прихотям и слабостям; их труд может управляться и управляется всевозможными психологическими отклонениями и стадиями развития общества.

Психологические реакции отдельных личностей бесчисленны. Разнообразные и непредсказуемые сочетания таких реакций способствуют развитию общества. Под влиянием диалектического материализма распространилось убеждение, что историю науки следует трактовать главным образом, если не исключительно, в зависимости от социальных и экономических условий. Такой подход кажется мне совершенно неправильным. Позвольте предложить другую дихотомию. Всех людей можно поделить на два типа. Одних назовем людьми, имеющими постоянную работу, других – энтузиастами. Люди, имеющие постоянную работу, исполняли обязанности, связанные с порученной им работой; они могли решать, и часто последовательно решали, разные виды задач, которые поставлены перед ними. Энтузиасты же стремятся решать задачи, которые они сами ставят перед собой, и едва ли способны на что-либо другое. Одни энтузиасты гонятся за миражами и заблуждаются; другие – подлинные творцы. Более того, большинство творцов в сфере искусства и религии и многие в сфере науки были энтузиастами.

Экономические условия способны глубоко влиять на работу и обладателей постоянной работы, но они почти не производят впечатления на энтузиастов. Последние не отказываются от удовлетворения основных потребностей, ведь они тоже люди. Но как только эти потребности удовлетворены самым скромным образом, подлинные энтузиасты не думают ни о чем, кроме своей работы или своей миссии.

На самом деле именно обладатели постоянной работы способствуют поддержанию существующего положения дел. Они – творцы традиций и обычаев, поборники нравственности и правосудия. Это они делают всю рутинную работу, без которой жизнь превратилась бы в хаос. Поэты, художники, ученые, праведники, изобретатели, первооткрыватели – энтузиасты. Это они главные орудия перемен и прогресса, подлинные творцы и смутьяны. Энтузиасты – соль земли, но на одной соли жить невозможно.

Автор старался обрисовать общественный фон живой науки, но не пытался объяснить развитие науки на жаргоне «диамата». Он попытался продемонстрировать развитие человеческой духовности на естественном фоне. Фон всегда оказывает влияние на духовность. Однако идеи людей никогда не бывают полностью самобытными и оригинальными; они сцепляются вместе и образуют цепи, золотые цепи, которые мы называем традициями. Эти цепи бесконечно драгоценны, но иногда они сковывают, и тогда делаются опасными. Они становятся тяжелыми, как железные кандалы, и избавиться от них можно, лишь разбив их. Подобное случалось часто, и мы должны рассказывать об этом.

Мое настойчивое стремление ссылаться, пусть и кратко, на старые суеверия – доказательство заинтересованного отношения к обществу. Наука никогда не развивалась в социальном вакууме, а в случае каждой отдельной личности она никогда не развивалась в психологическом вакууме. Каждый ученый жил в свое время и в своем месте, в семье, в составе народа, определенной группы, принадлежал к той или иной церкви; он всегда вынужден был бороться с собственными страстями и предубеждениями, а также резко критиковать суеверия, которые клубились вокруг него, угрожая подавить все новое. Отрицать существование таких суеверий так же глупо, как игнорировать существование заразных болезней.

Развитие науки подразумевает на каждом этапе борьбу с ошибками и предубеждениями; открытия по большей части делают отдельные личности, но борьба – всегда дело коллективное.

Каждый хороший историк науки по необходимости занимается и общественной историей. Как может быть иначе? Историю науки не следует использовать как орудие для защиты общественной или философской теории любого рода; ее следует использовать лишь в ее собственных целях, для бесстрастного иллюстрирования работы разума против неразумия, постепенного разворачивания правды во всех ее формах, приятной или неприятной, полезной или бесполезной, желательной или нежелательной.

Примечания по использованию книги

Следующие примечания помогут читателям наилучшим образом воспользоваться тем, что я имею им предложить.

1. Меры предосторожности и разночтения. Когда мы имеем дело с Античностью, наши познания не могут быть точными, и автор почти в каждом утверждении охотно демонстрирует свои неуверенность и нерешительность. Тем не менее, если бы автор постоянно повторял такие фразы, как «насколько мне известно», «насколько можно судить» или просто «возможно», читатель вскоре потерял бы терпение. По возможности я старался убирать подобные оговорки, хотя в некоторых случаях мне не хватило смелости их вычеркнуть. Поэтому сейчас я торжественно предупреждаю: все, что я пишу, можно воспринимать с оговоркой «насколько мне известно». Какими бы ни были результаты моих усилий, я постоянно стараюсь судить «насколько можно», ни более ни менее.

То же примечание можно отнести и к датировке. Как лучше сказать: что Сократ родился «в 469 или 470», или «около 469», или привести всего одну из названных дат и на том успокоиться? Я старался упростить даты, хотя оставаться последовательным удавалось не всегда. Иногда я проявлял большую уверенность, чем позволяли доступные доказательства. Долгие дискуссии относительно весьма близких дат кажутся всего лишь тщетным педантизмом. Какая разница, родился Сократ в 469 г. до н. э. или 470 г.? (Лучше написать, что он родился в 470–469 гг.)

2. Хронология. Предыдущий абзац не означает, что я не придаю значения датам. Даты очень важны. Правильная хронология – скелет историографии. На то, чтобы привести ее в порядок, много усилий не требуется.

При изучении Египта и Месопотамии лучший способ датировать те или иные события – привязать их к правлению того или иного правителя, а если это невозможно – к правлению той или иной династии. Я применяю следующую формулу: × династия (у – z), где у и z – годы до нашей эры. Подобная формула не всегда точна; оригинальная датировка – династическая, причем вторая дата добавляется для удобства читателя. Некоторые ученые подвергают сомнению обоснованность подобной датировки, но невозможно на каждом шагу пересматривать общий вопрос египетской (или месопотамской) хронологии. Предупреждаю читателей, что первая дата может быть неточной, а вторая, которая кажется более точной, на самом деле еще менее точна, поскольку на нее накладывается неточность первой даты.

Если речь идет о тысячелетиях, как правило, я не добавляю к ним «до н. э.» – до нашей эры. То же относится к датам, выраженным в веках или годах. Уточнение «до н. э.» присутствует лишь там, где есть опасность путаницы. Например: рассказывая об Аристотеле, достаточно сказать, что он умер в 322 г. (никто не подумает, что имеется в виду 322 г. н. э.). А когда речь заходит о Вергилии, лучше все же уточнить, что он умер в 19 г. до н. э. (легко представить, что он дожил до 19 г. н. э.). Если приводится две или больше дат, двусмысленность устраняется. Например, Тиссаферн был сатрапом Западной Анатолии с 413 до 408 г. и с 401 г. до его убийства в 395 г.; понятно, что речь идет о времени до нашей эры.

После имени того или иного автора, например Диогена Лаэртского, может быть указание двоякого рода. Например, X, 16–21 относится к главам 16–21 книги X его труда «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов»; цифры III – 1 могут означать: 1) что он жил в первой половине III в. н. э. и 2) что ему посвящен особый раздел в моем «Введении в историю науки». Если приводится одна дата, при необходимости всегда добавляется указание «до н. э.», например Гиппократ Хиосский (V в. до н. э.).

3. Географические названия. Географическая точность не менее важна, чем точность хронологическая. Каждое событие следует относить к определенному месту и времени. Вот почему в книге по возможности сообщается, откуда родом тот или иной известный человек и где он жил и процветал. Строго говоря, если речь идет об Античности, лучше употреблять античные названия. Например, описывая путешествие человека, который плыл из Греции к восточному побережью Фракии или северному побережью Пафлагонии, следует говорить, что он проплыл через Геллеспонт, пересек Пропонтиду, проплыл по Босфору и в конце концов достиг Понта Эвксинского. Несмотря на свою правильность, подобная терминология приведет в замешательство ученых (не филологов). Поэтому я предпочитаю писать, что человек проплыл Дарданеллы, Мраморное море и Босфор и в конечном счете достиг Черного моря. Речь идет об одном и том же; поменялись только названия. Ясность важнее педантизма; впрочем, я не всегда последователен.

4. Библиография. Библиографические ссылки сведены к минимуму. Для самых важных текстов упоминается первое издание на древнегреческом языке, кроме того, лучшие и удобнейшие издания и, наконец, переводы.

Ссылки на мое «Введение в историю науки» приводятся не каждый раз, но подразумеваются. Заранее предупреждаю читателей, что все сведения, связанные, например, с Аристотелем, можно найти не только в томе 1 «Введения в историю науки», но также и в томах 2 и 3. Неплохо вначале свериться с индексом к третьему тому. Утверждения, ставшие общими местами, не нуждаются в ссылках, но для новых сведений они всегда приводятся.

См. Общую библиографию.

5. Цитаты. Цитаты всегда даются в переводе. Англоязычным читателям удобнее сверяться по классическим изданиям Библиотеки Лёба с параллельными текстами на греческом и английском языках. В книге не очень много цитат (хотя иногда я поддавался искушению их умножить). Иногда приводимые цитаты обширны – для того чтобы читатель лучше почувствовал контекст. Поскольку слишком короткие, обрывочные цитаты опасны тем, что могут вводить в заблуждение, их я старался избегать.

6. Передача древнегреческих слов. Спорный вопрос, который волнует меня уже полвека, однако найти ответ, который удовлетворял бы всех, пока не удается. Во «Введении в историю науки» я пишу греческие формы; здесь же даю их в транскрипции.

Дифтонги написаны как в греческом, с теми же гласными (например, ai, а не ае; ei, а не i; oi, а не ое), за исключением ои, которое пишется и в соответствии с английским произношением. «Омикрон» всегда заменяется «о», поэтому греческие имена не латинизируются, а сохраняют греческий вид и звучание. Подобная транскрипция позволяет, например, различать греческих писателей Цельса и Саллюста и римских Цельсия и Саллюстия. В самом деле, нет причин давать латинское окончание греческому имени, когда пишешь не на латыни. Поэтому мы пишем «Эпикур», а не «Эпикурус» (кстати, два «у» в латинском имени представляют различные греческие гласные!). Когда друг за другом следуют две «гаммы», они транслитерируются ng («нг»), в соответствии с произношением, например angelos, lyngurion. В именах, которые оканчиваются на – on, мы сохраняем последнее п, а не опускаем его на латинский лад. Так, в западной традиции принято писать Heron, а не Него, но Plato. Старые традиции порождают и другие непоследовательные решения, например, «Ахилл», а не «Ахиллес».

Мы отмечаем разницу между краткими гласными «ипсилон» и «омикрон» и долгими гласными «эта» и «омега», однако опускаем диакритические знаки: они отнюдь не помогли бы читателю, не знающему древнегреческого. Что касается знатоков древнегреческого, им подобные указания не требуются; они знают, где какой значок стоит, а в случае сомнений они всегда могут свериться со словарем или с моим «Введением».

Разумеется, передача древнегреческих слов грешит непоследовательностью, но мы предпочитаем непоследовательность педантизму и не хотим больше необходимого смущать читателей. Мы надеемся, что они отнесутся к нашему опыту благосклонно и не станут судить нас слишком строго. В английском, русском, как и в любом другом языке, много исключений. Так, по-русски пишут «Аристарх Самосский» и «Евдокс Книдский». Древнегреческие имена транслитерируются на латинский лад, за исключением византийских имен (Пселл, Мосхопул). Современные греческие имена следует писать и произносить в соответствии с пожеланиями их носителей (например, «Венизелос»).

7. Употребление прописных букв. Мы старались свести прописные буквы к именам собственным и реже использовать их для существительных нарицательных. Однако встречаются спорные случаи. Так, Земля, Луна, Солнце написаны с прописной, когда имеются в виду небесные тела, а не просто земля, просто солнце и лунный свет.

Часть первая

Восточные и греческие источники

I. Зарождение науки

Когда зародилась наука? Где она началась? Она началась там и тогда, где и когда люди пытались разрешить бесчисленные проблемы жизни. Первые решения были просто уловками, средствами для достижения цели, но для начала годились и они. Постепенно уловки сравнивались, обобщались, обдумывались, упрощались, между ними устанавливались взаимосвязи, они объединялись; ткань науки плелась медленно. Первые решения были мелкими и неуклюжими, но что с того? Росток Sequoia gigantea высотой в два дюйма не слишком заметен, и тем не менее это секвойя! Кто-то скажет, что нельзя вообще говорить о науке, пока не достигнута определенная степень абстракции, но кто измерит эту степень? Когда первый математик понял, что есть что-то общее между тремя пальмами и тремя осликами, насколько абстрактной была его мысль? Или когда первобытные теологи постигали невидимое присутствие высшего существа и таким образом как будто достигли невероятной степени абстракции, был ли их замысел по-настоящему абстрактным, или он был конкретным? Они допускали существование Бога или видели Его? Были ли первые допущения всего лишь уловками, или они включали в себя рассуждения, религиозные или художественные приемы? Были они рациональными или иррациональными? Была ли ранняя наука всецело практической и прикладной? Была ли она чистой наукой, наукой самой по себе, или смесью науки с искусством, религией и магией?

Подобные вопросы тщетны, потому что им не хватает определенности, а проверить ответы невозможно. Лучше временно отставить в сторону представление о науке как таковой и заняться только определенными задачами и их решением. Задачи эти вполне можно себе представить, потому что потребности человека нам известны. Человеку нужно было кормить себя и свою семью, найти убежище от плохой погоды, нападений диких зверей или других людей и так далее. Наши представления не случайны, так как сопровождаются большим количеством наблюдений. Для начала, на археологических раскопках обнаруживаются памятники, которые помогают нам понять, как выглядели предметы и орудия, созданные нашими предками, понять, как они ими пользовались, и угадать их намерения. Изучение языков проливает свет на древние слова, которые похожи на ископаемые остатки древних предметов или древних идей. Антропологи знакомят нас с обычаями и традициями первобытных людей. И наконец, психологи анализируют то, как реагируют дети или люди с отставанием в психическом развитии на те задачи, которые приходилось решать первобытным людям. Объем полученных таким способом разносторонних сведений поистине огромен – на то, чтобы его охватить, не хватит жизни. На страницах книги невозможно описать данный объем знаний; можно дать лишь несколько намеков.

Для того чтобы немного упростить задачу, давайте допустим, что первобытные люди, о которых идет речь, уже решили некоторые из самых насущных задач, ибо в противном случае пришлось бы поставить под сомнение само их существование, не говоря уже о материальном или духовном развитии. Допустим, что они уже научились добывать огонь и знакомы с азами сельского хозяйства. Их – точнее, некоторых из них – уже можно считать учеными и специалистами; возможно, они уже беседуют о «старых добрых днях», когда жизнь была опаснее, зато проще и человеку не нужно было столько всего запоминать. Я говорю «беседуют», потому что к тому времени у них определенно развилась речь, хотя они еще не умеют писать; более того, они даже не подозревают о такой возможности. На том этапе и в течение еще долгого времени письмо не является ни жизненно важным, ни необходимым.

Наша культура так плотно зависит от письма, что требуются определенные усилия, чтобы представить возможность не зависеть от него. Человек может далеко пойти без письма, доказательством чему служит цивилизация инков, не знавших письменности. С другой стороны, язык – основа, на которой строится любая цивилизация. С течением времени он становится богатейшей сокровищницей той или иной культуры.

Одна из величайших загадок жизни заключается в крайней сложности языков даже самых примитивных народов, бесписьменных языков, которые никто, кроме антропологов, в письменном виде не изображал. Каким образом развивались эти языки? Во многом их развитие шло бессознательно и случайно.

Упоминание исследований, проводимых в наши дни «полевыми» антропологами, служит достаточным обоснованием следующего: если речь заходит о зарождении науки или о любом доисторическом периоде, мы не думаем с точки зрения универсально приложимой хронологической шкалы. Такой шкалы не существует. Наука зародилась десять тысяч лет назад или более того в определенных частях света; в наши дни в других местах еще можно наблюдать тот же процесс. И независимо от места мы можем наблюдать до некоторой степени то же самое в голове любого ребенка.

Ранние технические задачи

Рассмотрим вкратце разнообразные технические задачи, которые приходилось решать первобытным людям, если они хотели выжить, а позже – улучшить свое состояние и облегчить тяготы жизни. Им приходилось придумывать, как добыть огонь, и по-разному экспериментировать с ним. Не только оседлым земледельцам, но и кочевникам требовались многочисленные орудия для того, чтобы резать и вырезать, свежевать, обдирать, разглаживать, раздавливать, протыкать отверстия, что-то зажимать и скреплять. Каждое орудие было отдельным изобретением, точнее, начинало целый ряд изобретений, поскольку каждое орудие совершенствовалось постепенно, шаг за шагом.

Уже в доисторические времена были сделаны ключевые изобретения, благодаря которым решались целые группы отдельных проблем и появлялись неограниченные возможности. Например, существовала общая важнейшая задача: придумать рукоятку и накрепко приделать ее к тому или иному орудию. Для этой задачи нашлось множество самых разных решений. Одним из самых оригинальных можно считать решение задачи эскимосами и северными индейцами, которые придумали связывать орудие и рукоятку полосами или ремнями из сыромятной кожи (babiche). По мере высыхания кожа сжимается почти вдвое, и соединенные с ее помощью предметы становятся неразделимыми. Добиться столь же прочного соединения другими способами очень трудно.

Земледельцу приходилось открывать одно за другим полезные растения: те, что можно использовать в пищу, как лекарства или для других хозяйственных нужд. Это подразумевало бесчисленные опыты. Недостаточно было открыть то или иное растение; приходилось выбирать из бесконечных вариаций наилучшие способы его применения. Первобытные люди ловили зверей и одомашнивали тех немногих, которые поддавались одомашниванию, строили дома и амбары, устраивали всевозможные хранилища.

Неизвестно, где появился первый гончар, но гончарное искусство подразумевало сознательное или бессознательное сотрудничество тысяч людей. Приходилось поднимать и переносить – иногда на большие расстояния – тяжелые грузы. Как это можно было сделать? Изобретательные люди придумали рычаг, простую лебедку, начали применять валики, а позже, гораздо позже – колесо. Какой-то гениальный гончар приспособил колесо для своих нужд. Как человеку защитить свое тело от холода, дождя или палящего солнца? Одни прикрывались звериными шкурами, другие – листьями или древесной корой, но ничто не могло сравниться с материалами, полученными путем плетения некоторых волокон. Когда эта мысль пришла в голову какому-то великому изобретателю, родилась текстильная промышленность. Шелкоткачество появилось в Китае в незапамятные времена. Подумайте о том, что подразумевало это изобретение: одомашнивание и «обучение» тутового шелкопряда, разведение шелковицы, шелководство в целом! Китайцы приписывают идею шелководства и шелкоткачества императрице Силин Ши, супруге мифического императора Хуанди, который предположительно правил в 2698–2598 гг. до н. э. (Следует добавить, что самые ранние образцы шелка, дошедшие до нас, относятся лишь к династии Хань.)

Самые первые орудия труда изготавливались из камня или кости; позже, когда люди осознали практическую ценность металлов, они начали добывать и выплавлять их, соединять их в различных сочетаниях; так зародились горнодобывающая промышленность и металлургия. Каждое предложение данного абзаца можно без труда расширить до целого трактата.

Чтобы проиллюстрировать почти сверхъестественную изобретательность наших «примитивных» предков, достаточно привести три следующих примера, взятые в трех весьма отдаленных друг от друга частях света. Австралийский бумеранг известен так хорошо, что описывать его не требуется. Он представляет собой метательное орудие изогнутой формы, изготовленное настолько искусно, что, пущенное опытной рукой, описывает сложные кривые и даже может вернуться в руки того, кто его запустил. Южноамериканское типити представляет собой эластичный плетеный цилиндр из коры пальмы якитара, с помощью которого выжимают сок маниока; по мере того как цилиндр вытягивается под тяжестью камня или другого предмета, внутреннее давление растет и сок вытекает. Это изобретение достойно восхищения благодаря своей простоте и эффективности. Но еще поразительнее то, что индейцам удалось открыть большую питательную ценность маниока или кассавы. Сырой сок растения содержит смертельно ядовитое соединение (синильную кислоту), которое разрушается в процессе тепловой обработки. Как индейцы нашли сокровище, которое становится съедобным только после того, как разрушится содержащийся в нем яд? Третий пример – треножник Ли, появившийся в Китае в доисторические времена (культура Яншао). Треножник Ли представляет собой котел на трех полых ножках в форме коровьего вымени; в каждой ножке можно было готовить разные блюда на одном костре, разведенном посередине.

Данные примеры можно было бы продолжать без конца. Выбранные за свою удаленность друг от друга, они подтверждают, что человеческая гениальность распространена повсеместно. Мы знаем, что цивилизация, плодами которой мы пользуемся сегодня, – наследие многих народов; но было ли то же самое справедливо несколько тысяч лет назад? Исследования доисторических эпох убедительно доказали: и в древнейшие времена во многих местах существовали сложные культуры. Это не опровергает моногенеза (теории происхождения всех людей от одной первоначальной пары). Весьма вероятно, что новые виды Homo sapiens зародились в одном месте, но так давно, что к тому времени, когда развились ранние обозримые культуры, человек уже расселился почти по всему миру.

Доисторические путешествия и торговля

Наши предки путешествовали гораздо медленнее и с гораздо большими трудностями, чем мы сейчас. Соблазнительно предположить, что первобытные люди перемещались очень мало и не отходили далеко от своего логова. Однако такое предположение неверно. Для начала можно заметить, что скорость сообщения не возрастала существенно до эпохи пара, которая началась столетие назад. Первобытные люди могли передвигаться так же быстро, как солдаты Наполеона; иногда они передвигались гораздо быстрее. Сейчас все согласны с тем, что в самые ранние периоды, доступные научному исследованию, люди много путешествовали, индивидуально или в составе племени (миграции). Так, несколько тысяч лет назад Северную и Южную Америку открыли и колонизировали пришельцы из Сибири, которые пересекли Берингов пролив. По сути, американские индейцы имеют азиатские корни. Возможно, миграции участились и получили более широкое распространение в позднейшие доисторические периоды, до изобретения сельского хозяйства. Естественно, овладев первичными сельскохозяйственными навыками, люди начали вести более оседлый образ жизни.

Переход от кочевой к оседлой жизни, возможно, стал самым содержательным и мужественным шагом во всей истории человечества. Этот переход гораздо важнее, чем переход от камня к бронзе или от бронзы к железу; его можно назвать переходом от собирательства к производству пищи. Человек не мог осесть на всю жизнь в одном месте, пока не был защищен от врагов, что подразумевало общение с другими людьми и некоторое общественное управление. Кроме того, оседлая жизнь должна была избавить от нужды, для чего требовалось наличие в непосредственной близости достаточного количества пищи для себя, своей семьи и домашних животных. Для оседлой жизни требовались определенные сельскохозяйственные навыки, которые передавались из уст в уста. Выше уже было отмечено, что человечество развивалось в разных местах не синхронно. Одних можно назвать более «передовыми», чем других; и не все проходят одни и те же этапы развития. Переход от кочевой к оседлой жизни произошел много тысячелетий назад в некоторых местах, однако он и в наше время не завершен у арабских бедуинов. Человек всегда был детищем обстоятельств, а поскольку окружающая среда в разных местах сильно различалась, в разных регионах развитие шло по-разному.

Научившись обрабатывать землю, люди со временем получили благословение (и проклятие) в виде владения все большим количеством вещей; их с землей связывали все более прочные связи. Кочевники же, которые бродили в поисках лучшей охоты или рыбалки, периодически возвращались на прежние места, однако к такому поведению их ничто не принуждало, кроме привычки и зачатков одомашнивания животных. Настоящие кочевники шли дальше, не возвращаясь назад, и часто преодолевали огромные расстояния.

Различие между оседлыми людьми, полукочевниками и кочевниками в целом проводится по отношению к тем, кто передвигается по суше, но может с равным успехом применяться и к тем, кто передвигается по воде. Все обнаруженные до наших дней дикари, живущие вблизи рек, озер и морей, способны передвигаться по воде. Однако одни племена склонны к большей оседлости, а другие регулярно бороздят морские и речные просторы.

Каноэ – вероятно, одно из древнейших изобретений человека, оно старше лука. В тех местах, где каноэ особенно нужны и под рукой имеются материалы для их изготовления, они появились уже около 30 тысяч лет назад. Позже появились суда, на которых можно было выходить в море. Судовождение в открытом море достигло своего расцвета много тысячелетий назад. По мнению норвежского археолога А.В. Брёггера, золотой век океанского судоходства приходится на период примерно 3000–1500 гг. до н. э., то есть до плаваний финикийцев. Выводы сделаны с помощью археологической интерполяции, достоверность которой, впрочем, подтверждается многими источниками. Мореходство нравилось первобытным людям, как нравится молодым и сильным во все времена, и почти не найдется других областей, в которых их изобретательность проявлялась более блестящим образом. В мореходстве, как и во всех прочих областях, можно говорить не об одном, а о тысяче изобретений, подробный рассказ о которых был бы бесконечным. Среди шедевров первобытной техники можно упомянуть деревянное каноэ с утлегарью Южных морей, ирландскую лодку корра или корракл, эскимосский плоскодонный умиак и их же водонепроницаемый каяк.

Первые обитатели северо-запада Европы не боялись исследовать туманные и бурные воды Атлантики, а островитяне Южных морей ходили по Тихому океану во всех направлениях. Так, полинезийцы на своих каноэ добирались от Таити до Гавайев, преодолевая расстояние в 2400 морских миль.

В первобытные времена развивалась и торговля. Тому есть множество свидетельств, и одно из ярчайших – реликвии, оставшиеся от торговли янтарем. Самый известный вид янтаря, балтийский, – природный продукт побережья Балтики, но кусочки такого янтаря находят в доисторических гробницах, разбросанных настолько широко, что стало возможно нарисовать карты доисторических путей торговли янтарем. Поскольку янтарь имел большую ценность и его было легко перевозить, в обмен на янтарь скандинавам удавалось приобретать многие вещи, производимые в южных регионах, более развитых благодаря более благоприятным природным условиям. Как и в наши дни, тогда торговля служила одним из главных поводов для общения, одним из проводников цивилизации.

В каменном веке люди быстро осознали особую ценность кремня для изготовления орудий; хорошие кремни с острыми краями можно было найти не везде. Неоднократно доказано существование кремниевых копий и международной торговли кремнями. Скорее всего, люди рано заметили и стали собирать рассыпное золото; из него изготавливали украшения. Видимо, первыми месторождениями, которые начали разрабатывать, стали месторождения сульфидов меди и сурьмы; их довольно легко выплавлять. Так были открыты медь и сурьма. После того как из касситерита (оловянной руды) получили олово, одному из первых гениев металлургии пришла в голову мысль изготовить сплав олова с медью. Так получили новый металл, бронзу, гораздо прочнее меди. Там, где делалось такое изобретение, за каменным веком следовал бронзовый век. Позже другие изобретатели нашли средства выплавки самых плавких железных руд, и начался железный век.

Нет необходимости лишний раз повторять эти важные факты, с которыми читатель, скорее всего, уже знаком, но стоит напомнить о двух вещах. Во-первых, каменный, бронзовый и железный века в разных местах не совпадают. В одном месте они могли начинаться раньше и длиться дольше. Так, в Северной и Южной Америках каменный век продолжался до европейского завоевания. Во-вторых, эти эпохи никогда четко не отделялись друг от друга. Каменные орудия продолжали использоваться в бронзовом веке, а бронзовые орудия – в железном веке. Иногда применение «старомодных» материалов оправдывалось религиозными или церемониальными целями. Так, каменные ножи использовались для обрезания в Египте и Палестине, а нефритовые инструменты – в Китае. В силу социальной инерции многие часто довольствовались укоренением старых традиций и не давали заменять старые орудия новыми. Например, один из десятников, работавший на раскопках с французским египтологом А.Э. Мариэттом, упорно брил голову кремневой бритвой. Более того, доисторические орудия используются и сегодня. В разных частях Европы (высокогорье Шотландии, Пиренеи и т. д.) можно видеть женщин, которые прядут пряжу на ручном веретене с каменной мутовкой.

Многие доисторические мотивы сохраняются в декоративных искусствах, не только античных и средневековых, но и в наши дни. Можно сказать, что в языке форм столько же доисторических следов, сколько в языке слов; историку искусства, как и филологу, доставляет особое удовольствие находить нетленные доказательства далекого прошлого.

Доисторическая медицина

Выше уже говорилось о том, что доисторические люди хорошо разбирались в травах и растениях. Их познания шли от знахарства, распространенного с незапамятных времен. Сотни и тысячи лет знахари упрямо учились методом проб и ошибок. Для нас непостижимо, что предки так долго повторяли столь смутные и небрежные опыты, запоминали результаты и передавали их из поколения в поколение. Тем не менее факт остается фактом: нашим доисторическим предкам, подобно некоторым первобытным племенам, сохранившимся в наши дни, удалось испробовать многие растения и другие предметы и распределить их по разным группам в зависимости от их полезности или опасности. Этот процесс открытия и отбора тем более загадочен, что (подобно созданию языка) протекал по большей части бессознательно. Надеюсь, читателям так же, как и мне, понравится отрывок из книги К. Бингера «Работа врача»:

«Доктор Курт Рихтер из медицинской школы Джонса Хопкинса… рассказывает о мальчике трех с половиной лет, которого приняли в больницу Джонса Хопкинса с опухолью надпочечника – смертельной болезнью. Ребенок имел обыкновение горстями есть соль. Он ел ее, как другие дети едят сахар или варенье. Когда он поступил в больницу, уже не мог поедать соль, как раньше, и перешел на обычную больничную диету. К сожалению, вскоре после того мальчик умер. Теперь оказывается: ребенок независимо от всех открыл то, на что у ученых-экспериментаторов ушло много лет. Состояние пациентов, страдающих от поражений надпочечников, значительно улучшается от добавления к их диете большого количества обычной соли.

Талантливыми учеными можно назвать и белых крыс, с которыми экспериментировал доктор Рихтер… На обычной смешанной диете, состоящей из углеводов, белков и жиров с добавлением витаминов и минеральных веществ, крысы сохраняют предсказуемый уровень роста и набора веса. Если же предложить крысам ингредиенты диеты, не смешивая их, они по-прежнему будут выбирать лишь то, что им нужно для роста и развития на обычном уровне. Но еще примечательнее другое. Если обычная крыса потребляет сравнительно мало соли, крыса, у которой хирургическим путем удалили надпочечники, быстро и механически увеличивает потребление соли для того, чтобы выжить. Другие же крысы, над которыми произвели такую же операцию, умирают, если сохранить их уровень потребления соли на прежнем уровне. Крысы, у которых удалена паращитовидная железа, едят столько кальция, чтобы остаться в живых и не страдать от тетании[1]. Если бы крысы могли читать медицинскую литературу, они бы узнали, что кальций назначают младенцам с тетанией, а также взрослым, у которых паращитовидная железа удалена во время операции по удалению зоба. У крыс, которым вводили экстракт щитовидной железы, развивалось болезненное пристрастие к слабому раствору йода, обычному средству, назначаемому пациентам с гипертиреозом».

Судя по всему, доисторические пастухи умели вправлять переломы и вывихи. Вследствие необходимости возникло акушерство. Самые разумные и сведущие повитухи совершенствовали навыки и обучали им своих молодых помощниц. Во всех подобных случаях самым лучшим и самым суровым учителем, который всегда находился рядом, была необходимость. Если мужчина получал рану в схватке со зверем, если он ломал руку или ногу, сорвавшись с утеса, если у женщины были трудные роды, требовались срочные меры. Другие патологические состояния также требовали немедленных решений. Наверное, призвание к целительству возникло очень рано и стало одной из первых профессий. Если целитель часто добивался успеха, его успехи запоминали больше, чем неудачи; он становился знаменитым, у него появлялись подражатели. Доисторическую медицину можно сравнить с практикой первобытных шаманов, наполовину эмпирической, наполовину магической. Необычайный успех некоторых таких шаманов часто объяснялся их силой медиума или распространенной верой в такую силу. Можно предположить, что лечение силой веры, лечение внушением зародилось, по крайней мере в некоторых местах, на заре цивилизации.

Конечно, в основном мы лишь излагаем гипотезы. Однако по крайней мере в одном случае у нас имеются прямые и многочисленные доказательства особенно рискованной операции. На многих дошедших до нас доисторических черепах имеются следы трепанации. Читатель спросит: «Откуда вы знаете, что операция проводилась на живых людях, а не на пустых черепах – возможно, с ритуальной целью?» Нам это хорошо известно, потому что дыра, проделанная в черепе живого человека, скоро затягивается и недвусмысленно виден рост новой кости[2]. К сожалению, пока не удалось ответить на вопрос, зачем доисторические хирурги проделывали дыры в черепах. Возможно, таким способом пытались облегчить невыносимую боль после сотрясения мозга. Можно также спросить: как это делалось? Ремесленники эпохи палеолита наверняка пользовались какими-то бурами; доказательствами служат камни с проделанными отверстиями и настоящие буры, найденные на раскопках. Должно быть, на то, чтобы проделать отверстие в камне с помощью каменного бура, требовалось очень много времени. Трепанация же должна была проходить сравнительно легко, во всяком случае, для хирурга. Не так легко операция проходила для пациента, хотя тогда уже знали некоторые средства для интоксикации и уменьшения чувствительности.

Доисторическая математика

Переход от эмпиризма к рациональному знанию в медицине неизбежно шел очень медленно, так как включал в себя большое количество независимых переменных. Кроме того, лекарственные средства широко варьировались. Перейдем в другую область, математику, где уже на самом раннем этапе возможен скромный вид рационализации и естественной абстракции. Одно из фундаментальных понятий математики – понятие числа. В его простейшем виде оно могло прийти людям в голову очень давно. Возможно, первый математик – великий неизвестный гений – в общих чертах описал это понятие.

Как такое произошло? Мы можем лишь гадать, но наши догадки не случайны и не тщетны. Первый теолог в общих чертах описал идею единства или целостности: одна причина, один мир, одна индивидуальность (самость), один Бог. Почти так же рано должна была возникнуть и мысль о двойственности или дуализме, поскольку в природе много парных явлений. У нас два глаза, две ноздри, два уха, две руки, две ноги; у женщин две груди. Руки особенно наглядны, ведь человек с самого начала пользовался ими неодинаково. Самые простые действия, такие как еда, питье, применение орудий, занятие любовью или драка, подразумевают разные задачи для каждой руки. Две руки демонстрируют правую и левую стороны всего – не простую двойственность, но противоположность, полярность, в пределах которой одна сторона отличается от другой и бывает предпочтительнее. Главное же противопоставление демонстрировала полярность пола. Не только все люди, но и все животные, за которыми можно было наблюдать, либо мужского, либо женского пола. Это было не только очевидно, но и безоговорочно, неизбежно. Более того, противопоставляются все качества и свойства: горячее – холодное, сухое – мокрое, большое – маленькое, приятное – неприятное, хорошее – плохое.

Выделялись и группы более многочисленные, хотя и не столь универсальные. Отец и мать со своим первенцем составляли троицу, триединство. По реке можно плыть вверх и вниз по течению, но для человека, стоящего на равнине, сторон света больше. Если он вставал, раскинув руки, то мог выделить четыре стороны – вперед, назад и по направлению каждой руки. Скоро язык отразит данное наблюдение четырьмя значимыми словами: вперед, назад, направо, налево. Если одной рукой указывать на восходящее солнце, а другой – на заходящее, возникает представление о четырех важнейших точках. К этим четырем составляющим можно добавить пятую – центр, то место, где стоит наблюдатель. Кроме того, он видит небо над головой и землю под ногами. Отсюда возникают категории пятеричности, шестеричности, семеричности. Первую из этих категорий значительно подкрепляет наличие пяти пальцев. Считая предметы по пальцам на руках и ногах, естественно группировать их пятерками и говорить о количестве «рук». Более крупные группы, например десять или двадцать, почти так же естественны, просто их не так легко признать.

Большинство людей, почти все, принимали подобные категории как данность и не особенно думали о них, но, если среди них находился прирожденный математик – а почему бы ему не быть? – он наверняка догадался о существовании чисел, чисел вообще, абстрактных чисел, не зависящих от считаемых предметов. Должно быть, он понял, что пять пальцев на руке, на ноге или пять… чего-нибудь на Кассиопее – суть одно и то же. Ну а теологов и космологов, возможно, завораживало число один, от которого произошли все остальные, или двойка, символизирующая вселенскую полярность, и даже три, таинственный треугольник. Дуализм, получивший развитие в зороастризме, уходит своими корнями в глубочайшие тайники человеческого сознания.

Эти числовые разряды положили начало не только арифметике, то есть чистой науке, но и числовому мистицизму, или чистой чуши. Оба начала росли буйно. Рассмотрим ситуацию в Китае, не забывая о том, что речь идет о доисторическом периоде. Группирование чисел, которое так любят китайцы, возникло в незапамятные времена. Если бы можно было проследить его до самых истоков, скорее всего, мы бы перенеслись в глубочайшую древность. В китайском мировоззрении превалирует идея о вселенской полярности ян и инь, мужского и женского, позитивного и негативного принципов жизни. Ян – мужское, свет, горячее, активное, небо, солнце, скалы и горы, хорошее… Инь – женское, темное, холодное, пассивное, земля, луна, вода, неприятности и зло… (думаю, понятно, что первыми китайскими космологами были мужчины, а не женщины!).

Рис. 1. Символы ян (белое, мужское) и инь (темное, женское) в окружении восьми триграмм

Все примеры дуализма можно выразить через ян и инь. Сексуальное происхождение всех форм жизни, то, что каждому ребенку полагаются два родителя, распространяется на всю Вселенную. Любопытнее всего то, что такая сексуальная космология очень рано получила математическое выражение. Противопоставляется не только отрицательное и положительное (фундаментальное различие, которое позже разовьется в геометрии и арифметике), но и изображение ян в виде непрерывной, а инь – прерывистой линии. Возьмите три и три соответственные линии, и возможны восемь комбинаций, восемь триграмм (ба гуа), ни больше ни меньше (рис. 1). Открытие этой тайны приписывали Фу Си, легендарному первому императору Поднебесной, который правил предположительно в 2953–2838 гг. до н. э. Подобное приписывание – лишь дань глубокой древности. Если сочетать линии ян и инь шесть по шести раз, получится 64 возможные гексаграммы, каждой из которых придавалось определенное значение. Процесс можно продолжать, и его продолжали (математический ум не дремал!), что уже не должно нас волновать.

Интересно, что древние китайские ученые и мистики, сами того не сознавая, занимались комбинаторным анализом. Глупо было бы ожидать, что они сразу понимали все математические последствия своих умозаключений, но их инстинктивные устремления в нужную сторону подтверждаются тем, что они изобрели шестидесятеричный период (систему китайского летоисчисления), который основан на комбинации десятеричного («небесные стволы») и двенадцатеричного («земные ветви») циклов. Китайское название, «цзя цзы», составлено из названия первого «ствола» и первой «ветви». Названия 12 «ветвей» – это названия животных; так, «цзы» – крыса. Поскольку 12 × 5 = Ц) × 6 = 60, возможны 60 различных комбинаций (рис. 2). Это открытие приписывают еще одному мифическому императору, Хуанди, который правил в 2698–2598 гг. Сначала это открытие применялось только по отношению к дням и часам; считать по этой системе годы начали позже, в эпоху Хань (примерно во время Христа), но нас сейчас интересует лишь фундаментальная идея о шестидесятеричном цикле, а не о его применении.

Рис. 2. Шестидесятеричный цикл (китайская система летоисчисления). Десять символов каждого первого столбца похожи; они представляют десять небесных корней. Двенадцать земных ветвей написаны во вторых столбцах, от 1 до 12, от 13 до 24, от 25 до 36, от 37 до 48, от 49 до 60. Каждая группа из двух иероглифов отличается от остальных

Любопытно сравнить китайский календарь с календарем майя. Они так независимы друг от друга, как будто развивались на разных планетах. Майя сочетали гражданский год (хааб), состоящий из 365 дней, с ритуальным периодом (цолькин), состоящим из 260 дней; сочетание давало «длинный год», или «связку лет», как они это называли, из 18 980 дней (= 52 хааб = 73 цолькин)[3].

Обычные китайцы не занимались такими размышлениями; им ба гуа и цзя цзы были такими же естественными, как времена года или фазы Луны, однако привычка к численным категориям у них глубоко укоренилась. Некоторое желание объединять вещи попарно, по три и так далее существует у каждого (оно выражает инстинктивное стремление к порядку и симметрии, основополагающее не только для науки, но и для искусства), но китайцы позволили своему стремлению развиваться свободнее, чем другие народы. Таким образом, им знакомо большее количество разрядов, чем, скажем, для нас четыре основные точки; они группируют по 2, 3,4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 12, 13, 17, 18, 24, 28, 32, 72, 100. У.Ф. Майерс перечислил 317 таких групп, и я уверен, что его список можно продолжить. Конечно, многие из этих групп более позднего происхождения; другие будут добавлены в будущем, но первоначальный замысел почти так же древен, как и сама китайская цивилизация.

Мы очень близко подошли к математике, но затем нас отнесло в сторону. Должно быть, в прошлом подобное происходило много раз; то же самое происходит уже с нами. Любую научную идею можно исказить – и она часто искажается; здесь ничего не поделаешь. Любое орудие можно использовать как с добрыми, так и с дурными целями.

Возвращаемся от фантазии к реальности; возможно, своим развитием арифметика обязана тому, что наши предки не останавливались на небольших и знакомых категориях. Им приходилось многое считать, в том числе сравнительно большие количества. Вождь племени, который, что вполне естественно, хотел оценить свои запасы, задавался вопросом, сколько у него воинов, сколько лошадей, овец и коз. Короче говоря, требовалась перепись, и, даже если племя было маленьким, такая перепись быстро приводила к числам, превышающим количество пальцев на руках. Как же вождь справлялся с задачей? В своем замечательном рассказе о переписи, которую проводил раджа Ломбока (острова к востоку от Бали), А.Р. Уоллес подробно останавливается на возникших неизбежных математических затруднениях. В результате раджа приказал производить подсчеты с помощью многочисленных связок стрел. Как он считал стрелы? Помним, что группирование – основа счета. Каждый язык демонстрирует наличие, как выражаются математики, основания системы счисления. Таким основанием часто бывала пятерка (у многих американских племен), иногда 20 (у майя), но чаще всего 10. Одни основания системы счисления были популярнее других, потому что почти каждый первобытный человек пользовался одним и тем же калькулятором: пальцами рук и ног. Если он ограничивался пальцами одной руки (или ноги), основанием служила пятерка; если он пользовался обеими руками (или ногами), основанием служил десяток. Если учитывались все пальцы на руках и ногах, за основание принималось число 20. Счет по пальцам ног был вполне естественным для теплых стран, где люди ходили босиком. Во многих языках, например в греческом, латыни и арабском, пальцы на руках и на ногах называются одним словом; если требуется уточнение, последние называются «пальцами ног». Как говорится, добродетель посередине. Народы, чьим культурным шаблонам суждено было доминировать над остальными, бессознательно сошлись на использовании десятков. Откуда нам известны основания систем счисления первобытных людей? Следы без труда можно отыскать в языках, пусть даже наша десятеричная система явно представлена нашими числительными. Более того, отчасти благодаря самим словам понадобилось и было инстинктивно создано основание системы счисления. Основание делает возможным в случае необходимости периодически использовать одни и те же слова, с небольшими изменениями; без него потребовалось бы бесконечное множество слов. Так, во многих европейских языках, для того чтобы вслух досчитать до ста, требуется 19 слов: «один», «два»… «десять»; «двадцать»… «девяносто»; «сто». Необходимо помнить несколько вариаций для второго десятка: «одиннадцать», «двенадцать», «тринадцать»… «девятнадцать». Для того чтобы досчитать до 999 999, необходимо добавить всего еще одно слово: «тысяча».

Стихийное стремление ведущих держав к десятеричной системе счисления прекрасно, но, в конечном счете, намного прекраснее чудесная симметрия каждого языка. Подобные вещи поражают воображение! Чем объяснить бессознательное параллельное развитие таких сложных структур – и не в одном месте, а повсюду, где развивается человек? Каждый язык демонстрирует не идеальную симметрию, подобную симметрии геометрического чертежа, но симметрию во многом несовершенную, подобную дереву или красивому телу – живую симметрию.

Как подсчитывались результаты первобытной переписи? Допустим, что каждый считаемый предмет представлен прутиком и что принято десятеричное основание системы счисления.

Делаются пучки по десять прутиков в каждом; общее число прутиков в десять раз превышает количество пучков. Если пучков оказывалось слишком много, человеку, производившему подсчеты, возможно, и пришло бы на ум заменять каждый пучок более длинным прутиком, своего рода «суперпрутиком», и составлять из них новые «суперпучки» по десять пучков в каждом. Если бы подсчитывающий обладал математическим умом и пошел на такой шаг, он мог повторять операцию по мере необходимости. Признав десятки, он мог признать сотни, тысячи, десятки тысяч и так далее, создавая для новых понятий новые слова, а также новые символы. Не забывайте, что количество новых необходимых слов (или символов) стремительно сокращается. Скорее всего, прошло очень много времени, прежде чем для подсчетов понадобилось слово «миллион», и мы сейчас лишь начинаем с известной частотой применять слово «миллиард».

То, что мы называем основными арифметическими действиями (сложение, вычитание, умножение и деление), возникло естественно, если не эксплицитно, из самого процесса перечисления и распределения совокупностей. Идея вычитания также возникла в случаях, когда числа немного меньше круглых и легче подойти к ним сверху, чем снизу, сказать, например, что предметов на 2 меньше, чем 20, а не 18, на 1 меньше 100, чем 99, на 300 меньше 10 000, чем 9700. Доказательствами служат слова (сотворенные народом!) duo-deviginti («без двух двадцать») и undecentum («без одного сто», «один до ста») в латыни, а также triacoston apodeonta myria в греческом; они обозначают соответственно 18, 99, 9700.

Мы допускали, что первые подсчеты производились при помощи прутиков и других предметов, например камушков (calculi на латыни, отсюда «калькуляция», «калькулятор» и т. д.). Кроме того, подсчеты производились при помощи узлов на веревках или зарубок на палочках. Естественно, одни и те же периоды возникали вновь и вновь. Человек, который, пусть и бессознательно, мыслил десятеричным ритмом, делал зарубку подлиннее для десятка и еще длиннее – для сотни; цифры, которые приближались к более длинным зарубкам, легче можно было понять при помощи вычитания из этих зарубок.

Понятия ритма и шаблона появились по необходимости, когда пришлось вести более осязаемый счет в процессе создания орнаментов и украшений. Самые простые измерения, которые требовались при сооружении алтаря или строительстве дома, возможно, вызвали к жизни первые геометрические представления, ибо для того, чтобы красиво украсить различные предметы или тело, требовались не только отдельные измерения, но и полный их спектр плюс по возможности много симметричных и периодических комбинаций декоративных элементов. Лучшей учительницей стала мать-природа; бесконечные узоры, которые можно наблюдать, например, в деревьях, листьях, цветах, у птиц, змей и т. д., становились источником вдохновения для людей, развивших в себе любовь к прекрасному. Некоторые дошедшие до нас рисунки времен палеолита выполнены подлинными художниками. Узоры на керамике и тканях, которые можно видеть в антропологических музеях, доказывают живость воображения и изобретательность наших предков. Ремесленники были способны не только создавать чрезвычайно сложные узоры. Они виртуозно вносили в них изменения; им хватало тонкости осознать ценность небольших отклонений. При создании любой художественной композиции требуется решение, пусть и приблизительное, многочисленных геометрических задач.

Измерить расстояние и разделить его было достаточно легко, скажем, при помощи веревки, которую можно сложить вдвое, вчетверо и т. д. Сложнее было оценить относительное расстояние между звездами знакомого созвездия или изменение расстояния до движущегося небесного тела (планеты), которое приближалось к чему-то неподвижному. Скорее всего, первые «ученые» измеряли эти расстояния тоже с помощью веревок. В таком случае они вскоре наверняка заметили, что расстояние, которое требовалось измерить, уменьшалось, если поднести веревку ближе к глазам. Наконец, какому-то доисторическому Ньютону пришло в голову, что астрономические расстояния – не линейные, а угловые. Понятие угла стало геометрическим и астрономическим изобретением фундаментальной значимости.

Недостаточно произвести измерения; их необходимо выразить, что подразумевало выбор единиц. Недостаточно выбрать единицы; необходимо их сохранить. Сохранение стандартных единиц стало, наверное, одним из первых шагов в научной организации, хотя, естественно, процесс шел так же бессознательно, как и прочие первые шаги. Похоже, почти каждый народ предпочитал в качестве единиц измерения части человеческого тела (локоть, стопу, пядь и т. д.). Наши предки прекрасно понимали, что единиц измерения нужно много: мелкие – для малых расстояний, побольше – для более длинных расстояний и так далее. При этом они не пытались установить устойчивые отношения между этими единицами. Их не стоит винить, скромно помня о том, что и высокоцивилизованные народы наших дней еще не осознали такой потребности.

Доисторическая астрономия

Мы не случайно заговорили о звездах. Для любого мыслящего человека невозможно было наблюдать за ними ночь за ночью и не задаваться рядом вопросов, глубоко научных по своей сути. Первобытные люди, особенно те, кто в силу теплого климата ночевали под открытым небом, в течение года не могли не замечать сдвиги во времени заката и рассвета, фазы Луны, регулярное смещение Луны влево (в Северном полушарии), изменение положения звезд на разной высоте, сезонное появление и исчезновение созвездий, более сложные траектории движения утренней и вечерней звезды и других планет. Они разными способами познавали процесс течения времени, поскольку не могли не замечать чередования дня и ночи, фаз Луны, смену времен года и лет. Они составляли для себя календари, в которых на основе прошлого опыта предсказывались те или иные события. Их календари основывались на метеорологических наблюдениях, на лунном или солнечном цикле или на сочетании некоторых явлений. Такие календари можно было совершенствовать, так как наблюдения, легшие в их основу, повторялись и уточнялись.

Продолжать перечисление нет нужды. Ясно, что по меньшей мере немногие привилегированные народы, которым больше повезло с климатом, местоположением или развитым мышлением, накопили солидный багаж знаний еще до изобретения письма. В некоторых местах доисторические знания были настолько обширными и разнообразными, что полный их перечень, если бы можно было его воссоздать, занял бы значительное место.

Теоретическая наука

Некоторые читатели возразят: каким бы тогда ни было знание, оно являлось чисто практическим, эмпирическим, слишком грубым и несовершенным, чтобы считаться наукой. Почему не следует называть тогдашние знания наукой? Это была очень слабая, очень несовершенная, однако способная к совершенствованию наука; наука в наше время определенно глубже и богаче, однако для нее характерны те же общие черты. Наука в наши дни весьма несовершенна, однако способна к совершенствованию. Можно сказать и по-другому: тогда теоретической науки не было. Почему? Насколько «чистой», теоретической должна быть наука, чтобы заслужить такой эпитет? Если теоретическая наука – это непредубежденная наука, знания, приобретенные ради самих себя, без намека на их непосредственное применение, конечно, первые астрономы были или могли быть настолько же «теоретиками», насколько теоретики астрономы нашего времени. Возможно, в ту эпоху уже возникли астрологические фантазии, но равно возможно, что их тогда еще не было, потому что они подразумевали бы некоторую степень искушенности, какой тогдашние астрономы еще не достигли. Главной причиной наблюдения за странным поведением некоторых планет могло стать простое любопытство.

Любопытство – одна из наиболее сильных сторон человека, и оно гораздо древнее самого человечества. Возможно, именно оно становилось главной движущей силой научного познания в прошлом – как и в наши дни. Необходимость называют матерью изобретений, техники и технологии, но матерью науки было любопытство. Возможно, мотивы первобытных ученых (в противовес мотивам первобытных техников и шаманов) не очень отличались от мотивов наших современников: они значительно разнились от человека к человеку, от одного времени к другому. В доисторические времена они, как и сейчас, охватывали весь спектр, от совершенно бескорыстного, отчаянного любопытства и духа авантюризма до личных амбиций, тщеславия и алчности.

Если бы исследования с самого начала не вдохновлялись своеобразным бескорыстным авантюризмом, а также тем, что враги науки позже заклеймят опрометчивостью и нечестивостью, научный прогресс шел бы заметно медленнее. О сумме знаний, приобретенных некоторыми первобытными людьми, свидетельствуют данные антропологов, а также поддающиеся анализу достижения древнейших цивилизаций. Оказывается, выйдя на историческую сцену, человек уже овладел многими искусствами, ремеслами, а также практическими знаниями и умениями.

Тогда, как и в наши дни, истинный ученый, как и истинный художник, скорее всего, был или казался немного странным и скрытным; весьма вероятно, что его более практичные соседи уже тогда подшучивали над его рассеянностью. Конечно, ученые и художники не более рассеянны, чем их соседи, просто они сосредоточены на другом. Древний ученый был поглощен собственными размышлениями; его мотивы были менее осязаемыми, его жизнь казалась таинственной. Одни желали славы и признания, другие, вероятно, уже поняли, что слава тщетна и лучше к ней не стремиться. Будь первобытный изобретатель эгоистичным и завистливым, он предпочел бы оставить свою новую идею – скажем, лучший крюк, лучший топор, лучшие материалы для изготовления орудий – при себе, в пределах своей семьи. Почти в каждом случае ученый или изобретатель тяготел к сдержанности. Научный прогресс всегда сопряжен с психологическими и социальными случайностями.

Иногда первобытное изобретательство не только развивалось втайне, но и противоречило общепринятым традициям и обычаям, ниспровергало их. Каждое изобретение, каким бы полезным оно ни оказывалось (а оно не может считаться полезным, пока им не начнут пользоваться), ставит в тупик, смущает. Чем оно важнее, тем больше оно смущает. В первобытные времена, как и сейчас, существовали заинтересованные круги, хотя их существование было, скорее всего, не столь очевидным. Тогда, как и сейчас, прогресс тормозила инерция, для которой свойственны сила привычки и самоуспокоенность, а также недоверие и презрение ко всему новому или чужеродному.

Однако такая инерция – не просто препятствие, но необходимость, как маховик или тормоз. Ее задача – придавать устойчивость и оправдывать вторжение человека в неизведанное. Сопротивление новым орудиям или новомодным идеям было полезным, потому что новшества следовало тщательно проверить перед тем, как принимать их. Каждое принятое орудие было плодом очень долгого процесса проб и ошибок, очень долгой борьбы между изобретателями, новаторами, реформаторами, с одной стороны, и консерваторами – с другой. Последние были гораздо более многочисленными; зато первых можно считать более воодушевленными и напористыми.

Диффузия и конвергенция

Некоторые антропологи-«диффузионисты», похоже, верят, что каждое изобретение было сделано в каком-то одном месте, и если оно оказывалось достойным, то заимствовалось и распространялось повсеместно. Рассуждающие подобным образом Г.Э. Смит и У.Дж. Перри хотели бы, чтобы мы считали Египет колыбелью цивилизации. Столь смелое обобщение не имеет доказательств, и история науки склонна его опровергать. Сходные открытия, то есть идентичные или похожие открытия, сделанные примерно в одно время разными народами в разных местах, довольно часто встречаются в Новое время, и их обстоятельства подробно исследуются. Как правило, такие явления объясняются общностью задач или орудий. Изобретатели решали одни и те же задачи и черпали сведения из одних и тех же источников, а свое вдохновение – из одних и тех же потребностей; одновременность (точнее, квазиодновременность) их побед объясняется сходством потребностей. Мы говорим: «Идея носилась в воздухе». Более того, каждая задача, как только она решена, порождает новые задачи; каждое открытие влечет за собой логическую цепочку других открытий. Почему бы такому не быть в доисторические времена? В этом отношении далекое прошлое отличается от наших дней лишь в том, что в прошлом все двигалось гораздо медленнее, а сходные процессы исчислялись веками, а не годами или месяцами, как сейчас.

Самым внушительным примером конвергенции (в противовес имитации) можно считать независимое изобретение десятеричной системы счисления в разных частях света, ее почти единодушное (пусть и бессознательное) принятие теми народами, чьи культуры стали доминирующими. Это одно из чудес эпохи зарождения науки. Анатомическое объяснение, приведенное выше, достаточно убедительно само по себе, однако оно отнюдь не является исчерпывающим. Почему люди считали десятками, а не пятерками и не двадцатками?

Теория конвергентной эволюции, или конвергенции, как называют ее антропологи, не отрицает частоты заимствований и имитации у разных народов. Ее сторонники утверждают, что сходство разных культур не обязательно является результатом имитации, но может возникнуть и часто возникает благодаря независимым изобретениям. Даже когда какой-либо народ заимствует некую культурную черту, орудие, слово или идею у другого народа, имитация чаще активна, чем пассивна. Более того, орудие или идея должны быть приемлемыми для нового народа. Даже если их принимают не сразу, они все же должны быть приняты, что часто подразумевает такую же долгую и болезненную борьбу, как и при принятии оригинального изобретения. Культурная черта лишь тогда усваивается тем или иным народом, когда она становится совершенно понятна (возможно, ошибочно истолкована), когда она начинает нравиться и ассимилируется. Появление новой черты или нового свойства идет не в процессе простого добавления, но в процессе биологического усвоения, воссоздания. Для того чтобы пользоваться металлическими, а не каменными орудиями, людям пришлось отбросить прежние убеждения и стать – как это называется сейчас – осмысленными пользователями металлических орудий.

Даже если человечество зародилось в одном месте, между его возникновением и зарождением культуры прошло столько тысячелетий, что у людей были бесчисленные возможности расселиться во многих местах, куда толкали их судьба и обстоятельства. Хотя задачи, которые предстояло решать нашим предкам, различались в зависимости от климатических и географических условий, их суть оставалась неизменной. Удивительно ли, что они приходили к одним и тем же или сходным решениям? Разве по сути они не были одними и теми же людьми? Иногда они находили решение самостоятельно; в других случаях обращали внимание на соседей и заимствовали их решение, принимали его, крали или изобретали заново. Заимствование можно истолковать по-разному, и оно значительно варьируется от всего до почти ничего или от рабского подражания до восприятия малейшего намека.

В каждом поселении имелись свои гении и свои тупицы. Однако подавляющее большинство составляли так называемые средние люди. Их количество варьировалось от поселения к поселению не только в силу наследственности, но и потому, что климатические и географические условия (в том числе доступность определенных растений и животных) в одних местах оказывались благоприятнее, чем в других. С самого начала люди очень отличались друг от друга по своим качествам и возможностям. Обитатели приозерных или приморских краев обладали определенными преимуществами по сравнению со своими дальними родственниками, которые находили убежище в горных пещерах или в оазисах в пустыне. Каждый дар природы порождал отличительные потребности. Некоторые из таких потребностей с течением времени исчезали, чем объясняются «утерянные искусства». Первобытные люди умели многое из того, на что мы не способны; кроме того, им удавалось выживать среди таких опасностей, с которыми мы больше не сталкиваемся.

Как некоторые люди выделялись среди своих сородичей, так и некоторые сообщества выделялись среди других сообществ и были способны выполнять определенные задачи, о которых другие даже не думали. Таким образом, они помогали человечеству сделать еще один шаг вперед. Следующий шаг становился возможным благодаря еще одному сообществу, в другое время, в другом месте. Так все шло с самого начала, и так было всегда. Ученые, которые занимаются эволюцией человека, не могут не заметить, что человечество трудится «посменно». Нет привилегированной «расы» или сообщества в абсолютном смысле, но для каждой задачи и в каждое время отдельные личности или отдельные народы могут превосходить остальных.

Рассвет науки не забрезжил повсеместно с одинаковой красотой и одинаковой надеждой. Возможно, одни народы развились рано, подобно вундеркиндам, которые начинают очень рано, но идут не слишком далеко. В следующих главах мы займемся древними народами, чей культурный рассвет стал лишь прелюдией к величайшим достижениям третьего и второго тысячелетий до нашей эры.

II. Египет

Выдающиеся культурные модели складывались в долинах великих рек на севере субтропических регионов. Ясно, что цивилизация большой сложности могла развиваться только там, где достаточному количеству людей удается жить относительно мирно и относительно удобно. Они сообща решают многочисленные задачи и пользуются плодами совместного проживания, поощряя друг друга. Такие реки – Нил, Евфрат и Тигр, Инд и Ганг, Хуанхэ и Янцзы. Возможно, к ним можно причислить Менам (Чаупхрая) и Меконг, хотя низовья двух последних рек (как и устье Ганга) находятся в тропиках. Все названные реки отличаются большой протяженностью (длина самой короткой из них, Менама, составляет около 1200 км, а протяженность Нила и Янцзы составляет соответственно около 5600 и 5150 км). Эти реки питают и орошают громадные территории. Такое совпадение не случайно. Реки, которые несут к морю не только воду, но и людей, товары, идеи, должны быть очень протяженными. При таком условии они обеспечивают достаточную концентрацию и конкуренцию в низовьях. Любая цивилизация, даже наименее развитая, настолько сложна, что не может быть создана небольшими группами людей. Цивилизацию создают сравнительно большие группы – тысячи или миллионы человек. Для того чтобы охватить масштаб задач, которые необходимо выполнить, представьте себе всего один элемент цивилизации – язык. Его развитие подразумевает многообразное и крайне сложное брожение в умах многих и многих анонимных носителей.

Поскольку нас главным образом занимает происхождение нашей цивилизации, в этой и следующей главах рассмотрим две цивилизации Древнего Ближнего Востока, так как они отчетливее всего повлияли на цивилизации Средиземноморья. Более того, две названные цивилизации ближе всего к средиземноморской, хотя ни одна из них не являлась ее законченной частью. Сказанное вполне очевидно для Месопотамии. Верховья Евфрата находятся довольно близко к Средиземному морю, хотя и Евфрат, и Тигр впадают в Персидский залив. Хотя Нил – единственная из названных великих рек, которая течет с юга на север – несет свои воды в Средиземное море, древнеегипетская цивилизация выросла не у моря, а в некотором отдалении от него. Главной водной артерией египтяне считали не Средиземное море, а сам Нил. Древний Египет можно сравнить с огромным речным оазисом посреди пустыни.

Во время периодических разливов удобрялась узкая долина Нила, благодаря чему там можно было выращивать обильные урожаи. Разливы компенсировали сухой, неплодородный климат; Египет пользовался самыми большими преимуществами среди всех стран Средиземноморья. Конечно, невозможно точно сказать, когда зародилась египетская цивилизация, и понять, предшествовала она цивилизациям Месопотамии и Китая или нет. Вопросы первенства не имеют большого значения для обсуждаемых здесь тем. Более того, мы не будем описывать условия, существовавшие в доисторическом Египте. На его территории не было ледникового периода, поэтому его доисторическое развитие не прерывалось, что дало Египту огромное, хотя и не поддающееся исчислению, преимущество перед другими странами. Достаточно сказать, что доисторическая культура Египта относится к концу каменного века. Древние египтяне уже освоили многие сельскохозяйственные навыки. Они выращивали ячмень, спельту (полбу) и лен, изготавливали полотно, имели годичный календарь. Когда на историческую сцену вышли правители I династии, вышеописанные культурные достижения уже существовали. Их можно считать не началом, а скорее расцветом, существование которого было бы невозможно без подготовительного периода, занявшего не одно тысячелетие.

Древнейший исторический период Египта, так называемое Древнее царство, принято ограничивать правлением шести династий (с I по VI). Он продолжался примерно с 3400 до предположительно 2475 г. до н. э., или почти тысячу лет. В данной книге я пользуюсь так называемой краткой хронологией, по которой первый фараон I династии, Менее (Мени), начал править около 3400 г. до н. э. Другие хронисты помещают его гораздо раньше; так, в соответствии с хронологией Ж.-Ж. Шампольона-Фижака, он начал править в 5867 г.! (Во избежание путаницы указание на династию обязательно.) Первая половина древнейшего периода известна не очень хорошо. Говоря о Древнем царстве, мы имеем в виду в первую очередь вторую половину этого периода, так называемую эпоху пирамид (с III по VI династии, ок. 2980 – ок. 2475, то есть около 500 лет). Эпоху пирамид обессмертили многочисленные надписи и другие письменные источники, но прежде всего огромные памятники.

Изобретение письма

Величайшим достижением древних египтян стало изобретение письма. Были ли они первыми, кто его изобрел, или им предшествовали шумеры или китайцы, – вопрос спорный. Во всяком случае, египтяне изобрели свое письмо независимо. Необходимо помнить: когда бы оно ни было изобретено, его невозможно точно отметить на временной шкале. Письмо появилось не одномоментно и не в какое-то определенное время. В Древнем Египте письмо возникло в доисторическую эпоху. Процесс его изобретения, скорее всего, завершился ближе к концу той эпохи. Самые ранние письменные источники, дошедшие до нас, относятся к Древнему царству.

Рис. 3. Перечень некоторых иероглифических знаков и их произношение. Математические фигуры

Можно предположить, что вначале египтяне использовали пиктограммы (изображения), которые олицетворяли не слова, а предметы и явления. Постепенно изображения делались более условными, упрощались и стандартизировались. Наконец, их начали ассоциировать с устными словами. Позже каждая пиктограмма стала представлять не просто какую-то идею, но определенное слово египетского языка. Скорее всего, еще позже изначальный замысел забылся, и пиктограммы сохранили лишь фонетическую ценность. Писари, имевшие в своем распоряжении достаточное количество таких пиктограмм-фонем, с их помощью записывали слова, состоявшие из одних и тех же звуков. Особенно это касается имен собственных и абстрактных понятий, которые трудно было воспроизвести с помощью картинки. Затем египтяне сделали еще один важный шаг вперед. Определенные символы стали использоваться лишь для обозначения согласных начал таких фонем. Таким образом, в эпоху Древнего царства у древних египтян сформировалась группа из 24 символов алфавита, количество которых с тех пор не росло (рис. 3).

Можно ли поэтому сказать, что египтяне изобрели алфавит? Нет, они изобрели алфавитные символы, однако, похоже, не поняли всей важности своего изобретения. Наряду с 24 выделенными ими «буквами» они продолжали пользоваться другими сложными символами – иероглифами. Такая заминка почти у самой цели может показаться странной, но в истории науки это скорее правило, чем исключение. Изобретатели редко доводят собственные творения до конца. Для завершения требуются другие люди, часто не столь значительные, зато более практичные или более радикальные. Они сознают ценность того или иного изобретения и беспощадно его эксплуатируют. Фарадеи и Максвеллы сеют семена, Эдисоны и Маркони пожинают плоды. Египтяне настолько привыкли к своим иероглифам, что не желали от них отказываться и сохраняли их на протяжении тысячелетий наряду с алфавитными знаками. Кроме того, стоит принять во внимание, что иероглифы и другие условные знаки легче читать, если знать их, чем символы алфавита. Вот почему подобные знаки часто встречаются во всех языках, особенно в языке науки. Вспомните знаки, которые используются в астрономии, химии, математике, – или хотя бы знак $ для обозначения доллара или & для «и». Недостаток всех таких знаков заключается в том, что, не зная их заранее, их невозможно понять. В то же время каждый может прочесть такие слова, как, например, «Венера», «восходящий узел» или «сурьма» или, в случае необходимости, посмотреть их значение в словаре. Финикийцы перевели изобретение египтян на более высокий уровень. Они создали первый семитский алфавит, куда входили только согласные. Греки дополнили его, добавив гласные. Процесс шел два или три тысячелетия, если не дольше.

Как египтяне все же записывали слово своего языка? Большинство иероглифов содержат два типа знаков, фонетические и детерминативы. Первые обозначают звук, вторые – грамматическую категорию слов. Египетские иероглифические детерминативы включали символы для обозначения божеств, людей, частей тела, абстрактных идей и др.; они не произносились. Фонетические знаки представлены как алфавитными символами (согласными), так и сочетаниями согласных, например мр, тм, нфр. Сочетание знаков двух видов дополняет идентификацию слова, облегчает его опознание и запоминание среди нескольких тысяч других слов. Египетское письмо, ставшее результатом свойственного ему компромисса, достаточно громоздко и часто избыточно. Впрочем, англоговорящим читателям не следует судить его слишком строго; «причуды» их собственного алфавита, вызванные сходными компромиссами, изумляют не меньше. Англоговорящим досталось в наследство чудесное орудие, но им не удалось с его помощью последовательно и недвусмысленно передавать произношение своего языка.

Прочитав мое краткое описание иероглифов, любой китаец или синолог скажет: да ведь то же самое относится и к китайским иероглифам! Египтяне и китайцы, работавшие независимо друг от друга в разных частях света, создали два обширных собрания словесных символов. Очень любопытно сравнить результаты этих гигантских экспериментов. Как и любой на их месте, они начинали с пиктограмм; более того, древние китайские и египетские пиктограммы, на которых изображались одни и те же объекты – солнце, луна, горы, вода, дождь, человек, птица, – часто похожи друг на друга. По мере того как два вида словесных символов стандартизировались, упрощались и становились все более многочисленными, оба народа пришли к одному и тому же общему выводу: каждое слово должно содержать фонетический элемент (звуковой знак) и детерминационный элемент (считывающий знак). Китайцы подошли к делу весьма последовательно. Около 80 % их иероглифов состоят из двух частей. Одну часть можно назвать ключом к звуку, а вторую (в нее входят 214 так называемых «классификаторов») – ключом к значению; в целом произношению классификатора и значения фонетического элемента не придается значения.

До какого-то времени достижения китайцев и египтян очень похожи. Однако имеются и фундаментальные различия – а что еще можно было ожидать от двух совершенно не похожих друг на друга народов, которые не одно тысячелетие жили в очень разной физической и психологической обстановке? В египетском письме гласные опускаются, а в устной речи они часто меняются – либо подчиняясь изменению грамматической формы слова, либо чтобы показать вариации значения. В Китае же гласные относятся к корню, обладают семантической ценностью и постоянны. Изучение значений китайских слов невозможно отделить от изучения составляющих их звуков. Можно без труда представить, как из древнеегипетской системы письма возникают алфавитные символы. В китайском письме такие символы появиться не могли. Хотя китайское слово концентрируется на одном иероглифе, более или менее сложном, иногда оно занимает столько же места, сколько и другие символы. Египетское слово больше похоже на слово в любом силлабическом (слоговом) письме; оно может занимать больше или меньше места.

На первых исследователей китайского и египетского языков гораздо больше впечатления произвело сходство между двумя системами письма, чем их расхождения. Обладая больше воодушевлением, чем познаниями, они охотно поспешили прийти к выводам, взывавшим к их разуму. В 1759 г. французский китаист Ж. де Гинь написал мемуары, в которых утверждал, что китайские иероглифы образованы от египетских и что Китай изначально был египетской колонией! Началась полемика, анализировать которую у нас нет времени. Но еще сто лет назад С. Берч (1813–1885) по-прежнему подходил к изучению иероглифов с китайской точки зрения. Берча никак нельзя назвать дилетантом, однако он отличался невероятным рвением; он стал составителем первого египетского алфавитного словаря (1867).

Консонантизм египетского письма стал поводом для еще одной дискуссии. Дело в том, что алфавиты, состоящие из одних согласных, – общая черта всех семитских языков. Не стоит ли в таком случае включить египетский язык в семитскую языковую семью? Вопрос оказался куда серьезнее, чем сходство и отличия китайского и египетского письма. Сходство между китайской и египетской письменностью возникло благодаря сходству задач, которые ставили перед собой древние китайцы и египтяне, и коренному сходству их природы. Сходные элементы в египетском и семитских языках появились в результате определенных контактов и заимствований. Поскольку отрицать это невозможно, дискуссия связана не с самими заимствованиями как таковыми, а с их количеством. Многие выдающиеся египтологи пришли к выводу, что древнеегипетский и семитский языки были тесно связаны, а один из них, итальянец С. Леви, издал коптско-древнееврейский иероглифический словарь, в котором свел воедино многочисленные случаи сходства, которые он обнаружил (или ему казалось, что он обнаружил) между древнеегипетским и древнееврейским языками. Прослеживаются не только параллелизмы в словах и словообразовании, но и одинаковое образование местоимений и числительных. И все же, несмотря на многочисленные случаи сходства, различий между египетским языком и семитской языковой семьей гораздо больше, чем различий между языками, входящими в эту семью.

Возьмем египетские числительные. Слова, обозначающие 1, 2, 3, 4, 5, 10, – африканские, слова, обозначающие 6, 7, 8, 9, – семитские. Что это значит? Это значит, что изначальная языковая семья, к которой принадлежал древнеегипетский язык, была африканской (хамитской), потому что слова для обозначения числительных от 1 до 5 появляются в речи одними из первых – в любом языке. Кроме того, можно сделать вывод, что египтяне считали пятерками (см. предыдущую главу). Позднейшие контакты с семитскими племенами на юге и востоке способствовали проникновению в древнеегипетский язык семитских черт, в том числе исчисления десятками. По мере роста влияния Древнего Египта (в царствование XVIII–XX династий, с конца XVI до XII в., Египет управлял всемирной империей), его язык влиял на язык ближневосточных семитских племен. Многие следы египетского влияния прослеживаются в форме и содержании Библии на древнееврейском языке. Такое взаимное влияние представляет большие проблемы для историков гуманитарных наук. Можно сделать вывод, что Древний Египет все же был неотъемлемой частью мира Средиземноморья. Хотя египетские познания дошли до нас в основном через семитские источники, египетские предания и виды искусства сохранились также на Крите и других островах.

Изобретение папируса

Ценность письма проявилась в полную силу благодаря еще одному открытию, когда появился подходящий для письма материал, легкодоступный и не слишком дорогой. Понятно, что, пока превалировали надписи, высеченные на камне (что, судя по всему, было характерно для Греции в течение многих веков), увековечивали лишь события, имевшие историческое значение. Литературные произведения были слишком длинны для того, чтобы высекать их на камне или металле; для их неустного сохранения требовался более дешевый материал.

Древние египтяне великолепно решили фундаментальную задачу, изобретя папирус. Папирус, изготовленный из мякоти (рыхлой сердцевины) стебля растения семейства осоковых (Cyperus papyrus), которое тогда обильно произрастало на болотах в дельте Нила, оказался превосходным материалом для письма. Сердцевину растения нарезали на длинные полосы, раскладывали их крест-накрест в два или три слоя, замачивали, прессовали и шлифовали. Производство папируса обходилось недорого; сырья на болотах было предостаточно, да и производственный процесс оказался достаточно простым.

Каждое изобретение требует дополнительных изобретений. Помимо подходящего материала, на котором можно писать, необходимы орудия для письма. Египтяне пользовались различными типами пигмента (или чернил), который распределялся на папирусе посредством тонкой кисточки, изготовленной из тонкого камыша (Juncus maritimus), произраставшего на тех же болотах, что и сырье для папируса.

Огромная важность папируса увековечена двумя словами, общими во многих языках: paper и bible. Правда, бумага (paper), на которой пишем мы, изготовлена из целлюлозы и изобретена китайцами; по своей сути она отличается от египетского папируса. Греки называли папирус byblos, а его полосу – byblion или biblion; позже этим словом стали называть любую книгу вообще (ср. подобную же эволюцию латинского слова liber). Слово byblos, возможно (но не наверняка), было образовано от названия оживленного базарного поселения и гавани к северу от Бейрута (Byblos = Эль-Джубайль), поскольку международная торговля папирусами в целом контролировалась финикийцами. Более того, предметы чаще назывались не по месту их происхождения, а по самому известному месту их ввоза. Место же происхождения часто могло оставаться и оставалось неизвестным (индийская тушь, арабские цифры и т. д.).

Превосходство папируса над прочими материалами для письма, которыми египтяне пользовались в то или иное время (например, кость, глина, слоновая кость, кожа, полотно), вполне недвусмысленно. Однако одна его сторона не столь очевидна, хотя для нас именно она наиболее важна. Счета, записанные на кусочках кости, кожи и проч., на протяжении многих веков так и оставались отдельными фрагментами; их не удавалось объединить. Изобретательные создатели папируса вскоре поняли, что почти любое количество отдельных листов можно соединить, приклеив каждый следующий к углу предшествующего. Так получался свиток (volumen, отсюда во многих языках появилось слово volume, «том»), способный вместить текст любой длины. Кроме того, тексты на свитке сохранялись в нужной последовательности. Ширина свитка варьировалась от 7,6 до 47 см. Естественно, длина свитка зависела от текста. Самый длинный из известных – так называемый Папирус Харриса № 1 (Британский музей, № 9999); его длина составляет 40,5 м, а ширина – 40 см. Благодаря изобретению свитка, многие древние тексты дошли до нас целиком.

Изготовители папируса снабдили древний мир Запада превосходным, привлекательным и дешевым средством для распространения своих главных культурных достижений. Конечно, его дешевизна лишь относительна. Папирус никогда не был таким же дешевым и никогда не имелся в таком же изобилии, как бумага, даже изготовленная вручную. Что уж говорить про современную бумагу! Она настолько дешева, что ее постоянно тратят напрасно. Папирус же всегда считался роскошью. Большинство свитков, которыми мы располагаем сейчас, были найдены в гробницах. Свитки сохранились благодаря сухому египетскому климату. Таким образом, значительная часть древней литературы дошла до нас благодаря чудесному совпадению великого изобретения и необычайного климата. Без помощи природы усилия человека оказались бы растрачены впустую. Данное положение иллюстрирует применение пальмовых листьев для письма на Цейлоне (Шри-Ланке) и в Индии. Там пользовались листьями талипотовой пальмы (Corypha umbraculifera), которая произрастает на Цейлоне и Малабаре (юго-западном побережье Индостана). Из листьев и изготавливали нечто похожее на папирус в виде узких полос, которые назывались олла. К сожалению, климат Индии не столь благоприятствовал сохранению олла, как климат Египта – папирусов. Хотя сейчас нас главным образом занимает Древний Египет, литературное наследие которого сохранялось почти исключительно на папирусах, следует отметить, что тому же материалу мы обязаны сохранением большого числа других документов – библейских, греческих и римских. Без папируса в распоряжении римлян оказалось бы гораздо меньше накопленных знаний, а история науки, скорее всего, развивалась бы совершенно по-другому.

Конечно, люди писали и на других материалах, но единственные представлявшие сравнительную ценность, пергамент и бумага, получили распространение позже. Глиняные таблички, которыми пользовались в Месопотамии, можно считать превосходными с точки зрения сохранения отдельных памятников. Однако там не изобрели ничего, сравнимого со свитком; поэтому целостность длинных документов подвергалась большому риску. Если верна легенда, которая связывает изобретение пергамента с Пергамской библиотекой, изобретение пергамента можно отнести лишь ко II в. до н. э. Бумагу же изобрели в Китае в начале II в. н. э. Таким образом, и пергамент, и бумага появились гораздо позже Египта фараонов; можно с уверенностью утверждать, что даже древнейшие пергамент и бумага изобретены более чем через 27 веков после папируса! Иными словами, в течение очень долгого периода времени папирус был не только лучшим, но и, за исключением глиняных табличек, единственным пригодным материалом для распространения культуры.

Более того, папирус был настолько хорош, что им продолжали пользоваться до XI в. (например, папские буллы издавали на папирусе до 1022 г.), хотя китайская бумага известна в Египте примерно с 800 г. н. э., а сто лет спустя ее там уже производили. Тонкий пергамент (или пергамон) – материал превосходный, однако его производство обходилось гораздо дороже, что не позволяло применять его для повседневных нужд.

До тех пор пока письмо требовалось лишь в монументальных, увековечивающих целях, писали очень медленно. Трудно высекать надписи, особенно на твердом граните. Впрочем, данная трудность не служила серьезным препятствием, так как подобные надписи сравнительно коротки. С художнической точки зрения краткость была достоинством. Мастер выказывал отвагу, старался как мог и часто превосходил себя. Отдельные монументальные надписи, высеченные в твердом камне, выбитые или просто нарисованные, принадлежат к числу сокровищ древнеегипетского искусства. Однако после появления папируса писцам приходилось работать гораздо быстрее, чему мешали старые иероглифы. Постепенно выработался новый, более легкий шрифт, скоропись, получившая название иератической (ок. 1900 г. до н. э.). «Иератический» = жреческий, так как почти все писцы были жрецами. Позже (ок. 400 г. до н. э.), по мере того как письмо распространялось все шире, даже иератический шрифт стал слишком медленным, и его заменили своего рода стенографией, которая получила название демотического (народного) письма (рис. 4).

Рис. 4. Переход от иероглифического к демотическому письму

Разумеется, сходную эволюцию претерпел каждый шрифт, но эволюция египетского шрифта была масштабнее: египетские иероглифы можно назвать самыми продуманными из всех когда-либо изобретенных символов. С ними сравнимы лишь китайские иероглифы, которые, впрочем, были гораздо проще. Кроме того, изначально они не были такими красивыми. С течением времени китайская каллиграфия достигла собственных вершин красоты, но всегда была более абстрактной, чем красота иероглифов.

Астрономия

Знакомство египтян со звездами восходит к самым отдаленным доисторическим временам. Здесь нет ничего удивительного, так как их безоблачное небо и приятная ночная прохлада располагали к размышлениям о движении небесных тел. Древние египтяне не могли не заметить, что звезды распределены на небе неравномерно и образуют скопления (или созвездия) узнаваемой формы. Согласно древнейшим мифам, небо представлялось окруженным телом богини (Нут), стоящей на руках и ногах (рис. 5 и 6). Первые астрономы привыкли рассматривать небо невооруженным глазом и скоро научились распознавать созвездия (в тех широтах они кажутся крупнее, чем в наших). У самого длинного из них, созвездия Нехт, уходило почти 6 часов на то, чтобы пересечь меридиан. Для простоты египтяне разделили широкий пояс вдоль экватора на 36 частей. В каждую часть входили самые яркие звезды и созвездия (или части созвездий), восход которых можно было наблюдать в течение каждого последовательного 10-дневного периода или декады (he decas); поэтому каждая такая группа звезд называлась декан (ho decanos). До нас дошли древние таблицы деканов, где перечисляются звездные характеристики каждого.

Самым важным событием в жизни Египта был ежегодный разлив Нила, богатого плодородным илом, на котором основывалось процветание крестьян (или, если разлива не было, голод). Это событие совпадало или почти совпадало (ибо не отличалось регулярностью) с гелиакическим восходом (первым после некоторого периода невидимости восходом небесного светила непосредственно перед восходом Солнца) ярчайшей звезды на небе, Сириуса, который египтяне называли Сотис (Сопдет). Сотис = Сириус = субп = Собачья звезда. «Собачьи дни», или «каникулярные дни», относятся к самому жаркому периоду, который начинался с гелиакического восхода (то есть первого наблюдаемого восхода Сотис на рассвете). Дата такого восхода различается в зависимости от широты и медленно изменяется с течением времени. Во времена Древнего Рима это было 19 июля, а сейчас 21 июля по юлианскому календарю («3 августа по григорианскому календарю) для Мемфиса. Мне неясно, насколько хорошо можно наблюдать гелиакический восход, так как это подразумевает способность отличить звезду, когда ее элонгация составляет меньше 1°.

Сначала египтяне пытались вести счет проходящему времени при помощи Луны, но, к счастью для них, они обнаружили недостатки такого метода до того, как успели к нему привыкнуть благодаря религиозным церемониям. Поэтому они отказались от лунного календаря в пользу солнечного. Вначале их год разделялся на 12 месяцев по 3 декады в каждом (что соответствует 36 деканам), но вскоре они добавили праздничный пятидневный сезон (hai epagomenai sc. hēmerai). Гражданский или календарный год начинался с первого дня месяца Тот; сотический, или астрономический, год начинался с гелиакального восхода звезды Сотис. Должно быть, продолжительное многолетнее наблюдение за восходом этой звезды приводило египетских астрономов в недоумение. В самом деле, их гражданский год состоял из 365 дней, в то время как гелиакальный восход Сотис повторялся после более длительного интервала, составляющего примерно 3657_4 дня. Через каждые четыре года (tetraetēris) разница увеличивалась на 1 день, то есть звезда Сотис появлялась не в первый день нового гражданского года, а днем позже. Сорок лет спустя разница составляла уже 10 дней. Видимо, нетрудно было прийти к выводу, к которому пришли древние, что через 1460 лет сотический цикл завершится (так как 365 × 4 = 1460).

Рис. 5. Нут и Шу. Колоссальная фигура Нут, богини неба, поддерживаемой Шу, богом воздуха, на кенотафе Сети I (1313–1292, XIX династия) в Абидосе. Нут каждый день рождает Солнце и звезды. На ее теле размещены названия небесных деканов, а под ней, а также на ее руках и ногах выбиты дни и месяцы, в которые происходит утренний, ночной или вечерний восход соответствующего созвездия.

Сходную аллегорию можно видеть на гробнице Рамзеса IV (1167–1161, XX династия) в Фивах. См. диаграмму и комментарий в: Heinrich Brugsch. Astronomische und astrologische Inschriften altaegyptischer Denkmaeler (Leipzig, 1883). C. 174

Рис. 6. Богиня неба, Нут, поддерживает небо, стоя на руках и ногах. На земле распростерт бог земли, Геб. Посередине изображен бог Шу, который обеими руками поддерживает Нут. Лист 87 Папируса Гринфилда, самого длинного папируса в фиванском тексте Книги мертвых (до разделения на 96 разделов длина свитка составляла около 37 м, а высота – почти 0,5 м)

К. Шох доказал, что продолжительность сотического цикла составляла не 1460, а 1465 лет; он учел вековое ускорение солнца, собственное движение Сириуса и уточненные расчеты arcus visionis. Следующая таблица, основанная на доводах Шоха, показывает, что дата по юлианскому календарю, соответствующая первому дню месяца Тот, гражданского Нового года, в начале четырех сотических циклов в истории Египта передвинулась с 16 на 19 июля; гелиакальный восход Сотиса, в соответствующие дни июля, выпадал на 1-й день месяца Тот в четыре tetraeterides, указанные во втором столбце таблицы.

Сотический (или юлианский) год, состоящий из 3657_4 дня, был введен в Риме в 45 г. до н. э. Юлием Цезарем с помощью александрийского астронома Созигена. Начало нового сотического цикла (четвертого в вышеуказанной таблице), то есть совпадение первого дня Тота с гелиакальным восходом Сотиса, на самом деле наблюдали в Египте в 140–143 гг. н. э. Произведя обратный отсчет от этой даты и неверно предположив, что сотический цикл составляет 1460 лет и постоянен, Дж. Г. Брэстед определил то, что он назвал «древнейшей фиксированной датой в истории», эпоху сотического календаря, 4241 г. до н. э. Приняв во внимание поправки Шоха, можно прийти к выводу, что «древнейшей фиксированной датой» был не 4241 г., а 4229–4226 гг. Во всяком случае, необходимо помнить, что эта дата стала результатом обратной экстраполяции, и не придавать ей слишком большого значения.

Астрономические способности древних египтян доказывают не только их календарь, таблицы зенита звезд и восхода звезд, но и некоторые их инструменты, например искусные солнечные часы или сочетание отвеса с раздвоенной рейкой; с помощью этого инструмента они рассчитывали азимут той или иной звезды. Образцы древнеегипетских инструментов хранятся в Каирском и Берлинском музеях, а их точные копии можно осмотреть во многих египтологических и астрономических коллекциях.

Архитектура и строительство

Пирамиды настолько хорошо известны, что их описание не требуется. Впрочем, читатели в своей массе, как правило, представляют лишь три пирамиды Гизы, самые большие, но ни в коей мере не единственные – и не самые ранние. Старейшая из них была построена для фараона Джосера из III династии (XXX в.) в Саккаре, рядом с древней столицей Египта, Мемфисом, к югу от Каира. Пирамида Джосера представляет собой так называемую ступенчатую пирамиду; ее высота составляет около 62 м. Столетие спустя была возведена Великая пирамида Хуфу (Хеопса, IV династия), самая высокая пирамида в Гизе. Пирамида Хеопса считается самой масштабной постройкой Древнего мира и одной из самых высоких, созданных человеком. Высота каждой ее стороны составляет около 236 м; в прошлом ее высота составляла около 146 м. Пирамиды, служившие вместилищем и защитой для гробниц фараонов, сложены из известняковых блоков. Они возведены целиком, за исключением погребальной камеры и ведущих к ней хитроумных, извилистых проходов.

Сооружение таких огромных построек 49 веков назад вызывает множество чисто технических вопросов, ответы на многие из которых не получены до наших дней. Их масштабность поражает! Как архитекторы времен Хеопса могли создать, а его подданные – построить такие сооружения? Хотя древнеегипетское общество можно назвать высокоразвитым по сравнению с неграмотными дикарями, их техническое оснащение значительно уступало нашему. Великие пирамиды настолько чудесны, что некоторые ученые, пытавшиеся познать их тайны, пали жертвами легкой формы безумия и приписывали античным строителям оккультные и метафизические намерения и эзотерические знания, обладание которыми было бы еще чудеснее, чем познания в механике и строительстве, которыми они, безусловно, обладали. Как бы там ни было, древние египтяне построили пирамиды; они стоят в пустыне, самые внушительные свидетельства Древнего мира, лучшие памятники их строителям по сей день. Возможно, они переживут многие постройки, которыми так гордится современный человек.

Достижения строителей пирамид часто обесцениваются утверждениями вроде: «Египтяне пользовались трудом многих тысяч людей, которые работали долгие периоды времени. Они заменяли силу механизмов мускульной силой человека в неограниченных количествах». Конечно, египтяне привлекали к строительству огромное количество людей, но это не только не решает главные архитектурные и строительные загадки, но и предлагает новые, человеческие, – почти столь же сложные. Как можно привлечь к задаче 30 тысяч человек и заставить их работать вместе, слаженно? О таком легко только говорить. Как именно это было сделано? Количество людей, которое можно с пользой привлечь к выполнению определенной задачи в заданном пространстве, ограничено. И даже если представить, что удалось привлечь очень большое количество, скажем, несколько десятков тысяч человек, для одновременной работы, руководство их усилиями требовало значительного искусства и прозорливости. Для удовлетворения же их естественных потребностей требовались немалый административный опыт и развитая система снабжения. Независимо от того, выполняется ли задача с помощью механизмов или армии людей, для ее планирования и решения требуются незаурядные знания, ум и гибкость.

Невозможно перечислить здесь все проблемы, задействованные в египетской архитектуре, ибо имя им легион. Остановимся на одной задаче: возведении гранитных обелисков. Для того чтобы говорить об обелисках, нам придется совершить большой скачок, от так называемого Древнего царства к Новому. Великие пирамиды восходят ко временам IV династии (2900–2750); эпоха обелисков относится к XVIII–XIX династиям (1580–1205); интервал между двумя эпохами составляет 14 веков! Для того чтобы увидеть пирамиды, необходимо поехать в Египет, но обелиски можно видеть во многих европейских странах и даже в Нью-Йорке. Как они создавались? Гранитные глыбы добывались в асуанских каменоломнях, расположенных неподалеку от первого порога Нила. Те самые гранитные каменоломни можно осмотреть и в наши дни. Они служат важной достопримечательностью, главным образом потому, что туристы могут увидеть прямо на месте гигантскую глыбу, заготовку для обелиска, которую пришлось забросить из-за образовавшихся в граните трещин. Если бы оказалось возможно извлечь и воздвигнуть этот обелиск, он стал бы самым большим из всех: его высота достигает почти 40 м, а весит он 1168 тонн. Благодаря этому заброшенному обелиску удалось понять, как древние инженеры удаляли верхние слои гранитного слоя, чтобы определить массу камня для извлечения и выбрать грунт вокруг основной породы. На основании свидетельств в Асуане и других местах Р. Энгельбах объяснил, как протекала работа, в подробностях; он же объяснил, как извлеченный обелиск транспортировали на санях к Нилу, грузили на судно, затем выгружали, доставляли к месту возведения и, наконец, воздвигали. И все же, несмотря на опыт механика и археолога, Энгельбаху не удалось объяснить всё. Например, какими орудиями египтяне резали очень твердую породу? Возможно, для того, чтобы отколоть глыбу от скалы, они не вырезали, а выбивали ее с помощью долеритовых шаров (многие такие орудия найдены на месте), но им нужны были и другие орудия, возможно, металлические. Какими именно орудиями они пользовались? Как высекали сложные и длинные иероглифические надписи на твердом граните?

Искусство египетских архитекторов подтверждается небольшим энтазисом Луксорского обелиска, стоящего в центре Парижа. Этот обелиск относится к эпохе XIX династии (1350–1205). Возведение обелиска было делом чрезвычайно тонким; в случае неудачи архитектор рисковал своей репутацией и, скорее всего, жизнью. Судя по всему, обелиск не поднимали с земли до перпендикулярного положения – это было бы непрактично. Его тащили вверх по длинной наклонной насыпи, пока он не достигал высоты, находящейся значительно выше точки равновесия или центра тяжести; затем из-под него осторожно вырезалась земля, пока обелиск не оказывался на пьедестале; его край опирался о выемку в пьедестале, прислонившись к насыпи. Из этого положения его тянули вверх. Если обелиск падал недостаточно мягко, он раскалывался, и в таком случае годы тяжелого труда были потеряны впустую. Или, если его недостаточно прочно соединяли с основанием, ущерб оказывался непоправимым и архитектурный эффект был испорчен. (Обелиск царицы Хатшепсут (1495–1475) в Карнаке стоит на пьедестале неровно, но неровность очень мала и не портит общего вида.) Задача была сложной и включала столько скрытых трудностей, что невольно задаешься вопросом, не экспериментировали ли египтяне с масштабными моделями, подобно современным архитекторам, чтобы рассчитать вес и точки равновесия обелисков, отрепетировать процесс возведения и таким образом избежать роковых ошибок. Как бы там ни было, египетские архитекторы и их царственные заказчики всецело сознавали свои достижения и с гордостью увековечивали их. Несколько архитекторов обелисков известны нам поименно, потому что их награждали гробницами в Фиванском некрополе и статуями в храме. Надписи на гробницах и статуях свидетельствуют о возведении обелисков, но, к сожалению, не объясняют, как это было сделано. Может быть, объяснение заняло бы слишком много места и не представляло интереса ни для кого, кроме других архитекторов? Впрочем, другим архитекторам наверняка требовались не общие слова, а технические подробности. И в наши дни на памятных табличках, на тех или иных сооружениях никто не пытается даже вкратце объяснить, как был сооружен, например, тот или иной мост.

Позвольте вспомнить двух из этих архитекторов. Первый, Сенмут, был главным архитектором женщины-фараона Хатшепсут (1495–1475). Он воздвиг ее обелиски и обелиски в большом храме в Дейр-эль-Бахри. На статуе он держит на коленях старшую дочь Хатшепсут, Нефрура, чьим воспитателем он был (рис. 7). Второй – Бекнехонс, живший на столетие позже, создатель Луксорского обелиска и, возможно, изобретатель энтазиса; его статуя с высеченной биографией сейчас находится в Мюнхенской глиптотеке.

Рис. 7. Статуя Сенмута, зодчего женщины-фараона Хатшепсут (1495–1475); Сенмут держит на коленях старшую дочь Хатшепсут, Нефрура, свою воспитанницу. Высота статуи – 60 см

Многие обелиски перевезли из Египта в Рим, Константинополь, позже в Париж, Лондон и другие города, и даже через Атлантику в Нью-Йорк. Римляне, известные знатоки строительных трудностей, переместили больше всего обелисков. Так, Латеранский обелиск, самый большой из тех, которые можно видеть сегодня, находится на площади Сан-Джованни в Риме. Его сооружение для Карнакского храма начато при Тутмосе III и завершено при Тутмосе IV (1420–1411). По приказу Константина Великого его перевезли в Александрию в 330 г. н. э., но в 357 г. по приказу его сына Константина II обелиск перевезли в Рим и установили в Большом цирке. В 1587 г. его там обнаружили расколотым на три части; на следующий год под руководством Доменико Фонтана его водрузили на прежнем месте. Тот же Фонтана добился большей славы, воздвигнув еще один обелиск, Ватиканский. Он ниже Латеранского, но зато не был разбит. Обелиск не был завершен египтянами, так как на нем нет иероглифической надписи (поэтому его раннюю историю мы не знаем). Его привезли из Гелиополя по приказу императора Калигулы (37–41) и поставили в цирке, который позже получил название Цирка Нерона. Папа Сикст V распорядился, чтобы его перевезли на площадь Святого Петра, что и было сделано под руководством Фонтана в 1586 г. (рис. 8). Это событие привлекло к себе много внимания; его подробно описал сам Фонтана в своей книге[4].

Луксорский обелиск был перевезен в Париж, на нынешнее место, морским инженером А. Леба в 1836 г. Нью-йоркский и Лондонский обелиски изначально стояли вместе в Гелиополе, где их воздвигли при Тутмосе III (1501–1448). Оба обелиска около 22 г. до н. э. римляне перевезли в Александрию. Абдул-Латиф ибн Юсуф аль-Багдади, ученый, живший в XIII в., видел оба эти обелиска; П. Белон (1517–1564), посещавший Александрию около середины XVI в., видел только один. В промежутке один из обелисков упал; к счастью, груды песка, накопившиеся вокруг него за века, смягчили падение, и обелиск остался целым. В 1878 г. его перевезли в Лондон. Стоящий же обелиск перевезли в Нью-Йорк и воздвигли в Центральном парке в 1881 г. За перевозку обелиска в Америку и повторное его воздвижение в Нью-Йорке отвечал уроженец Барбадоса инженер Г.Х. Горриндж (1841–1885), который издал великолепный рассказ о своем достижении, содержащий сведения обо всех остальных обелисках. Его труд по-прежнему считается образцовым по данной теме.

Уже упоминалось, что заброшенный Асуанский обелиск весил бы 1168 тонн. Остальные вышеназванные обелиски (перечисляю их снова, начиная с самого высокого) – Латеранский, Ватиканский, Парижский (Луксорский), Нью-йоркский, Лондонский – весят, соответственно, 455, 331, 227, 193 и 187 тонн. Древние египтяне могли работать с обелисками гораздо большими, чем теми, что сейчас можно видеть на Западе; Асуанский обелиск был бы почти в шесть раз тяжелее Лондонского. О воздвижении обелисков под руководством Фонтана в 1586 г. и Горринджа в 1881 г. говорили как о девятидневном чуде, и все же рабочие лишь повторяли часть работы, которую проводили их египетские предшественники за тысячелетия до них.

Рис. 8. Повторное возведение египетского обелиска в Ватикане в 1586 г., произведенное Доменико Фонтана

Лучшим подтверждением гениальности древнеегипетских инженеров могут служить хвалебные рассказы современных инженеров (в частности, О. Монферрана о сооружении Александровской колонны в Санкт-Петербурге). В распоряжении современных инженеров и архитекторов имеются мощные механические орудия, появившиеся в результате многовековых усилий; древнеегипетским инженерам удалось выполнить сходные задачи без подобных средств. С этой точки зрения современным египтянам не стоит жалеть о том, что много обелисков увезли из их страны. Каждый из «ссыльных» обелисков – почти вечный памятник славы Древнего Египта.

Математика

Архитектурные и строительные достижения Египта подразумевают хорошие знания арифметики и геометрии. Во-первых, необходимы были простые средства для того, чтобы вести сложные подсчеты. Такие потребности удовлетворились рано. В Эшмоловском музее в Оксфорде можно видеть булаву эпохи фараона Нармера, правившего до I династии (то есть до 3400 г. до н. э.); на ней сообщается о захвате 120 тысяч пленных, 400 тысяч быков и 1 миллиона 422 тысяч коз. Это большие цифры; они записаны способом, напоминающим римские цифры: символы для каждого десятка (вплоть до миллиона) повторяются по мере необходимости. Так же римляне записали бы 2304 в виде ММСССШ. Самые большие разряды записывались первыми, а остальные по мере их важности, но так было не всегда; разряды могли группировать в любом порядке. Позже появился упрощенный способ, когда вместо 10 100 000 записывали 100 000 × 101.

Что касается геометрии, необходимость в ней была очевидна даже при сооружении таких простых памятников, как пирамиды, что возвращает нас в XXX в. Строители пирамид должны были точно вырезать известняковые блоки перед тем, как поднимать их на их место; самые крупные блоки укладывались в сложную конструкцию над усыпальницей фараона с целью уменьшить давление на потолок; 56 таких потолочных блоков имеются над усыпальницей в Великой пирамиде; в среднем они весят 54 тонны. По свидетельству археолога Ф. Питри, точность, которой достигли при строительстве пирамиды Хеопса (IV династия), почти невероятна.

Обтесывание камней, которые должны были плотно прилегать друг к другу, требовало некоторого знания стереометрии (далее мы увидим, что в этой области египтяне зашли поразительно далеко). Можно утверждать, что такие работы требовали и познаний в области описательной геометрии и стереотомии. Недостаточно было решать такие задачи в общем плане, поскольку резчику по камню необходимо было точно показать, как следует резать известняковые блоки. Однако такие познания оставались эмпирическими и, скорее всего, несформулированными.

Хотя можно с уверенностью утверждать, что архитекторы пирамид обладали серьезной математической подготовкой, без которой не могла быть выполнена теоретическая часть их задачи, у нас нет математических текстов эпохи Древнего царства, как и других царств вплоть до XII династии (2000–1788). Хотя два самых важных текста дошли до нас в позднейших редакциях, вероятнее всего, они появились именно в ту эпоху.

Арчибальд[5] перечисляет около 36 оригинальных документов, связанных с египетской математикой; они написаны на древнеегипетском, коптском и древнегреческом языках и датируются от около 3500 г. до н. э. до 1000 г. н. э. (разброс составляет 45 веков). Всего насчитывается 16 документов до 1000 г. до н. э., причем два из них затмевают все остальные.

Давайте рассмотрим их подробнее. До нас дошли два сборника математических задач. Их можно назвать трактатами – древнейшими из существующих учебников математики. Они существуют в виде свитков папируса, которые называются соответственно (по фамилиям первых владельцев) папирусом Голенищева (или Московским математическим папирусом, так как он находится в Москве) и папирусом Ринда (он хранится в Лондоне). На самом деле папирус Ринда состоит из двух свитков папируса (они находятся в Британском музее и хранятся под номерами 10057 и 10058), но фрагмент, связывающий два этих свитка, был обнаружен в Нью-Йоркском историческом обществе. Два свитка из Британского музея и нью-йоркский фрагмент составляли один свиток или один трактат. Папирус Голенищева древнее; он относится к XIII династии (начавшейся в 1788 г. до н. э.), однако в нем отражены способы решения задач, принятые в эпоху предыдущей династии. Папирус Ринда относится к эпохе правления гиксосов (примерно XVII в. до н. э.), но является копией более старого документа времен XII династии. Таким образом, два этих почтенных трактата, хотя и появились в разное время, представляют одну и ту же эпоху, эпоху XII династии (2000–1788), или, грубо говоря, XIX в. до н. э. Период XX–XVII вв. до н. э. считался временем научного расцвета в Древнем Египте, в то время как период, следовавший непосредственно за ним, примерно XVI–XII вв. до н. э., отмечен расцветом политическим, когда Египет стоял во главе всемирной империи. Любопытно, что интеллектуальный расцвет предшествовал политическому, а не совпадал с ним и не следовал за ним, как можно было бы ожидать.

Как ни странно, два этих выдающихся папируса имеют одну и ту же длину (544 см), но, в то время как папирус Ринда имеет полную ширину (33 см), папирус Голенищева – своего рода карманное издание, и его ширина составляет лишь четверть от папируса Ринда (8 см). Хотя последний, видимо, является более ранним, удобно вначале рассмотреть папирус Ринда.

Огромное строительство, предпринятое в эпоху пирамид, требовало деятельности клерков, которые сохраняли и увековечивали традиции в виде методов и рецептов, задач, расчетов и таблиц – а также того, что соответствовало нашим копиям чертежей. Можно предположить, что такие традиции, постепенно обогащавшиеся, сохранялись до конца расцвета Древнего Египта. Так, сооружение множества обелисков при XVIII и XIX династиях предполагает, что архитекторы передавали результаты многочисленных экспериментов, полученных методом проб и ошибок, своим ученикам; данные также передавались от двора одного фараона к другому. Вероятно, сохранению научных традиций очень способствовали жрецы, самые образованные люди для своего времени. Так, судя по вступительным словам на папирусе Ринда, его написал писец по имени Ахмес.

Судя по всему, Ахмес сознавал огромную важность своей задачи. Во вступительной части папируса Ахмеса объясняется, что он посвящен «совершенному и основательному исследованию всех вещей, пониманию их сущности, познанию их тайн». Перед нами практически научный трактат, то есть систематический отчет о доступных знаниях в его области. Конечно, древний учебник ни в коей мере не является таким же систематическим, как пособия, написанные в наши дни, но в нем прослеживается вполне внушительная методика. Подумать только! Некий Ахмес, живший почти за столько же веков до Христа, сколько живем мы после Христа, приступает к решению основных задач арифметики и геометрии в том виде, в каком они представлялись его современникам!

Прежде чем описывать содержание папируса Ринда, необходимо объяснить, как египтяне представляли себе дроби. По какой-то странной причине для них были приемлемы лишь аликвотные дроби, то есть дроби вида 1/n имеющие числитель, равный 1, и знаменатель, выраженный натуральным числом. В порядке исключения использовались две «вспомогательные» дроби, 2/3 и 3/4. Вторая из них, «три части», то есть 3/4, использовалась редко, зато первая – «две части», то есть 2/3, очень распространена. Для дроби 2/3 существовал отдельный символ, который часто встречается в математических текстах.

Папирус Ринда начинается с таблицы разложения дробей типа 2/(2π + 1), в которой n — натуральное число от 2 до 50:

То, что таблица помещена в начало трактата, типично для его полутеоретического, полупрактического характера. Писец или его неизвестный предшественник экспериментальным путем пришел к некоторому уровню абстракции и счел целесообразным представить его.

Затем следуют 40 арифметических задач (см. задачу 4 на рис. 9), которые связаны с делением 1, 2…, 9 на 10, умножением дробей, задач на дополнение вычитаемого до уменьшаемого (дополнить 2/3 1/30 до 1; правильный ответ – 1/5 1/10), задачи на величины (сумма некоторой величины и 1/7 от нее равняется 19; найти величину. Ответ – 16 1/2 1/8), деление на дробь, деление на меру хекат, деление хлебов в арифметической прогрессии (см. пример ниже). Эти задачи ведут к уравнениям первой степени с одним неизвестным. Конечно, на папирусе нет уравнений, но можно отметить символы, обозначающие сложение, вычитание и даже один символ, представляющий неизвестную величину. Задача в Берлинском папирусе (№ 6619) Кахуна (XII династия) решается двумя уравнениями, причем одно из них квадратичное, с двумя неизвестными. В современной записи:

х^2 + у^2 = 100

У = 3/4 х.

Рис. 9. Папирус Ринда, задача 4 (частично в Британском музее, частично в Нью-Йоркском историческом обществе). Верхняя часть воспроизводит изначальный иератический шрифт; ниже приведена запись иероглифами с транслитерацией. Вольный перевод: «Раздели 7 хлебов между 10 людьми». Решение: каждый получит по 7/10 = 2/3 + 1/30, то есть нужно сначала каждый хлеб разделить на 3 части и дать каждому по две, а затем разделить оставшуюся треть на 10 частей и дать каждому по одной.

Всего 7 хлебов, что правильно

Ответ: x = 8, у = 6. Тогда 8^2 + 6^2 = 100, или 4^2 + З^2 = 5^2; мы узнаем числа, фигурирующие в теореме Пифагора (к ней мы еще вернемся).

Вот последняя арифметическая задача:

Задача 40. «Раздели 100 хлебов между 5 людьми таким образом, чтобы доли, доставшиеся каждому, находились в арифметической прогрессии и 1/7 от суммы трех самых больших доль была равна сумме двух меньших. Какова разница между долями?»

Решение: пусть разница между долями составляет 5^1/2 Тогда доли, доставшиеся 5 людям, будут

23 17^1/2 12 6^1/2 1, всего 60.

Столько раз, сколько необходимо умножить 60, чтобы получилось 100, на столько же необходимо умножить эти доли.

1 60

2/3 40

Всего 1^2/3 на 60 дает 100.

Умножить на 1^2/3:

Задачи 41–60 связаны с вычислением площади и объема, а задачи 61–84 носят смешанный характер. Площадь треугольника вычисляют умножением его основания на половину стороны; это верно лишь для остроугольных треугольников. Объем цилиндрического амбара диаметра d и высоты h вычислялся по формуле (d — 1/9d)2h. Это довольно близко к площади круга – 0,7902 d2 0,7854d2, как если бы π равнялось не 3,14, а 3,16.

Нет оснований полагать, что египтяне знали теорему Пифагора, если не считать одного косвенного указания на это в Берлинском папирусе. Возможно, египтяне получили нужные ответы эмпирическим путем, но вопрос остается неясным. То, что приобрести такие знания было относительно легко и они преодолевали и более серьезные трудности, – несерьезный довод. В истории науки обычное явление, когда задачи не всегда решались (одним народом либо всеми коллективно) по мере возрастания сложности.

Ссылка Демокрита Абдерского (V в. до н. э.) на мудрых египетских harpedonaptai, то есть землемеров, которые измеряли расстояния веревкой с узелками, часто трактуется неверно. По словам Демокрита, ни один современник, в том числе египетские землемеры, не превзошел его в построении фигур из линий и в расчете их площади. Комментаторы без дальнейших доказательств пришли к выводу, что землемеры могли вычерчивать нужные углы с помощью веревки с узелками. Скорее всего, функция веревки с узелками была астрономической, а не математической. «Растягивание шнура» было одной из первых церемоний при закладке храма. Шнур или веревку необходимо было растягивать по меридиану, чтобы правильно сориентировать храм. Вполне возможно, что «растягиватели веревок» умели также строить перпендикуляр к меридиану; возможно, они делали это с помощью веревки, поделенной на 3, 4, 5 частей. Впрочем, это лишь догадки, как и все гипотезы, по которым открытие теоремы Пифагора приписывают древним индусам или китайцам.

В Московском математическом папирусе (папирусе Голенищева) всего 25 задач, но одна из них захватывает дух. Похоже, она доказывает, что древние египтяне умели вычислять объем усеченной пирамиды, и решение у них такое же, как у нас, представленное формулой

V = (h/3) (a^2 + ab + b^2),

где h — высота усеченной пирамиды, а и b – стороны квадратных оснований.

Это решение можно назвать шедевром древнеегипетской геометрии. Оно свидетельствует о раннем развитии науки в Древнем Египте и о гениальности египтян. Скорее всего, решение было найдено ими уже в XIX в. до н. э., если не раньше, и они так и не превзошли его, хотя продолжали работать на протяжении еще трех тысячелетий.

Техника и технология

Самым главным техническим достижением с точки зрения его культурных последствий стало изобретение папируса, которое обсуждалось выше. Скажем несколько слов о двух других событиях, каждое из которых открывало бесконечные возможности, – изготовление стекла и ткачество.

Невозможно установить, когда стекло впервые было изготовлено специально (сохранились несколько образцов додинастической эпохи), но к началу XVIII династии (ок. 1580 г. до н. э.) стекло уже производили в широком масштабе, а к середине той эпохи (ок. 1465 г.) техника изготовления стекла достигла высокого уровня. Стекло получается из сплава кварца (кремнезема) со щелочью. Щелочь, обнаруженная в египетских образцах, – по большей части сода; поташ присутствовал лишь в малой пропорции. Это доказывает, что кремнезем египтяне добывали главным образом из натрона (декагидрата карбоната натрия), а не путем выщелачивания древесной золы; остатки стекольных заводов были обнаружены на раскопках во впадине Вади-эн-Натрун на северо-востоке Ливийской пустыни, между Александрией и Каиром. Впадина получила свое название благодаря озерам, богатым содой. (Этот богатый источник соли и соды эксплуатируется по сей день.) Египтяне изготавливали глазурь разных видов, главным образом для покрытия глиняных сосудов, а также разноцветное стекло – аметистовое, черное, синее, зеленое, красное, белое, желтое. Значит, они знали, что добавление определенных металлов или оксидов некоторых металлов к основным материалам (кварцевому песку и карбонату натрия) позволяет добиться желаемых эффектов. Было бы крайне ошибочно называть подобные эмпирические познания химией или говорить, например, что древние египтяне знали кобальт, потому что кобальт обнаружен в античном стекле (уже в эпоху XVIII династии). Тем не менее наличие кобальта имеет большое значение, так как соединения кобальта в Египте не встречаются; их приходилось ввозить из других регионов (Персия, Кавказ). Значит, египетские стеклоделы уже были настолько искушенными, что искали за границей различные ингредиенты, чтобы добиться новых цветов, в данном случае – синего.

Из стекла делали бусы, мозаику и вазы. Последние формовались из тощей глины. Выдувное стекло появилось значительно позже.

Некоторые ткани изготавливали в доисторическую эпоху. Египетский метод прядения и ткачества можно понять по макету станка времен XI династии (2160–2000) и по настенным рисункам времен XII и последующей династий. Маленькие макеты всевозможных предметов и орудий помещали в гробницы. На настенных рисунках изображаются женщины, занятые прядением и ткачеством. Макет и рисунки найдены в Фивах и сейчас находятся в Каирском музее. Отдельные куски полотна, обнаруженные в гробницах фараонов, отличаются столь тонким плетением, что невооруженным глазом их с трудом можно отличить от шелка. Кроме того, найденные полотна полупрозрачны. Даже если бы мы не располагали образцами такого полотна (эпохи Древнего царства!), мы могли бы догадаться о его существовании по рисункам, на которых конечности женщины видны сквозь ткань, которая на ней надета. Художник воспроизводил в точности то, что он видел. В качестве примера можно привести настенные росписи в гробнице Нефретере, жены фараона Рамзеса II (1292–1225). На них изображается богиня Исида, которая провожает Нефретере в ее гробницу.

Металлургия и горное дело

Одно из основополагающих открытий человечества – открытие твердых сплавов. Его сделали во многих местах независимо друг от друга. Там, где его сделали, оно породило или подготовило промышленную революцию. Мы считаем, что век металла сменил каменный век, хотя Древний Египет производит впечатление своего рода победоносной каменной культуры: металлические орудия исчезли, в то время как каменные памятники по-прежнему можно видеть в долине Нила. Однако создание таких памятников, скорее всего, стало возможно благодаря металлическим резцам. Во всяком случае, металлические инструменты способствовали увеличению их количества. Металлические инструменты преобразили не только труд каменотесов, но и многие другие ремесла; оружие из металла в корне изменило политическое равновесие.

Металлы открыли не в Египте; их открыли в доисторическую эпоху. Скорее всего, открытие сделали случайно, причем одновременно во многих местах. На Синайском полуострове в изобилии имелась медная руда; местные жители или гости из Египта могли обкладывать костер кусочками этой руды. Некоторые кусочки выплавлялись, и утром среди угля находили блестящие кусочки меди. Египетские женщины с самых ранних известных нам времен красили глаза малахитом. Малахит – это медная руда (основной карбонат меди); если кусочек малахита падал в костер, он мог выплавиться и появлялся кусочек меди. Если мужчине в первом случае или женщине во втором случае хватало наблюдательности и ума, чтобы сделать вывод из случайного происшествия (умных людей немного, однако они встречаются в любое время), они повторяли эксперимент в разных условиях, получали больше меди, били по металлу молотом и придавали куску желаемую форму, делали новые орудия труда, применяли эти орудия… Как всегда, речь здесь идет не об одном открытии, а о целой цепочке открытий, ведь для ковки меди требовался не один человек. У каждого кузнеца появлялись последователи, а у каждого последователя – свои последователи. Ко времени строительства пирамид медный век давно начался.

Рудные залежи редко ограничиваются каким-то одним металлом. Древние металлурги вынуждены были добывать нечистые металлы, то есть смесь одного основного металла – меди – с другими. Возможно, они заметили превосходящую ценность некоторых сплавов и позже стали делать сходные сплавы, смешивая разные руды. Иными словами, они заметили: если сплавить вместе разные руды, качество конечного продукта повышается. Еще позже, гораздо позже мастера стали делать определенные сплавы, смешивая металлы в постоянной пропорции. Всего один абзац подводит итог многим тысячелетиям металлургических опытов.

Самым известным сплавом в древности была бронза, то есть сплав меди и олова. Возможно, первая бронза появилась случайно еще до XVIII династии (1580–1350). Образцы меди, выплавленной ранее того времени, содержат различное количество олова, мышьяка, марганца или висмута. Изобретение бронзы, то есть сплава меди с определенным количеством олова (от 2 до 16 % в Античности; от 9 до 10 % в наши дни) стало почти таким же важным шагом вперед, как открытие самой меди; это изобретение знаменовало собой начало новой эпохи. Бронза крепче и тверже меди, особенно при ковке. (Данное утверждение справедливо, только если доля олова мала, скажем, 4 %; если она чуть больше, скажем, 5 %, сплав после ковки становится хрупким, если его периодически не закаляют в процессе.) Температура плавления бронзы ниже, чем температура плавления меди; кроме того, бронза легче поддается формовке. Выплавленная бронза не уменьшается в объеме, как выплавленная медь, и не так быстро абсорбирует газы. Бронза нашла широкое применение в эпоху XVIII династии и позже.

Где египтяне брали олово? Возможно, в конце Древнего царства его уже импортировали в Египет. Олово ввозили с некоторых островов, из финикийского Библа (нынешнего Джебейла в Ливане) и, возможно, даже из Центральной Европы. Самым очевидным источником был Библ, в окрестностях которого имелись как медные, так и оловянные рудники. Таким образом, сплав двух руд появился довольно рано – сначала случайно, но затем его начали производить специально.

Если та или иная руда оказывалась особенно ценной, если на нее был спрос, местные жители вначале выбирали запасы, лежащие ближе к поверхности, а затем приступили к строительству шахт. В эпоху Древнего царства уже широко разрабатывались шахты на Синае; их эксплуатация была реорганизована в эпоху XII династии, во времена Сесостриса I (1980–1935) и особенно широко развивалась при Аменемхете III (1849–1801). В то время рыли колодцы и цистерны, строили казармы для рабочих, дома для надсмотрщиков и укрепления для защиты от бедуинов. В местности Серабит-эль-Хадим на Синае по приказу фараона вырыли огромный резервуар в скалах; управление шахтами велось весьма методично. Развалины этого шахтерского поселения, построенного почти 38 веков назад, можно видеть и в наши дни.

Время от времени египтяне находили применение метеоритному железу, но основными их металлами были медь и бронза. Железная металлургия гораздо труднее медной; она началась и развивалась в Западной Азии, а в Египет попала очень поздно (в Навкратисе, в VI в. до н. э.). Возможно, азиатские кузнецы попадали в Египет до того времени, что объясняет присутствие немногочисленных железных орудий, более или менее науглероженных и закаленных. Они датируются 1200 г. до н. э. и позже.

Для того чтобы увеличить температуру в металлургических печах, египтяне уже во времена V династии пользовались трубками для подвода сжатого воздуха, а в эпоху XVIII династии и позже – воздуходувными мехами.

Медицина

Нет необходимости подчеркивать древнее происхождение египетской медицины; во всех цивилизациях медицина развивается очень рано, поскольку необходимость в ней настолько универсальна и настолько насущна, что ее невозможно обойти. Можно не сомневаться, что даже в ранние доисторические дни, за много тысячелетий до нашей эры, в Египте уже практиковали медицину в том или ином виде. Например, малахитом в качестве подводки и мази для глаз пользовались еще представители бадарийской культуры; галенит в тех же целях начали применять позже, хотя еще в додинастическую эпоху. Обрезание – ритуал, возникший в незапамятные времена; следы этой операции видны на телах, извлеченных из доисторических могил (около 4000 г. до н. э.). Очень четкое описание этой операции вырезано на стене гробницы времен VI династии (ок. 2625–2475); см. рис. 10.

Имхотеп, самый первый врач, чье имя увековечено в записи, был визирем Джосера, основателя III династии, в XXX в. Имхотеп был ученым, астрономом, врачом, архитектором (возможно, именно он спланировал первую пирамиду, ступенчатую пирамиду Саккара). Позже его чествовали как героя и безупречного врача, а еще позже – как бога медицины, прототипа Асклепия (так же как ученый бог Тот стал прототипом Гермеса и Меркурия). О медицинских познаниях Имхотепа нам известно очень мало, но факт его обожествления очень важен; его можно смело считать первым великим медиком в египетской системе ценностей. Тем, кто называет отцом медицины Гиппократа, необходимо помнить, что Гиппократ по времени находится примерно посередине между Имхотепом и нами. Такое уточнение помогает шире взглянуть на науку древности.

В эпоху пирамид было не просто много лекарей; среди них имелось немало узких специалистов. Так, нижняя челюсть, найденная в гробнице IV династии (2900–2750), подтверждает искусство древнего дантиста: отчетливо видно отверстие на альвеоле, сделанное с целью вскрытия абсцесса под первым моляром. Судя по надписи на надгробной плите Ири, главного врача фараона VI династии (2625–2475), он был также «дворцовым глазным врачом» и «дворцовым желудочно-кишечным врачом» и носил титул «того, кто разбирается во внутренних жидкостях» и «охранника ануса».

Рис. 10. Самое раннее изображение хирургической операции: обрезание, производимое каменным ножом. Саккара, начало VI династии (приблизительно конец XXVII в.)

Дошедшие до нас около семи медицинских папирусов сравнительно поздние, от XII до XX династий (2000–1090), но в большинстве из них отражены явно более ранние знания, которые восходят к Древнему царству, к IV династии. В двух самых ранних папирусах, так называемых фрагментах Кахуна и Гардинера (ок. 2000 г. до н. э.), речь идет о женских и детских болезнях, а также о болезнях домашнего скота. Два самых важных папируса, так называемые папирусы Смита и Эберса, датируются XVII–XVI вв. Папирус Смита относится к тому же времени, что и математический папирус Ринда. Грубо говоря, дошедшие до нас выдающиеся математические и медицинские трактаты в целом относятся к одному периоду, концу Среднего царства – началу Нового царства, перед началом имперской эпохи, когда Египет управлял миром.

Рассмотрим подробнее два самых известных медицинских папируса, папирус Смита и папирус Эберса. Оба они значительно длиннее остальных. На основании расчетов, произведенных автором этой книги, в семи перечисленных медицинских папирусах 3746 строк; в папирусе Смита 469 строк, а в папирусе Эберса 2289 строк, поэтому вместе они составляют 2758 строк, или почти 75 % всех папирусов. Поскольку все рукописи в конечном счете произошли от одних и тех же источников эпохи Древнего царства, можно с уверенностью предположить, что изучение папирусов Смита и Эберса позволит нам довольно подробно узнать о древнеегипетской медицине.

Начнем с более молодого папируса, папируса Эберса, так как он значительно (почти в пять раз) длиннее папируса Смита и до самого недавнего времени был лучше всего известен. Впрочем, разница в возрасте невелика и составляет примерно столетие; она ничтожна, если иметь в виду, что оба текста отражают более древние традиции. Мы уверены, что папирус Эберса был написан немного позже, чем папирус Смита, но было бы неблагоразумно заключать, что содержание первого относится к более поздней дате, чем содержание второго.

Папирус Эберса представляет собой свиток в 20,23 м длиной и 30 см высотой; текст разделен на 108 колонок по 20–22 строки в каждой. В нем содержится 877 рецептов лекарств от широкого спектра болезней или симптомов. Заклинания рекомендуются лишь в 12 случаях, а в иных случаях терапевтическое лечение не кажется неразумным, хотя описание болезни и лекарства часто выглядит непонятно. Структуру свитка можно представить следующим образом.

Указания перед началом лечения для усиления его действия. Внутренние болезни. Болезни глаз. Болезни кожи (с приложением прочих). Болезни конечностей. Разное (особенно болезни головы, например языка, зубов, носа, ушей и косметические). Болезни женщин (и вопросы, связанные с домашним хозяйством). Сведения по анатомии, физиологии и патологии, разъяснение терминов. Хирургические болезни.

Подобный порядок вызывает много возражений, однако намерения автора вполне ясны. Он стремился по возможности объединить все возможные сведения, которые могли понадобиться врачу; он написал один из самых первых медицинских трактатов (36 веков назад!).

Папирус Смита гораздо короче. Высота его 33 см; возможно, длина составляла 5 м, но начало утеряно, и теперь длина свитка составляет 4,7 м. Это копия гораздо более старого текста эпохи пирамид, возможно, даже начала того периода – скажем, XXX в. После того как он был в обращении на протяжении нескольких поколений, обнаружили, что его термины устарели.

Один врач, живший в конце эпохи Древнего царства, примерно в XXVI в., решил «осовременить» текст, добавив глоссы (заметки на полях или между строк) (всего 69), в которых объяснялись бы устаревшие термины и обсуждались сомнительные вопросы. (N. В. В папирусе Эберса также есть глоссы, общим числом 26, но они сильно запутаны). Эти глоссы составляют самую ценную часть папируса.

Текст, дошедший до нас, делится на две части – 17 колонок (377 строк) впереди и 47_2 колонки (92 строки) сзади. В последней части содержатся только рецепты и заклинания; она не должна нас отвлекать. Главная часть представляет собой трактат по хирургии, исполненный подлинной научности, значительно превосходящей папирус Эберса.

Конечно, область хирургии была заражена иррациональными идеями не так сильно, как область внутренних болезней. Во многих случаях, с которыми приходилось иметь дело древним хирургам, причина травмы была слишком очевидной, чтобы прибегать к магическим заклинаниям. Внутренние же болезни всегда загадочны и скорее порождают суеверные представления не только у пациента, но и у врача. Папирус Смита состоит не из рецептов, а из описания конкретных историй болезни. Видимо, автор трактата планировал описать болезни по частям тела, от головы до ног. К сожалению, описание останавливается чуть ниже плеч – то ли потому, что писцу помешали, то ли потому, что конец манускрипта утерян. Такой порядок – eis podas ес cephales, a capite ad calces – оставался стандартным на протяжении всего Средневековья, однако он кажется настолько естественным, при первом приближении, что не следует полагать, будто он появился впервые у египтян.

48 историй болезни, которые разбираются в папирусе, дошедшем до нас, классифицируются следующим образом.

Обсуждение начинается с головы и черепа, далее спускается ниже через нос, лицо и уши, к шее, ключице, плечевой кости, грудной клетке, плечам и позвоночнику, где текст обрывается, оставляя документ неполным. Без какого-либо дополнительного указания на расположение текста содержание трактата тем не менее тщательно разделено на группы историй болезни. Каждая группа связана с той или иной частью тела.

Вот эти группы:

A. Голова (27 историй болезни, первая неполная):

Череп, вышележащие мягкие ткани и мозг, истории болезни 1-10.

Нос, истории болезни 11–14.

Область верхней челюсти, истории болезни 15–17.

Височная область, истории болезни 18–22.

Уши, нижняя челюсть, губы и подбородок, истории болезни 23–27.

Б. Горло и шея (шейные позвонки), истории болезни 28–33.

B. Ключица, истории болезни 34–35.

Г. Плечевая кость, истории болезни 36–38.

Д. Грудина, вышележащие мягкие ткани и ребра, истории болезни 39–46.

Е. Плечи, история болезни 47.

Ж. Позвоночник, история болезни 48.

Неоконченная история болезни 48 подтверждает наши подозрения, что оставшаяся часть документа утеряна. Обсуждение каждой истории болезни проходит систематически следующим способом:

1. Название.

2. Осмотр.

3. Диагноз.

4. Лечение (за исключением безнадежных больных, которых сочли не поддающимися лечению).

5. Глоссы (пояснения, словарик неясных терминов, если они встречаются при обсуждении истории болезни).

Название Истории 4 гласит: «Указания в связи с зияющей раной в его голове, доходящей до кости и расколовшей его череп»; название Истории 6: «Указания в связи с зияющей раной головы, доходящей до кости, разбившей его череп и вскрывшей мозг его черепа».

Описание осмотра обычно начинается так: «Если ты осматриваешь человека, у которого…» По форме похоже, будто учитель наставляет ученика, что тому надлежит делать. Особо оговариваются ответы, полученные у пациента, зрительные, обонятельные и тактильные наблюдения, движения частей тела пациента по указанию врача. Как ни странно, 8 из 10 хирургических операций объединяются осмотром, а не лечением. Можно предположить, что работа хирурга считалась подготовкой к медицинскому лечению и была от него независима.

Диагноз всегда предварялся словами: «Ты должен сказать ему [пациенту]…» и заканчивался одним из трех заявлений:

1. Недуг, который я буду лечить.

2. Недуг, которым я буду довольствоваться.

3. Недуг, не поддающийся лечению.

Три диагноза завершаются последним безнадежным вердиктом; но в 49 историях болезни в трактате одному из трех вердиктов предшествуют другие наблюдения. В 36 из 49 случаев другие наблюдения представляют собой повторение названия болезни или наблюдений, уже сделанных при осмотре; в оставшихся 13 в диагноз включены одно или более заключений, основанных на фактах, установленных при осмотре. Это самые ранние сохранившиеся примеры наблюдений и выводов, старейшие известные доказательства индуктивного процесса в истории человеческого разума.

Параллельно с систематическим использованием трех вышеуказанных вердиктов в конце трактата приводится несколько условий, более конкретно описывающих состояние пациента:

A. «До его выздоровления».

Б. «До того, как пройдет его рана (или ушиб)».

B. «Пока ты не поймешь, что он достиг решающей стадии».

Сухость и серьезность этих древних медицинских текстов производит очень сильное впечатление. Врач, который их записывал, был не только опытным, но и мудрым; иногда его взгляды напоминают взгляды Гиппократа. Например, иногда он рекомендует выжидательную тактику, призывает довериться целительной силе природы или рекомендует ждать, «пока ты не поймешь, что он [пациент] достиг решающей стадии»; это напоминает учение Гиппократа о кризисе.

Нет оснований полагать, что древние египтяне изучали анатомию, проводя намеренные вскрытия. Однако они пользовались случаем и экспериментировали по возможности, благодаря чему успели накопить много знаний. Конечно, мумификация трупов людей и животных, которую практиковали с незапамятных времен, могла многому научить древнеегипетских врачей, хотя я отношусь к такому источнику знаний с большой долей скепсиса. Бальзамировщики были слишком заняты своим трудным искусством, чтобы обращать внимание на несущественные анатомические подробности. Возможно, позже, гораздо позже, во времена Птолемеев, традиция мумификации облегчила греческим ученым возможность систематически проводить вскрытие, но это другая история. У нас нет доказательств того, что мумификация в Древнем Египте оказала влияние на знания анатомии.

Рис. 11. Папирус Смита, История болезни 6, приведенная в тексте. Это не оригинальный иератический текст, а его иероглифическая транскрипция

Автор, чей труд увековечен в папирусе Смита, уделял много внимания вопросам анатомии и физиологии. Он знал о важности пульса и о связи пульса и сердца. У него имелись смутные представления о сердечно-сосудистой системе, хотя, разумеется, не о кровообращении, которое до У. Гарвея никто ясно не понимал. Его познания в области сосудистой системы безнадежно затруднялись неспособностью провести различие между кровеносными сосудами, сухожилиями и нервами. Однако его наблюдения над мозгом поистине поразительны (рис. 11): «При осмотре человека с зияющей раной головы, доходящей до кости, разбившей череп и вскрывшей мозг, ты должен пальпировать рану. Если окажется, что от удара по черепу образовались вмятины, сходные с вмятинами в расплавленной меди, и что-то внутри пульсирует и трепещет под твоими пальцами, как слабое место на голове младенца до того, как оно затвердеет, – когда оно твердеет, пульсация и трепетание пропадают до тех пор, пока его [пациента] череп не вскрыт, – и он истекает кровью из обеих ноздрей и страдает неподвижностью шеи».

Автор трактата знал о существовании оболочек мозга, цереброспинальной жидкости и извилин головного мозга (которые сравниваются с волнообразной поверхностью металлического шлака). Более того, он понимал, что мозг – место управления организмом и что особые виды управления локализованы в отдельных частях мозга.

Итак, папирус Смита и в меньшей степени папирус Эберса дают весьма благоприятное представление о медицине, анатомии и физиологии древних египтян и о научных взглядах, которые они приобрели по меньшей мере за два тысячелетия до Гиппократа.

Египетская «наука»

Хотя приведенные выше сведения о египетских архитектуре, математике и медицине кратки, они, по моему мнению, вполне достаточны для того, чтобы ответить на вопрос, который склонен задать читатель (как мне подсказывает мой опыт преподавания). Можно ли говорить о египетской «науке», или все, о чем мы писали выше, – эмпирические сведения и фольклор?

Что такое наука? Разве нельзя сказать, что всякий раз, как делается методическая попытка решить какую-либо задачу, в соответствии с заранее установленным порядком или планом, мы являемся свидетелями научной методики, на наших глазах происходит самый настоящий рост науки? Конечно, древние методики кажутся детскими и слабыми по сравнению с нашими, но отнесутся ли ученые 5000 г. к нашей методике столь же благоприятно, как мы сейчас? Необходимо было с чего-то начинать. Древние египтяне не только начали, но и проделали значительный путь по той дороге, какой следуем и мы. Например, разве таблицы из папируса Ринда не представляют намеренную попытку решать задачи в общем, так сказать, на упреждение? Такие таблицы – подлинные предшественницы всех многочисленных математических таблиц, которыми мы так гордимся сегодня. Вероятно, были и другие таблицы, составленные писцами для ведения счетов и измерений, которых требовали гигантские стройки. Нет ничего удивительного в том, что такие документы до нас не дошли, ведь они не должны были сохраняться в гробницах навечно. Они предназначались для конкретного, сиюминутного применения и постепенно ветшали. И разве нельзя считать наукой классификацию болезней в папирусе Смита, методику, которой следовали при обсуждении каждой истории болезни?

Отдельные читатели, считающие, что наука – изобретение греков (разве ученые на протяжении многих веков не повторяли это?), наверняка возразят: «Возможно, то, о чем вы говорите, – наука, но не чистая наука». Почему? В конце своего замечательного исследования, посвященного папирусу Смита, Дж. Г. Брэстед пишет: «В самом деле, оба эти человека, жившие в первой половине третьего тысячелетия до нашей эры, хирург, изначальный автор трактата, и его позднейший последователь, записавший глоссы… были первыми известными учеными-естествоиспытателями. На протяжении долгого времени развития человечества они первыми столкнулись с огромной массой явлений, достойных внимания; они собирали и излагали их, иногда из интереса к спасению пациента, иногда из чистого стремления к научной правде, в качестве побудительных выводов, которые они извлекали из наблюдаемых фактов».

Уверен, что не только египтяне, достигшие уровня составления математических и медицинских трактатов, но и их более простодушные предшественники уже были чистыми учеными, то есть людьми, которыми двигало настолько острое любопытство, что практические результаты и непосредственные плоды их исследований отходили для них на второй план. Что касается писца Ахмеса и неизвестного автора папируса Смита, не сомневаюсь, что сегодня ни один ученый не может читать их трактаты без волнения, ибо признает в них собственные интеллектуальные черты.

Если считать критерием чистой науки беспристрастность, можно сказать, что наука никогда не бывает полностью «чистой» или полностью «нечистой». Обстоятельства жизни и неизбежное развитие обязывали древних египтян решать множество технических задач; изучение этих задач порождало научные интересы, которые простирались за пределы непосредственных решений. Развитие египетской науки предваряло развитие науки в целом.

В том, что до середины второго тысячелетия в Египте развивалась наука, не может быть никаких сомнений, но увы! Это развитие замедлилось и постепенно сошло на нет. Каковы причины замедления и упадка? Такие же вопросы можно задать и применительно к Китаю, Греции, Риму, исламу; на них невозможно ответить исчерпывающе. Сначала развитие египетской науки, а позже и самой жизни остановилось из-за сочетания политического и религиозного обскурантизма. Наука и знания египтян пришли в упадок, но позже их усилия были продолжены другими народами. Одно и то же снова и снова повторялось в прошлом и повторяется у нас на глазах; то же самое может повториться и в будущем, но обскурантизм, как бы хорошо он ни был организован, никогда не бывает всемирным и постоянным.

Искусство и литература

Хотя главным образом нас занимает наука, необходимо сказать несколько слов об искусстве и литературе Древнего Египта, потому что читатель в среднем не так хорошо знаком с ними, как с искусством и литературой более поздних времен. Те, кому повезло жить рядом с каким-либо крупным музеем, возможно, немного знакомы с египетским искусством, но даже и в таком случае предубеждения могут помешать ему разглядеть его как следует. Я слышал замечания образованных людей, которые утверждали, что в египетском искусстве все стереотипно и статично, что человеческие фигуры изображались фронтально и так далее. На самом деле почти все образцы древнеегипетского искусства, даже периода Древнего царства, отличаются поразительной живостью и чувственностью. И это искусство, далекое от статики, за время своего долгого существования значительно развилось. Более того, оно крайне сложно, так как включает такие огромные памятники, как пирамиды, Сфинкс, Колоссы Мемнона, храмовые комплексы. Традиционные статуи фараонов действительно можно назвать застывшими, поскольку они ритуальны и символичны. В то же время многие другие статуи – даже изображающие фараонов и их жен – полны индивидуальности и передают много особенностей, настроений, характерных черт. Достаточно упомянуть лишь самые популярные примеры. Вспомним бюст принца Анкхафа (IV династия) в Бостоне, статую жреца Каапера, известную также под названием «Шейх эль Балад» (V династия) в Каире, статую сидящего писца в Лувре, голову царицы Нефертити (XVIII династия) в Берлине. Благодаря Египту мы видим некоторые самые самобытные и трогательные портреты древности. Описывать их не стоит. Лучше взять альбом по древнеегипетскому искусству и непредвзято полистать его на досуге.

Искусство нельзя отделить от литературы. В Древнем Египте (как и в христианских странах в Средние века) изобразительное искусство выступало в роли литературы для неграмотных. Конечно, подавляющее большинство народа было неграмотно, так как различные виды письма были настолько сложными, что прочесть письменный текст были способны лишь несколько человек из тысячи.

Рис. 12. Гиппопотам, синий фаянс. XVII династия (XVII или XVI вв.), который доказывает, что не все изображения древних египтян были фронтальными. Такой ракурс ни в коей мере не являлся исключением

В египетских гробницах мы находим огромное количество предметов, которыми пользовались живые люди (их уменьшенные копии помещались в гробницах для того, чтобы ими пользовались в загробной жизни; см. рис. 12); более того, на барельефах и настенных росписях приведены почти все их занятия. Такие изображения гораздо нагляднее любых словесных описаний. Мы видим, как феллахи эпохи пирамид пахали, сеяли, собирали урожай, молотили, ткали; мы видим плотников, гончаров, пекарей, кузнецов, погонщиков на колесницах, лодочников и моряков, писцов, а также жонглеров и акробатов, борцов, танцовщиц и музыкантов, женщин, идущих на рынок; мы любуемся сценами охоты на осоковых болотах (рис. 13) или в пустыне; мы знакомимся не только с людьми, но и с их животными-спутниками, коровами и телятами, ослами, баранами, собаками, кошками, лошадьми, а также домашней птицей, зайцами, гусями и утками, совами и журавлями, мышами, газелями и антилопами, горными козлами, ихневмонами (мангустами), леопардами, крокодилами, гиппопотамами, жирафами, слонами; мы посещаем сады и поля, виллы знати со всеми их дополнительными постройками; мы смотрим на колесницы и корабли. Красота увековечена в макетах, рельефах, картинах и рисунках, а также в бесчисленных предметах, которые в изобилии дошли до нас. Короче говоря, мы без труда можем представить себе жизнь в Древнем Египте во всем ее бесконечном разнообразии. О ней нам известно гораздо больше, чем о некоторых более близких нам по времени периодах. Мы определенно знаем египтян эпохи пирамид гораздо ближе, чем греков – современников Гомера; правда, во втором случае у нас есть «Илиада» и «Одиссея», однако нам недостает богатства иллюстраций, которые помогают ярче представить, как жили люди две тысячи лет назад.

Рис. 13. Вид папирусного болота на Ниле. Цветы и вертикальные линии изображают заросли папируса. Посмотрите на людей в камышовой лодке, гиппопотамов, птиц, рыб, мангуста (справа от центра). Это один из многих барельефов, посвященных рыбалке и охоте на болотах, в мастабе Мереруки.

Мастаба – памятник Древнего царства

Египетская литература находится далеко не на одном уровне с египетским изобразительным искусством – ни с точки зрения качества, ни с точки зрения количества, однако она самобытна, выразительна и производит глубокое впечатление. Она не обязательно оригинальна, так как Египет рано подвергся влияниям извне; однако она остается своеобразной, единственной в своем роде. Наши представления о ней весьма несовершенны, потому что письменные документы представляют лишь небольшую ее часть.

Подавляющее большинство документов было утеряно. Шансы на сохранение имели лишь документы, которые помещали в гробницы. Эпоха Древнего царства представлена очень скупо; более того, мы почти ничего не знаем о литературе до так называемых «Текстов пирамид», которые представляют собой всего лишь магические песнопения. Однако начиная с периода после VI династии мы располагаем достаточно обширной коллекцией литературных отрывков, разнообразных и осмысленных. Во времена XII династии (2000–1788) «авторы» уже жаловались, как трудно сказать что-либо новое! До нас дошло разнородное собрание текстов, название которого, Книга мертвых, способно ввести в заблуждение. Почти все папирусы относятся к эпохе Нового царства или позднейшей, но многие главы Книги мертвых сочинены в эпоху Среднего царства, а некоторые – даже Древнего царства; истоки так называемых «Текстов пирамид» можно проследить до IV и даже до I династии. Автором Книги мертвых принято было считать бога Тота, основателя науки и искусства, изобретателя письменности, покровителя ученых и чиновников. В Книге мертвых собраны истории о потустороннем мире, погребальные песнопения, ритуалы, письма фараонов и обычных людей, исторические записи, законы и договоры, трогательные истории, например сказка о Синухе и другие, предшествовавшие «Тысяче и одной ночи», собрания поучительных изречений для образования юных принцев (прототипы средневекового трактата «О правлении князей» (De regimine principum), плачи и сборники афоризмов, наводящие на сравнение со сходными книгами Ветхого Завета. Тон повествования часто напыщенный, помпезный, а банальные метафоры создают впечатление однообразия; с другой стороны, рассказ оживляют прямота, живописность и юмор. Тем, кто собирается судить древнеегипетскую литературу, необходимо помнить о возможности неверного ее толкования или по крайней мере о невозможности точной ее оценки в силу наших недостаточных познаний языка и людей, которые на нем говорили. Нельзя забывать и о том, что понятие «древнеегипетская литература» растянуто во времени на два тысячелетия и предшествует древнегреческой и древнееврейской литературе.

Зачатки религии

Нет смысла пытаться объяснять очень сложную религию древних египтян, так как она скорее иллюстрирует их мифопоэтическую фантазию, а не склонность к наукам. Однако развитие науки подразумевает определенный уровень развития нравственных и социальных идеалов. Можно задаться вопросом, почему они так рано развились в Египте? Ответ включает множество факторов, некоторые из них находятся за пределами нашего понимания; здесь достаточно вкратце обсудить политические и религиозные представления древних египтян.

Ни одна цивилизация не возникает за один день или за один век; ее развитие подразумевает объединение и преемственность усилий, что едва ли возможно без достаточного уровня политической концентрации и стабильности. Такие условия очень рано возникли в долине Нила; с их помощью легче понять то, что можно назвать «египетским чудом».

Некоторое политическое единство было достигнуто в доисторические времена (скажем, к 4000 г. до н. э. или раньше), однако оно пока не включало весь Египет. На его территории существовали два царства, царство Нижнего Египта (Дельта) и царство Верхнего Египта, длинная лента, которая тянулась от Мемфиса (Каира) до первого порога Нила (Асуан, Сиена). Начало династическим периодам положил фараон Менее (Мена), который объединил два царства, надел двойную корону и назвал себя «правителем Верхнего и Нижнего Египта» или «повелителем обеих стран». Этот союз не был вечным, однако продолжался на протяжении первых шести династий (Древнее царство), или примерно с 3400 до 2475 г., то есть почти тысячу лет. Такого времени достаточно, чтобы сложились определенные нравственные представления и нравственные обычаи. Тем читателям, которые полагают, что существование Древнего Египта было единообразным и монотонным, я напоминаю, что в его истории существовало три периода стабильности:

Древнее царство I–VI династии 3400—2475

Среднее царство XI–XII династии 2160—1788

Новое царство XVIII–XX династии 1580—1090

Эти периоды продолжались, соответственно, 925, 372 и 490 лет; их разделяли два периода анархии или, по крайней мере, нестабильности, которые продолжались 315 и 208 лет. К счастью для египтян, периоды стабильности оказались достаточно долгими, особенно первый и основной, для того чтобы они укрепили свои учреждения и добились укоренения традиций. В то время как периоды стабильности были достаточно долгими для того, чтобы египетская цивилизация приобрела определенное единство, различные перевороты и мятежи, смена политической обстановки и религиозных настроений не позволяли прийти к избыточному единообразию. Самый простой способ оценить эволюцию заключается в том, чтобы рассмотреть некоторое количество произведений искусства в их хронологической последовательности; особо восприимчивые наблюдатели сразу интуитивно поймут, как развивался египетский гений, оценят его взлеты и падения.

В эпоху Древнего царства египтяне уже обсуждали проблемы добра и зла; свидетельством тому служит так называемая «Мемфисская драма», которая дошла до нас лишь через позднейшую эфиопскую копию (XXV династия, 712–663). Однако ее действие происходит в глубокой древности. «Поучения Птахотепа», которые можно отнести к V династии, свидетельствуют о развитии нравственных представлений, которые можно назвать зарождением и развитием человеческого сознания. Вот пример: «Не будь высокомерным из-за твоего знания и не будь напыщенным из-за того, что ты ученый человек. Советуйся с невеждой, как и с ученым человеком, ибо пределов искусства достичь невозможно и ни один художник не совершенен в своем превосходстве. Прекрасное встречается реже, чем драгоценный нефрит, однако его можно найти и у рабынь, что склонились над жерновами».

То, о чем мы говорим, – не искусство, не наука и даже не религия, но без него невозможно сколько-нибудь продолжительное существование любой культуры, любой цивилизации. Тем временем египетская религия развивалась по двум основным направлениям, которые вели соответственно в рай и ад. С одной стороны, культ Солнца с понятием эмпирического царства мертвых; с другой стороны, цикл мифов об Осирисе, навеянный чудесным циклом плодородия растений, животных и людей, а также понятием подземных тайн. Эти легенды впоследствии можно (с трудом) проследить в «Текстах пирамид» и «Текстах саркофагов»; последние представляют собой разрозненные высказывания, которые в общих чертах обрисовывают идею человеческого братства. Говорит Ре, Бог Солнца:

«Я создал четыре ветра, которыми отныне может дышать каждый человек, как его брат в течение его времени.

Я создал великие воды, которыми может пользоваться и нищий, как господин.

Я создал каждого человека как его брата, и я запретил им делать зло, (но) их сердца уничтожили то, что я сказал».

Конечно, эти древние тексты, «Тексты саркофагов» и Книга мертвых, полны магии и прочей ерунды, но семена нравственности, которые они содержат, оправдывают и искупают их. Зарождение нравственности не менее важно, чем зарождение науки. В Книге мертвых появляется представление о нравственном суде, а ее иллюстрации придают идее весьма конкретный вид. Мы становимся свидетелями того, как сердце человека взвешивают на весах в храме Осириса (рис. 14).

Рис. 14. Папирус правительницы Анхая (Британский музей), Книга мертвых, гл. CXXV. Правительница Анхая была жрицей в общине Амона-Ра в Фивах в период XX или XXI династий (ок. 1200—945). На папирусе изображено взвешивание души (психостасия). Наверху слева изображены боги, сидящие у столов с приношениями. Взвешивание происходит под ними. Анубис с головой шакала взвешивает сердце (символ души) Анхаи. Оно находится на правой чашке весов, а на левой – фигурка Маат, богини правды; Анубис узнает, что вес одинаков, когда стрелка параллельна вертикальному столбу. Слева находятся Маат, а под ней ибисоголовый Тот, бог знаний и правосудия, который записывает результат. Более крупные фигуры справа – Гор с головой сокола, который ведет Анхаю к Осирису (его нет на этой табличке). Справа богиню Маат обнимает богиня Аментет

Нравственное и религиозное брожение достигло своего пика ближе к концу XVIII династии. В то время Древний Египет был поистине великой державой, главенствовавшей в мире Запада. Политический империализм предполагал своего рода империализм религиозный. Подобно тому как имелся только один фараон, должен был существовать только один бог. Последний фараон XVIII династии, Аменхотеп IV (ок. 1375–1350), пытался утвердить новую монотеистическую религию и как символ собственного обращения сменил имя на Эхнатон. Его рвение проиллюстрировано гимнами, самый примечательный из которых носит название «Поклонение Диску [солнечному диску, Атону, как звали единого бога] фараоном Эхнатоном и царицей Нефертити». По мнению Брэстеда, этот гимн – самый ранний монотеистический гимн в мировой литературе; в нем прослеживается некоторое сходство со 103-м псалмом.

Закрепляя свою реформу религии предков, Эхнатон перенес столицу из управляемых жрецами Фив на новое место, в Тель-эль-Амарну (примерно посередине между Мемфисом и Фивами, Каиром и Луксором). На развалинах города найдено много литературных и художественных ценностей, а также фрагменты переписки фараона с правителями Западной Азии, которая велась клинописью на глиняных табличках (об этом ниже).

Эхнатон был влиятельным фараоном, но ни один правитель не правит в одиночку, и чем мощнее его империя, тем больше ему требуется помощников. В конце концов, помощники склонны ограничивать власть правителя и, возможно, управлять им. Египетская империя (в этом она не отличается от почти любой другой империи) покоилась на трех столпах: фараоне, жрецах и армии. Дерзкая реформа Эхнатона, фараона-реформатора, жившего за 29 веков до европейской Реформации, оказалась преждевременной. Более того, империя уже прошла период своего наивысшего расцвета. Власть начинала ускользать из рук фараона. Жрецы отвергали монотеистический культ Атона. После смерти Эхнатона они вернули старую мифологию, заново утвердили свою власть и препятствовали новым авантюрам. Религия и наука закоснели; дальнейшее развитие стало более трудным, если не невозможным. Неудача Эхнатона усугубилась после того, как его второй преемник и зять, Тутанхамон (ставший самым известным египетским фараоном после того, как в 1922 г. Г.Дж. Карнарвон и Г. Картер обнаружили в Фивах его неразграбленную гробницу), перенес столицу назад в Фивы.

После отречения от причуды (или гениального поступка) Эхнатона закрылась глава в истории человечества – по крайней мере, так казалось. Несмотря на их огромную власть и мистическое влияние на людей, жрецам не удалось уничтожить монотеистический идеал. Идеи никогда нельзя уничтожить полностью; они склонны возникать снова и снова. Благородная мечта Эхнатона проявилась снова через три с половиной столетия после его смерти в «Поучениях Аменемопе» (или Аменофиса), а еще позже – в «Книге притчей Соломоновых».

Трудно решить, чему из достижений древних египтян, особенно живших в третьем и втором тысячелетиях до н. э., следует больше восхищаться – искусством, началам математики или медицины, разнообразием и совершенством их технических приемов или зарождению религии. Нельзя забывать о том, что научные достижения, которые вызывают у нас наибольший интерес, неизбежно были развиты меньше всего, в то время как художественные и даже религиозные достижения иногда находились на высшей ступени по сравнению с более поздними временами. Эхнатон подошел к идее бога почти так же близко, как мы, а художники Древнего царства так же близко подошли к идее красоты, как художники любого времени. С другой стороны, египетские математики и врачи стояли у подножия той лестницы, по которой мы поднимаемся и сейчас. Их положение было неизбежно низким, а если мы находимся немного выше, то отчасти благодаря их усилиям. Они были нашими первыми проводниками и нашими первыми учителями.

III. Месопотамия

Географические и исторические условия

У Месопотамии и Египта много общего; укажем некоторые точки соприкосновения, так как они помогают лучше уяснить обе цивилизации. Начнем с того, что история Египта развивалась на сравнительно простом фоне: в дельте и узкой долине Нила. Впрочем, такую простоту не следует преувеличивать.

В Египте имелась всего одна река против двух в Месопотамии, однако в обоих случаях страны омывали два моря. Египет омывали Средиземное море на севере и Красное море на востоке; оба моря играли чрезвычайно важную роль в истории страны. В Месопотамии следует говорить о Персидском заливе на юго-востоке и Средиземном море на западе. Почти все исторические события происходили в двух долинах и на расположенной между ними равнине, долине Шинар (Сенаар), часто упоминаемой в Библии. Именно поэтому мы решили дать данной главе чисто географическое название «Месопотамия», а не название типа «Вавилон и Ассирия», ведь оно справедливо лишь для определенных периодов. Однако термин «Вавилон» часто используется в более общем смысле, без хронологических ограничений. Так, принято говорить о «вавилонской математике». При этом имеют в виду не только собственно вавилонскую, но и шумерскую математику. Здесь нет вреда, если соблюдать известную осторожность. Ни один термин не является полностью удовлетворительным и не может оставаться таковым достаточно долго, поскольку регион применения географических и исторических названий время от времени меняется.

Однако, чтобы понять последовательность этих событий, необходимо принять в расчет гористую местность к востоку от Тигра и местность вдоль восточного побережья Средиземного моря. Между двумя «месопотамскими» морями лежит полукруглая область плодородной земли, которую Брэстед весьма уместно назвал Плодородным полумесяцем. Этот полумесяц, соединяющий Средиземное море с Персидским заливом, граничит с Сирийской пустыней и окружает ее; пустыню можно сравнить еще с одним морем, пусть и сухим. В пустыне нельзя жить, зато ее можно пересекать в разных направлениях.

Для того чтобы подробнее рассмотреть историю древней Месопотамии, необходимо рассматривать весь Плодородный полумесяц в качестве ее географического фона, но для древнейших времен достаточно учитывать регион, граничащий с Персидским заливом и низовьями Евфрата и Тигра, главным образом первой из двух названных рек. В те дни Персидский залив был немного длиннее, чем сейчас, и две реки впадали в него по отдельности; за прошедшее время залив постепенно уменьшался из-за заиливания. Главное отличие между двумя странами заключается в том, что в Месопотамии две реки, а в Египте – одна. Течение двух главных месопотамских рек весьма прихотливо. Между ними лежит Месопотамская низменность, но Евфрат граничит с Сирийской пустыней, а над долиной Тигра на востоке возвышаются горы Загрос. Обе реки берут начало в горах Восточной Турции.

Если не учитывать неравного количества рек, между двумя странами наблюдается любопытная симметрия. Обе простираются между двумя морями, и это одни и те же моря, Средиземное и Аравийское; обе страны разделяет Сирийская пустыня – возможно, лучше сказать, что расположенная между ними пустыня их объединяет, как и общие для них моря.

Самые ранние записи о месопотамской цивилизации относятся к стране Шумер, располагавшейся в Междуречье, вблизи Персидского залива. Однако к ее возникновению должны были быть причастны не только те народы, которые расселились на этой равнине. Никогда нельзя быть уверенным в том, как и где зародилась та или иная цивилизация, потому что самые ранние дошедшие до нас документы никогда не представляют начало; они относятся к гораздо более поздним временам. Зародилась ли месопотамская цивилизация в Шумере, или она была привнесена туда с возвышенностей, расположенных выше по течению рек или к востоку от них?

Когда в таких географических условиях, как месопотамские, развивается новая цивилизация, с большой долей вероятности можно ожидать трехстороннего конфликта между носителями такой культуры, обосновавшимися в городах, кочевниками, которые передвигаются по пустыне и по границе обрабатываемых земель, и, наконец, горцами, которые привыкли к более суровой жизни, чем люди, живущие на равнинах, которые не прекращают домогаться легкой жизни последних и их имущества. Отношения шумеров с двумя другими группами известны нам не слишком хорошо. В некоторых ранних текстах они с презрением отзываются о кочевниках как о «людях, которые не знают домов и не выращивают хлеб». Ясно, что древние шумеры не считали себя выскочками; они уже вспоминали о прошлом столь далеком, что его глубину невозможно было измерить. Задолго до 3000 г. до н. э. они уже осушили болота на побережье Персидского залива и в нижнем течении Евфрата. Они научились осушать почву и в то же время орошать землю посредством каналов, следы которых и сейчас видны с борта самолета. Они возделывали ячмень и спельту (полбу), как египтяне, одомашнили крупный рогатый скот, коз и овец; они запрягали в колесницы быков или ослов. Камни были им недоступны, поэтому для строительства домов они пользовались кирпичами из высушенной на солнце глины (саман).

Шумеры очень отличались от семитских народов, которые жили выше по течению между Тигром и Евфратом. Расовые соображения лучше опустить, так как мы не располагаем достоверными сведениями о племенах и народах, живших на Древнем Востоке. Ясно одно: к 2000 г. до н. э., если не задолго до того, эти народы уже активно смешивались. Для того чтобы на основании языка судить о племени, сведений всегда недостаточно. Люди, особенно дети, достаточно легко выучивают новый язык, однако изменить хромосомы невозможно. Поэтому мы для простоты называем семитскими те племена, которые говорили на семитских языках – и ничего больше. Как бы там ни было, язык древних шумеров не принадлежал к семитским, но не был он и индоарийским. Возможно, предки шумеров пришли с Эламитского плато к востоку от реки Тигр. На их происхождение из высокогорных районов намекает тот факт, что они пользовались тем же словом для обозначения «горы» и «страны», и еще несколько сходных, но столь же неубедительных совпадений. Во всяком случае, можно не думать о происхождении шумеров и об их культуре до их расселения в Шумере. Согласно самым первым сведениям о них, они жили по модели медного века. Как будет показано ниже, во многих отношениях они были поразительно развитыми.

Шумеры помнили о глубокой древности своей цивилизации и, подобно другим народам (например, китайцам и японцам), рационализировали свои верования, создав долгую мифологическую историю (она имелась у них уже в 2000 г. до н. э., если не раньше). В одной из священных шумерских легенд говорится о потопе, который мог быть настоящим потопом или огромной приливной волной в районе Персидского залива. Возможно, он идентичен с библейским Всемирным потопом. Древние шумеры принимали без доказательств существование множества допотопных царей, каждый из которых правил много тысячелетий. С династиями, которые правили после потопа, мы ступаем на более твердую почву, а археологические открытия подтверждают их смену. Раскопки Ч.Л. Вулли в Уре, библейском «Уре халдейском», на родине Авраама, привлекли к себе внимание всего мира. Можно сказать, что первая династия Ура обрела плоть и кровь. У шумерских городов было время развиваться не только в Уре, но и в Кише, Уруке, Ниппуре, Ларсе, Эриду, Лагаше, Умме, Телло и других местах. Мы знаем об этих городах не из легенд и преданий; наши познания основаны на археологических открытиях. Каждое из указанных мест сейчас известно достаточно подробно. Археологические находки сочетаются со сведениями, почерпнутыми из шумерских или более поздних текстов.

Тем временем выше по течению, в области под названием Аккад, развивалась другая цивилизация семитских народов. Аккадцы, возглавляемые царем Шаррукином (Саргоном, 2637–2582), подчинили себе шумеров. Так образовалось объединенное Шумеро-Аккадское царство. Шумерская культура значительно превосходила аккадскую и сохраняла главенство на протяжении целого тысячелетия. Можно сказать, что побежденные шумеры завоевали своих завоевателей, как 25 столетий спустя греки победили своих завоевателей-римлян. Вспомним строки Горация («Послания», II. 156):

Греция, взятая в плен, победителей диких пленила,

В Лаций суровый внеся искусства…

Преемникам Саргона недоставало его силы, и вскоре южная страна вернула независимость от северного соседа, однако Шумер и Аккад оставались объединенными. За Аккадской династией последовали многие другие, и среди правителей, именовавших себя «Царями Шумера и Аккада», имелись выходцы из обоих народов.

Новая кульминация произошла, когда верховным правителем Месопотамии стал Хаммурапи (1728–1686), шестой царь из династии Амурру, то есть амореев Ветхого Завета, семитского племени из Северной Сирии. Вторжение амореев приблизило побережье Средиземноморья к истории Месопотамии. Хаммурапи сделал своей столицей Вавилон, который так прославился, что позже всю страну стали называть Вавилоном, а название «Шумер» почти ушло в забвение. Говоря о вавилонской цивилизации, имеют в виду прежде всего эпоху Хаммурапи, которая стала золотым веком Вавилона. Более того, мы очень хорошо знаем этого прославленного правителя не только благодаря его законам («Кодекс Хаммурапи»), но и благодаря другим надписям и его переписке; до нас дошли 55 его писем. Вавилоняне говорили и писали на аккадском или вавилонском, то есть семитском, языке, но не забыли и шумерский. Более того, шумерский для них стал своего рода священным языком, который должны были знать образованные люди, как мы должны знать греческий и латынь (хотя мы, увы, перестали осознавать эту обязанность).

Вавилонский мир, учрежденный Хаммурапи, оказался не слишком продолжительным. Стычки жителей равнин и горцев продолжались. Влияние вавилонского мира пошатнулось после прихода жителей Востока, которые пригнали с собой лошадей. Затем следует период хаоса и застоя. Он длился почти до объединения ассирийской империи в VII в. Тогда название «Вавилон» сменилось названием «Ассирия». По воле случая ассирийские документы исследовались первыми, поэтому ученых, которые занимаются изучением месопотамских древностей, по сей день называют «ассириологами», несмотря на то что многие из них ограничиваются доассирийскими временами, когда главенствовала шумерская культура.

Конечно, вавилонские, а позже ассирийские завоеватели значительно изменили изначальную шумерскую цивилизацию. Кроме того, во втором тысячелетии, если не раньше, через западную границу Плодородного полумесяца в Месопотамию проникло египетское влияние; это культурное вторжение приобрело особую силу в тот период, когда египтяне доминировали на Ближнем Востоке (XVI–XII вв. до н. э.). Для нас, современных наблюдателей, египетская модель давно является настолько более очевидной и знакомой, чем месопотамская, что долгое время мы думали только или главным образом о Древнем Египте. Огромные каменные памятники Египта невозможно пропустить, в то время как месопотамские города из саманного кирпича исчезали один за другим почти целиком (прах к праху), оставляя подземные руины, которые невозможно было истолковать без сложных исследований. Более того, раскопки в Египте начали вести на полвека раньше, чем раскопки в Месопотамии.

Амарнский архив – собрание глиняных клинописных табличек, обнаруженное в долине Нила, – подробно раскрывает отношения, утвердившиеся к середине второго тысячелетия между Египтом и народами Западной Азии. Таблички доказывают, что в то время вавилонский язык считался языком международной дипломатии. Это объясняется не мощью Вавилона, поскольку тогда египтяне были сильнее вавилонян, а традицией (примерно как французский язык по-прежнему остается языком дипломатии спустя много времени после того, как закончилась французская гегемония).

Цари Месопотамии также участвовали во многих переговорах и схватках с северо-западными соседями, населявшими гористые районы Анатолии и Армении, – хурритами. Хурриты переселились в регион к западу от озера Ван, впоследствии объединились с хеттами и создали государство Митанни. Хурриты вторглись на территорию хеттов, захватив даже столицу последних, Хаттусас (около современной турецкой деревни Богазкале, в 145 км восточнее Анкары), и двинулись на юг вдоль сирийского побережья, дойдя до царства Идумея (Эдом) к югу от Мертвого моря. Следы их поселений обнаружены в Угарите (Рас-Шамра), Иерусалиме и еще южнее. Возможно, хурриты имеют отношение к таинственным гиксосам, которые вторглись в Египет в 1788–1580 гг. Правители Митанни имели индо-иранское происхождение; они поклонялись Индре, Митре и прочим богам. Хетты, насколько можно судить по их языку, также имели индо-иранские корни. Главным достижением хурритов, возможно заимствованным из Индии, стало использование военными лошадей, запряженных в колесницы.

История, которую приходится рассказывать так бегло, очень интересна; она вскрывает самые разнообразные культурные связи между жителями Месопотамии, египтянами, сирийцами и многими другими народами Западной Азии, с одной стороны, и народами Ирана и Индии – с другой. Судя по их расселению на берегах Персидского залива, весьма вероятно, что древние шумеры наладили отношения с Индией. Дальнейшее изучение доисторической цивилизации долины Инда (Мохенджо-Даро, Хараппа) и расшифровка их письменности, возможно, подкрепит эти предположения, которые в настоящее время основаны лишь на сходстве шумерских и индских печатей.

Несмотря на все внешние влияния, из которых самым значительным было египетское, месопотамская цивилизация сохраняла свою самобытность очень долго, примерно в течение трех тысячелетий. Позвольте повторить: эта цивилизация отмечена столь глубокой печатью первопроходцев-шумеров, что она до самого конца оставалась шумерской, как наша цивилизация остается греко-латинской или японская – китайской.

Изобретение письма

Выше уже отмечалось, что в Месопотамии в ходу были два по сути разных языка – шумерский, а позже аккадский. Шумерский не относится ни к семитским, ни к индоарийским языкам; это агглютинативный язык, что наводит на мысли о сравнении его с монгольским, японским или китайским языками, однако он отличается от них и от других азиатских языков. Зато аккадский язык явно относится к семитским и близок к древнееврейскому – настолько, что аккадские таблички способствовали более ясному пониманию Библии. Он существовал в виде многих диалектов, которые называются вавилонским, ассирийским, халдейским – впрочем, названия им дали филологи. Нас же больше всего интересует то, что в Месопотамии, как и в Египте, столкнулись два языка, один из которых был семитским. Сравнение – как и всякое сравнение с Египтом – является недостаточным. Лингвистическая ситуация в двух странах была совершенно разной. В Египте столкновение двух языков вскоре закончилось ассимиляцией; самые ранние записи уже демонстрируют существование единого языка, отчасти хамитского, отчасти семитского. В Месопотамии до конца третьего тысячелетия повсеместно использовался шумерский язык. Затем его постепенно заменяли различные восточносемитские языки, тесно связанные между собой: аккадский, вавилонский, ассирийский, халдейский. Шумерский язык оказался совершенно не подверженным семитскому влиянию, зато в семитских диалектах сохранилось много шумерских элементов.

Все эти языки обладали особой письменностью, которая называлась клинописью, так как состояла из клиновидных значков. Клинопись изобрели шумеры. Было ли их письмо изобретено независимо от египетского? Прежде чем отвечать на этот вопрос, необходимо пояснить, что передачу какого-либо изобретения можно понимать в двух очень разных смыслах, в зависимости от того, учитывать ли изобретение в целом или его техническую сторону. Общая идея в данном случае состоит в том, чтобы точно воспроизводить устную речь, стандартизовать ее и увековечить с помощью письменных знаков. Такая идея появилась у многих народов независимо друг от друга. На самом раннем этапе она естественна и достаточно проста. Пиктографические знаки без труда могут напоминать об идеях или фактах. Такими знаками пользуются американские индейцы, индусы, китайцы, шумеры, египтяне и другие. Даже мы по-прежнему используем некоторые из них; так, череп и кости на бутылках с ядами в истолковании не нуждаются. Однако умные люди должны были рано или поздно понять, что такой способ редко бывает лишен двусмысленности, а его охват довольно ограничен. Пиктография не позволяет представлять абстрактные понятия, чувства, имена собственные. Что касается технического внедрения идеи, методы египтян и шумеров настолько различны, что мы можем быть уверены: они не влияли друг на друга.

Рис. 15. Развитие клинописи. Интересно, что сходство знаков с предметами больше с правой стороны (например, № 3)

Шумеры (или какие-то их неизвестные предшественники) не начинали свои опыты с клиновидных символов. Подобно китайцам или египтянам, они начали с пиктограмм, и некоторые из них сохранились (рис. 15). Позже они использовали так называемые линейные символы, образованные из ранних картинок. Это было вполне естественно до тех пор, пока письмо оставалось исключительным занятием и символы можно было высечь, скажем, на твердых скальных поверхностях. Естественно, с распространением письма возникла новая задача – найти подходящий материал, на котором можно писать. Египтяне, как мы помним, нашли замечательный материал – папирус. Шумеры, в распоряжении которых имелись поистине неисчерпаемые запасы глины в Нижней Месопотамии, придумали использовать для письма глиняные таблички. Они обнаружили, что на мягкой свежей глине можно быстро оставлять длинные ряды значков с помощью остро заточенной тростниковой палочки. Как только высыхала глина, значки также высыхали и оставались видимыми неопределенный срок. Результат улучшался, если таблички обжигали. Однако писец, который писал на глине, ни в коей мере не обладал той же свободой, что его египетский коллега, который писал на гладком папирусе. Последний работал словно художник или чертежник; первый мог изображать лишь два или три вида значков или клиньев. Неизбежным следствием выбора глины в качестве писчего материала стала клинопись.

Основу шумерской письменности составляли около 350 слоговых знаков; она так и не достигла стадии подлинного алфавита, даже в ограниченном виде, как произошло у египтян. Семитские преемники шумеров пользовались той же письменностью, приспособив ее к своему языку и иногда сохраняя шумерские слова в виде идеограмм. Эволюция клинописи сравнима с эволюцией китайской и египетской письменности в двух смыслах. Во-первых, одни и те же потребности обусловили необходимость добавления фонетических дополнений (которые указывают на произношение) и непроизносимых детерминативов (которые указывают на значение, «класс» слова). Во-вторых, с увеличением скорости письма знаки неизбежно упрощались; различные виды скорописи и стенографии значительно изменили вид знаков.

Для непосвященных клинопись кажется очень неуклюжей и неудобочитаемой, однако определенные достоинства есть и у нее. Достаточно вспомнить, что, несмотря на частые смены политической обстановки, она оставалась стандартным видом письма для Месопотамии почти до нашей эры, то есть на протяжении трех с лишним тысячелетий! Клинописью пользовались разные народы, говорившие на столь разных и неродственных языках, как шумерский, с одной стороны, и восточносемитские диалекты – с другой. Клинопись не была ограничена лишь народами Месопотамии. Она распространилась на страны к востоку от Тигра и к северу и западу от Междуречья.

Приведем несколько примеров. Самая большая из амарнских табличек представляет собой письмо, написанное неким Тушраттой, царем Митанни, Аменхотепу III (1411–1375). Послание написано не на вавилонском, а на хурритском языке; кстати, это самый длинный известный нам текст на хурритском языке. Многие тысячи клинописных табличек были найдены в Богазкале и других местах в Анатолии. Самые древние из этих табличек были написана на аккадском (или вавилонском) языке, но более поздние (примерно к 1400 г.) жители Анатолии писали на своем языке, хеттском. В Богазкале найдены несколько слоговых азбук или словарей, где в параллельных столбцах приводятся эквиваленты одних и тех же слов на хеттском, шумерском и аккадском языках; некоторые (немногочисленные) таблички содержат тексты на хурритском языке, но подавляющее их большинство на хеттском. Хеттское влияние распространилось до самого Египта; доказательством служит договор, заключенный между одним хеттским правителем и Рамзесом II (1292–1225). До нас дошли две таблички; на одной содержится оригинальный вавилонский текст договора, на другой – его перевод на иероглифы. Самый интересный из обнаруженных хеттских текстов представляет собой пособие по коневодству XIV в.; мы к нему еще вернемся. Хеттский язык родствен индоевропейской языковой семье; он произошел из одного источника с индоевропейскими языками. Хурритский же язык не имеет родственных связей ни с индоевропейскими языками, ни с египетским, ни с шумерским.

Характерная особенность клинописи – ее легкая приспособляемость к глине; поэтому там, где писали на глиняных табличках, использовалась клинопись. Так обстояло дело в Анатолии, а также в Эламе к востоку от низовьев Тигра, где издревле писали клинописью. Инерция мышления сохранила использование клинописи даже в таких (довольно редких) исключительных случаях, когда писали не на глине, а на других материалах, например, высекали надписи на камнях или на гирях. Надписи, благодаря которым удалось разгадать загадку клинописи, относятся к эпохе Ахеменидов. Они написаны в три столбца на трех языках – древнеперсидском, вавилонском и эламском. Все три столбца записаны клинописью. Самой крупной и известной из таких многоязычных надписей является Бехистунская надпись – трехъязычный клинописный текст на скале Бехистун (Бисутун) между Керманшахом и Хамаданом в Иране, высеченный по приказу царя Дария I и увековечивший его победы в 516 г. до н. э. Именно эта надпись дала Г. Роулинсону в 1847 г. ключ к дешифровке вавилонского языка и привела к зарождению «ассириологии» как науки (1857).

Итак, к концу XV в. до н. э. вавилонский стал языком дипломатии, а клинопись ее письменностью. Язык был распространен широко, а письменность еще шире. Клинописью записывали тексты не только на тогдашнем вавилонском языке, но и на древнешумерском, на диалектах ряда соседних народов: эламском, хеттском, хурритском, финикийском и других. Клинописные таблички, содержащие тексты на том или другом из указанных языков, были рассеяны по всей Западной Азии.

Если не забывать о том, что та часть мира стала колыбелью некоторых самых драгоценных черт нашей цивилизации, нашей колыбелью, невольно испытываешь трепет, когда наблюдаешь активное смешение рас, которое уже происходило там до 1000 г. до н. э. (на самом деле гораздо раньше этой даты), и многообразие языков наряду с единой письменностью.

Архивы и школы. Рождение филологии

Клинописные надписи на камне и иных материалах, отличных от глины, встречаются сравнительно редко; подавляющее большинство клинописных текстов сохранились на глиняных табличках. Мы уже отмечали, что распространенность этого материала для письма определила распространенность клинописного шрифта. Стоит рассмотреть сами таблички повнимательнее. Глина встречалась повсеместно и была дешева; изготовление табличек было делом чрезвычайно простым, гораздо проще, чем изготовление папируса. Более того, глиняные таблички, даже необожженные, были практически неразрушимыми, если их не бить. Неприкосновенность определенных документов достигалась тем, что их помещали в глиняные «конверты». Высыхая, глина значительно сжимается; важный документ невозможно было извлечь из «конверта», не разбив его; нельзя было и закрыть предварительно «усохшую» табличку. Следует заметить, что сохранность папирусов объясняется не столько долговечностью самого материала, сколько сухим египетским климатом. Если бы на папирусах писали в Месопотамии, от них вскоре ничего бы не осталось. Большое количество табличек использовалось для сохранения всевозможных документов, частных и публичных. Количество позднейших спасенных табличек настолько велико, что пройдет еще много времени, прежде чем их переведут.

Глина не так приспособлена к каллиграфии, как папирус, поэтому клинописный шрифт никогда не был областью искусства, как написание иероглифов. Хуже того, глина быстро высыхает, и всю табличку необходимо было исписать за один раз, если не накрывать наполовину исписанную табличку влажной материей, подобно тому как скульптор накрывает неоконченную модель из глины. Подавляющее большинство табличек имело сравнительно маленькие размеры. Более длинные тексты, такие как летописи, как правило, писались на внешних поверхностях полых глиняных многогранников (цилиндров или призм с шести-, семи- и восьмиугольными основаниями), но чаще их записывали на нескольких табличках.

И египтяне, и шумеры изобрели письмо; они в большом масштабе развивали и применяли свое изобретение. Египтяне, которым повезло с более удобным материалом, сделали дополнительное изобретение, свиток или книгу, благодаря чему текст любой длины можно было сохранить целиком. Шумеры оказались не столь удачливыми. Некоторые важные тексты (например, «Кодекс Хаммурапи») записаны на больших поверхностях полых глиняных призм или высечены на больших каменных плитах. Однако такие исключения нельзя приравнять к свитку. В большинстве же случаев для длинных текстов брали необходимое количество отдельных табличек. Чтобы не путать последовательность, писцы писали внизу каждой таблички «табличка × ряда у» и добавляли первую строку следующей таблички, однако этого приема оказалось недостаточно для соблюдения целостности текста. Свитки папируса, как правило, сохранились целиком, но таблички почти никогда не доходили до нас в нужном порядке. Таблички перетасовывали и меняли местами; некоторые из них терялись или оказывались отделены от других. Сначала их разделяли, потому что хранилища сгорали или рассыпались, как многие дома из саманного кирпича; далее дома перестраивались, велись тайные и научные раскопки, таблички продавались и т. и. Многие таблички, которые хранятся в наших музеях, куплены у торговцев, которые приобретали их у арабовпосредников, скрывших источник их происхождения. Таким образом, одна часть текста может оказаться в каком-нибудь музее в России, а остальные, где представлен тот же текст, – в частной коллекции в Америке. Даже отдельные таблички могли разбиться, а их части рассыпаться. Медицинский текст, изученный Э. Чиерой, записан на разбитой табличке, одна часть которой находилась в Филадельфии, а остальные – в Константинополе. Воссоздание клинописного текста часто похоже на складывание головоломки фантастической сложности.

Возможно, то, что им не удалось придумать книги, заставило шумеров быстрее развивать создание архивов и библиотек. Можно предположить, что в египетских храмах и дворцах хранились собрания свитков папируса, но хранение табличек в должном порядке было еще более насущной задачей, чем хранение цельных книг.

Поэтому весьма вероятно, что архивы и библиотеки появились в Месопотамии очень рано. Вкратце можно сказать, что египтяне изобрели книги, а шумеры изобрели хранилища!

Огромную «библиотеку» раскопал американский археолог в Ниппуре; многие тысячи табличек, найденные там, сейчас находятся в музеях Константинополя и Филадельфии. Большинство табличек были необожженными и потому сохранились не так хорошо, а расшифровать их оказалось труднее. И все же они содержат множество литературных и научных текстов, которые, в силу их большой древности, представляют непревзойденный интерес. Ниппур был одним из самых знаменитых центров шумерской религии, а его храм, посвященный верховному богу Энлилю, стал хранилищем древних традиций. Таблички библиотеки, судя по всему, стояли на глиняных полках шириной около 46 см. Храм вмещал не только библиотеку или хранилище, но и школу. В его развалинах обнаружены учебные тексты, подготовленные учителями для учеников. С их помощью легче понять, как молодежь учили писать клинописью. На раскопках удалось найти настоящую школу эпохи Хаммурапи – ее считают самой первой из существующих. Возможно, так и есть, если «школу» рассматривать в техническом смысле, то есть помещение, предназначенное для обучения. Можно не сомневаться, что школы существовали и до Хаммурапи (не только в Египте, но и в Шумере), хотя, даже если их и раскапывали, не всегда можно было догадаться об их назначении. В качестве школьного класса могла использоваться любая комната; иногда детей учили и под открытым небом. Требовалось лишь несколько табличек с изображением знаков, слов или формул, которые следовало скопировать и запомнить, ком свежей глины и пучок тростника.

Существование школ и библиотек предполагает, что изобретение письма имело целью не только сохранение записей. Письмо отвечало еще одной, более важной задаче, которая ускользала от внимания рядового писца, но занимала мысли первых «филологов». Такой задачей было сохранение, исправление и стандартизация собственно языка. До тех пор пока язык остается бесписьменным, он склонен довольно быстро меняться – возможно, даже слишком быстро. Письменность помогает его зафиксировать. Изобретение письма следует считать очень долгим процессом. Основная идея довольно проста, но, какими бы умными ни были древние «филологи», которые пытались ее осмыслить, они, возможно, не могли сразу представить себе ни все трудности, ни средства их преодоления. Сам процесс передачи языка средствами письменности вызывает к жизни филологические задачи и, возможно, пробуждает своего рода филологическое сознание в головах нескольких гениальных людей. Древние грамматисты, которые, возможно, были и первыми учителями (для преподавания предмета необходимо было вначале овладеть им наилучшим образом), составляли списки слов, поделенных на тематические рубрики – предшественники современных словарей. Такие списки были найдены на раскопках в шумерском поселении Урук (Эль-Уарка). Их возраст – ранее 3000 г. до н. э. Семитские захватчики составляли более сложные списки, куда, помимо шумерских слов, входили и их аккадские эквиваленты. Они исследовали морфологию и синтаксис этих языков. Мы уже упоминали хеттские глоссарии, которые продолжали ту же традицию в соседней стране. То, что аккадские, вавилонские или хеттские грамматисты одновременно пользовались двумя или более языками, структура которых была совершенно разной, должно быть, ускоряло их филологическую восприимчивость.

Несмотря на многочисленные уверения в обратном, мы должны сказать, что филология относится к числу не новейших, а древнейших наук. Может ли быть иначе? Ни одна научная работа в любой отрасли не может быть издана без лингвистического аппарата достаточной точности; язык создавали обычные люди, но филологи требовались почти с самого начала, чтобы стандартизовать язык, очистить его и увеличить его точность. Возможно, одно из различий между людьми, которые постепенно создали высокоразвитую цивилизацию, и теми, которые этого не сделали, заключается в том, что первых не слишком долго устраивал традиционный, бессознательный язык; с целью более точного словоупотребления они стремились его анализировать. Филологическое сознание подразумевает большую любознательность. У одних народов такая любознательность была развита лучше, чем у других. Эти народы были нашими духовными предками.

Вавилонская наука

Получив некоторое представление о физических (таблички) и духовных (филология) орудиях, давайте посмотрим, как они помогали познать мир и обогатить познания. Учитывая все вышесказанное, лучшим выражением для обозначения таких познаний будет «вавилонская наука», поскольку основная масса наших сведений идет от вавилонских табличек. На клинописных табличках запечатлены познания шумеров, истолкованные и трансформированные аккадскими (вавилонскими) писцами. Можно, конечно, рассуждать о «месопотамской» или «шумеро-аккадской» науке, однако эти громоздкие конструкции не столь выразительны, как выражение «вавилонская наука». Тем не менее важно не забывать о шумерских корнях и колорите этой науки.

Как правило, «научные» таблички не датированы; даты их возникновения возможно определить лишь в тех случаях, когда известно точное происхождение, то есть, когда археологи обнаруживают их на определенном слое раскопа. К сожалению, многие таблички, доступные сегодня ученым, были куплены у неофициальных копальщиков. Если речь идет об астрономических табличках, иногда датировать оригинальный текст, записанный на них (но не сами таблички), можно на основании сведений, приведенных в текстах. Что касается математики, мы располагаем лишь небольшим фрагментом шумерского текста; большинство задач относится к Древнему Вавилону, остальные относятся к эпохе Селевкидов (то есть к трем последним векам до нашей эры).

Много недоразумений возникло из-за небрежности ученых (имеются в виду не ассириологи, а историки науки и культуры), которые расшифровывали одни и те же главы и даже одни и те же абзацы древневавилонских текстов явно доэллинской эпохи – а также тексты эпохи Селевкидов, то есть постэллинских. Позвольте еще раз повторить, что вся древнегреческая наука (в противовес эллинистической и римской) развивалась в период времени, которому месопотамская и египетская наука не только предшествовала, но и наследовала. Если заменить время пространством, греческую науку можно представить маленьким островом, окруженным Восточным морем. Наши читатели защищены от таких недоразумений, так как в книге не рассматриваются таблички эпохи Селевкидов, принадлежащие уже эллинистической эпохе. За исключением редких кратких ссылок на позднейшие таблички, все документы, о которых идет речь ниже, представляют шумеро-вавилонскую цивилизацию, значительно более древнюю, чем зарождение греческой науки.

Математика

Количество математических глиняных табличек, расшифрованных до последнего времени, не очень велико – около 60. К ним следует добавить около 200 табличек с надписями. Более того, большинство (около двух третей) этих табличек относятся к очень позднему периоду (эпохе Селевкидов). Поэтому в нашем распоряжении остается меньше 100 табличек, которые представляют древневавилонскую математику. Почти все эти таблички, попавшие к нам с нелегальных раскопок, можно датировать лишь очень косвенно и неточно. Более того, у нас нет пособия или учебника, сравнимого с папирусом Ринда. Возможно, так получилось из-за того, что письмо на глиняных табличках, в отличие от свитков папируса, не способствовало созданию длинных текстов. А если такие учебные пособия и создавались, они до нас не дошли. Таблички, на которых записаны длинные тексты, часто разъединялись; отдельные таблички разбивались на куски. Можно сказать, что ученому, который занимается вавилонской математикой, повезло меньше, чем его коллеге, изучающему египетскую математику.

Шумерская система счисления вначале представляла собой смешение десятеричной и шестидесятеричной систем. Похоже, самые древние математики начинали с десятеричной системы, но вскоре осознали, что шестидесятеричная система удобнее. Такой сдвиг, наверняка не случайный, весьма примечателен сам по себе. Шестидесятеричную систему приняли не в чистом виде; последовательность получали, чередуя множители 10 и 6, поэтому: 1, 10, 60, 600, 3600, 36 000 и т. д. (рис. 16). Так как многообразие цифровых знаков ограничивалось клинописью, у шумер имелось лишь два отдельных исходных знака для числительных: V для 1 и 4 для 10, причем первый знак обозначал не только 1, но и 60 в любой степени, а второй значок обозначал не только 10, но и любую степень от 60, умноженную на 10. Таким образом, можно записать, что V = 60я, а 4 = 10 × 60я, где п – любое положительное или отрицательное число или ноль. Таким образом, система счисления была главным образом шестидесятеричной, так как значок для 10 имел подчиненное значение и не было значков для 100, 1000… Сотню записывали как 1, 40; тысячу как 16, 40. Для удобства печатников и читателей в наших примерах вавилонских (шестидесятеричных) числительных мы разделяем разряды запятой, а отрицательную степень от положительной отделяем точкой с запятой; кроме того, мы пользуемся цифрой 0, хотя вавилоняне ею не пользовались. Таким образом, 11, 7, 42; 0, 6 обозначает (60^2 × 11) + (60 × 7) + 42 + (60-2 × 6) = 40 062,00166.

Абсолютную величину того или иного числа можно было определить только в контексте. Шумеры открыли принцип позиции; поэтому, если в том или ином числительном известна абсолютная величина одного места, величину других мест можно было вычислить. Однако до более поздней эпохи (Селевкидов) у них не было срединного ноля; отсутствие единиц определенного разряда обозначилось пропуском, что вело к неверному истолкованию. Подобные недостатки значительно увеличивали трудность расшифровки математических таблиц.

Рис. 16. Шумерские числительные

Число типа abcdef (без пропусков) следует интерпретировать как а(60)n + b(60)n – 1 + c(60)n – 2 + d(60)n – 3 + e(60)n – 4 + f(60)n – 5, где n может быть 0 или любым положительным или отрицательным целым числом. В целом неясности сокращались или устранялись благодаря последовательности операций. Величина основания 60 также ограничивала выбор: разница между, скажем, длиной в 7 локтей и длиной в 420 или 25 200 локтей настолько огромна, что определенно имелось в виду одно или другое.

Несмотря на свое несовершенство, шумерская система подразумевала некоторую степень арифметической абстракции, что совершенно поразительно. Невозможно понять, как они пришли к такому открытию. Были ли они гениальными вычислителями, которые изобрели такую систему на основании долгого опыта, или система подталкивала их к расчетам постепенно возрастающей сложности и алгебраическим опытам? Может быть, процесс развивался с двух сторон, как часто бывает в истории науки: новые абстракции предполагают новые эксперименты, и наоборот.

Древнейшие шумерские таблички содержат всевозможные числовые таблицы: таблицу умножения, таблицу квадратов и кубов, преобразовав которые получали таблицы квадратных корней и корней третьей степени, обратные таблицы. Если прочесть такую таблицу последовательно, места для двусмысленности почти не остается. Например:

Квадрат 1 составляет 1,

Квадрат 2 составляет 4,

Квадрат 3 составляет 9,

…………………………………

Квадрат 8 составляет 1, 4 (то есть 60 + 4),

Квадрат 60 составляет 60 (то есть 60^2).

Пока все достаточно просто. Но как счетчики сверялись с отдельными элементами таблицы? Им приходилось соблюдать осторожность, только и всего, и не рассматривать отдельный элемент без соседних. Они могли прочесть «Квадрат 59 составляет 58, 1»; это должно означать (60 × 58) + 1, так как квадрат от 59 должен быть немного меньше квадрата от 60. Выражение «Куб 59 составляет 57, 2, 59» означает (60^2 × 57) + (60 × 2) + 59.

Особый интерес представляют многочисленные и подробные таблицы обратных величин. После того как шумеры открыли дроби, применение которых построено по тому же принципу, что и применение целых чисел, им в голову пришла гениальная мысль: устранить почти все дроби. Они поняли, что шестидесятеричные дроби – всего лишь вид шестидесятеричных целых чисел, не слишком от них отличающийся (как десятичные дроби – просто вид десятеричных целых чисел, хотя и сейчас некоторые образованные и интеллигентные люди этого не понимают!). Впрочем, в шестидесятеричной системе убираются не все дроби. Как быть, например, с 1/2, 2/3, 3/5, не говоря уже о более сложных? Обстоятельства жизни неизбежно приводят к нешестидесятеричным дробям. Что делать с ними? Свести их к шестидесятеричным можно не всегда. Предоставив еще одно доказательство своей арифметической изобретательности, шумеры подменили дроби обратными величинами. Иными словами, обратные величины позволили им заменить деление умножением. Треть от шестидесяти равна двадцати; они говорили, что обратная величина от 3 – 20; деление на 3 (1/3) можно заменить умножением на 20. Основа 60, которая имеет необычайно большое число множителей (2, 3, 4, 5, 6, 10, 12, 15, 20, 30), настолько хорошо поддается обратным подсчетам, что невольно задаешься вопросом, не пользовались ли шумеры этим базовым числом именно потому, что у него столько множителей. Использование обратных величин настолько вошло у них в привычку, что иногда они из-за этого без нужды усложняли свои подсчеты. Так, они говорили, что треть от 6 локтей – это 6 × 20 = 120 = 2 локтя. Или, если нужно было найти квадрат из 12, они брали обратную величину от 12, которая составляет 5; возводили 5 в квадрат, получая 25, и вычисляли обратную величину от 25, которая составляла 2, 24; конечный результат правилен, но его можно было получить легче. Такая математическая слабость хорошо известна; ее наличие лишний раз доказывает, что древние шумеры были настоящими математиками. Они увлекались своими абстракциями до такой степени, что иногда забывали более простые способы решения.

Вышеприведенные примеры касаются очень маленьких чисел, но шумеры довели свои таблицы обратных чисел до очень больших, вплоть до 60^19.

Среди степеней 60 одна попадается в древних таблицах особенно часто, а именно 60^4 = 12 960 0 00. Но это – совершенное геометрическое число Платона, а 12 960 000 дней составляют 36 000 лет по 360 дней, «Великий год» по Платону (продолжительность вавилонского цикла). Жизнь человека продолжительностью в 100 лет содержит 36 000 дней, столько же, сколько лет в «Великом году». Можно сделать вывод, что «геометрическое число», то есть число, измеряющее или управляющее Землей и жизнью на Земле, явно вавилонского происхождения.

Шумеры не только использовали позиционную систему счисления (правда, без 0) и распространили ее на кратные и дольные единицы основания. Их система счисления была тесно связана с вычислением мер и весов. То есть еще до 2000 г. до н. э. они изобрели полную шестидесятеричную систему. Для того чтобы в полной мере оценить их гениальность, достаточно вспомнить, что лишь в 1585 г. фламандец С. Стевин задумал переход от шестидесятеричной системы к десятеричной, а внедрение десятеричной системы началось лишь во время Великой французской революции и не доведено до конца и в наши дни. Древние шумеры были последовательнее многих наших современников, упорно отстаивающих английскую систему мер. Осознав это, уже невозможно считать шумеров примитивными, а наших современников – поистине цивилизованными людьми.

Чем можно объяснить шестидесятеричную систему счисления и передовую математику шумеров? Если ответ на вопрос вообще существует, можно предположить, что шумерская метрология и шумерская система счисления так хорошо сочетаются, потому что развивались вместе. Трудно поверить, что шумеры выбрали бы основание 60 из чисто математических соображений. Проще заключить, что шестидесятеричную систему подсказали им метрологические наблюдения. В самом деле, проводя измерения, то и дело наталкиваешься на невозможность подсчетов из-за выбранного стандарта. Поневоле приходится вводить дроби. Поэтому удобнее взять за стандарт (длины, веса и количества) число, включающее в себя как можно больше множителей. Естественная связь между дробями и метрологией демонстрирует римская система; римские асе или либра, поделенные на двенадцать унций, подразумевали самые распространенные римские дроби. Система отличалась большой точностью. Единственную трудность составлял асе, представлявший двенадцатеричную систему. В силу своей природной гениальности шумеры не допустили такой ошибки. Они применяли шестидесятеричные дроби и шестидесятеричную систему мер и весов вместе с шестидесятеричной системой счисления.

Как ни странно, с течением времени шестидесятеричная система счисления лишь укрепила свои позиции благодаря распространению еще одной единицы, в шесть раз большей. Вначале древние шумеры (как и древние египтяне) считали, что в году 360 дней. Они начали с деления дней на шесть страж (три дневные стражи и три ночные; естественно, они отличались разной продолжительностью). Вскоре шумеры поняли непрактичность неодинаковых временных интервалов для астрономии. Они поделили весь день (день и ночь, nychtemeron) на 12 равных часов по 30 геш каждый. Таким образом, каждый геш равен 4 нашим минутам. То есть их астрономический день был разделен на 360 равных частей. В году насчитывалось 360 дней, а в дне – 360 геш; такое же деление на 360 частей позже применили к параллелям, а еще позже (в эпоху Ахеменидов, ок. 558–330 гг.) к эклиптике (зодиакальным созвездиям). Мы по сей день делим круг на 360 градусов, на основе шестидесятеричной системы, вслед за шумерскими математиками, которые жили больше чем за два тысячелетия до нашей эры.

Читатель уже заметил, что у вавилонской математики имеются три сливающихся источника – арифметика, система мер и весов и астрономия. К последней мы скоро вернемся. Система мер и весов – дочь торговли; процесс купли-продажи подразумевает существование цен за единицу продукции, а также измерение и взвешивание. Многочисленные таблички представляют собой деловые документы, математическая структура которых подчас очень поучительна. На Луврской табличке (АО 6770, примерно 2000 г. до н. э.) записана задача: необходимо вычислить, сколько уйдет времени на то, чтобы некая сумма денег удвоилась при сложных процентах (20 %). Мы бы решили эту задачу в виде уравнения типа (1 + 0; 12)* = 2. Верный ответ: x = 3; 48 (3 и 4/5 года); к такому же результату пришел и шумерский математик! Если ему, таким образом, удалось решить степенное уравнение, не стоит удивляться, узнав, что он был способен решать и другие уравнения. Шумерские математики, безусловно, умели решать линейные уравнения, системы линейных уравнений со многими неизвестными, а также уравнения второй и третьей степени. Судя по всему, при решении квадратных уравнений они пользовались формулой, сравнимой с той, какой мы пользуемся сейчас. О.Э. Нойгебауэр предположил, что даже некоторые уравнения третьей степени сводились к нормальному виду и что таблица давала значения n^2 + n^3. Возможно, он забежал вперед. Судя по дошедшим до нас примерам, мы можем лишь заключить, что шумерские математики умели решать некоторые кубические уравнения. Но даже если они всего лишь привычно решали квадратные уравнения, а также системы из двух квадратов с двумя неизвестными, у нас уже есть достаточно оснований ими восхищаться. Несмотря на то что у древних шумеров не было ни уравнений, ни каких-либо символов (даже символа для неизвестной величины), благодаря своей алгебраической изобретательности они задействовали много знакомых нам процессов, например сокращение одинаковых величин, устранение одного неизвестного с помощью замены, введение дополнительного неизвестного. Более того, несмотря на полное отсутствие алгебраической символики, древние шумеры знали тождество, которое мы выражаем в виде (а + b)2 = а^2 + 2аb + b^2. Кроме того, они располагали алгебраическими средствами для нахождения последовательного приближения квадратного корня из числа. Такие достижения можно назвать почти сверхъестественными. Могу предложить лишь одно (весьма неполное) объяснение: абстрактные расчеты и таблицы сообщали шумерским математикам своего рода алгебраическую окраску и мотивацию.

Наконец, ясно, что шумеры не боялись иметь дело с отрицательными числами; кому-то это покажется мелочью, однако понятие отрицательности проникло в мир Запада только после Леонардо Пизанского (Фибоначчи), а на разработку идеи ушло еще несколько столетий.

Нет необходимости продолжать перечисление; алгебраические достижения шумеров 4000 лет назад более чем достаточны для того, чтобы поразить воображение нынешних молодых математиков. И хотя средний филолог, скорее всего, считает, что до греков подлинной математики не было, он едва ли в состоянии понять шумерскую математику! Нам вполне ясно, что древние шумеры обладали не меньшим природным талантом к алгебре, чем греки – к геометрии.

Вавилоняне, жившие в 2200–2000 гг. до н. э., умели измерять площади прямоугольников, а также правильных и равнобедренных треугольников; они, возможно, знали теорему Пифагора и знали, что угол в полукруге – прямой угол; они умели измерять объем прямоугольного параллелепипеда, правильного круглого цилиндра, усеченного конуса и пирамиды. Их решение последней задачи (вычисление объема пирамиды) немного отличалось от решения, предложенного египтянами. Его можно представить в виде формулы

Приведенное выше решение, которое предложили египтяне, проще, однако два решения эквивалентны. Интересно отметить, что два тысячелетия спустя, когда с той же задачей столкнулся греческий математик Герои Александрийский, его решение больше напоминало вавилонское.

В области измерения углов вавилонские математики решительно уступали своим египетским современникам. Лучший способ сравнить два метода – подсчитать число л в соответствии с каждым из них. В то время как египетский способ был эквивалентен принятию л = 3,16 (почти 3,14), вавилоняне получили результат л = 3. Примеры, приведенные в Ветхом Завете (1 Цар., 7: 23; 2 Пар., 4: 2) соответствуют тому же приближению (л = 3).

Как достижения вавилонян повлияли на другие народы? Их алгебраическая изобретательность по большей части была забыта, но возродилась у Архимеда (III – 2 до н. э.), Герона (I – 2) и наиболее полно у Диофанта (III – 2), затем снова ушла в забвение на много веков. Позже ее возродили люди, говорившие на арабском языке (даже название науки, «алгебра», арабского происхождения). Арабское изобретение не оценили на Западе, за исключением очень немногих людей, и даже арабские цифры редко встречались до XVI–XVII вв. История алгебры озадачивает, поскольку большую часть времени она развивалась подпольно и тайно. И только с началом ее символического этапа началось ее неуклонное и стремительное развитие. Такой окончательный прогресс достаточно легко понять, но достижения математиков, которые пробирались на ощупь в темноте досимволической эпохи, поражают воображение.

Шумеры и их преемники, вавилоняне, оставили нам в наследство три понятия, значимость которых трудно переоценить.

1) Понятие позиции в системе счисления. Оно было несовершенным из-за отсутствия ноля (до эпохи Селевкидов), а также из-за того, что абсолютные значения приводимых чисел часто допускали двоякое толкование. Позже позиционность была забыта и возрождалась постепенно, после введения в обиход индо-арабских цифр.

2) Расширение численного масштаба до дольных и кратных единиц. Оно было утеряно и возродилось лишь после 1585 г. (применительно к десятеричной системе счисления).

3) Применение одного и того же основания для чисел и системы мер и весов. Данная идея также была забыта и возродилась лишь после учреждения метрической системы мер в 1795 г.

Потомки сумели по достоинству оценить три этих великих дара лишь по прошествии нескольких тысячелетий. Как ни странно, еще один дар, далеко не такой драгоценный, – шестидесятеричную систему счисления – приняли с гораздо большей готовностью; ее принятие на много веков задержало принятие и развитие десятеричной системы. Она тяготит нас и сегодня. Конечно, вавилоняне в том не виноваты; традиция, как то часто бывает, прихотлива и неполноценна.

Астрономия

Несмотря на то что их астрономические достижения значительно уступали математическим, древних вавилонян чаще хвалят за первое, чем за второе. Такая ложная оценка возникла из-за двух обстоятельств. Во-первых, произошла путаница между древневавилонской и позднехалдейской астрономией эпохи Селевкидов (основные открытия были сделаны халдейскими звездочетами). Во-вторых, математический гений древних открылся для нас лишь недавно, благодаря усилиям О.Э. Нойгебауэра и Ф. Тюро-Данжена.

Однако вавилоняне построили математический фундамент, без которого не было бы научной астрономии, и положили начало долгим систематическим наблюдениям, без которых были бы невозможны позднейшие обобщения. Они создали искусство астрономических наблюдений. Древний ассирийский царь Тукульти-Нинурта I (1260–1232) применял своеобразный теодолит для воссоздания дворца Ашшура. К тому времени вавилоняне уже были знакомы с простой формой солнечных часов (гномона) и со своеобразной клепсидрой.

Более того, шумеры первыми начали строить кирпичные башни – зиккураты в религиозных целях (рис. 17). Самый первый зиккурат возвели в Ниппуре в честь главного шумерского бога Энлиля. Поскольку тогда невозможно было построить узкую башню, напоминающую средневековую колокольню, зиккураты строили из поставленных друг на друга параллелепипедов или усеченных пирамид (немного похожие на некоторые наши последние небоскребы), жрецы поднимались на них до самой вершины по широкой лестнице или пандусу, идущему по спирали. Со стороны зиккураты напоминали пирамиды, однако они во всех отношениях отличались от египетских пирамид. Это изобретение увековечено руинами зиккуратов, а также легендой о Вавилонской башне (Быт., 11: 1–9). Поскольку башня возвышалась над равнинами Месопотамии, жрец, приносивший жертву на ее вершине, при желании мог беспрепятственно обозревать оттуда все небо. Некоторые из них так и поступали и накопили ценные наблюдения, но основные астрономические труды начались гораздо позже.

Рис. 17. Теоретическая реконструкция зиккурата в Уре

Так же медленно, как и собственно астрономия, развивалась астрология. Прорицания, к которым питали пристрастие древние вавилоняне, происходили от гаданий по внутренностям и другим земным знакам, а не от наблюдений за звездами. Замысловатая астрология, столь глубоко повлиявшая на Древний Рим и средневековый мир, во многом была халдейским (то есть более поздним) творением.

Такая сложная цивилизация, как шумерская, требовала изобретения календаря. Выше уже шла речь о вавилонском годе, состоявшем из 360 дней, и о nychthemeron, поделенном на 360 равных частей; это было очень точное математическое представление. Однако вавилонский календарь изначально был лунным. Вавилоняне считали, что месяцы состоят из 29 и 30 дней, и они довольно регулярно чередовались. Строгое чередование месяцев, состоящих из 29 и 30 дней, привело бы к расхождениям между прежним календарем и наблюдениями за первой фазой Луны; поэтому необходимо было иногда нарушать чередование. Средняя продолжительность 12 лунных месяцев (354 дня) слишком коротка для солнечного года, а продолжительность в 13 месяцев (384 дня) слишком длинна. Чтобы синхронизировать лунный и солнечный циклы, вавилоняне делили год на 12 месяцев, но при необходимости добавляли тринадцатый. Должно быть, они начали так поступать очень рано, ибо в эпоху III династии Ура (2294–2187) уже признавали, что «вставка» повторялась раз в восемь лет. В одном из посланий Хаммурапи всем своим губернаторам он приказывает вставлять такой месяц. Вавилонский календарь служил образцом для еврейских календарей, а также для греческих и римских до введения юлианского календаря (45 г. до н. э.). Помимо того, вавилонский календарь и поныне влияет на церковный календарь.

С другой стороны, открытие, которое часто приписывают вавилонянам, безусловно относится к более позднему времени; я имею в виду неделю. Конечно, лунный месяц предполагает подразделение на более краткие периоды, размеченные фазами Луны. Вавилоняне придавали особое значение седьмому, четырнадцатому, двадцать первому и двадцать восьмому дням месяца; в эти дни по указу правителя запрещалось делать те или иные вещи. Таким образом, вавилоняне делили месяц на семидневные отрезки, но вавилонские недели не были постоянными, как наши, и первый день каждого месяца считался первым днем недели. Введение нашей семидневной постоянной недели (недели следуют одна за другой независимо от месяца и года) и астральных имен, данных каждому дню (сохраненных католической церковью в западноевропейских языках), было завершено лишь в последние столетия до нашей эры. Они возникли благодаря сочетанию иудейского шаббата и легенды о сотворении мира (Исх., 20: 11) с египетскими часами и халдейской астрологией. Это очень сложное и любопытное ответвление – скорее фольклора, чем науки. Впрочем, необходимо объяснить сноску на «египетские часы». То, что порядок дней отличается от естественного порядка планет, можно было объяснить только на основании того, что каждый час дня управлялся другой планетой. Каждый день назывался в честь планеты, которая управляла его первым часом. Такое объяснение подразумевает чередование 168 часов в неделю, то есть деления дня на 24 часа на египетский манер, а не на 12 часов – на вавилонский.

Весьма характерно, что вавилоняне не приняли недели равной продолжительности, что считалось избыточным понятием с астрономической точки зрения, зато ввели общую идею равных часов, без которой астрономические подсчеты были бы безнадежными. Наши часы взяли из вавилонских nychthemeron свою равную протяженность, а свое количество – из египетского календаря.

Самые примечательные наблюдения вавилонян связаны с Венерой. Некоторые венерианские таблицы, составленные в эпоху Амми-цадука (царя из I вавилонской (аморейской) династии, шестым представителем которой был Хаммурапи), дошли до нас и подтвердили изобретательность тогдашних ученых. Вавилонские астрономы эпохи Амми-цадука (ок. 1921–1901) наблюдали за восходом и заходом Венеры и вычисляли периоды ее отсутствия на небе, дополняя их своими прогнозами. Например (рис. 18), «если 21-го аба Венера исчезала на востоке и не появлялась на небе два месяца и 11 дней, а в месяц аракшамна на второй день Венеру видели на западе, на земле ожидается дождь; следует ожидать запустение [7-й год].

Рис. 18. Одна из венерианских таблиц эпохи Амми-цадука. Британский музей, № К 160; лицевая сторона, верхняя половина

Если 25-го таммуза Венера скрывается на западе и на протяжении 7 дней отсутствует на небе, а 2-го аба Венеру видят на востоке, на земле ожидается дождь; следует ожидать запустения [8-й год].

Если на 25-й день месяца адар Венера исчезает на востоке… [8-й + 9-й год]».

В этих таблицах месяцы, в которые Венера не видна, рассчитывались по 30 дней каждый. Вавилонские астрономы знали синодический период Венеры (584 дня). Знали они и о восьмилетием периоде, в течение которого Венера пять раз появляется в одних и тех же местах (если наблюдать за ней с Земли).

Древние вавилоняне производили и многие другие наблюдения. Они следили за траекторией движения Луны и других небесных светил, которые находились сравнительно недалеко от пути Солнца (эклиптики); они заметили относительное положение планет и звезд в этой узкой (зодиакальной) зоне; они подсчитали синодический период Меркурия с погрешностью всего в 5 дней. Однако их главный вклад носит более общий характер. На самом деле они стали основателями научной астрономии. Достойные восхищения результаты, полученные позже халдейскими и греческими астрономами, стали возможными благодаря фундаменту, заложенному вавилонянами. Вероятно, их достижения повлияли и на другие восточные народы – иранцев, индусов, китайцев. Впрочем, из-за отсутствия убедительных доказательств такого влияния обсуждать здесь данный вопрос не стоит.

Техника и технология

Насколько нам известно, шумерская цивилизация с самого начала была типичной для медного века. С течением времени чистая медь сменилась более твердыми сплавами со свинцом и сурьмой, а также с оловом, то есть различными видами бронзы. В эпоху Хаммурапи железо по-прежнему оставалось редкостью; в обиход оно вошло лишь через тысячу лет. Ассирийский царь Саргон II (721–705) хранил в своем дворце Дур-Шаррукин (нынешний Хорсабад) куски кованого железа (всего на раскопках там было обнаружено около 160 тонн превосходного железа!). Впрочем, не стоит предвосхищать события. Шумерские златокузнецы с поразительной виртуозностью обрабатывали золото, серебро, ляпис-лазурь, слоновую кость и т. п.

Равнины Месопотамии плодородны лишь при условии надлежащего орошения. Величайшим техническим достижением шумеров можно считать прокладку сети каналов. Они использовались не только для орошения, но и как средства сообщения между различными частями страны. С постепенным политическим объединением объемы строительства каналов возрастали. Их бремя взяло на себя государство; древние правители Лагаша гордились своими проектами ирригации не меньше, чем своими завоеваниями. Следы тех древних каналов и сейчас видны с воздуха, но не всегда легко или возможно отличить их от следов, оставленных прихотливым Евфратом, когда он менял свое течение. Несмотря на разногласия между археологами относительно конкретных мест, масштабность предприятия признают все. Документальные свидетельства, связанные с рытьем каналов, можно найти во многих письмах Хаммурапи, адресованных наместникам провинций. Каналы недостаточно прорыть; необходимо было поддерживать их в надлежащем состоянии и регулярно очищать. Ил, добытый со дна каналов, складывали по берегам, и напластования росли с каждым годом; после того как берега становились слишком высокими, проще было прорыть новый канал. Путешественники в Нижней Месопотамии часто натыкаются на остатки таких «набережных». Воду из каналов часто приходилось поднимать на более высокий уровень; с задачей справлялись при помощи системы журавлей, вроде тех, какими и в наши дни пользуются в Египте, или других приспособлений. Рассказ об этих и других сельскохозяйственных орудиях, таких как плуг, а также о кораблях и колесницах занял бы слишком много места, ведь история каждого такого орудия без труда заняла бы целую главу.

Шумеры и работавшие вместе с ними и ставшие их преемниками семиты были великими предпринимателями. Требовалась поистине настоящая изобретательность если не для того, чтобы оценить необходимость ирригации, то по крайней мере организовать ее на государственном уровне. Страна в основном производила сельскохозяйственную продукцию – зерно, финики; стада одомашненных животных давали мясо, кожу и шерсть. О широкомасштабной торговле свидетельствуют многочисленные глиняные таблички. На них увековечены контракты, должным образом скрепленные печатями обеих сторон, платежные ведомости, описи, счета. Кроме того, о том же свидетельствуют особые правила в «Кодексе Хаммурапи», к которым мы вскоре обратимся. Несмотря на свою коммерческую искушенность, ни шумеры, ни их последователи не ввели в употребление валюту; такая мысль не приходила им в голову. Товары они обменивали на кусочки драгоценных металлов; самые первые монеты были изготовлены лишь в VII в. в Ассирии или Лидии. Вскоре жители греческих колоний в Западной Азии оценили важность этого изобретения и великолепно его развили. Неверно говорить, что греки усовершенствовали данное изобретение благодаря своим коммерческим потребностям, или подразумевать, что таких потребностей раньше не существовало. Вавилон вел достаточно обширную и разветвленную торговлю для того, чтобы оправдать введение такого новшества. Шумеры и вавилоняне просто не думали об этом, вот и все. Довольно забавно представлять себе так называемых ростовщиков, которые давали в долг «деньги» (точнее, кусочки металла и другие товары) под высокий процент. Денег в строгом смысле этого слова у них не было. Потребности не всегда являются необходимостью и никогда не бывают достаточными условиями для появления новшеств.

С другой стороны, уже упоминался мастерский подход шумеров к решению проблемы мер и весов. В этой области они превзошли все остальные народы древности. В некоторых отношениях их система оставалась непревзойденной до Нового времени. Вот одно из самых поразительных ранних открытий во всей истории человеческого разума.

Они первыми начали использовать разновесы (гири), хотя самые первые разновесы, которые можно датировать, ни в коем случае не являются такими древними, как можно ожидать, судя по клинописным табличкам. Иногда эталоном служил вес льва или утки. Самые древние гири в виде утки относят к эпохе царей Набу-шуму-либура (1047–1039) и Эриба-Мардука (802–763); самые первые гири в виде львов найдены в Ассирии и относятся к XI в. Хотя употребление гирь подразумевает употребление весов, пока до нас не дошли ни месопотамские весы, ни их разновидности.

Можно с уверенностью предположить, что древние жители Месопотамии были заняты в разных областях того, что в более поздние времена назвали бы «химической промышленностью». Это в самом деле было так, если не считать «химической осознанности». Самой важной из этих отраслей считалось производство керамики, глазури и стекла; к ним можно добавить окраску металлов и изготовление красок или красителей, лекарств и снадобий, мыла и косметических средств, духов и благовоний, пива и других ферментированных напитков. Естественно, такие отрасли, по крайней мере некоторые из них, развивались в любой стране, как только это позволяла стабильная обстановка; развитие шло естественно и подспудно. У ремесленников, занятых в подобных видах производства, почти не оставалось времени на то, чтобы учиться читать, а писать не умели почти все. Кроме того, у них не было причин раскрывать успешные приемы и публиковать свои секреты, даже если бы они умели читать и писать и имели достаточно досуга.

Рис. 19. Вавилонский текст XVII в. до и. э., в котором рассказывается об изготовлении глазурей

Однако до нас дошел один необычайный химический текст, датируемый правлением Гулкишара (1690–1636), шестого царя из I династии Приморья. Документ, записанный в Нижней Месопотамии в XVII в. до н. э., представлен в виде маленькой клинописной таблички, которая сейчас хранится в Британском музее (рис. 19). Перед нами не просто самая ранняя известная запись рецепта для изготовления глазури, следующие подобные рецепты появились лишь через тысячу лет. В тексте описывается изготовление глазури с медью и свинцом для посуды, в том числе из глины, смешанной с ярью-медянкой. Очевидно, автор разрывался между желанием опубликовать свои изобретения и желанием сохранить некоторые секреты производства, между гордостью и ревностью. Он разрешил дилемму, описав полученные им результаты шифром. В этом он очень отличался от своих последователей-ассирийцев, живших на тысячу лет позже, однако стал предшественником средневековых (и позднейших) алхимиков, которые камуфлировали свои идеи или отсутствие идей с помощью самого туманного жаргона, какой только они могли придумать. Мы воспроизводим этот своеобразный текст в переводе полностью, хотя и без долгих технических пояснений, которые не представляют интереса для читателей:

«К мине стекла-цуку (ты должен добавить) 10 шекелей свинца, 15 шекелей меди, половину (шекеля) селитры, половину (шекеля) извести: ты должен поместить все в печь для обжига (и) получишь „медь из свинца“.

К мине стекла-цуку (ты должен добавить) 1/6 мины (мина = 10 шекелям) свинца, 14 (шекелей) меди, 2 шекеля извести, шекель селитры; ты должен поместить (это) в печь для обжига, и получишь „аккадскую медь“.

(Ты должен) окрасить в зеленый цвет глину (??) и (?) в уксусе и меди. На третий (день) ты получишь „цветок“, и ты должен его извлечь. Ты должен постоянно обливать его, и он высохнет, и так получишь это. Если оно (похоже на) мрамор, не беспокойся. „Аккадская“ медь и медь из свинца, которую ты получишь в равных долях, вместе разотри в порошок. После того как все расплавишь, в мину сплава добавь шекель и половину стекла-цуку, 7^1/2 гран меди, 7^1/2 гран свинца, разотри все вместе и расплавь и держи (так) один (день?), и извлеки и охлади…

[Не переведено].

Ты должен облить и положить его в каменный саркофаг(?).

[Не переведено].

Ты должен окунуть его и вынуть, и запечь(?), и охладить. Ты должен посмотреть (на нее), и, если глазурь (похожа на) мрамор, не беспокойся: ты должен снова поместить(?) в печь для обжига (и) извлечь../?)

Если ты извлечешь…(?), ты снова должен поместить(?) назад в печь для обжига; „медная глина“ превратится в „медный клей“. В мину и 2 шекеля стекла-цуку (положи) 15 гран меди, 15 гран свинца, 15 гран селитры; известь ты не должен подносить к смеси. Сначала осмотри, (а потом) помести в винный мех из кожи и храни.

Собственность Либаллит(?) – Мардука, сына Ушшура-ан-Мардука, жреца Мардука, жителя Вавилона. Месяц тебет, 24 день, год после царя Гулкишара».

География

До нас дошло довольно много географических документов, большинство из которых посвящены тому, что сегодня называют «исторической географией». Среди них имеются перечисления стран, как в списке завоеваний Саргона, а также географические глоссарии (шумерский, аккадский) для писцов, маршруты, документы, созданные в административных целях, например список мест, с которыми вел дела храм Лагаша. Как только правитель оказывается во главе страны достаточного размера, ему требуются различные географические справочники, помогающие управлять работой чиновников.

Рис. 20. Фрагмент шумерской таблички, содержащей план Ниппура. Вавилонская экспедиция Пенсильванского университета

Географические познания другого рода вырастают из космографии. Вавилоняне (точнее, некоторые, очень немногие из них) стремились понять, как расположена их страна по отношению к другим землям или по отношению ко всей Земле и даже Вселенной: небу и Земле. Несколько табличек содержат ответы на такие интеллектуальные запросы. Вавилоняне представляли себе Землю в виде перевернутой гуффы (примитивного плетеного речного судна круглой формы), которая плывет по океану. У Земли семь ярусов, и вся она поделена на четыре части, которые в одном древнем документе названы в честь четырех близлежащих стран: Элам на юге, Аккад на севере, Субарту (позже Ассирия) на востоке и Амурру (Сирия) на западе. С течением времени, в ходе войн и торговли, вавилоняне познакомились с более отдаленными странами, в особенности с Аравией и Египтом. Землю они представляли двойником или отражением неба. Их боги обитают на вершине горы, духи-отступники – в своего рода подземном мире (который в Египте назывался Дуат, по-древнееврейски Шеол, а по-древнегречески Аид).

Рис. 21. Вавилонская карта мира

Возвращаемся от представлений к реальности. Лучшим доказательством географических способностей вавилонян служат различные карты. Мы воспроизвели две из них. Первая (рис. 20) представляет собой план шумерского города Ниппура, и она настолько точна, что помогла археологам вести раскопки. Вторая (рис. 21) представляет собой карту мира, снабженную подробными комментариями. Вавилон, Ассирия и соседние земли изображены в виде круглой равнины, омываемой Персидским заливом. Примерно в центре этой равнины на карте находится город Вавилон (каждый народ считал свою столицу центром или пупом земли). С одной стороны от него находится земля Ассирия. Другие города отмечены небольшими кружками. Треугольники, лежащие на круглой зоне и за ее пределами, относятся к зарубежным странам. Конечно, эта карта очень неточна, но сравнима с некоторыми средневековыми арабскими или христианскими картами мира.

Естественная история

Многочисленные документы доказывают, что вавилоняне были знакомы со сравнительно большим количеством растений и животных. Францисканский монах Л. Шейл, изучивший таблички эпохи Самсуилуна, последнего правителя (1912–1901) династии Ларса,

написал статью, в которой перечислялись виды рыбы, продаваемые на базаре в Ларсе. Там продавалось около 30 видов рыбы, 12 видов поштучно, остальные корзинами. Цены, приведенные для первых, трудно с чем-либо сравнивать; цены последних можно разделить на шесть групп. Самая дешевая рыба стоила в десять раз дешевле самой дорогой. Жители Ларсы конца XII в. до н. э. неплохо разбирались в рыбе! Главным источником названий, которые могут заинтересовать натуралиста, служат глоссарии. Так, на некоторых табличках перечисляются сотни животных; их названия написаны клинописью шрифтом в два столбца. В первом дается шумерский термин, а во втором – его аккадский эквивалент. Есть таблички-глоссарии с перечислением различных растений; названия отдельных растений встречаются на медицинских табличках. Ученым удалось прочесть названия около 250 растений, однако распознать с уверенностью можно лишь сравнительно немногие из них. Разумеется, ассириологи знают, что некое шумерское название и его аккадский эквивалент относятся к тому или иному растению, но во многих случаях трудно с уверенностью утверждать, какое растение имеется в виду. Некоторые наименования, которыми мы пользуемся сегодня, образованы от шумерских, но даже в таких случаях нельзя утверждать, что мы, шумеры и ассирийцы имели в виду одно и то же растение. Вот несколько таких названий (клинописные приводятся в скобках): кассия (kasu), цикорий (kukru), кумин (kamunu), крокус (kurkanu), иссоп (zupu), мирра (murru), девясил (lardu).

Отдельные перечни можно назвать своего рода начальной классификацией. Так, животные подразделяются на рыб (и других водных животных), членистоногих, змей, птиц и четвероногих. Иногда самые крупные классы подразделяются на более мелкие, например собаки, гиены(?) и львы, с одной стороны, ослы, лошади и верблюды – с другой. Растения делятся на деревья, коренья, специи и лекарственные растения, злаки и т. д. Объединены чем-то похожие друг на друга плодовые растения, например инжир, яблоня и гранат.

Вероятно, древним вавилонянам уже было известно, что финиковые пальмы двудомны, что подтверждают ассирийские памятники IX в. до н. э. Однако, скорее всего, об этом узнали гораздо раньше. Можно примерно воссоздать цепочку умозаключений, приведшую к такому открытию. Финиковым пальмам требуется много воды; как говорят арабы, для того чтобы плодоносить, крона пальм должна быть в огне, а ноги (корни) в воде. Если запасы воды ограничены, необходимо сократить количество деревьев. Возможно, какому-то крестьянину пришла в голову светлая мысль выкорчевать все «бесплодные» финиковые пальмы (то есть мужские деревья). Того, кто подходил к делу методично, ждали тяжелые последствия, ибо он оказывался вовсе без фиников. «Бесплодные» деревья оказывались все же нужны; без них другие деревья не могли плодоносить. Позже оказалось: для того чтобы добиться плодоношения, рекомендуется залезть на «бесплодное» дерево, сорвать его цветки и поднести их как можно ближе к цветкам «плодоносящих» деревьев – точнее, соединить их с последними. Эту очень трудоемкую процедуру можно было наблюдать не только в Месопотамии, но и во всех странах, где выращивают финики. Неизвестно, когда обнаружили такую закономерность; можно предположить, что в стране, расцветшей так рано, как Месопотамия, это открытие восходит к древнейшим временам. Возможно, опыты, описанные выше, заняли много веков или даже тысячелетий. Во всяком случае, их результаты были уже известны в Вавилоне, если не в Шумере. Конечно, это не означает, что двудомность финиковых пальм понималась по-настоящему, хотя нет причин полагать, почему умные люди не могли сопоставить соединение женских и мужских (как мы их называем) цветков, с одной стороны, и сношения животных или людей – с другой. Подобная гипотеза частично подтверждается (хотя и не доказывается) разделением некоторых растений на мужские и женские. Так, ассирийцы считали мужскими растениями кипарисы и мандрагоры, а мужским и женским – ликвидамбар смолоносный. Конечно, «сексуальные» термины могли даваться растениям по аналогии, как греч. orchis и англ, orchis (тестикулы) или араб. khisyun/khisyatun. Весьма вероятно, что вавилоняне упоминали двудомность фиговых пальм лишь в поэтическом смысле, однако они всецело понимали необходимость соединения цветков «бесплодных» и «плодоносных» деревьев, чтобы добиться оплодотворения последних. Перед нами выдающийся пример применения методики, которая предшествовала теории; в данном случае практическое применение уже существовало к 2000 г. до н. э., если не гораздо раньше, а теория была сформулирована лишь в 1694 г.!

Часто приводятся ссылки на двух царей, Хаммурапи и Аммицадука, соответственно VI и X представителей I Вавилонской (или Аморейской) династии. Годы их правления часто называют золотым веком Вавилона. Однако, хотя эпоха продолжалась три столетия, она стала только началом. Представители I Приморской династии правили 368 лет, а представители следующей за ней династии Кашшу (или Касситской) – почти шесть веков (1746–1171). При них была воссоздана столица в Вавилоне. Возможно, представители этой династии пришли с севера и были связаны с митаннийскими царями Верхней Месопотамии. Судя по всему, представители правящей касты Митанни были индо-иранского происхождения; они знали лошадей.

Правда, лошади были известны еще со времен Хаммурапи, но при нем «ослы гор», как их называли древние вавилоняне, считались большой редкостью. При Касситской династии лошадей пригоняли в Вавилон в больших количествах; их даже экспортировали в Египет. Более того, из некоторых амарнских табличек нам известно, что касситский царь подарил фараону ляпис-лазурь, пять пар лошадей и пять деревянных колесниц. Вавилонским ремесленникам требовалось золото. На нубийское золото обменивались самые ценные предметы экспорта: ляпис-лазурь (лазурит) и лошади.

Самым поразительным среди хеттских документов, найденных в царских архивах Богазкале, является пособие по коневодству, написанное около 1360 г. до н. э. человеком по имени Киккулиш (или Киккули). Пособие написано клинописью, но на хеттском языке, и его филологическая ценность усиливается наличием в нем многих индийских терминов. Текст настолько любопытен, что небезынтересно будет вкратце его проанализировать.

В пособии день за днем и час за часом описывается процесс дрессировки лошадей. После пробного забега отбирали лучших. Для избавления от лишнего веса их накрывали попонами, чтобы они поголодали и пропотели. Лошадей учили ходить шагом и преодолевать все более протяженные расстояния, учили галопу и иноходи. С кормлением были связаны особые меры предосторожности; лошадей необходимо было кормить и поить через равные промежутки времени строго отмеренными порциями корма и воды. В корм подмешивали резаную солому, возможно, для более тщательного пережевывания. Представьте только это практическое руководство, составленное в XIV в. до н. э., и не забывайте, что самые ранние греческие тексты по уходу за лошадьми (hippiatrica) появились лишь спустя 17 столетий! Хеттское пособие не могло быть составлено в Анатолии гораздо раньше указанного времени, так как оно почти совпадает с начальным периодом разведения лошадей в Западной Азии. И все же можно не сомневаться, что в нем нашла свое отражение очень старая индоевропейская традиция. Ей суждено было кануть в забвение вместе с хеттским языком и царством Митанни; последнее исчезло в первой половине XIII в. до н. э. Однако хеттские методы тренировки лошадей, возможно, были восприняты ассирийцами, позже мидянами и персами и таким образом были переданы в мир Запада.

Кодекс Хаммурапи

В 1901–1902 гг. постоянная французская археологическая миссия в Персии под руководством Ж. де Моргана обнаружила в Иране, на территории Суз, один из самых внушительных памятников древности. Открытие представляло собой хорошо отполированную стелу из черного диорита высотой 2,45 м; сейчас стела хранится в Лувре. В силу невероятной значимости памятника изготовлено множество его слепков, которые сейчас можно видеть в различных музеях мира. Наверху впереди имеется низкий рельеф с изображением бога Солнца (Шамаша), который протягивает кодекс законов царю Хаммурапи (рис. 22). Сам кодекс выгравирован под барельефом, а также на обратной стороне стелы. Изначально монумент воздвигли в Сиппаре (Вавилон); позже его в качестве военного трофея увез кто-то из эламских завоевателей, возможно, Шутрук-Наххунте I (ок. 1200–1100 до н. э.); он повелел поставить стелу в своей столице. Части кодекса законов были стерты, возможно, чтобы освободить место для надписи, прославляющей завоевателя, однако почти все лакуны удалось восстановить благодаря тому, что копии кодекса существовали на глиняных табличках и, может быть, на других камнях.

Несмотря на то что Кодекс Хаммурапи – самый ранний свод законов, дошедший до нас в достаточно полном виде, он совсем не примитивен. Он подразумевает уже существовавшую долгую эволюцию законотворческой мысли (в частности, известны написанные на шумерском языке Законы Липит-Иштара, которые определенно старше, чем Кодекс Хаммурапи, написанный на аккадском языке). Кодекс великолепно иллюстрирует законотворческий аспект человеческого гения, аспект настолько незаменимый при развитии любой цивилизации, что историки науки, как бы они ни старались ограничить сферу своих интересов, обязаны уделить ему некоторое внимание.

Ассириологи так и не пришли к единому мнению относительно датировки эпохи Хаммурапи, решающей для истории Вавилона. Вначале считалось, что этот царь правил до 2000 и даже до 2225 г.; Мейсснер датировал Кодекс Хаммурапи 1955 г. до н. э. (по его подсчетам, Хаммурапи правил с 1955 до 1913 г.). Независимо от того, правил ли Хаммурапи в XX или в конце XVIII в. до н. э., его свод законов остается памятником глубочайшей древности.

Рис. 22. Кодекс Хаммурапи. Кодекс записан на обеих сторонах диоритовой стелы высотой 2,45 м. Здесь воспроизведена только верхняя часть – барельеф с изображением Хаммурапи, которому бог правосудия, бог-Солнце Шамаш, поручает составить свод законов; возможно, Хаммурапи предлагает свой кодекс богу-Солнцу

Сам кодекс включает 282 статьи. Статьи законов предваряются торжественным заявлением, в котором царь объясняет свое величие и свою превосходную цель. Он кодифицировал существующие законы, «дабы справедливость в стране была явлена беззаконным и злым на погибель, дабы сильный слабого не притеснял, восходил как Солнце над черноголовыми (людьми) и озарял своим светом землю». Изложив все свои добродетели, славу и перечислив достижения в военное и мирное время, он заключает: «Когда Мардук поручил мне вести народ в верном направлении, управлять страной, я учредил закон и правосудие на языке страны, тем самым способствуя благополучию народа». В конце свода законов, в эпилоге повторяются сходные мысли: «Я, Хаммурапи, справедливый царь, не был небрежен и не относился пренебрежительно к черноголовым людям…» – и призывает самые разные проклятия на тех, кому хватит опрометчивости изменять его законы или не повиноваться им. Ясно, что царь не страдал излишней скромностью; кроме того, ясно, что он считал себя не новатором, а скорее защитником и исполнителем древних традиций.

Законы можно примерно разделить на шесть групп. Они касаются движимого имущества, земельного имущества, торговых операций, семейных отношений, преступлений против личности, трудовых отношений. Вавилоняне были капиталистами и торговцами. Возможно, они жили при теократии, а их головы были набиты магическими суевериями, но, когда речь заходила о материальных интересах, их подход становился весьма конкретным и жестким. В целом кодекс очень рационален. Мы не можем обсуждать его во всех подробностях; достаточно вкратце очертить его содержание. Так, ворам грозили разные виды наказания в зависимости от места, где была совершена кража – в храме, во дворце или в частном доме. По-разному наказывались также похитители несовершеннолетних или рабов, разбойники, поджигатели; люди, причинившие ущерб съемному имуществу, усадьбе без владельцев, полям и садам. Далее в кодексе рассматривались деликты и деловые конфликты; долги и залоги; законы относительно таверн; браки, измены, оставление жен, детей, развод, права вдов, отношения с наложницами и рабынями; права детей, усыновление. В последней части Кодекса Хаммурапи разбираются профессиональные обязанности и преступления.

Хотя законы Хаммурапи написаны на аккадском языке, в их основе отчасти лежат шумерские законы; иногда они аннулируются, а иногда продолжаются. Различия можно проследить вполне отчетливо, так как шумерские законы дошли до нас в виде табличек, которые сейчас хранятся в Филадельфии. С другой стороны, вавилонскому своду законов подражали и отчасти ему следовали хетты (XIV–XIII вв.), ассирийцы (до IX в.) и евреи. Сравнение этих восточных сводов законов весьма поучительно благодаря тому, что оно проливает свет на психологию соответствующих народов. Однако такое сравнение требует немало места и не входит в число наших непосредственных задач.

Очевидно, что качества, которые мы приписываем римлянам благодаря их законотворческим достижениям, уже разделяли вавилоняне за две тысячи лет до них. Так, вавилоняне уже представляли себе ряд фикций, без которых невозможно было должным образом сформулировать закон. С другой стороны, необходимо признать, что вавилонские законы (как и законы других стран Древнего Востока) были грубыми и жестокими, особенно lex talionis («око за око, и зуб за зуб» (Исх., 21: 24), которым руководствовались при возмещении ущерба. Некоторые противоречия возникали оттого, что Хаммурапи излагал законы для страны хотя и объединенной на поверхности, но состоявшей из многих народов. Составителю кодекса приходилось сочетать и согласовывать разные традиции. Приняв все во внимание – даже примитивное желание точного воздаяния и мысли о том, что преступления различаются в зависимости от общественного положения жертвы, – царь (или его советник) справились с задачей на удивление хорошо. Кодекс Хаммурапи – один из выдающихся памятников истории человечества.

Медицина

Изучение вавилонской медицины гораздо сложнее, чем египетской, а ее результаты не столь очевидны. Целый ряд дошедших до нас египетских папирусов можно датировать с точностью в несколько столетий, а для того, чтобы понять основы древнеегипетской медицины, достаточно анализа двух самых длинных, папируса Смита и папируса Эберса. Когда речь заходит о Вавилоне, нам приходится в значительной мере полагаться на позднейшие документы, главным образом те, что были обнаружены в библиотеке Ашшурбанапала (сейчас хранятся в Британском музее). Этот ассирийский царь правил в VII в. до н. э. (688–626), однако нет сомнений в том, что знания, увековеченные его аккадскими писцами, по большей части вавилонского и даже шумерского происхождения. Их истоки можно проследить вплоть до третьего тысячелетия до н. э. Это не делает их познания более древними, чем познания египтян, которые также восходят к значительно более ранним временам, чем дошедшие до нас папирусы.

Можно заключить, что в обоих случаях основная часть дошедших до нас медицинских познаний относится к третьему тысячелетию до н. э. Однако наблюдается также большая разница между текстами, написанными в Египте около XVII–XVI вв. до н. э., и в Ассирии – на тысячу лет позже.

Шумерское происхождение большинства ассирийских текстов вполне очевидно. Они написаны на шумерском, точнее, на древнешумерском языке с максимальным количеством пиктографических знаков (то есть идеографических знаков больше, чем фонетических). Ассирийские врачи VII в. до н. э. писали рецепты на шумерском, подобно тому как французские врачи XVII в. выписывали рецепты на латыни, причем по той же причине – по традиции. Шумерский (и латынь) считались более благородными, утонченными языками.

Они имели то преимущество, что их употребление ограничивалось представителями знати. Чернь не понимала эти языки и еще поэтому испытывала благоговение перед врачами, ведь, как писал Тацит, omne ignotum pro magnifico («Все неизвестное представляется величественным»). Врачи прекрасно сознавали, что непонятный жаргон добавляет им престижа, и потому продолжали им пользоваться (некоторые играют в эту игру и по сей день). Итак, помимо того, что медицинские таблички написаны на шумерском языке, они, как правило, очень кратки и представляют собой простые утверждения без объяснений. Можно предположить, что медицинское образование было по большей части устным; знания врача передавались от учителя к ученику, скорее всего, от отца к сыну. Таблички использовались не столько для обучения, сколько для повторения и напоминания; они служили своего рода шпаргалками.

Более того, в то время как папирусы в основном представляют собой большие сборники фактов, сравнимые с нашими учебниками, информация на табличках весьма разрозненна. Впрочем, из этого правила есть несколько исключений. Самым примечательным исключением является так называемая «Константинопольская табличка». Несмотря на ее краткость, она гораздо ближе остальных табличек к тому, что можно назвать законченным медицинским текстом. Речь в ней идет о последствиях укуса скорпиона и снадобьях, исцеляющих такие укусы, – только наружных; рекомендованное лечение сочетает наложение снадобий с заклинаниями.

Самый внушительный документ, связанный с вавилонской медициной, – Кодекс Хаммурапи, описанный в предыдущем разделе. Правда, речь в нем ведется не о врачах в целом, а только о хирургах. Возможно, врач, который выписывал рецепты на шумерском языке, считался особой священной, неподвластной обычным законам; зато к хирургу относились как к своего рода ремесленнику. Его хорошо вознаграждали в случае успеха и наказывали в случае неудачи. Именно наказания и оговариваются в разных статьях Кодекса Хаммурапи. Их стоит процитировать – не только потому, что они являются самыми ранними из существующих законов, имеющих отношение к медицине, но и потому, что они проливают свет на вавилонскую культуру в целом.

«215. Если врачеватель сделал знатному человеку обширную (серьезную) операцию бронзовым ножом и спас ему жизнь или, произведя надрез бронзовым ножом, спас глаз человека, то ему причитается 10 сиклей серебра.

216. Если пациент – свободный простолюдин, врачевателю за то же причитается 5 сиклей серебра.

217. Если пациент – раб знатного человека, то владелец раба должен уплатить врачевателю 2 сикля серебра.

218. Если врачеватель сделал знатному человеку обширную (серьезную) операцию бронзовым ножом и (тем) умертвил того человека, либо сделал надрез… и (тем) погубил глаз того человека, ему надлежит отрезать руку.

219. Если врачеватель сделал обширную (серьезную) операцию рабу свободного человека бронзовым ножом и (тем) умертвил его, он обязан взамен представить здорового раба.

220. Если он, произведя надрез бронзовым ножом, погубил глаз раба, он обязан заплатить половину стоимости раба серебром.

221. Если врачеватель срастил сломанную кость знатного человека или исцелил растяжение, пациент должен уплатить врачевателю 5 сиклей серебра.

222. За то же свободный простолюдин должен уплатить 3 сикля серебра.

223. За то же у раба знатного человека владелец раба должен уплатить врачевателю 2 сикля серебра».

Две следующие статьи касаются ветеринарии:

«224. Если хирург-ветеринар произвел обширную (серьезную) операцию на быке или на осле и спас тому жизнь, владелец быка или осла должен уплатить хирургу 7_6 сикля серебра.

225. Если он выполнил обширную (серьезную) операцию на быке или на осле и (тем) погубил его, он должен уплатить владельцу быка или осла 7_4 его стоимости».

Вавилонская медицина во многом опиралась на заклинания и проклятия. Сам Кодекс Хаммурапи заканчивается пышной хвалой справедливому царю, призывами к его подданным повиноваться дарованным им законам и ужасными проклятиями в адрес тех злодеев и глупцов, которые не будут им подчиняться. Некоторые из проклятий носят медицинский характер: «Пусть Нинкаррак, дочь Анума, благословляющая меня в Экуре, даст выступить из его членов тяжкой болезни, злой хвори, болезненной ране, которую не исцелить, в которой лекарь несведущ, которую даже перевязкой нельзя успокоить, которую, подобно смертельному укусу, не искоренить, и пусть он оплакивает свою прежнюю мужскую силу, пока его жизнь не угаснет».

Тот, кто назовет вавилонскую медицину теократической, недалек от истины. Боги – творцы всего доброго и всего злого. Болезни – отметины их непостижимого неудовольствия. Лекарства способны смягчить боль, но единственный надежный способ исцелить болезнь заключается в том, чтобы умилостивить бога, который ее наслал. Поэтому врачеватель – своего рода священник, жрец. И хотя врачевателей, скорее всего, отделяли от «просто» жрецов, они, возможно, сотрудничали для того, чтобы добиться выздоровления пациента. Некоторые боги особенно уделяли внимание врачеванию; к ним взывали чаще, чем к остальным. Болезнь, нечистота, грех сливались воедино как в голове пациента, так и в голове врачевателя. Вавилонскую медицину в некотором смысле можно сравнить с религиозным течением «Христианской науки». Болезнь вызвана богами, но может быть навлечена и демонами, «дурным глазом» или «животным магнетизмом» других людей. И хотя силы, приписываемые демонам или ведьмам, несравнимы с силой богов, верования, столь близкие к суеверию, всегда непоследовательны, и разоблачать их – не наше дело.

Поскольку болезни насылают боги или демоны, нельзя ожидать, что диагноз и прогноз будут основываться на физиологии. Логичнее делать предсказания, в чем вавилоняне были крайне последовательными – как и их далекие шумерские предки. Одному из допотопных царей, Эн-Мендурана, принадлежит честь открытия принципов прорицания (то есть способов угадать намерения богов, основанных на различных наблюдениях). К XXVIII в. Уруинимгина, царь Лагаша, вынужден был наказывать прорицателей, которые брали непомерную плату за свои услуги; это доказывает, что даже в тот ранний период прорицания уже прочно утвердились в обществе.

Прорицания делались самыми разными способами, поскольку каждое явление природы, каждое событие можно истолковать по-разному. Прорицатели, упомянутые выше, гадали на масле. Масло выливали в воду; по очертаниям масляного пятна на поверхности воды предсказывали будущее. Кроме того, существовали прорицания, основанные на полете птиц или толковании сновидений. Важную роль играли и обстоятельства рождения человека, особенно исключительные или аномальные. Доказательством такого неумирающего интереса служит повсеместная тяга к толкованию снов и всевозможные цирки уродов (телята с шестью ногами и двумя головами и т. д.). Современные сонники увековечивают методы глубокой древности. Помимо прочего, вавилонские прорицатели наблюдали за звездами, но астрология, которая дошла до нас через посредство римлян, возникла сравнительно поздно, о чем свидетельствует то, что ее называли «халдейской астрологией». Излюбленным методом вавилонских прорицателей и самым интересным для историков науки было исследование печени, гепатоскопия; скоро мы к ней вернемся.

Прорицания управляли жизнью Вавилона; можно предположить, что прорицания были вавилонским (точнее, шумерским) изобретением. Вместе с тем древним вавилонянам не был чужд прорицательский взгляд на вещи в целом. Подобное можно сказать обо всем Древнем мире[6]. Подобные склонности сохраняются и в наши дни. Способы прорицательства не слишком сильно отличаются у разных народов. Вот почему сходство между, скажем, вавилонскими и китайскими прорицаниями не обязательно доказывает, что последние заимствовали у первых.

Прежде чем приступить к экстиспиции (гаданию по внутренностям жертвенных животных), точнее, к гепатоскопии, зададимся вопросом, насколько хорошо древние вавилоняне разбирались в анатомии. По нашему впечатлению, их познания были зачаточными в еще большей степени, чем у египтян. Такие познания можно было приобрести, убивая животных – либо в качестве жертвы богам, либо чтобы накормить людей. Конечно, какие-то познания в области анатомии приобретались во время войн. На некоторые познания указывают лишь списки терминов в глоссариях, причем эти списки не очень длинны. Римляне насчитывали шесть «прорицательских» органов (exta). К ним относились селезенка, желудок, почки, сердце, легкие и, главное, печень. Возможно, печени приписывалось особое значение в связи с мифами, не имеющими отношения к анатомии, однако это сомнительно; гораздо правдоподобнее чисто анатомическое объяснение. Печень производила на римлян такое же сильное впечатление, как и на вавилонян, и, судя по всему, по тем же причинам. Из-за кровопотери человек теряет сознание; если кровотечение не остановить, вскоре он умирает. Таким образом, кровь довольно рано признали жидкостью жизни. Печень сразу бросается в глаза после вскрытия; кроме того, печень – кроветворный орган; в ней можно найти до шестой части всей крови человека. Поэтому было вполне естественно считать печень жизненно важным органом. Кроме того, вавилоняне признавали значение сердца; со временем сердце стали считать вместилищем ума, а печень – вместилищем эмоций и самой жизни. Более того, очертания печени и борозды, делящие ее на пять долей, давали обширные возможности для всевозможных прорицаний. Обычно осматривали, точнее, изучали с предсказательными целями, печень овец или коз. Различным частям печени присваивали разные названия. Судя по ним (если ассириологи точно уверены в значении каждого), прорицатели, которые специализировались на внутренностях животных, неплохо знали строение печени. Однако это не делало из них знатоков анатомии.

Рис. 23. Вавилонская модель печени (глина). Британский музей (Ви. 89—4— 26.238). С табл.: Cuneiform texts from Babylonian tablets, ч. IV. London, 1898.

Табл. 1

Вавилонская гепатоскопия иллюстрируется большим количеством текстов (в 1938 г. уже было опубликовано около 640) и, что еще примечательнее, многочисленными моделями, изготовленными из глины. Две такие модели находятся в Британском музее. Одна из них отличается особой четкостью и покрыта надписями (рис. 23). На других моделях, найденных на раскопках в Богазкале, имеются надписи не только на аккадском, но и на хеттском (рис. 24). Наконец, в этрусской Пьяченце была обнаружена бронзовая модель длиной 26 см (рис. 25). Возможно, таинственные этруски привезли с собой из Западной Азии вавилонскую гепатоскопию и позже передали ее римлянам. Три названные модели печени символизируют пути распространения науки даже на большие расстояния. Жаль, что наука, которую они иллюстрировали, пребывала в зачаточном состоянии. Тем не менее наличие анатомических моделей, несомненно, облегчало передачу знаний. В данном случае суеверия оказались полезными, и не просто полезными, а крайне полезными; они живее чистого знания, которое лишь немногие способны оценить по достоинству независимо от времени.

Вавилоняне не ограничивались одной печенью, но осматривали и внутренности, окружающие этот орган, главным образом кишечник.

Рис. 24. Хеттская модель печени (глина). Берлинский музей (VAT 8320)

Главной задачей вавилонского врача было умилостивить богов или расстроить планы демонов и изгнать последних из тела пациента; это делалось при помощи молитв – просьб, проклятий, порицаний, – а также жертвоприношений, магических ритуалов и т. д. После того как с помощью прорицаний узнавали причину недуга, могли применять какие-то магические или антидемонические снадобья. Иногда болезнь можно было прогнать с помощью ношения амулетов или талисманов. Однако наряду с подобными существовали и рациональные методы лечения. Ассириологам (главным образом покойному Р.К. Томпсону, 1876–1941) удалось расшифровать описания целого ряда заболеваний – головы (в том числе психические заболевания и облысение!), глаз, ушей, дыхательной и пищеварительной систем, мышц, ануса, например, описание геморроя. Ученые расшифровали таблички, в которых шла речь о беременности и родах, о болезнях гениталий. В других табличках описывалось лечение; лекарственное средство необходимо было положить на больной орган, принять через рот или ввести через задний проход. Иногда врачеватели прописывали травы и некоторые другие лекарства. Как правило, «научный» рецепт сопровождался заклинанием, но можно предположить, что самые прогрессивные врачи произносили заклинания лишь по традиции и ради того, чтобы успокоить пациента. Заклинания не причиняли вреда и увеличивали эффективность лекарств. Поскольку в большинство текстов внесены исправления VII в., трудно сказать, сколько в рецептах «старого» и «нового». «Новое» могли подавать «под шумерским соусом», чтобы оно казалось более привычным.

Рис. 25. Этрусская бронзовая модель печени (овечья печень, 126 мм длины). Найдена в 1877 г. в поле возле Сеттины

Несомненно, вавилоняне страдали не только от частных, но и от общих заболеваний, поражавших одновременно много людей. Тогда, как и в наши дни, на иракских низменностях были широко распространены всевозможные лихорадки; некоторые из них были очень заразными и распространялись со скоростью лесного пожара. Возможно, в некоторых текстах, где упоминается «божественный огонь», речь идет об эпидемиях. Догадывались ли вавилоняне о существовании заразных болезней? Возможно, они, в силу своей непросвещенности, считали, что болезни передаются магическим способом, но осознавали ли они возможность физического заражения? К сожалению, я не могу ответить на этот вопрос так же уверенно, как несколько лет назад, когда я писал об их интуитивном понимании заразного характера проказы. Была ли заразная болезнь, с которой они были знакомы, в самом деле проказой? Была ли это та же болезнь, на какую ссылаются в Ветхом Завете? И была ли проказой библейская болезнь?

Знали ли вавилоняне иные методы профилактики, кроме ношения талисманов? Отделяли ли они больных от здоровых, как описано в Библии? Очень хочется ответить на последний вопрос утвердительно, однако отсутствие соответствующих текстов не позволяет обосновать подобные ответы.

Гуманитарные науки

Невозможно сказать, где цивилизация зародилась раньше – в Междуречье или на Ниле. Для начала придется выяснить, что такое «зарождение цивилизации». Когда начинается цивилизация, культура? Где начинается радуга? Ясно одно: шумерская цивилизация доминировала на Ближнем Востоке примерно в 3500–2000 гг.; расцвет «Египетской империи» наблюдался в конце XVI в. Также ясно, что месопотамская «литература» предшествовала египетской; более того, из тех, что дошли до нас, она была самой ранней. По мнению С.Н. Крамера, мы можем с полным основанием заявить, что, хотя практически все доступные нам шумерские «литературные» таблички датируются приблизительно 2000 г. до н. э., большая часть письменной литературы шумеров была создана и развивалась во второй половине третьего тысячелетия до н. э. То, что на сегодняшний день археологи раскопали так мало литературного материала раннего периода, – во многом вопрос археологической случайности. Например, если бы не Ниппурская экспедиция, у нас было бы очень мало шумерского литературного материала раннего послешумерского периода.

Теперь давайте сравним эту дату с датами различных античных литератур, известных нам в настоящее время. Так, в Египте можно было бы ожидать, что античная письменная литература соразмерна высоким культурным достижениям. И более того, судя по надписям на пирамидах, египтяне, по всей вероятности, в третьем тысячелетии до н. э. обладали хорошо развитой письменной литературой. К сожалению, тексты, скорее всего, в основном записывали на папирусе, очень скоропортящемся материале; поэтому у нас мало надежды на то, что когда-нибудь удастся обнаружить достаточное количество подобных источников и мы получим срез древнеегипетской литературы того периода. Правда, на раскопках, которые проводили французы на холме Рас-Шамра на севере Сирии, удалось найти таблички с неизвестной прежде древнеханаанской литературой. Эти таблички, сравнительно немногочисленные, указывают на то, что высокоразвитая литература имелась в то время и у обитателей Ханаана. Таблички датируются приблизительно 1400 г. до н. э., то есть их записали на 500 лет позже, чем наши шумерские литературные таблички. Что же касается вавилонской литературы на семитских языках, например «Энума элиш», «Эпос о Гильгамеше» и др., она не только значительно позднее, чем шумерская литература, но включает в себя много заимствований из нее.

Перейдем к древним литературным памятникам, оказавшим самое глубокое влияние на нашу цивилизацию. Это Библия, собрание текстов, священных для иудаизма и христианства; «Илиада» и «Одиссея», включающие в себя эпос и мифологию древних греков; Ригведа, собрание текстов Древней Индии, и Авеста, старейший памятник древнеиранской литературы. Ни одно из этих произведений не было записано в их нынешнем виде до первой половины первого тысячелетия до н. э. Шумерские «литературные таблички», датируемые приблизительно 2000 г. до н. э., предшествуют названным памятникам более чем на тысячелетие. Более того, у названных текстов и шумерских табличек есть еще одно существенное различие. Тексты Библии, «Илиады» и «Одиссеи», Ригведы или Авесты в том виде, в каком они до нас дошли, были модифицированы, отредактированы и сокращены составителями и редакторами по разным мотивам и с разных точек зрения. Не так обстоит дело с шумерской литературой; она дошла до нас в том виде, в каком ее записали древние писцы, жившие 4000 лет назад, не измененная поздними составителями и комментаторами»[7].

Вышеупомянутые раскопки в Ниппуре проводились учеными Пенсильванского университета в 1889–1900 гг. Американским археологам удалось раскопать чрезвычайно много табличек; около 50 тысяч сейчас хранятся в музее Пенсильванского университета в Филадельфии (в дополнение к табличкам, переданным Константинопольскому музею). Около 3 тысяч табличек (более двух третьих из них находится в Филадельфии), написанных на шумерском языке, датированы начиная с около 2000 г. до н. э., но представляют более ранние времена. Эти таблички расшифрованы не до конца, так как шумерский язык, не родственный ни одному из известных нам языков, противостоял всем попыткам филологов упорнее, чем, скажем, ассирийский или египетский. Однако достаточное количество табличек прочитано или объяснено, подкрепляя вывод Крамера. Они содержат главным образом мифологические тексты, гимны богам, плачи, пословицы, афоризмы, а также тексты по космологии.

Древние шумеры считали себя не выскочками, а скорее хранителями славной традиции. С них начались истории о золотом веке человечества.

В те дни не было змеи, не было скорпиона, не было гиены,

Не было льва, не было ни дикой собаки, ни волка,

Не было ни страха, ни ужаса,

Человек не знал соперника.

В те дни земля Шубур (Восток), место множества, справедливых указов,

Сладкоязычный Сумер (Юг), великая земля «указов князей»,

Ури (Север), земля, дающая нам все, что требуется,

Земля Марту (Запад), что покоится в безопасности,

Вся вселенная, люди в согласии,

Энлилю в один голос пели хвалу [8].

В те давние, давние дни, о которых идет речь в тексте, повсюду царил мир и не было «смешения языков». Все люди были счастливы и славили Бога. Мысль о том, что человеческое общество было идеальным вначале, а затем выродилось (противоположная представлению о «прогрессе»), пользовалась необычайной популярностью. Ее разделяли (за редкими исключениями) не только писатели Античности, но и многие мыслители и ученые вплоть до XVII в. и позже. Представление о прогрессе понемногу вошло в свои права с началом Нового времени, а возобладало лишь в XIX в. Даже в наши дни есть те, кто его не приемлет, поскольку грехи мира так жестоки и откровенны, что затмевают его добродетели.

Хотя дошедшее до нас собрание шумерской литературы ненамного старше 2000 г. до н. э., доказательства, заключенные в самих табличках, позволяют считать ее на много веков старше. Литературное возрождение началось при первом царе Аккадской династии, Саргоне (2637–2582 или 2450–2350). К эпохе Хаммурапи период творчества был уже пройден, но престиж литературы был настолько высок, что шумерский считался классическим языком, языком религии и гуманитарных дисциплин. Вавилонские писцы и их последователи старались сохранить шумерские шедевры и прокомментировать их. Аналогичную ситуацию мы наблюдали в Египте, но с одной заметной разницей. Египетское письмо менялось, но язык, записанный тем или иным способом, по сути оставался тем же самым. Вавилоняне же говорили на языке, который разительно отличался от шумерского.

Две ниппурские таблички, одна из которых находится в Париже, а другая в Филадельфии, свидетельствуют о гуманизме и «литературной осознанности» шумеров. На этих табличках содержатся списки произведений, а может быть, библиотечные каталоги, что делает их древнейшими документами такого рода. На филадельфийской табличке перечислены 62 названия, на луврской – 68; 43 названия являются общими для двух списков. Итак, две таблички дают нам названия 87 литературных произведений, причем 28 из них уже расшифрованы.

Следует признать, что древнешумерские таблички представляют больший интерес для историка литературы и религии, чем для историка науки. Тем не менее мы находим на них много коротких текстов, эквивалентных (поздним) египетским текстам, которые обсуждались в предыдущих главах. Человеческое сознание в Месопотамии не только пробудилось так же блестяще, как в Египте; оно заявило о себе во весь голос.

Поскольку шумеры не считали своих богов идеальными, они уклонялись от обсуждения проблемы зла, зато пытались выяснить, каково место человека во Вселенной. Человеку отводили место ниже богов, но выше животных. Как зародилась цивилизация? Многие шумерские мифы призваны объяснить развитие культуры, очертить повседневные вещи и события, представить будущее, свои мечты и желания. В их историях нет особой глубины, зато попадаются фразы, свидетельствующие о тревогах и набожности. Моменты, когда завеса времени приподнимается, трогают до глубины души.

Делались попытки расшифровать музыкальные знаки на древних табличках; некоторые утверждают, что на одной табличке записан аккомпанемент на арфе шумерскому гимну творения человека. Возможно, такие выводы преждевременны, но ясно, что шумеры и их преемники любили музыку и были знакомы со многими музыкальными инструментами: барабанами, погремушками и колокольчиками, флейтами, рогами и трубами, арфами и лютнями.

Так как клинописный шрифт очень труден, писать умели очень немногие (священнослужители и писцы). Хотя подавляющее большинство населения было неграмотным, древние шумеры часто обменивались письменными сообщениями, которые писали и читали для них государственные и частные писцы. Как в наши дни человек диктует письмо своему секретарю, а затем подписывает его, так и шумерский чиновник, землевладелец или купец диктовал письмо своему личному или государственному писцу. Иногда человек поручал писцу составить соответствующий документ, а затем прикладывал к свежей глине печать (цилиндрическую печать), которую он всегда носил с собой. Так как личная печать была непременным атрибутом всех высокопоставленных людей, существовал большой спрос на такие печати, и они дошли до нас во множестве. Благодаря этим тысячам цилиндров – каждый из которых оставлял сложный оттиск на глине – можно изучать эволюцию шумерского, вавилонского и ассирийского искусства, скажем, начиная с 3000 г. до последних столетий до н. э. Гравировка таких печатей (лучшие из них гравировались на твердых камнях, таких как лазурит, змеевик, яшма, агат) требовала большой сноровки, и технические трудности бросали вызов отваге ремесленников. Некоторые из этих печатей, особенно ранние, скажем, эпохи Саргона, являются признанными произведениями искусства. Их можно изучать с чисто художественной точки зрения или считать их документами, которые иллюстрируют многие стороны вавилонской жизни. Например, некоторые из них принадлежали врачам – на печатях можно прочесть их имена. Одна такая печать, которая хранится в Лувре, принадлежала врачевателю по имени Урлугал-едина; она необычно большого размера (60 мм в высоту, 33 мм в диаметре) и украшена надписью в архаическом стиле; возможная датировка – начиная с середины третьего тысячелетия до н. э. (рис. 26).

Рис. 26. Печать врачевателя Урлугал-едина. Лувр

Почти все здания исчезли, но сохраняются многие скульптуры, которыми можно восхищаться в величайших музеях мира. Если говорить только о самых древних памятниках, достаточно вспомнить фрагменты Стелы коршунов, посвященной царю Эанатуму (Лувр), Стелу Нарамсина (Лувр), великого внука Саргона, многочисленные статуи правителя Гудеа. Изделия шумерских ремесленников так же любопытны, а многие из них поражают воображение. Вспомните серебряную вазу Энтемены, правителя Лагаша (Лувр). На ее поверхности инкрустирован орел с распростертыми крыльями, прототип всех геральдических орлов вплоть до того, который изображен на гербе США; статую «Баран в чаще»; голову быка из золота и лазурита (Филадельфия); золотой шлем Мескаламдуга (Багдад); золотые сосуды из царской усыпальницы I Урской династии. Не знаю, чем восхищаться больше, математической точностью древних шумеров, их шестидесятеричной системой счисления или сдержанностью стиля этих сосудов. Будь они греками, чистота линий и рафинированная сдержанность привела бы многих в восторг, но произведения, о которых идет речь, созданы шумерскими златокузнецами почти за три тысячелетия до Перикла.

Месопотамская цивилизация, основные стороны которой мы попытались очертить, так долго существовала при различных властях – шумерской, вавилонской, ассирийской, халдейской, – что трудно точно объяснить, как она повлияла на другие народы. Во всяком случае, статьи, написанные неспециалистами в ассириологии, изобилуют неясностями. Эту цивилизацию следует считать центром духовной энергии, которая развивалась в течение трех или четырех тысячелетий, излучая блеск. Влияние этой древней цивилизации шло волнами и достигло Сирии, Египта, островов и, возможно, материковой части Восточного Средиземноморья, Анатолии, Армении, Персии, возможно, Индии и Китая. Очень важно знать, когда начиналась каждая волна.

Я постарался рассказать только о древнейших достижениях до 1000 г. Многие памятники датируются временем до 2000 г., некоторые – до 3000 г., и все они, даже самые последние, созданы гораздо раньше Гомера.

Какого рода явления или реакции вызывали вавилонские «волны» в других странах? Многие их следы можно обнаружить в Ветхом Завете: Вавилонская башня, Всемирный потоп, многочисленные легенды и предания, возможно, также некоторые стихи. Следы вавилонского влияния можно найти и в других культурах, даже в нашей, современной – шестидесятеричные дроби, шестидесятеричная система подсчета часов, градусов и минут, деление дня на равные часы, представление о системе чисел с бесконечностью множеств и подмножеств, метрическая система, позиционность в написании чисел, астрономические таблицы. Мы обязаны Вавилону началами алгебры, картографии и химии. Коневодство дошло до нас из Индии(?) и Каппадокии через Месопотамию. Возможно, и понятия чистоты и профилактики, заложенные в Книге Левит, вавилонского происхождения. Даже такого поверхностного перечисления более чем достаточно, чтобы понять: мы в большом долгу перед нашими шумерскими и вавилонскими предками.

IV. Темная интермедия

Поскольку мы пишем не пособие по археологии, а краткий очерк развития научного знания в Античности, нет смысла обсуждать в том же объеме, что и египетская и месопотамская, другие ранние цивилизации. К тому же нам практически ничего не известно о научных достижениях других народов (индусов, иранцев, скифов, китайцев и т. д.) в древние, доэллинские, времена. Возможно, позже мы пополним наши познания, что сомнительно, по крайней мере в том, что касается Ближнего Востока. За несколько веков до 1000 г. до н. э. в тех краях наблюдался огромный подъем. Он был связан с началом железного века, многочисленными миграциями и переворотами. Тем не менее необходимо немного рассказать об условиях, которые сложились в Эгейском регионе, ставшем колыбелью греческой культуры.

Эгейская цивилизация

О расцвете эгейской цивилизации можно говорить применительно к островам Эгейского моря (крайней южной точкой можно считать Крит, а крайней восточной – Кипр), материковой Греции (включая Ионические острова) и части Малой Азии (Анатолия, Троя). Естественно, названный регион повлиял на другие области Средиземноморья, но нам важно подробнее представить себе лишь основную территорию, очерченную выше. Географические контуры этой цивилизации приведены в любом учебнике по истории и культуре Древней Греции. Эгейское море можно сравнить с большим озером, испещренным островами. Материковую Грецию тоже можно считать приморским регионом в том смысле, что ни одно место на ней не слишком удалено от моря – во всяком случае, если двигаться по прямой линии. Для тамошнего восточносредиземноморского климата характерны жаркое, сухое лето и мягкая, дождливая зима. Иными словами, почти все дожди приходятся там на зиму и раннюю весну. Люди, живущие в таких условиях, тяготеют к земноводному существованию. Именно такое выражение (amphibian) употребил Страбон (I – 2 до н. э.) в первой книге своей «Географии».

Главными продуктами являются пшеница, ячмень, виноград, инжир и оливки. Урожай никогда не бывает чрезмерно обильным; в случае сильных дождей бывают и неурожаи. Голод вынуждал обитателей перебираться в другие места. Путешествовать по морю для них часто проще, чем по суше, так как за гористыми побережьями мало плодородных равнин. В хорошую погоду небо безупречно голубое; такая яркость и четкая видимость поразительны для северных варваров.

Жители региона в полной мере пользовались всеми географическими преимуществами, какие обычно приводят в доказательство «греческого чуда». Однако гениальность не объясняется только физическими условиями. А может, подобные великолепные декорации необходимы для того, чтобы греческий гений созрел и расцвел во всем своем великолепии?

Антропологи расходятся в ответе на вопрос, кем были древние обитатели Эгейского региона. Ясно одно: кем бы они ни были и независимо от количества миграций, все они не могли исчезнуть. Захватчики стремились не стереть захваченный народ с лица земли, а ассимилировать его. Должно быть, в клетках греков осталось немало эгейских хромосом.

Территория вокруг Эгейского моря служила (и служит) мостиком между Азией и Европой, а также между Европой и Африкой – не единственным мостиком, но сотней мостов. Слова Аристотеля о том, что эллинская раса, расположенная между расами Европы и Азии, была промежуточной по характеру, равно подходят к их эгейским предшественникам. Независимо от того, были ли последние предками греков или нет, они были их предшественниками и их предвестниками.

Эгейская культура

В предыдущей главе отмечалось, что комплекс наук, связанный с месопотамской цивилизацией, изначально (и в целом по сей день) называется ассириологией из-за случайности, по которой ассирийские древности изучались до вавилонских и шумерских. Такая же случайность касается и исследования эгейской цивилизации. Из-за того что первые знания о ней появились благодаря раскопкам, которые Г. Шлиман вел в Микенах (1876), вначале цивилизацию назвали крито-микенской. Не сразу стало ясно, что Микены были не ранним, а сравнительно поздним центром этой культуры. Тот же Шлиман уже производил раскопки на холме Гиссарлык, где обнаружил остатки Трои; исследования были продолжены им же (1878) и его помощником В. Дёрпфельдом в 1892 г. На следующий год А. Эванс начал свои исследования на Крите и продолжил их в большем масштабе в 1899 г. Результаты были опубликованы в его монументальном труде «Дворец Миноса». Сейчас считается, что Крит был колыбелью эгейской цивилизации и что эта цивилизация развивалась там дольше и непрерывнее, чем в любой другой части Эгейского региона.

Эгейская цивилизация, зародившаяся на Крите и постепенно распространившаяся на весь регион (и на материк, и на острова), была культурой своеобразной, единственной в своем роде. Она очень отличалась от цивилизаций Египта (из которой время от времени заимствовала) и Месопотамии. Ее существование, то есть ее целостность, на первый взгляд может показаться поразительным явлением, учитывая естественную разбросанность островов. Целостность культуры можно объяснить тем, что критяне первыми в бассейне Средиземноморья достигли владычества на море. Можно добавить, что ни одна цивилизация не бывает постоянной с территориальной точки зрения. Она существует лишь в центрах с достаточной плотностью населения и оттуда с разной скоростью просачивается в окружающие области. Такие центры редко располагаются вблизи друг от друга; иногда их разделяет большое расстояние. Любые два центра могут разделяться плодородными землями, пустыней, рекой или морем; эти различия важны, но не существенны. Как пишет Фукидид, «Минос первым из властителей построил флот и приобрел господство над большей частью нынешнего Эллинского моря. Он стал владыкой Кикладских островов и первым основателем колоний на большинстве из них и, изгнав карийцев, поставил там правителями своих сыновей. И он же начал истреблять морских разбойников, чтобы увеличить свои доходы, насколько это было в его силах»[9].

Минос – фигура полумифическая; однако он символизирует гегемонию Крита в период около 1700–1400 гг. до н. э. Критская талассократия началась на много веков раньше (примерно к 2100 г.), но Минос привел ее к вершине. Контроль над водными пространствами означал не только политическое, но и культурное единство.

Это единство было относительным; эгейская цивилизация была далека от единообразия в пространственно-временном распределении. Во-первых, островные предания всегда значительно отличались от преданий материковой Греции, причем у каждого острова имелись свои характерные легенды. Тем не менее все они торговали друг с другом. С течением времени культурные различия не переставали увеличиваться и меняться. Благодаря анализу керамики и других артефактов археологи выделяют в существовании эгейской цивилизации не династические этапы, как в Египте и Месопотамии, но три великие эпохи: раннюю, среднюю и позднюю минойскую. Каждая из эпох подразделяется на три периода неодинаковой длины. Например, так называемую позднеминойскую культуру II можно считать золотым веком Крита, соответствовавшим части XVIII династии в Египте (1580–1350).

У критян имелся собственный шрифт, точнее, несколько шрифтов. К сожалению, в основном они по сей день не поддаются дешифровке. Возможно, минойское письмо так и останется непрочитанным, если не найдется двуязычный текст. Минойцы создали художественные памятники, которые без труда выделяет опытный глаз. Правители строили себе дворцы, по общему плану и во многих подробностях совершенно не похожие на дворцы Египта и Вавилона. В их дворцах предусматривались просторные залы для собраний.

Рис. 27. Критская богиня-змея средней минойской эры (Кносс). Золото и слоновая кость

Минойцы применяли изобретательные способы для доставки свежей воды в жилые помещения и отвод грязной воды и экскрементов; в Кносском дворце имелись ванные, как в ранних дворцах Карнака. Типичны также гробницы-«ульи» и критские терракотовые гробы. Эгейцы не оставили после себя скульптур большого размера, зато сохранилось много небольших предметов, которые выглядят необычно и интригующе. В качестве примера можно привести богиню-змею из полихромного фаянса, которая хранится в Музее Эшмола в Оксфорде, или статуэтку той же богини из золота и слоновой кости из Бостонского музея (рис. 27), или статуэтку из золота и слоновой кости, которая хранится в Королевском музее Торонто (рис. 28). Стоит один раз увидеть эти фигурки, и их невозможно забыть; наверное, они представляют собой лучшие символы культуры, которую они увековечивают. Сходное замечание можно сделать по отношению к фрескам, которыми были расписаны стены, и расписной керамике. На рисунках изображены осьминоги, летающие рыбы, рыбы-петушки, дикие утки и другие животные, а также различные растения, причем выписаны они поразительно реалистично и свежо. Если бы нам удалось попасть в Миносский дворец, когда он был построен (по крайней мере, жилые комнаты), наверняка показался бы нам очень веселым и очень современным сооружением.

Рис. 28. Критская статуэтка из золота и слоновой кости; того же времени, что и на рис. 27, то есть примерно XVI в. до н. э. Оригинальная высота – около 26 см

После золотого века Крита, примерно в XVI в., эгейскую культуру унаследовали неблагодарные микенцы, которые как-то продолжали традицию еще несколько веков (примерно в 1500–1200 гг.); затем эту величественную культуру подчинили северные варвары (массовое переселение дорийцев, с вторжением которых связывают упадок микенской цивилизации). Бронзовый век, продолжавшийся около двух тысячелетий, сменился новым веком – железным. Переходный период между двумя эпохами обычно называют «темными веками» или «темной интерлюдией». Нет ни возможности, ни необходимости определять ее точное местоположение на

хронологической шкале, так как ее существование и продолжительность различались от места к месту. Однако можно сказать, что мрак, безвестность, неразбериха и хаос, царившие в разной степени в зависимости от места в течение нескольких веков, непосредственно предшествовали 1000 г. и следовали за ним. Первыми начали обрабатывать железо хетты около середины второго тысячелетия; технологии обработки железа постепенно распространились в Сирии и Египте на юге в Македонии на западе. Возможно, грубым дорийцам-завоевателям удалось одержать верх над эгейцами именно благодаря железным орудиям и видам оружия. Необходимо заметить, что в Центральной и Западной Европе железный век наступил немного позже. Гальштатская культура, как ее принято называть в европейской археологии, продолжалась примерно с 1000 до 500 г.; такое название она получила по Гальштатскому могильнику, расположенному в Северо-Западной Австрии, близ города Гальштат, в окрестностях которого имелись большие залежи соли. Для галыптатской культуры характерны применение бронзы и железа, сельское хозяйство, одомашненные животные и типичные артефакты.

Дорийское вторжение и другие миграции, вызванные им, стали причиной бесконечной путаницы, которая в отдельные периоды и в отдельных местах достигала размеров безнадежного хаоса. Впрочем, и преувеличивать данное явление не следует. В начале своей «Истории» Фукидид предупреждает, что миграции были частыми, хотя и имели меньший масштаб. Можно предположить, что эти миграции всегда были неполными и фрагментарными; они затрагивали главным образом самую беспокойную часть населения, тех, кто еще не успел должным образом осесть или ссорился с соседями, а также людей легких на подъем, всегда готовых перемещаться. Конечно, мигранты вытесняли других, которые могли предпочесть остаться там, где они жили. И все же новички никогда не вытесняли всех жителей захваченных территорий. Поэтому неоднородность культуры, вызванная миграциями, независимо от того, были они добровольными и тихими или неожиданными и насильственными, никогда не сопровождалась полной археологической неоднородностью.

За подробные сведения об эгейской культуре следует благодарить главным образом разнообразные сохранившиеся памятники. Ссылки на эту культуру можно встретить в египетских, хеттских и вавилонских источниках, обрывках фольклора Эгейского региона, отдельные ссылки попадаются в поэмах Гомера. Кроме того, ссылки на эту культуру встречаются у более поздних авторов, например у Фукидида и Геродота (V в. до н. э.), Вергилия и Страбона (I – 2 до н. э.), Плутарха (I – 2), Павсания (II – 2). Неясность и скудость таких ссылок доказывают большой разрыв между эгейской и греческой цивилизациями. Можно сказать, что последняя была в большой степени бессознательной наследницей первой. И все же прошлое, даже далекое прошлое, никогда не бывает полностью предано забвению.

Ранние греческие и финикийские колонии. Изобретение алфавита

Ближе к концу своего существования эгейское рассеяние сопровождалось рассеянием греческим, которое позже сменилось греческой колонизацией. В большинстве случаев участие в этих процессах принимали одни и те же народы, только эгейские культурные традиции постепенно заменялись греческими. Смесь двух этих типов культуры отчетливее всего проступает на Кипре, где минойская культура сохранялась дольше, чем в других местах. Насколько вообще можно воссоздать события «темных веков»? Во всяком случае, археологи сходятся во мнении о существововании трех главных волн ранних миграций на юг. Во-первых, племена, пришедшие с западного побережья, захватили Фессалию, вытеснив жившие там племена, которые переселились в Беотию. Во-вторых, северяне, дорийцы, заполонили большую часть Пелопоннеса и многие острова; они добрались до Крита на юге и до Родоса на востоке. В-третьих, одни северо-западные племена двинулись из Эпира по Ионическому морю в Апулию, а другие захватили территории, расположенные выше Коринфского залива и Элиды в северо-западной части Пелопоннеса. По словам Фукидида, первые две волны нахлынули примерно через 60 и 80 лет после падения Трои. За первыми волнами мигрантов следовали другие. Самыми мощными стали миграция дорийцев (которая продолжала уже упомянутые переселения дорийцев), миграция эолийцев, которая привела к оккупации Тенедоса, Лесбоса и Мисии (части материка, расположенной напротив Лесбоса), а также миграция ионийцев, во время которой вытесненные обитатели северной части Пелопоннеса и Аттики устремились на Кикладские острова, Хиос, Самос и части материка напротив этих островов (Галикарнас, Книд).

Сейчас почти невозможно проследить подробности тех миграций во времени и пространстве; нам достаточно помнить о них в совокупности. В «темные века» многие народы и племена вытесняли друг друга из одной части прежнего эгейского мира в другую; возможно, некоторые из них раздвигали более ранние границы этого региона. Греческая колонизация по-своему продолжает прежнюю, эгейскую.

В большинстве случаев мигранты или колонисты не прокладывали новые пути, а шли по уже известным. Они не рвались во мрак, но целенаправленно и массово стремились в те места, которые их манили. Например, известно о колониях дорийцев в Вифинии (восточное побережье Мраморного моря) и в Крыму; ионические колонии были разбросаны по всему Причерноморью. Беспорядки в Греции, уничтожившие эгейскую культуру, сопровождались такими же беспорядками, уничтожившими каменный век трипольской культуры и заменившими ее медным веком. Но и это был еще не конец. Человеческие волны, подобно волнам механическим, никогда не останавливаются совсем; то есть, если им сообщается новая энергия, время от времени они движутся дальше вечно; вибрация передается от одной системы к другим. Бурные волны железного века перекатывались через Скифию и дальше, до самого Китая.

Прежде чем мы оставим берега Черного моря, полезно вспомнить, что первыми начали обрабатывать железо, скорее всего, хетты. В середине второго тысячелетия хетты – сами или опосредованно – передали технологию в Месопотамию и Египет. После того как железо попало в Эгейский регион и вызвало настоящую революцию, ее отголоски всколыхнули берега Черного моря. Так завершился важный цикл. Хетты процветали главным образом на излучине Красной реки (самая длинная река Малой Азии; античное ее название Галис; турецкое название Кызылырмак). Возможно, изделия из железа везли вниз по этой реке к Черному морю, а оттуда через проливы – к Эгейскому морю. Мы уже заметили выше, что хетты говорили на языке, который не очень отличался от древнегреческого; у них один предок. Короче говоря, индоевропейцы, жившие в Азии, открыли ценность черной металлургии, а родственные им племена, жившие в Европе, развили их открытие и довели его до первой кульминации.

Если греческие потрясения «темных веков» были вызваны применением железа (они совпали с началом железного века), такие потрясения во многом следует приписать их хеттским предшественникам.

Возвращаемся к Средиземному морю. Когда завершилось морское владычество минойцев, оказалось, что греческие преемники – не единственные их наследники. Первенство сразу же оспорили финикийцы, семитский народ, живший вдоль побережья Сирии, севернее Палестины.

Финикийский язык был ближе к древнееврейскому, чем к любому другому языку семитской семьи. Загадочные гиксосы, которые вторглись в Египет в XVII или XVI в., возможно, были финикийцами (или арабами?) или родственным им племенем. Во всяком случае, существование самих финикийцев подтвердилось после того, как в их страну вторгся фараон Яхмос I (первый фараон из XVIII династии; 1580–1557). После того, но не очень долго, они подчинялись египетскому владычеству. Их часто упоминают в амарнских табличках; какие-то финикийцы пытались свергнуть египетское иго и сговаривались с хеттами, чья растущая мощь и очевидная дружба усиливала надежды финикийцев на освобождение. После нашего старого друга Аменхотепа IV или Эхнатона (1375–1350) египетская власть пошатнулась. Рамзес II (четвертый фараон следующей, XIX династии; 1292–1225) снова завоевал Финикию вплоть до Бейрута и повелел выгравировать многочисленные надписи на стелах в Нахр-эль-Кальбе, севернее Бейрута. При Рамзесе III (XX династия; 1198–1167) финикийцы, воспользовавшись новыми иноземными вторжениями, освободились от египетского правления. Они сохраняли независимость до ассирийского завоевания (ок. 876).

Поскольку финикийцы жили на восточных берегах Средиземного моря, нет ничего удивительного в том, что они очень рано проявили интерес к мореплаванию. Взгляните на карту! Финикийцы как будто стояли на балконе, с которого открывался вид на всю средиземноморскую жизнь. В ясный день они видели холмы на Кипре; Египет, который по-прежнему оставался выдающимся культурным центром и крупнейшим рынком, находился слева от них. Однако, пока продолжалась минойская талассократия, возможности финикийских моряков были ограниченными. А если они отваживались зайти слишком далеко, с ними обращались как с пиратами. Примерно в XII в. до н. э., когда критяне значительно утратили силы, их преемниками готовы были стать – и стали! – финикийские моряки. Быстрота, с какой они взяли бразды правления в свои руки, служит достаточным доказательством долгой подготовки. Поскольку освобождение финикийцев от египетского владычества совпало с падением Крита, они могли в полной мере воспользоваться ситуацией в своих целях. Вскоре они забрали в свои руки почти всю средиземноморскую торговлю; кроме греков, у них не было других конкурентов. Вероятно, торговлю греческих колоний вели греческие моряки. Поэтому финикийцам пришлось основать собственные колонии или фактории (то есть торговые станции). Главным центром финикийской торговли стал город-государство Тир, чья слава увековечена в строках Книги пророка Иезекииля (27: 13–25). Уроженцы Тира открыли фактории на Кипре, Родосе, Тасосе, Китире, Корфу, Сицилии, Гозо, в Ливии, на Пантеллерии, в Тунисе, на Сардинии и других островах. Финикийские поселения правильнее называть именно факториями, а не колониями, потому что они существенно отличались от греческих: если последние не зависели от родины (как рой от улья), то первые больше напоминали филиалы, управляемые центральной администрацией в Тире. Почти везде финикийцы составляли конкуренцию грекам. Соперничество распространялось не только на торговлю, но и на мореплавание. Греки ненавидели финикийцев и обвиняли их в жадности и нечестности; возможно, эти обвинения и ненависть были взаимными. Самым знаменитым из финикийских отдаленных поселений был Карфаген, первое поселение финикийцев на африканской земле, учрежденное в стратегическом месте. Карфаген возник в IX в., если не раньше. Соперничество греков и финикийцев, начавшееся в XII в., в том или ином виде оставалось одной из главных тем античной истории; война между греками и персами (499–478) была в большой степенью войной между греческим и финикийским флотами; Пунические войны (264–146) между римлянами и карфагенянами стали последним испытанием, которое окончилось победой западной державы.

Финикийцы колонизировали обширные пространства; их владения простирались вплоть до Испании, точнее, до западного побережья Испании, до самого Гибралтара. По словам Страбона, финикийцы проникли туда вскоре после Троянской войны. Купцы из Тира экспортировали огромный ассортимент товаров: стекло и керамику, металлические изделия, изготовленные из кипрской меди, ткани, украшенные вышивкой. Судя по всему, основной статьей экспорта (скорее всего, в этом они считались монополистами) были ткани, крашенные пурпурной краской, которую получали из моллюсков Murex trunculus и Мпгех brandaris. Почти все продаваемые ими товары приобретались в Египте, Аравии, Месопотамии или на островах. Часто им приписывали различные изобретения (например, стекла), хотя они не изготовляли те или иные товары, а просто торговали ими. Финикийские произведения искусства в большой степени подражали египетским образцам.

По сути, финикийцы не были творцами, какими стали греки в более позднее время; главным образом они были купцами, так сказать, международными посредниками и промышленниками. Они отличались острым умом и активностью. Искусства в Средиземноморье (колыбели нашей цивилизации) во многом развивались благодаря их помощи.

Выдающейся заслугой, какую финикийцы оказали человечеству, – и ее важность невозможно переоценить, – стало изобретение алфавита; можно назвать его шедевром посредничества. Как уже объяснялось в предыдущих главах, алфавитные или слоговые знаки были изобретены и использовались отдельно египтянами и шумерами. Однако между использованием таких знаков и использованием только их – огромная разница. Вероятно, независимо открытие сделали критяне и финикийцы или какие-то соседи последних (в Рас-Шамре или на Синае). Критскую слоговую азбуку пока не удалось расшифровать, и она не оставила после себя преемницы, кроме кипрской слоговой азбуки гораздо более позднего времени. Азиатское изобретение было наверняка сделано до 1000 г., а скорее всего, уже в 1500 г.; пусть финикийский алфавит и не был самым первым, к концу XI в. он возобладал и остался единственным. Пережив бесчисленные изменения, он сохраняется в большинстве используемых сегодня алфавитов. Давайте рассмотрим его подробнее.

Финикийская система письма использовала консонантный принцип; каждый из его знаков обозначал согласный или долгий гласный звук (который мог приобретать качество согласного, как w и у). Для кратких гласных знаков не было; поэтому знак для b мог использоваться как для конечного Ь, так и для таких слогов, как ba, bi, bu, be, bo. Такой же вид алфавита по-прежнему используется в иврите и арабском и не создает больших трудностей для людей, которые достаточно хорошо знают слова данного языка и их изменяемые формы. С течением времени греки позаимствовали финикийский алфавит и усовершенствовали его, добавив в него новые знаки для обозначения кратких гласных.

По мнению Геродота, алфавит привезли в Грецию финикийцы, которые пришли с Кадмом. Кадм Тирский, сын финикийского правителя, – один из мифологических персонажей финикийского происхождения. Достаточным доказательством семитского происхождения греческого алфавита служит то, что первые три буквы этого алфавита носят семитские названия («альфа», «бета», «гамма»; «алеф», «бет», «гимель»). Порядок букв во всех античных алфавитах (за одним исключением) совпадает с порядком букв в семитском алфавите. Исключением является санскрит (деванагари), в порядке знаков которого преобладает фонетический принцип.

Сутью изобретения стало стремление представить каждый звук языка возможно меньшим количеством знаков и так, чтобы исключить двусмысленность. Финикийский писец, который изобрел алфавит, превосходно знал родной язык и старался свести количество знаков к минимуму; поскольку сам он не путался в произношении (особенно гласных), он счел избыточным отражать гласные на письме. Позже греки исправили его заблуждение. Финикийцы оказались слишком экономными, но не стоит их в том обвинять. Алфавитную экономию, столь прозрачную для них, не поняли другие народы – и по сей день ее не до конца понимают те народы, чье письмо является алфавитным. Западные первопечатники вначале не понимали, что они могут печатать каждую латинскую книгу с помощью набора из двадцати с лишним знаков; пытаясь подражать лигатурам и сокращениям копиистов, они применяли более 150 различных знаков! И сегодня арабским печатникам требуется гораздо большее количество знаков, чем требует арабский алфавит (28 знаков), так как многие буквы следует писать по-разному в начале, в середине или в конце слова, а также в связке с определенными другими буквами.

Данный пример показывает, как трудно убеждать людей принять великое изобретение, которое упрощает их труд и экономит силы. Иными словами, после первых робких опытов египтян и шумеров и неудачных изобретений критян и других народов финикийцы стремились к излишнему упрощению. Их примеру следовали алфавиты в других семитских языках. Можно сказать, что греки нашли идеальное решение. Их примеру следовали другие языки. Некоторые из них чрезмерно усложнены, но их алфавитом пользуются по сей день. Тем, кому хочется умалить изобретение финикийцев из-за его несовершенства, стоит представить некоторые современные алфавиты, особенно английский – настоящее уродство, – и быть немного скромнее. Да, в финикийском алфавите нет знаков для гласных, зато в английском алфавите гласные буквы в половине случаев не соответствуют произношению. Неужели это намного лучше? Алфавитная экономность стремится к минимализму. В английском алфавите очень мало знаков. Более того, их слишком мало, как и в древнем финикийском. Использование такого алфавита сопряжено с большим количеством неясностей и двусмысленностей – наверное, большим, чем в любом другом языке. Тут нечем гордиться.

Прежде чем мы перейдем к другой теме, сделаю последнее замечание. Должно быть, можно изобрести один алфавит, который будет подходить для фонетической передачи всех языков. Международный алфавит такого рода предложили на Копенгагенской конференции 1925 г., и после нескольких модификаций его приняла Международная фонетическая ассоциация (последнее издание – 1951 г.). К сожалению, такой алфавит пока не приобрел популярности и, возможно, никогда ее не приобретет. С ним связаны огромные, вероятно, непреодолимые, трудности. Более скромной, однако более достижимой целью стало бы создание четкого и ясного алфавита для каждого языка. Когда англоговорящие завершат такую реформу собственного языка, у английского будет гораздо больше шансов стать вторым языком для других народов.

Мое отступление от основной темы служит доказательством больших потенциальных возможностей изобретения финикийцев. Оно оказалось таким простым и вместе с тем таким глубоким, что некоторые самые цивилизованные народы нашего времени по сей день не оценили всех его последствий.

В силу необходимости я описываю это важнейшее изобретение чрезмерно упрощенно. К. Шеффер открыл в Рас-Шамра угаритский алфавит, который, возможно, старше финикийского; во всяком случае, эти два алфавита тесно связаны, и буквы в них идут в том же порядке. Этот порядок оставался неизменным на протяжении 3000 лет, как и в нашем алфавите, только z во времена Цицерона передвинули в конец.

Изучая искусство алфавитного письма (или искусство письма в целом), необходимо помнить, что в течение долгого времени общество было по преимуществу неграмотным. Невзирая на то что письмо уже было изобретено, им владели далеко не все. Неграмотность здесь мы понимаем в строгом смысле слова, как неумение читать и писать. Однако неграмотность в нашем понимании часто сочеталась с высокой степенью образованности, даже с литературным и поэтическим дарованием. Многие великие поэты были «неграмотными». Объясняется это глубоко укоренившейся традицией запоминания. Многие, в том числе высокообразованные люди, не ощущали необходимости в письме. Скорее всего, устная традиция была очень сильна в золотой век эллинизма; иначе едва ли была бы понятна диатриба Сократа против письма в «Федре». Еще один любопытный факт, подчеркнутый М. Мюллером, заключается в том, что ни у одного греческого автора мы не встретим изумления и восхищения самым чудесным изобретением Античности – алфавитом. Конечно, все основополагающие открытия раннего времени принимались как должное, как наши дети принимают как должное чудеса нашего времени.

Ожесточенное соперничество греков и финикийцев не настолько разделило их, чтобы они не оказывали влияния друг на друга. Мы только что привели главное доказательство влияния последних на первых; нет сомнения в том, что греческий алфавит образован от финикийского. Более того, в греческом языке укоренилось немало финикийских (по крайней мере, семитских) слов, которые отнюдь не принадлежат к числу редких: chrysos (золото), cypros (медь), chiton (хитон, мужская одежда), othone (тонкая материя), baitylos (метеоритная порода), byssos (лен, полотно), gaylos (вид корабля), шпа (мина, мера веса или денежная единица), myrra (мирра, ароматическая смола), nabla (10- или 12-струнный музыкальный инструмент) и – последнее по порядку, но не по значению – byblos или biblos (папирус, книга; отсюда Библия).

Преемственность восточных традиций

Прежде чем идти дальше, имеет смысл еще раз предупредить читателей: не стоит считать, что восточные традиции предвосхищали достижения греков, а затем вдруг прекратились. Почти все открытия египтян, жителей Месопотамии и финикийцев, очевидно, были сделаны до Гомера. Однако нельзя забывать, что эти древние цивилизации в той или иной форме сохранялись до римских завоеваний и даже пережили их. В дополнение к доэллинским влияниям Греция подвергалась и многим другим. Иными словами, существовал бесконечный обмен между Востоком и Западом.

Чтобы лучше понять ситуацию, спросите себя, как бы вы ответили на вопросы типа «Повлияли ли французы на итальянцев?» и «Повлияли ли итальянцы на англичан?». Ответить на подобные вопросы совсем не просто. Когда два культурных народа процветают одновременно, между ними идет упорная конкурентная борьба; в одно время верх одерживает один из них, а второй подражает, в другое время ситуация обратная и т. д.

В некотором смысле каждый поток мысли, раз начавшись, продолжает течь, и, даже когда поток почти полностью прекратился, возникают отложения, напоминающие о прошлом. Во всех языках есть слова, похожие на ископаемые остатки ранней жизни. Так, в английском имена Isidore, Susannah, слова megrim (мигрень), ebony (черное дерево), gum (гумми, камедь), adobe (саман; глинобитное строение) пришли из Древнего Египта.

Египетские идеи, виды искусства и обычаи в «темные века» передавались не только посредством самих египтян, но и посредством эгейцев, финикийцев и греков, которые торговали с ними и завязывали самые разные отношения. Конечно, войны и перевороты положили конец многим таким традиционным связям, однако они не могли уничтожить их все. Оставшегося хватило, чтобы в мыслях потомков сложилась своего рода египетская модель или мираж. Египетские традиции поддерживались ремесленниками, путешественниками, сказителями и сплетниками; время от времени они снова входили в обиход благодаря таким великим писателям, как Геродот в V в., Платон, Аристотель, Теофраст, Неарх – в IV, Агатархид Книдский во II в., Цезарь, Посидоний, Диодор, Страбон и Витрувий в I, и даже различным представителям нашей эры, такими как автор руководства «Перипл Эритрейского моря» Диоскорид, Иосиф Флавий, Колумелла, Тацит, Лукан, но, главное, Плиний в I в., Афиней и Зосима Панолитанский – в III в.

В Египте связи между греками и местными жителями стали более частыми и тесными в эпоху XXVI (которую также называют Сансской) династии (663–525) и во время персидского завоевания (525–331); они еще укрепились после завоеваний Александра Македонского. Последствия этих завоеваний, ориентализация Запада, а также вестернизация Востока, настолько обширны и многочисленны, что нет необходимости говорить о них особо; более того, они касаются более позднего периода, чем тот, которому посвящена данная книга. Мы упоминаем здесь о них только для того, чтобы проиллюстрировать непрерывность взаимного обмена между Востоком и Западом во все века. Этот взаимный обмен никогда не прекращался и продолжается по сей день, но его интенсивность и периодичность в обоих направлениях время от времени меняются.

Математические традиции

В предыдущих главах уже приводились примеры сохранения до-гомеровских научных идей – там, где это показалось уместным. В этом и следующем разделах мы постараемся свести все подобные примеры воедино, независимо от того, приводились они уже или нет, но вначале распределим их по темам. Хотя некоторые из примеров сравнительно поздние, это не имеет значения: если древнеегипетские идеи сохранились, скажем, в эпоху эллинизма, они должны были существовать в латентном виде весь промежуточный период, каким бы долгим он ни был. То же самое можно сказать и о письменных идеях. Их могли на время забыть, то есть папирус или табличка, на которых они записаны, были утрачены и много веков лежали, скажем, в гробнице. Затем их обнаружили, и они возродились. Однако самые древние традиции по большей части были устными, а устные традиции, если они не умирают, вовсе не прерываются.

Независимо от того, живет ли и циркулирует древняя традиция среди людей постоянно или исчезает на какое-то время, а спустя много веков появляется вновь, заслуга принадлежит первооткрывателям. Многие древние идеи сгинули в тишине и мраке; они перенесли превратности «темных веков» подобно тому, как покрытые прочной оболочкой споры переносят неблагоприятные для них времена года. Затем они появились вновь, возродившись в творениях Гомера, Гесиода, афоризмах, которые приписывают ионическим философам, – или еще позже.

Когда древнеегипетская идея находит выражение в греческой книге, следует предположить, что греки открыли ее заново или ее им передавали, регулярно или нерегулярно, в открытую и тайно. И если даже такая идея не выражена, нельзя однозначно заявить, что ее не существовало или она не была передана. Доводы, почерпнутые из умолчания, всегда слабы и часто ничего не стоят. Доводов такого рода следует избегать, хотя ими пользовался даже И.Г. Цейтен, заметивший, что, раз не существовало египетских памятников в форме пятиугольника или десятиугольника, египетская геометрия едва ли была высокоразвитой. Вполне вероятно, что египтяне действительно не строили пятиугольники, так как для этого требовалась высокая степень геометрической изощренности. Подобные построения подразумевали знание так называемого золотого сечения или золотой пропорции, деления в крайнем и среднем отношении. Однако то, что древние египтяне не создавали памятников в виде пятиугольника, вовсе не доказывает их невежества. И наоборот, памятники в виде пятиугольника не свидетельствуют о высоком уровне знаний. В самом деле, достаточно легко разделить круг на пять равных частей, не обладая вообще никакими геометрическими познаниями. Можно добавить, что орнаменты с участием пятиугольников встречаются в микенском искусстве, что в Монте-Лоффа близ Падуи нашли правильный додекаэдр этрусского происхождения и что ученым удалось обнаружить не менее 26 предметов в форме додекаэдра кельтского происхождения. Короче говоря, сложные геометрические узоры можно рисовать, и не обладая глубокими познаниями в геометрии. Отсутствие таких узоров доказывает лишь отсутствие интереса к ним. Возможно, древние геометры играли с кусочками дерева в форме правильных треугольников и квадратов и строили из них пространственные углы. Сочетание таких пространственных углов привело их к созданию правильных многогранников (за исключением додекаэдра). Основа пространственного угла, состоящая из пяти правильных треугольников, естественно, была бы правильным пятиугольником. Четыре пространственных пятиугольных угла, соединенные вместе, дали бы правильный додекаэдр.

Существуют вавилонские призмы на пятиугольной и даже семиугольной основе, но из-за этого мы не думаем приписывать вавилонским геометрам знание геометрической конструкции таких основ. Возможно, первый трактат о построении правильного семиугольника – это утерянный трактат Архимеда (III – 2 до н. э.), сохранившийся в арабской версии Сабита ибн Курры (IX – 2).

Египетская арифметика. Выше мы объяснили, что египтяне предпочитали так называемые аликвотные дроби, в которых числитель был равен 1; прочие дроби выражались посредством первых. Дроби такого более простого и предпочитаемого типа, например, 1/72, назывались «часть 72». Греки представляли себе такие дроби так же просто; 1/72 записывалась oβ' или oβ'' (как если бы мы писали 72''). У египтян имелись отдельные знаки для 1/2 и 2/3; то же наблюдается и у греков. Едва ли это совпадения. Более того, египетские следы можно разглядеть в греческой математике вплоть до начала Средневековья.

По мнению Пселла (XI – 2) – хотя, не скрою, он поздний свидетель – Анатолий и Диофант, жившие в Александрии в одно и то же время (III – 2), написали пособия по египетской системе вычислений. Два поздних математических папируса, «Мичиганский папирус» № 621 IV в. и «Ахмимский папирус» VI или VII в., а также коптский черепок (острак) из Вади-Сарга (близ Асьюта), относящийся к тому же периоду, содержат явные примеры египетских подсчетов. Более того, Птолемей (II – 1) и даже Прокл Диадох (V – 2), самый яркий философ и учитель своего времени и один из последних руководителей платоновской Академии, по-прежнему записывали дроби на египетский манер. Например, Прокл изображал 23/25 в виде 1/2 1/3 1/15 1/50.

Минойская арифметика. Наши знания о минойской математике очень ограниченны, потому что минойские надписи по сей день не расшифрованы. Однако цифры, написанные на многих табличках, удалось интерпретировать. Минойские цифры отличались от египетских, однако система счисления была определенно египетской. Обе системы были десятеричными, но минойские знаки остановились на тысячах или десятках тысяч, в то время как египтяне дошли до миллионов. Самой любопытной чертой минойских расчетов стала система процентов, поскольку суммы, упоминаемые на многих табличках, располагались так, чтобы в результате составить 100. Например, на одной табличке две суммы верхнего ряда 57 + 23 равны 80; в нижнем ряду находим 20 со знаком «трона». Означает ли это, что царская доля составляла 20 %? Судя по всему, критяне разработали сложную систему регистрации и ведения счетов; к расчетам они относились так же деловито и трепетно, как мы (рис. 29 и 30).

Рис. 29. Минойская арифметика: таблицы вычисления процентов

Рис. 30. Минойская арифметика: пример знаков сложения

Расшифровка минойского письма, возможно, даст нам больше сведений об их математических или научных идеях, независимо от того, оригинальны они или заимствованы у египтян. Во всяком случае, египетские представления могли достичь (и достигли) Греции также и по другим каналам.

Египетская геометрия. Изобретение геометрии и ее передача в Грецию объяснялись Геродотом часто цитируемыми словами: «Этот царь, как передавали жрецы, также разделил землю между всеми жителями и дал каждому по квадратному участку равной величины. От этого царь стал получать доходы, повелев взимать ежегодно поземельную подать. Если река отрывала у кого-нибудь часть его участка, то владелец мог прийти и объявить царю о случившемся. А царь посылал людей удостовериться в этом и измерить, насколько уменьшился участок, для того чтобы владелец уплачивал подать соразмерно величине оставшегося надела. Мне думается, что при этом-то и было изобретено землемерное искусство и затем перенесено в Элладу. Ведь „полос“ и „гномон“, так же как и деление дня на 12 частей, эллины заимствовали от вавилонян»[10].

Конечно, геометрию изобрели не только в Египте, но и в других местах, так как вскоре каждый цивилизованный народ осознал свою потребность в ней. Египетская версия вполне правдоподобна; ее повторили Страбон (I – 2 до н. э.) и Прокл (V – 2). Сократ в «Федре» делает более общее заявление: «Так вот, я слышал, что близ египетского Навкратиса родился один из древних тамошних богов, которому посвящена птица, называемая ибисом. А самому божеству имя было Тевт (Тот. – Авт.). Он первый изобрел число, счет, геометрию, астрономию, вдобавок игру в шашки и в кости, а также и письмена».

Далее Сократ объясняет, что самое важное из этих изобретений – изобретение grammata, то есть письма. И сказал Тот египетскому фараону: «Эта наука, царь, сделает египтян более мудрыми и памятливыми, так как найдено средство для памяти и мудрости»[11]. Однако фараон не поверил и боялся, что изобретение письма повредит память, а не улучшит ее и люди будут читать, не понимая. Вот один из первых критических доводов на ученость и мудрость. Подобная критика время от времени повторялась при внедрении всех крупных новшеств.

Упоминания о том, что математику и физику придумали древние египтяне, встречаются во многих фрагментах произведений ионических философов. Мы еще к ним вернемся, когда будем говорить о каждом из них. Египет в целом считался древнегреческими писателями колыбелью науки. Греки, обладавшие интеллектуальными амбициями, старались посетить Египет и провести там как можно больше времени, беседуя с учеными и жрецами. Возможно, их постигало разочарование, потому что их надежды оказывались напрасными и потому что жрецы не могли или не хотели передавать знания неверным и варварам. Тем не менее греческие путешественники что-то узнавали, их замыслы конкретизировались и оттачивались. Что ученик получает от учителя? Главным образом вдохновение и подсказки; настоящие знания каждый человек должен завоевать для себя сам. Что же касается собственно мудрости, если в человеке ее нет, откуда она возьмется?

Самая любопытная отсылка на египетскую математику принадлежит Демокриту Абдерскому (V в. до н. э.). К сожалению, его слова переданы в интерпретации очень позднего комментатора, одного из отцов церкви Климента Александрийского (155–220). В передаче Климента Демокрит объявил: «Из всех моих современников я объездил наибольшее количество стран, быв у самых древних народов с целью изучения преданий их. Видел я весьма много сфер воздушных и земных, слушал речи весьма многих ученых людей. Никто со мной не может сравниться в искусстве оплоты ставить (изыскивать доказательства) и разрешать разные проблемы, никто даже из египтян, называемых гарпедонаптами. В качестве гостя в течение восьмидесяти лет я обращался со всеми этими мудрецами»[12].

Кто были эти гарпедонапты, или «растягиватели веревок»? Были они землемерами или архитекторами? Выдвигалось предположение, что они умели проводить перпендикулярные линии на земле при помощи веревки, разделенной четырьмя узлами в пропорции 3, 4, 5. Такое вполне возможно, однако доказательств у нас нет. Вероятнее всего, гарпедонапты были землемерами; в их обязанность входило следить за правильной ориентацией зданий, чему древние египтяне придавали глубокое религиозное значение. Церемония «растягивания веревки» (египетский термин) относилась к астрономии и связана с построением оси храма вдоль меридиана. Один жрец или чиновник наблюдал за положением Полярной звезды с помощью расщепленной палки; второй стоял перед ним с отвесом и перемещался до тех пор, пока линия отвеса и звезда не совмещались. Затем каждый чертил зарубку на земле; между зарубками растягивалась веревка, символизировавшая меридиан. Возможно, потом к ней проводился перпендикуляр по линии восток-запад – при помощи веревки с узлами, как предполагается выше, или как-то по-другому. Видимо, «растягивателей веревок» приглашали во время строительства больших зданий или других архитектурных сооружений. Те же землемеры, возможно, перемеряли границы земельных участков после наводнений. Примечательно, что больше о них в греческой литературе нет ни слова.

Рис. 31. Допустим, требуется провести перпендикуляр к меридиану в точке О. Отложим на меридиане отрезок ОА = ОВ, затем возьмем более длинную веревку, чем АВ, и разделим ее на две равные части при помощи узла в точке С. Веревка закреплена в точках А и В, а затем узел С отодвигается как можно дальше на восток; линия ОС будет перпендикуляром. Это было очевидно египтянам благодаря их интуитивному пониманию симметрии. Для проверки операцию повторяли в западном направлении; ОС и OD будут коллинеарны. Коллинеарность легко проверить при помощи трех стоек или отвесов

Вавилонская математика. Говорить о долговечности древнеегипетской математики сравнительно легко, потому что другой не было. В дошедших до нас документах более позднего времени лишь повторяются античные документы. Ситуация с Вавилоном совершенно иная; в последние два или три дохристианских столетия там наблюдалось великое математическое и астрономическое возрождение. Халдейские математики позднего периода не отвергли древние идеи, а развили их настолько, что создали новые отправные точки. Математики, повлиявшие на таких греческих авторов, как Гипсикл (II – 2 до н. э.) и Гемин (I – 1 до н. э.), определенно были халдеями. Правда, Герои Александрийский (I – 2) мог унаследовать более древние геометрические представления, однако его пример лучше рассматривать отдельно.

Что касается алгебры, отчасти халдейские познания могли передаться Гиппарху (II – 2 до н. э.), а кое-что дошло до Герона Александрийского (I – 2) и Диофанта (III – 2), но изобретения Архимеда (III – 2 до н. э.), вероятно, были его собственными. Пытаясь объяснить, почему вавилонские идеи передались Герону и Диофанту, но остались не замеченными другими греческими математиками, сразу же понимаешь, насколько мало нам известно об античных математических традициях. Мы располагаем лишь несколькими проблесками. Может быть, следует взглянуть на чудо с другой стороны? В самом деле, разве не чудо, что столько античных математиков, которые могли интересовать совсем немногих, оказались сохранены для нас?

Шестидесятеричная система счисления восходит к глубокой древности; и, хотя греки, возможно, получили ее от халдеев, можно считать греческую традицию отдаленным продолжением шумерской. Так, Птолемей делил окружность на 360 градусов, а час – на 60 частей. И разделение экватора на 360 градусов, сравнимое с делением дня на 360 геш, очень древнее. Зато деление эклиптики на 360 градусов относится уже ко временам Архимеда.

Греки унаследовали шестидесятеричную систему от шумеров, но совместили ее с десятеричной системой, используя первую лишь для долей делителя, а последнюю – для кратных чисел. Таким образом, они испортили обе системы и положили начало досадному смешению, жертвами которого являемся все мы по сей день. Они пренебрегли позиционностью, которую через тысячу лет пришлось заново заимствовать из Индии… Судя по всему, они не слишком хорошо поняли вавилонскую арифметику, так как ухитрились сохранить ее худшие черты и не заметить лучшие. Должно быть, это объясняется не недостатком ума, а недостаточностью традиции. Кроме того, нельзя забывать, что ум – понятие всегда относительное. Греки пользовались своим умом по-другому и не видели простых вещей, которые были ясны как день для их далеких шумерских и вавилонских предшественников.

Астрономические традиции

Греки унаследовали древнеегипетские представления; воздействие на них Вавилона оказалось гораздо мощнее, хотя и произошло значительно позже. Насколько можно судить, догомеровская астрономия по большей части египетского происхождения. Однако вспомните теорию о пяти веках мира, очерченную Гесиодом (VIII в. до н. э.) в начале его «Трудов и дней»! Первый век, по его мнению, был божественным золотым веком; зло росло с каждым последующим веком до тех пор, пока не достигло максимума в его дни, и старый поэт горестно жаловался:

Если бы мог я не жить с поколением пятого века!

Раньше его умереть я хотел бы иль позже родиться.

Землю теперь населяют железные люди. Не будет

Им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя

И от несчастий. Заботы тяжелые боги дадут им[13].

Слова поэта требуют пояснения. Почему Гесиод называет своих современников «железными людьми»? Железный век начался за много столетий до него, но знакомство с железом он считает некоей зловещей отправной точкой. Гесиод говорит о железном веке, как мы – о нашем веке, когда называем его «веком машин» или «веком пара и электричества». Далее, разве его описание первого века не напоминает шумерскую сказку о золотом веке человека, приведенную в предыдущей главе? Правда, одна и та же идея могла зародиться в разных местах независимо. Мысль о том, что все идет от плохого к худшему, не является неестественной для стариков, наблюдающих за собственным упадком; они чувствуют, что все меньше и меньше способны совладать с изменяющимся миром.

Искусство астрономических наблюдений было хорошо развито как в Египте, так и в Месопотамии; отдельные сведения или намеки могли попасть к обитателям Эгейского региона как с той, так и с другой стороны. Однако задачи, о которых идет речь, настолько естественны, а решения настолько хорошо определены, что повторное открытие одних и тех же методов возможно без непременного подражания – по крайней мере, осознанного подражания. Потомки получили от египтян наследство в основном в виде деканов, созвездий и звезд, имеющих отношение к каждому декану; то же самое можно получить в результате многовековых наблюдений. Можно вспомнить, что египтяне делили горизонт на 36 деканов; каждое подразделение соответствует одной трети того или иного знака зодиака. Деканические «сектора» соответствовали экватору, а зодиакальные «сектора» соответствовали эклиптике, но, поскольку протяженность по широте декад и зодиакальных знаков установлена неясно, созвездия и искусство наблюдения за связанными с ними звездами без труда переносятся из одной системы в другую.

Можно предположить, что некоторое знание вавилонских таблиц проникло и на Запад. Ну а календарь сопровождал египетских и вавилонских купцов повсюду, куда бы они ни направлялись. Древнегреческий календарь был лунным, однако до определенной степени учитывал и времена года. Единственный способ примирить лунный и солнечный циклы заключался в том, чтобы принимать во внимание общие кратные единицы. В этом греки брали пример с вавилонян; или же они могли воспользоваться вавилонским опытом.

Выше уже упоминалось о том, что вавилоняне также открыли синодические периоды Венеры и Меркурия; у них зародилась мысль о «великом годе», цикле в 36 тысяч лет. Эта мысль вновь возникнет в «Республике» Платона. Концепция сароса как периода в 3600 лет, возможно, также возникла в древности, но, когда употребляют слово «сарос», почти всегда имеют в виду более короткий период, о котором ни вавилоняне, ни греки не имели понятия до V или IV вв. до н. э. Слово «сарос», очевидно, не греческого происхождения; его произношение неясно, и оно впервые встречается в греческом тексте – «Истории Ассирии» Абидена – довольно поздно, примерно в начале нашей эры. В том тексте оно обозначает цикл 60 раз по 60 лет, или 3600 лет. Слово образовано от шумерского shar = 3600. Скорее всего, это вавилонское понятие перенес в греческий мир Берос (III – 1 до н. э.). Важно, что вавилоняне различали три периода, которые назывались (по греческой транскрипции) sōssos = 60 лет, nēros = 10 sōssoi, saros = 60 sōssoi; здесь снова можно заметить типичное смешение десятеричной и шестидесятеричной систем. Неправильное употребление слова «сарос» для обозначения 18-летнего периода появилось очень поздно, возможно, в 1691 г., и ввел его Э. Галлей!

Недоразумения, связанные с этой темой, настолько глубоки и устойчивы, что необходимо прояснить их раз и навсегда. Считалось, что древние вавилоняне открыли 18-летний период, в конце которого Солнце и Луна занимают те же позиции относительно друг друга, что и в его начале. Каждый сарос завершал цикл возможных относительных позиций; поэтому затмения, которые происходили в одном цикле, повторялись или, по крайней мере, могли повторяться во всех остальных. Однако в ранних вавилонских документах нет упоминания о таком саросе. Обнаружить этот период чрезвычайно трудно хотя бы уже потому, что он не охватывает целое количество дней и захватывает еще 8 часов. Для того чтобы дождаться затмений примерно в одно и то же время дня, период необходимо утроить; через 54 года видимые затмения возвращаются в большой степени в том же порядке. Если расположить видимые затмения рядом по 54 года или 18 лет, нетрудно установить существование сароса. Однако совсем другое дело – найти или открыть этот период. Если человеку, которому неизвестно о существовании такого периода, поручат вычислить на основании полного списка лунных затмений, например из «Канона затмений» Оппольцера, период, после которого они будут повторяться в том же порядке, он, безусловно, сочтет задачу очень трудной. Для древних же вавилонян, даже располагай они полными списками всех затмений, видных невооруженным глазом (что очень сомнительно), открытие сароса было делом не просто трудным, а невозможным.

Научная астрономия, под которой мы понимаем систему рациональных объяснений движения небесных тел, почти ничем не обязана древним вавилонянам и египтянам, кроме экспериментальных данных и, возможно, средств для получения новых данных. Стремление к таким объяснениям кажется типично греческим, и их выработка занимала умы греков многие века. Знания, которые некоторые греки, например Гипсикл (II – 1 до н. э.), Гемин (I – 1 до н. э.) и Диодор Сицилийский (I – 2 до н. э.), получили из Месопотамии, в расчет не принимаются, ибо это было позднее знание, после складывания эллинской астрономии. Научная астрономия была явлением греческим – или, возможно, поздневавилонским, халдейским.

«Научная астрология», ставшая такой популярной в последние века до н. э., была халдейской и египетской; кроме того, ее приняли греки. Она вобрала в себя, исказив, все рациональные и иррациональные знания, накопленные к тому времени. Своим успехом среди умных и образованных людей астрология обязана наукообразным формулировкам. В то же время мифы, которые она в себе заключает, и ее фантастическое ядро взывали к природной недалекости людей и их любви к чудесам. Суть астрологии стара как мир. Человеку всегда хотелось узнать будущее. Если же ему предсказывали несчастье, он, с достойной восхищения непоследовательностью, надеялся его избежать. Многие сказки основаны именно на этой теме: при рождении героя гадалка предсказывает, что он умрет вследствие того или иного несчастного случая; предпринимаются усилия, чтобы избежать именно такого несчастного случая; однако он происходит, и герой умирает, как и было предсказано.

Слова «халдейский» и «египетский» сохраняли налет оккультизма из-за того, что с ними принято связывать астрологию и прочие суеверия. Мы уже объясняли, что слово «халдейский» относится к поздней эпохе; слово «египетский» более многозначно, однако в оккультном смысле оно относится скорее не к Древнему Египту, а к Египту эпохи Птолемеев. Именно в эпоху Птолемеев (которая примерно совпадала с халдейской) были впервые разработаны и ясно выражены астрологические идеи, которые дошли до нас на греческом, латыни, арабском – и почти на всех языках. «Египетские дни», которые часто цитируются в средневековых сочинениях, например, у Аннана Александрийского (XIII – 2?), обозначают просто «зловещие дни» (dies mali) той эпохи. Конечно, «несчастливые дни» встречаются во все времена, как «пятница, 13-е» в наши дни.

Астрология эпохи Птолемеев во многом имела халдейское происхождение, однако она заключала в себе древневавилонские и древнеегипетские знания, смешанные с греческой астрономией. Наличие такого астрологического мировоззрения, которое получило широкое распространение в поздней Античности и в Средние века и не до конца исчезло и сегодня, доказывает, что в «темные века» сохранились некоторые астрономические идеи незапамятной древности.

Биологические и медицинские традиции

Представления о жизни и смерти, здоровье и болезни, а также средства продления жизни или восстановления утраченного здоровья во все времена занимали человеческие умы. Можно ожидать, что эти идеи, по крайней мере некоторые из них, самые приемлемые и уместные, должны передаваться из поколения в поколение на протяжении тысячелетий. К сожалению, они не настолько осязаемы и конкретны, как, скажем, астрономические идеи, и доказать существование определенных традиций в этих областях гораздо труднее, если вообще возможно. Многие из них настолько просты и естественны, что они могли возникать (и возникали) независимо друг от друга во многих местах.

Биолог и математик Д. Томпсон, переведший «Историю животных» Аристотеля на английский язык, указал, что многие «грубые ошибки», ускользнувшие от критического взгляда гения, должны быть очень древними, эти ошибки настолько глубоко укоренились в его подсознании, что он и не думал их оспаривать. Рассказы о «козлах, которые дышат через уши, о хищниках, которые беременеют от ветра, об орле, который умирает от голода, об олене, захваченном музыкой, о саламандре, которая идет в пламени, о единороге, о мантикоре» не удивили бы нас в средневековом бестиарии, но мы испытываем потрясение, найдя их у Аристотеля. «Одни из них, – пишет сэр Дарси, – пришли через Персию с более дальнего Востока; другие (мы снова найдем их у Гораполлона, египетского жреца) являются всего лишь эзотерическим или аллегорическим выражением тайн древнеегипетской религии». Так, без труда удается обнаружить персидское происхождение мантикоры, так как Аристотель взял сведения о ней у Ктесия (V в. до н. э.), а само слово заимствовано из авестийского языка. В одних легендах прослеживаются египетские и прочие восточные источники, а в других нет. Скорее всего, подобные истории передавались из уст в уста, что не является их недостатком. Просто устная традиция не оставляет следов. Как бы там ни было, трудно представить, чтобы все эти истории придумал Аристотель; достаточно и того, что он снова пустил их в обращение и придал им некоторое наукообразие.

Следы еще одной рассказанной им легенды ведут к египетскому источнику неожиданным образом. Аристотель упоминал о съедобных морских ежах, чьи яйцеклетки в большом количестве растут при полной Луне. Тогда, как и сейчас, история входила в рыбацкий фольклор, которому Аристотель старался дать рациональное объяснение. Легенды связывают всех моллюсков с ростом и убыванием Луны. В 1924 г. английский зоолог X. Манро Фокс изучил факты и установил, что морские ежи, которые водятся в Средиземном море, вовсе не «растут и убывают» вместе с Луной, зато их кузены из Красного моря регулярно размножаются во время полнолуния. Иными словами, легенда верна в отношении Красного моря и ложна относительно Средиземного; она перешла от египтян в эгейский фольклор, возможно, очень рано и оставалась там непроверенной почти до наших дней.

Перейдем к медицине. Египтянин Имхотеп, которого можно идентифицировать с визирем фараона Джосера (III династия, начало XXX в.), был окружен славой и позже объявлен богом медицины. Обожествление Имхотепа предшествовало обожествлению Асклепия. Так как медицинская практика представляла непосредственный интерес для любого умного гостя и всех, чье здоровье подвергалось угрозе, можно заключить, что подобные традиции имели все шансы перейти к жителям Эгейского региона и их греческим последователям. Отношения Греции и Египта значительно укрепились в эпоху XXVI династии (663–525), так называемого Сансского ренессанса. Тогда столица Египта находилась в Саисе, на западе дельты Нила, на правом берегу западного рукава Рашид. Один из фараонов династии, Амасис II (569–525), позволил грекам построить себе город в Навкратисе, на западе дельты Нила; вскоре стараниями греков Навкратис превратился в самый важный торговый центр в Египте. Этот греческий центр, который находился недалеко от столицы, стал центром обширных связей между Грецией и Египтом. Два города, Саис и Навкратис, как бы предшествовали Александрии. Конечно, все описываемые события имели место в конце VI в., еще до Геродота и Гиппократа.

Геродот заметил о египтянах: «Искусство же врачевания у них разделено. Каждый врач лечит только один определенный недуг, а не несколько, и вся египетская страна полна врачей. Так, есть врачи по глазным болезням, болезням головы, зубов, чрева и внутренним болезням»[14]. Его слова подтверждаются египетскими документами эпохи Древнего царства (ок. 3400–2475), в которых можно найти написанные иероглифами названия медицинских специальностей, упомянутых в греческом тексте.

Некоторые египетские храмы издавна были посвящены медицинским целям. Больные и страждущие, бесплодные женщины, которые хотели родить ребенка, и в целом пациенты всех видов проводили ночь в храме, а иногда много ночей и дней, пытаясь получить исцеление и утешение от богов. За ними присматривали жрецы; они молились вместе с больными, произносили заклинания и иногда облегчали их страдания «испытанными» средствами или мягким лечением. Зачастую лишь долгого отдыха в храме, возможности увидеть вещие сны или просто купаться в божественных испарениях оказывалось достаточно для того, чтобы успокоить разум больного, улучшить его состояние и даже полностью исцелить его. Скорее всего, в таких храмах хранились священные книги и медицинские пособия, руководства для жрецов, которые утешали и выхаживали больных. Более того, два хранящихся в Берлине медицинских папируса (один времен XIX или XX династии, 1350–1090, а второй времен Рамзеса II, 1292–1225), возможно, относятся к храму Птаха в Мемфисе. Греческие путешественники наверняка посещали такие храмы, и, даже если они не могли (что вероятнее всего) понять книги и заклинания, произносимые жрецами, они не могли не видеть, что в храмовых дворах лежат больные, и не видеть действий жрецов. Языковые барьеры не могли помешать передаче таких знаний. Подробный рассказ об исцелениях во имя Исиды представлен Диодором Сицилийским (I – 2 до н. э.).

В греческих храмах-асклепионах, посвященных богу Асклепию, больные обязаны были провести ночь, после чего рассказывали свои сны жрецам-асклепиадам. На основе снов жрецы назначали лечение. Подобная практика продолжалась в Средние века; ее можно наблюдать и в наши дни на островах Эгейского моря или в провинциальных церквах материковой Греции.

Накопление знаний нигде не шло так медленно, как при эмпирическом изучении растений, в их разделении на полезные, пригодные в пищу, лекарственные – и вредные и ядовитые. Такое разделение началось в доисторические времена. Древние египтяне и шумеры уже располагали достаточно широкими познаниями такого рода, оставленными их далекими предками. В свое время они наверняка передали по крайней мере часть своего опыта всем народам, с которыми они взаимодействовали, – эгейцам, финикийцам, грекам и другим.

Для того чтобы в полной мере понять, как на греков, скажем, гомеровской эпохи повлияли их восточные предшественники, нам по-прежнему недостает важнейшего орудия: хорошего этимологического словаря, который включал бы списки слов, заимствованных греческим языком, в зависимости от страны происхождения. Возможно, после составления таких списков открылось бы восточное происхождение названий многих растений и животных. Подобный словарь помог бы заключить, что греки познакомились с тем или иным растением или животным, взаимодействуя с египтянами, вавилонянами, персами и т. д. Однако в применении подобного метода необходима известная гибкость. Самые распространенные и изученные греками травы должны были получить новые, греческие названия. Таким образом, лекарственные травы могли быть заимствованы без их изначальных названий, и наоборот. Иногда язык заимствовал название, но не само растение. В некоторых случаях иноземные названия ошибочно приписывались другим растениям.

Технические традиции

Египтяне и вавилоняне были великими строителями и изобретательными ремесленниками и потому неизбежно решали множество технических задач. Памятники, созданные ими, были видны любому гостю, а предметы, которые вывозились в Эгейский регион и Финикию или – через посредничество эгейцев и финикийцев – в другие места, распространяли технические идеи всюду, куда их везли. Эгейские строители, вероятно, брали уроки у своих египетских предшественников; возможно, они даже заимствовали рабочих-египтян.

Возьмем для примера горное дело, в котором древние народы Ближнего Востока приобрели значительный опыт. Финикийцы передали традицию горного дела другим народам Средиземноморья. Во всяком случае, эту гипотезу как будто подтверждают некоторые местные легенды. Так, искусство горного дела, по легенде, передал грекам полумифический Кадм, сын финикийского царя. Он первым начал разрабатывать золотые и серебряные рудники на горе Пангеон в Македонии. Еще один финикийский принц, Тасос, разрабатывал золотые рудники на острове в северной части Эгейского моря. Остров назвали в его честь – Тасос.

После падения Крита металлургическим центром Эгейского мира стал Кипр; благодаря близости к побережью Сирии на нем возникли некоторые самые первые колонии финикийцев. Возможно, жители Самоса, строители и инженеры, самым знаменитым из которых был Евпалин (VI в. до н. э.), черпали свои познания из очень древних источников, так как сам Евпалин был уроженцем Мегары.

Каждое отдельное изобретение требует особого изучения, которое либо подтвердит зависимость греков от восточных примеров, либо, наоборот, продемонстрирует их самобытность. Рассмотрим два случая. Изобретение спаивания металлов традиционно приписывают Главку с Хиоса (VI в. до н. э.). Трудно поверить, что древние хеттские металлурги не занимались этой задачей, решения которой часто требовали обстоятельства. Так, уже в начале I династии египтяне превосходно владели пайкой золота. У жителей Хиоса имелось преимущество: они могли использовать мастику, чтобы зачищать поверхности сплава. Возможно, благодаря этому Главк усовершенствовал изобретение, даже если сам не был изобретателем пайки.

Второй пример – рычаг. Изобретение рычага и других орудий, широко применяемых каменщиками и камнерезами, приписывали Теодору с Самоса (VI в. до н. э.). Но греческий рычаг (diabetes, libella) идентичен тому, которым пользовались древние египтяне.

Многие рецепты, описанные в книге Зосимы Панополитанского (III – 2), а также в Лейденском и Стокгольмском химических папирусах (III – 2), явно египетского происхождения, хотя пока не представляется возможным определить их точный возраст (некоторые из них, возможно, не египетские, а греческие или относятся к эпохе Птолемеев). Превосходство древнеегипетских ремесленников и их конкурентов в Западной Азии предполагает, что они много экспериментировали с разными металлами и их сплавами. Технический опыт такого рода без труда передавался тысячелетиями – от отца к сыну, от мастера к ученику. Подобные знания удерживались в голове; их перевозили с места на место, не пользуясь записями. Можно с уверенностью предположить, что многие навыки такого рода различными способами унаследовали греки.

Наконец, известно об одном ахейском принце, который примерно в XIV в. приехал к хеттскому двору, чтобы научиться дрессировать лошадей и управлять колесницей. Другие контакты между хеттами и ахейцами предполагают, что последние могли пить напрямую из хеттского источника и не всегда полагаться на посредников – финикийцев.

Мифология

Хотя мифология не является предметом нашего рассмотрения, ее необходимо учитывать при любом исследовании влияния восточных предшественников на древних греков. Иноземные культы во все времена и повсеместно привлекали к себе особое внимание. Похоже, что греки, точнее, некоторые греки, очень рано очаровались богами Египта и Сирии. По сравнению с научными идеями, зачастую понятными лишь посвященным, и техническими идеями, предметными, но требующими новых открытий, религиозные церемонии и ритуалы совершались при большом стечении народа и нуждались в подробных пояснениях. Свидетелями подобных церемоний и ритуалов становились все гости. Если же гость испытывал интерес к оккультизму, то, что он видел, его очаровывало. Египетские боги, которым так живописно поклонялись, наверняка обладали особой силой! Скорее всего, они способны помочь ему, по крайней мере, выполнят некоторые его желания… Зачастую такой гость возвращался на родину полуобращенным и лелеял в душе новые чаяния и новые надежды.

В предыдущем разделе мы говорили об асклепионах, где больные проводили ночь. Сон в храме считался необходимым условием для лечения. Однако преимущественно такой сон был религиозной церемонией. Египтяне считали, что сон переносит человека в потусторонний мир и он на время оказывается среди мертвых. Во время сна в храме спящий общался с богами и духами. Следы таких верований можно найти не только в египетской, но и в греческой религии. Она усиливает значение снов, особенно снов, увиденных в храме. Можно предположить, что подобное отношение греки унаследовали от египтян.

Вероятно, вначале влияние восточных религий было общим и неясным. Однако в VII в., если не раньше, культ Исиды начал распространяться на другие земли. Геродот писал, что Исиде поклонялись женщины Кирены. Влияние египетской религии усилилось в VI в., когда в дельте Нила возникла греческая колония Навкратис. Храмы и надписи, посвященные Исиде и другим египетским богам, можно найти на многих греческих островах, даже на священном Делосе. Египетские и греческие боги все больше сближались и иногда ассимилировали. Так, Геродот отождествляет Амона с Зевсом, Исиду с Деметрой, Осириса с Дионисом, Пашт, богиню с головой кошки, – с Артемидой, Тота с Гермесом, Птаха с Гефестом. Похоже, он стремился увязать греческие ритуалы и богословие с египетскими образцами. Выше мы уже объясняли, что Асклепий был греческим аналогом Имхотепа.

Невозможно оценить греческую культуру во всей ее сложности, обойдя вниманием священные мистерии, участие в которых удовлетворяло эмоциональные потребности народа. Мистерии, составлявшие сокровенную часть религии, в большой степени были иноземного происхождения. Ими пронизан не только фольклор на всех уровнях общества, но и изобразительные искусства, поэзия, драматургия, даже философия. Скорее всего, египетское происхождение имеют знаменитые элевсинские мистерии. Главными героями элевсинских мистерий были богиня Деметра, символизировавшая материнскую любовь (ср. Исида), и царевич Триптолем, основатель земледелия, изобретатель плуга (ср. Осирис). Впрочем, не следует слишком углубляться в сравнение египетских и греческих мифов. Часто передача изобретений (не только религиозных, но и технических) ограничивается простым намеком, но этот намек подобен искре, из которой разгорается пламя. Элевсинские мистерии, возможно, возникли независимо от египетских верований, но подходили к ним очень близко. Более того, некоторые чувства, выраженные в гомеровском гимне Деметре или в стихах Пиндара, Софокла, Платона или Плутарха, вполне могли быть свойственны египетским жрецам. Достаточно вспомнить слова Софокла (фрагмент одной из драм, чье название не сохранилось):

Блаженны трижды смертные, что узрят

Тех таинств непорочных благодать

И уж затем в Аидову обитель

Сойдут. Одни в ней жизнь они обрящут,

Всем прочим в ней лишь горе суждено[15].

Мистическое учение орфизм, связанное с именем мифического поэта и певца Орфея, было распространено во Фракии и Фригии, а истоки дионисийских мистерий, возможно, следует искать на Крите и в Египте. «Священное сердце» Диониса Загрея символизировало бессмертие и переселение душ. Начиная с V в. орфизм и дионисийские мистерии постепенно сливаются с элевсинскими мистериями.

Религиозное влияние Египта больше ощущается в Ветхом Завете, чем в греческой литературе. Доказательства можно найти в Книге притчей Соломоновых и в Псалтири. В III в., благодаря Септуагинте (букв, «перевод семидесяти старцев»; собрание переводов Ветхого Завета на древнегреческий язык), эти египетские идеи соединились в умах греков с семенами, посеянными в них более непосредственно за несколько столетий или даже тысячелетий до того.

В дни Хаммурапи древнее шумерское божество Энлиль заменили богом Мардуком (или древнему божеству дали новое имя Мардук). С последним ассоциировалась Иштар, богиня красоты, любви и плодородия. Иштар считалась богиней Луны, оказывавшей влияние на моря (приливы) и женщин (менструация). Финикийцы привезли ее культ на греческие острова, главным образом на Кипр и Китиру (к юго-востоку от Пелопоннеса). Позже греки начали считать, что она восстала из пены морской возле Китиры (отсюда один из постоянных эпитетов богини, Афродита Китерия). Связь Астарты с Луной вскоре перешла еще на одну богиню азиатского происхождения, Артемиду (Диану, которой был посвящен знаменитый Эфесский храм). Культ Афродиты и Артемиды прочно утвердился в Греции в догомеровскую эпоху.

Нет необходимости далее развивать это мифологическое отступление. Достаточно заключить, что греческая религия была насквозь пронизана иноземными – египетскими и азиатскими – элементами. Вместе с иноземными богами к грекам попадали самые разные иноземные понятия, воспринятые ими без отвращения и почти бессознательно. Разве можно усомниться в богах?

Самый темный час перед рассветом

Цель данной главы – не поучать, а натолкнуть на размышления; она не способна пролить много света на «темные века». Даже если названная эпоха не была «темной» по своей сути, нам известно о ней очень мало. И самым «темным» стал период, непосредственно предшествовавший гомеровскому рассвету. Достоверно нам почти ничего не известно; мы можем лишь гадать, но мы должны гадать, в чем нет никакого вреда, если не считать простые догадки непреложными истинами. Читатель наверняка заметит, что многие наши догадки основаны на фактах сравнительно более поздней эпохи. Поскольку мы не располагаем текстами «темных веков», приходится опираться на более поздние произведения. Остается надеяться, что эти позднейшие свидетельства до некоторой степени отражают более ранние условия.

Думаю, из всех догадок, которые подкрепляют друг друга, можно сделать довольно уверенный вывод о реальности восточного (особенно египетского) влияния на творцов новой греческой цивилизации. Следует соблюдать осторожность и не преувеличивать ни количественной, ни качественной роли этих влияний. С другой стороны, их важность нельзя преуменьшать. Кроме того, всегда необходимо помнить то, о чем мы говорили ранее, а именно: нельзя считать, что эти влияния полностью предшествовали греческой цивилизации. Некоторые из них, безусловно, ей предшествовали, но египетская, вавилонская и греческая цивилизации сосуществовали на протяжении многих веков, поэтому взаимовлияние продолжалось и в золотой век Греции, и даже после него, в эпоху эллинизма и Рима. Более того, иноземные влияния достигли кульминации именно в поздние годы, которые, впрочем, находятся за пределами нашей тематики.

Оппоненты, не склонные придавать большого значения египетскому влиянию, наверняка возразят, что древнегреческие путешественники никогда не изучали египетские иероглифы. Поэтому им приходилось полагаться на сплетни или переводчиков. Вероятно, так и было; верно и то, что переводчики часто бывают ненадежны. Однако и переводчики иногда говорят правду, во всяком случае, достаточно правды, чтобы навести людей умных на верный путь. Истории, записанные Геродотом достаточно поздно, или истории, записанные еще на шесть веков позже Плутархом, содержат много ошибок. И все же невольное восхищение вызывает тот объем правды, какой им удалось передать. Судя о прошлом, мы не должны забывать, сколько противоречий и неясностей содержится даже в самом распространенном предании. Что же касается иероглифов, греки разделяли свое невежество со всеми египтянами, за исключением очень немногих. Едва ли даже все жрецы умели читать иероглифы. Достаточно вспомнить, какими невежественными были многие христианские священники в Средние века, хотя выучить латынь гораздо проще, чем читать тексты, написанные иероглифами или иератическим шрифтом. На одного египтянина, способного расшифровать Книгу мертвых, были тысячи, которые знали лишь суть данной книги. Ее содержание излагалось в пересказе; точно так же многие знатоки устной традиции передавали ее дальше. В VI в., когда взаимовлияние Греции и Египта заметно усилилось, перелив знаний из египетских сосудов в греческие пошел стремительно. Можно не сомневаться, что одной из причин такого взаимовлияния был долгий инкубационный период, шедший тысячу или более лет.

Друзья Древней Эллады, которые не выносят никакой критики по отношению к ней, любят настаивать на глубокой разнице между прикладными, эмпирическими, фальсифицированными знаниями египтян и вавилонян, с одной стороны, и рациональной наукой греков – с другой. Полагаю, те, кто прочел мой краткий очерк древнеегипетской и шумерской науки, уже способны ответить на подобные доводы. В древней науке многое было подлинным и достойным восхищения, кое-что находилось на более высоком уровне, чем в древнегреческой науке. Несправедливо преувеличивать иррациональные аспекты науки Древнего Востока и сравнивать их с самыми рациональными аспектами науки Древней Греции, обходя вниманием древнегреческие мистерии и прочие проявления иррационального.

Дж. Бернет задавался вопросом: если греки стольким обязаны своим восточным предшественникам, как вышло, что прогресс у греков не шел более стремительно? Это очень умный, но обоюдоострый вопрос. Сомневаюсь, что на него можно дать исчерпывающий ответ, и все же… Греки восприняли не самую лучшую и не самую полную традицию (да и как могло быть иначе?), но лишь намеки. Можно также сказать, что греки не были готовы сразу усвоить такую традицию, не говоря уже о том, чтобы ее усовершенствовать. Преподавание – всегда дорога с двусторонним движением; многое зависит от учителя, но почти столько же – от ученика. Можно с уверенностью утверждать, что восточные знания передавались неполно, непоследовательно и с многочисленными искажениями. Такова любая традиция, и потому, с каким бы уважением мы к ней ни относились, нельзя принимать ее слепо. Всегда нужно быть готовым воспринять лучшее и отвергнуть худшее. Для того чтобы так поступить, древние греки были слишком неискушенными; учителя и ученики были равно незрелыми. А далее начался обычный порочный круг. Можно хорошо выучить только то, что уже знаешь.

Несмотря на то что догомеровские знания, полученные от иноземных народов, были еще очень смутными и неоднозначными, несмотря на то что эти знания распространились лишь среди некоторых представителей интеллектуальной элиты, которые имели весьма отдаленные представления о существовании древних и богатых цивилизаций к югу и востоку от них, традицию нельзя назвать незначительным явлением. Всякий раз, когда после нескольких дразнящих намеков в светлых головах пробуждается желание знаний, дорога к этим знаниям открыта, а продвижение к ним, пусть даже медленное вначале, имеет тенденцию ускоряться.

Может показаться, что бремя доказательств теперь лежит равным образом как на плечах тех, кто отрицает или умаляет восточные влияния, так и на плечах их оппонентов. Великие цивилизации, такие как цивилизации Египта и Вавилона, устремлены вовне. Они просто не могли пройти мимо греков с их пытливым умом и жаждой знаний. Те, кто отрицает такие возможности, недостаточно ценит древние цивилизации Востока, но главное, им недостает антропологического опыта. Оба недостатка, вполне простительные столетие назад, совершенно непростительны сейчас.

В «темные века», которые предшествовали гомеровскому рассвету, греки отнюдь не были пассивными. Они неуклонно впитывали идеи, привозимые эгейскими странниками и финикийскими торговцами. В этом отношении «темные века», о которых идет речь, напоминают Средневековье в христианской Европе. Для обеих эпох характерны бессознательное усвоение и подготовка. Гомер и Гесиод не вышли из ниоткуда!

V. Рассвет греческой цивилизации. Гомер и Гесиод

Греческое чудо. «Илиада»

Эта книга поделена на главы ради удобства читателей, но неплохо помнить о том, что такое разделение в некотором смысле искусственное. Главы не являются взаимоисключающими; сферы, которые они охватывают, накладываются друг на друга и сцепляются между собой. Так, период, о котором шла речь в главе IV, относится к микенской или позднеминойской эпохе. Сразу за ней следовала гомеровская эпоха, но корнями она уходит в микенскую и даже до-микенскую эпоху; таким образом, изучая гомеровский расцвет, мы обязаны по возможности думать в микенских и минойских терминах.

Часто говорят о «греческом чуде»; так проще всего выразить изумление и восхищение достижениями греков – и нашей неспособностью их объяснить. Чудо начинается в самом конце микенской эпохи, в то время, когда новая греческая цивилизация еще не полностью отошла от своих корней. Первым и величайшим даром прежней эпохи стал древнейший из памятников древнегреческой литературы, эпическая поэма «Илиада».

Аэды и рапсоды

Мы считаем, что пересказывать и анализировать «Илиаду» на страницах этой книги не стоит. Если кому-то из читателей захочется ее прочесть, найти ее можно без труда почти на любом языке. Издревле принято считать, что «Илиаду» сочинил Гомер, но на вопрос «Кто такой Гомер?» едва ли можно дать другой ответ, кроме «автор „Илиады“». Пока разорвать порочный круг не удается. Как бы там ни было, в существовании Гомера никто не сомневался, а его слава стремительно распространялась вместе с развитием греческой цивилизации. Как правило, Гомера изображают слепым старцем, который пел или декламировал свои сочинения. За честь называться его родиной спорили семь греческих полисов – Смирна, Родос, Колофон, Саламин, Хиос, Аргос, Афины; любопытно, что большинство из них находились в Ионии. Кстати, слово homeros на кумском диалекте имеет то же значинеие, что и слово typhlos, «слепой». С другой стороны, на ионическом диалекте homereuo означает podegeo, «вести», «направлять». Таким образом, имя могло быть прозвищем, описывавшим физические или умственные свойства автора, как если бы мы сказали «слепой», «проводник», «поэт». Подобные доказательства свидетельствуют о том, что даже в сравнительно раннее время Гомера перестали считать простым смертным. Как такое возможно? Как мог исчезнуть автор великой поэмы?

Ответ на этот вопрос значительно упрощает изучение сравнительной литературы. «Илиада» уникальна благодаря своим древности и красоте, но сходные произведения время от времени создавались многими народами, живущими в разных частях мира. Очевидно, одни и те же факторы действовали повсеместно. Желание объяснить свои истоки и увековечить великие события прошлого вдохновляли анонимных поэтов многих национальностей. Их сочинения почти всегда имели метрическую форму благодаря врожденной любви к ритму, существующей у каждого человека. С другой стороны, такая форма помогала лучше запомнить стихи; поэтому национальный архив можно было передавать бесконечно, не записывая его. Более того, стихотворные произведения, как правило, появлялись задолго до того, как тот или иной народ изобретал письмо, по крайней мере, до того, как письменность получала широкое распространение. Аэды (певцы, сказители народных песен) переходили от двора одного правителя к другому или из одной общины в другую; они участвовали в создании эпических поэм и исполняли их для развлечения и просвещения. Спустя какое-то время те или иные песни и сказания, встреченные с особой любовью, стандартизовались не только в общем виде, но и с точки зрения занимательных и стилистических подробностей. Весьма похожие на нынешних детей, люди Античности больше всего любили старые сказки. Конечно, новые сказки всегда несли в себе элемент неожиданности, что было вполне приятно слушателям, но они куда больше радовались, узнавая старую сказку, когда странствующий певец вспоминал знакомых героев и описывал их в знакомых слушателям терминах. Яркие эпитеты, метафоры и даже целые стихи, которые когда-то взывали к их воображению и щекотали их самолюбие, постепенно стали ожидаемыми и встречались улыбками или другими знаками одобрения. Постепенно выкристаллизовались и другие характерные черты поэтического изложения, связанные как с формой, так и с содержанием стихов.

Можно сказать, что подавляющее большинство аэдов очень напоминало наших музыкантов, которые переезжают с места на место, исполняя свой репертуар и редко добавляя в него что-то новое. Их искусство состояло в том, что они много запоминали и хорошо передавали то, что знали. Некоторые более тщеславные исполнители стремились сочинить новые произведения или полностью переделать старые. Они напоминали нынешних виртуозов, которым недостаточно исполнять произведения великих музыкантов, а хочется представить публике и собственные сочинения. У них имелся простор для бесконечных вариаций – полный спектр между творческой силой, которая стремится найти свое выражение на одном конце, и хорошей пассивной памятью на другом. Однако менестрели и трубадуры каждого народа похожи в том, что они черпают вдохновение в одном и том же колодце национальной памяти. Их творческие и толковательные способности умеряются и одновременно направляются потребностью удовлетворять запросам одной и той же публики, чьи взгляды в целом можно назвать консервативными. Не было способа лучше угодить покровителям и добиться их милости, чем повторить уже известные и любимые строки. Как бы аэды ни были самобытны, в конце концов, они уподоблялись виртуозам, которые включают старые любимые произведения в свою программу или исполняют их на бис. Поэта, которого мы называем Гомером, можно назвать самым популярным из этих ранних странствующих певцов. Невозможно узнать, сколько он придумал сам. Достаточно предположить: сколько бы он ни создал, гораздо больше он унаследовал от своих предшественников и помог увековечить их лучшие сочинения. Возможно, он был гениальным «редактором», который свел воедино все лучшие доступные ему песни и мастерски составил из них единое целое. Такая гипотеза помогает объяснить целостность «Илиады», а также встречающиеся иногда огрехи, например ненужные повторы или несовершенные переходы.

Приемы аэдов и пришедших им на смену рапсодов (букв. «сшивателей песен») нетрудно понять после сравнительного изучения разных литератур раннего времени, и более ярко – из исполнения их живых представителей. Такую работу замечательно проделал покойный М. Пэрри (1902–1935), филолог из Гарварда, который ездил в Югославию со звукозаписывающей аппаратурой и собрал два народных эпоса значительной длины, записав их из уст сказителей. К сожалению, его жизнь рано оборвалась в результате несчастного случая, и он не довел свою работу до конца. Скорее всего, внешность, темперамент и приемы рапсодов эпохи Гомера не слишком отличались от внешности, темперамента и приемов слепого югославского поэта Хусо, чье исполнение увековечено стараниями Пэрри.

Нам нелегко оценить устные предания, так как они подразумевали способность запоминать длинные стихи, почти полностью утраченную современным человеком. Некоторые в известной степени обладают такой способностью, которая казалась бы невероятной, если бы мы не располагали множеством доказательств.

Гомер?

Бессмысленно спрашивать: «Кто такой Гомер?», если подразумевать: «Что он был за человек? Чем он отличался от других странствующих певцов? Когда и где он жил?» и т. д. Зато вопрос «Был ли Гомер?» весьма уместен, и я считаю, что на него можно ответить утвердительно. В противном случае невозможно объяснить поразительную, пусть и несовершенную, целостность «Илиады». Не важно, как и когда сочинили все части «Илиады»; требовался один верховный певец, который свел все части воедино. Их изначальная последовательность, скорее всего, не слишком отличается от дошедшей до нас версии.

Позже мы еще вернемся к приему устной передачи стихов. Вначале предстоит обсудить более фундаментальный вопрос. Когда была завершена «Илиада»? Троянская война, эпизоды которой составляют историческое ядро поэмы, датируется греческими хронистами по-разному, от 1280 до 1180 г. Неточность размером в столетие не играет существенной роли, ведь между описываемыми событиями и завершением поэмы прошло гораздо больше времени. (Для сравнения: «Песнь о Роланде» (XI – 2) была закончена примерно через 300 лет после событий, вдохновивших на ее создание.) Некоторые элементы «Илиады», например перечень кораблей или обозрение ахейского войска (II, 494–779), относятся к более далекой древности, во всяком случае, отражают условия более ранней, дотроянской, эпохи. Но художественное вплетение этих элементов в общую ткань поэмы не могло произойти намного раньше X или IX в. Если бы пришлось назвать одно столетие, мы бы наверняка не очень ошиблись, назвав IX в. до н. э. Иными словами, датировка довольно хорошо соответствует предыдущим и последующим событиям.

Дальнейшая дискуссия здесь неуместна, тем более что она не будет убедительной, несмотря на конкретику. Позвольте выделить лишь один пункт. В «Илиаде» нет отсылок на письмо (как, кстати, и в «Одиссее»), кроме одной, да и то случайной: pempe de min Lyciēnde, poren d’ho ge sēmata lygra grapsas en pinaci ptyctōi thymophthora polla («В Ликию выслал его и вручил злосоветные знаки, Много на дщице складной начертав их, ему на погибель…»[16]). Я не сомневаюсь, что слова «злосоветные знаки» относятся к какому-то письму, например минойскому, обнаруженному А. Эвансом на Крите. Ликия, кстати, была колонией Крита. В таком случае с помощью гомеровской строки можно доказать, что в те дни уже появилась какая-то письменность. Однако такое доказательство избыточно, так как у нас имеется много реальных примеров такой письменности, пусть и нерасшифрованной. Письменность была известна в Эгейском мире; возможно, она была изобретением критян. Ее использование сводилось к юридическим или магическим записям, перечням и прочим очень коротким техническим текстам. Ни один аэд даже не думал воспользоваться письмом в литературных целях. Это не просто местное, греческое, явление, а явление общее, давно признанное антропологами и специалистами по компаративистике. Между изобретением письменности и ее вхождением в обиход проходит период времени, который иногда растягивался на несколько столетий. В силу традиции, а также защиты законных интересов странствующих певцов героическая поэзия записывалась не в первую, а в последнюю очередь.

Можно не сомневаться в том, что Гомер не умел писать. Скорее всего, он считал письмо редким и в чем-то загадочным способом сообщения, к которому можно прибегать в исключительных случаях, но не имевшим отношения к литературе. Скорее всего, ему и в голову не приходило записывать свои сочинения. Более того, как бы он это сделал? Изобретение письма бесполезно в литературных целях, если не дополняется изобретением писчих материалов. Во времена Гомера не существовало материалов, на которых можно было записать длинные сочинения. Папирус невозможно было достать в Греции до начала XXVI (Сансской) династии, до эпохи Псамметиха I (663–609).

Еще об «Илиаде»

«Илиада» – не только самый ранний памятник европейской литературы, самый ранний памятник сколько-нибудь значительного размера и качества, но и – что в самом деле необъяснимо и поистине чудесно – памятник превосходнейший и огромнейший.

Конечно, размер – не достоинство, но в длинной поэме больше достоинства, чем в ее части. Более того, поразительно встретить на самом пороге европейской литературы не просто несколько маленьких отрывков, при помощи которых более старые поэты пробовали силы, а огромный литературный памятник, ставший результатом усилий, накопленных многими людьми за многие века. Как будто самый ранний дошедший до нас архитектурный памятник оказался таким же большим и сложным, как и один из выдающихся средневековых соборов. «Илиада» по форме и стилю настолько близка к совершенству, что остается образцом до сегодняшнего дня. Мы восхищаемся поэмой не благодаря ее древности, но независимо от нее. Более того, большинство критиков наверняка назовут «Илиаду» лучшей западноевропейской эпической поэмой (возможно, за исключением «Одиссеи»). И этот эпос – позвольте повторить – появляется не ближе к концу греческой цивилизации или тогда, когда эта цивилизация достигла своей наивысшей точки, но в ее начале или даже до ее начала. Гомер в самом деле стал провозвестником греческой цивилизации, европейской цивилизации, западной цивилизации – провозвестником такого огромного масштаба, что он по-прежнему нависает над нами. Разве это не чудо? И разве можно представить себе нечто не так легко объяснимое и более чудесное?

«Одиссея». Гомер--II

Более того, чудо оказалось не единственным, а если оно и существовало в единственном числе, то недолго. Постепенно складывался и второй эпос, «Одиссея». Можно не сомневаться в том, что «Одиссею» сочинили позже «Илиады» – скорее всего, на столетие или больше. Нам придется принять за аксиому существование автора или редактора этой поэмы, как пришлось принять за аксиому существование такого человека для «Илиады». Более того, обе поэмы по традиции приписывают одному автору, Гомеру. Чтобы примирить традицию с доказательствами, заключенными в самих текстах, я бы предложил называть автора «Илиады» Гомером-1, а автора «Одиссеи» – Гомером-II. Такая уловка не слишком обусловливает различия между ними; мое предложение даже не полностью исключает (слабую) вероятность того, что Гомер-II может быть идентичен Гомеру-I, только в гораздо более старшем возрасте. Мысль о том, что авторы у «Илиады» и «Одиссеи» разные, не нова. Она восходит к эпохе раннего эллинизма, примерно к III в. до н. э., когда поддерживавших такую версию ученых называли hoi chorizontes (разъединителями), хотя в целом их точку зрения принято было отвергать.

При датировке двух эпических поэм неплохо помнить, что такая датировка всегда неточна. В каждой поэме можно найти сюжеты, идеи, определенные фразы или строфы, характерные для разных хронологических страт. Более того, каждая поэма переживала несколько этапов в долгом процессе слияния и стандартизации. Ни одну из них не сочинили за короткое время. Независимо от того, рассматриваем ли мы лексику, грамматику, риторические или просодические характеристики, можно найти много элементов, общих для «Илиады» и «Одиссеи». Более того, выдающиеся качества являются общими для обеих поэм. Простота мысли и манеры выражения сочетается со стремительностью развития сюжета (что резко контрастирует с медлительностью, фантастическим изобилием деталей, многословием и напыщенностью восточных эпосов).

«Илиада» и «Одиссея» значительно различаются по тематике и настроению. «Илиада» повествует о войне, «Одиссея» – о мире, домашней жизни купцов, путешественников и колонистов. Она исполнена любви и магии; она одновременно более насыщена суеверием и нравоучительностью. Художественное единство «Одиссеи» глубже, а ее общий настрой мягче. Это своего рода роман, первый в мировой литературе; более того, у «Одиссеи» имеется нравственная цель. По мнению В. Йегера, «читая „Одиссею“, невозможно не ощущать ее намеренно нравоучительной направленности… хотя многие части поэмы не содержат ее следов. Такое впечатление возникает от всеобщности духовного конфликта в сюжете, который развивается параллельно с внешними событиями в истории Телемаха – что, по сути, и подводит… к подлинной кульминации»[17]. Две эпические поэмы разделяет большой интервал мирной жизни, хотя невозможно сказать наверняка, сколько мог длиться такой интервал. Возможно, речь идет об одном-двух столетиях; с другой стороны, достаточным для объяснения контраста может быть естественное различие между двумя последующими поколениями, где старшее поколение более воинственно, а младшее – более миролюбиво, или, может быть, даже разница между добросердечием старика и горячностью, какую он сам проявлял в юности.

По-моему, лучшим доводом в пользу более долгого периода является следующее соображение. В «Илиаде» бронза упоминается в 14 раз чаще железа, а в «Одиссее» – только в 4 раза. Это важно, потому что такая разница не может быть намеренной. Едва ли сочинители делали это намеренно. Просто каждый из них реагировал на окружающую их обстановку. Истоки обеих поэм находятся в бронзовом веке, но Гомер-II был больше знаком с железом и меньше знаком с бронзой, чем Гомер-I.

Если допустить, что «Илиаду» сочинили примерно в середине IX в., следует предположить, что «Одиссея» создана на столетие позже, но это в лучшем случае правдоподобная догадка. Данная оговорка позволит и далее оставаться в русле античной традиции и говорить о «Гомере» как об авторе гомеровских поэм в целом. Его произведения, и особенно «Илиада» и «Одиссея», – конкретная реальность. Когда мы говорим о Гомере, мы просто в первую очередь имеем в виду две эти эпические поэмы.

Ранние гомеровские традиции

Начало истории «Илиады» и «Одиссеи» неминуемо утопает во мраке. Обе поэмы сохраняли аэды и рапсоды, которые исполняли их на банкетах или религиозных праздниках. К середине VI в. (ок. 540 г. до н. э.) слава Гомера была настолько велика, что Ксенофан Колофонский мог сказать: «Сначала все люди учились у Гомера». Во времена Пиндара, на полвека позже, некоторых рапсодов называли гомеридами, но не стоит соглашаться с автором одной схолии к Пиндару в том, что гомериды были потомками Гомера – разве что в духовном смысле. Гомериды были просто последователями старых сказителей, особенно самого яркого из них, Гомера. Их можно назвать в самом полном смысле слова хранителями гомеровской традиции. В практических целях гомеровский канон был популяризирован, и национальная слава Гомера прочно утвердилась в течение VI в. до н. э. Один из гостей Ксенофонта провозгласил: «Благодаря желанию моего отца, чтобы я стал хорошим человеком, я выучил все поэмы Гомера». Даже Платон, пусть и нехотя, признавал заслуги Гомера. Ссылаясь на евлогов, которые называли Гомера наставником Эллады, Платон заключил, что он был величайшим из поэтов и первым автором трагедий. В то же время Платон готов был изгнать Гомера из города. Несмотря на необоснованный и нетерпимый вердикт Платона, Гомер остался «в городе» и сохранил место в сердце каждого грека. Обоснованность титула «наставник Эллады» подтверждается всей историей народов, говорящих по-гречески, вплоть до наших дней; никто, кроме Платона, не подвергал его сомнению, и даже антиязыческие предубеждения христиан не умаляли восхищения им. Более того, Гомер заслуживает более высокого титула; он был не просто наставником Греции, но одним из наставников всего человечества. К этому мы еще вернемся.

Чему учил Гомер?

Чему учил Гомер? Во-первых, он учил греческому языку. Его бессмертные творения помогли выработать нормы языка, точнее, поднять его на такой высокий уровень, которого можно достичь только с помощью шедевров литературы. Его произведения стали для греков своего рода Библией; они всегда готовы были их слушать. «Илиада» и «Одиссея» давали взрослым и детям примеры чести, благородства и хорошего языка. Несмотря на мифологизм, две поэмы были, так сказать, светской Библией; то есть в них не было ничего священнического, жреческого, и они были в высшей степени свободны от магии и суеверий. Ионийский поэт был поистине предком ионийских ученых, о чьих достижениях речь пойдет позже.

Во-вторых, «Илиада» и «Одиссея» учили истории, истории минойского и микенского происхождения, которая, с одной стороны, казалась смутной и далекой, а с другой – достаточно близкой. Это касалось и формы орудий, и традиций, и слов, и фольклора, который слушатели без труда узнавали и понимали. Сама функция эпической поэзии заключается в том, чтобы сохранять прошлое для потомков и не давать ему затеряться в забвении. Невозможно перечислить по пунктам историческое содержание поэм Гомера, не прочитав курс микенской культуры. Читатель найдет очень краткую характеристику этой культуры в предыдущей главе. Те, кто пожелает углубить знания, могут обратиться к библиографии. Необходимо отметить, что во всех учебниках по минойской или эгейской археологии непременно содержится много ссылок на Гомера. Гомеровские строки помогают объяснить памятники, а те, в свою очередь, помогают интерпретировать Гомера. Позднейшие редакторы Гомера постоянно ссылаются на эгейские древности. Первопроходцем в области археологической интерпретации Гомера был В. Геблиг (1884), за которым последовали многие другие.

Поэзия Гомера предлагает нам зеркало микенской эпохи. Она постепенно уходила в прошлое, однако старики и аэды ярко и с радостью вспоминали о нем. Как и любая эпическая поэзия, она обращена в прошлое; поэтому немного парадоксально называть ее предвестницей новой эпохи. Поэмы Гомера – расцвет или окончание, а не начало; однако они стали для греков прочным фундаментом, на котором те строили новую цивилизацию. «Илиада» и «Одиссея» снабдили греков нормами правильности и образцами поведения; они внушали грекам гордость и достоинство.

Иными словами, я все больше и больше убеждаюсь в том, что греческая культура в дни Гомера не была чем-то радикально новым; скорее, второе рождение получила эгейская цивилизация, которую на время подавили и почти уничтожили бурные потрясения. Однако жизнь невозможно уничтожить полностью; представьте, например, обильную растительность в регионе, опустошенном извержением вулкана или долгой засухой. Можно подумать, что все живое там умерло, однако это не так. Жизнь дремлет и может продолжаться в дремлющем состоянии очень долго, однако стоит пролиться благословенному дождю, и вскоре она возобновится с прежней пышностью. Конечно, в процессе многое теряется, и новые элементы смешиваются со старыми. Новая греческая цивилизация стала возрождением старой; это возрождение было намеренным, по крайней мере с точки зрения аэдов и их покровителей. Греческая цивилизация во многом отличалась от эгейской, поскольку сильно изменились условия жизни. Настал железный век; дни бронзы уже не могли вернуться.

География

Очень соблазнительно анализировать поэмы Гомера с высоты нынешних научных воззрений, но подобный способ долог и не слишком полезен. Более того, очень трудно, если вообще возможно, точно установить даты каждой составляющей. Сколько в поэмах доисторического, сколько древнеминойского, сколько микенского, сколько новогреческого? Например, ко времени завершения «Илиады» финикийские и эгейские моряки и колонисты уже накопили много географических познаний; мир Средиземноморья и Причерноморья был исследован достаточно хорошо. Отважные мореплаватели добрались до Атлантики и ввели в обиход понятие великой реки Океан, которая окружает земной диск и возвращается сама в себя. Это понятие смешивалось с мифом об Океане, сыне Урана и Геи и муже Фетиды, отце первозданной воды и всех рек. Другой миф, об аргонавтах, которые под водительством Ясона плыли на корабле «Арго» Ясона в Колхиду (историческая область в восточном Причерноморье) за золотым руном, увековечивает воспоминание о некоторых более ранних морских приключениях. Аэды рассказывали много других не менее чудесных историй. При этом их нисколько не заботили ни географическая точность, ни даже географическая последовательность событий. В их рассказах по сути переплетались география и мифология, факты и вымысел. Тщетно пробовать точно воспроизводить странствия Одиссея – как, например, странствия Синдбада-морехода в более поздние времена. Рассказчики вспоминали приключения и чудеса и забывали географические реалии. Впрочем, одна реалия производила на них сильное впечатление – четыре ветра, Борей, Евр, Нот и Зефир, которые примерно соответствовали четырем сторонам света – северу, востоку, югу и западу. Два эти направления были известны с незапамятных времен благодаря восходу и закату Солнца и звезд; на два других указывало чередование климатических сезонов на берегах Эгейского моря. Можно не сомневаться: древнегреческие моряки довольно хорошо изучили Средиземноморье, но они не спешили поделиться своими знаниями с Гомером – а может быть, последний ими не интересовался.

Медицина. Другие искусства и ремесла

Медицинские познания, о которых повествует Гомер, именно таковы, каковых и следует ожидать от людей умных и воинственных. Больше всего им было известно о боевых ранах и их исцелении. Они учились умащать свои конечности маслом (aleipho lipa или lip’ elaio). Самым наблюдательным из них удалось понять, какие последствия имеют те или иные раны; они знали об особенностях обмороков и предсмертных судорогах. В обеих эпических поэмах встречается много подробных описаний. В те времена уже имелись профессиональные лекари, и их высоко ценили: «Опытный врач драгоценнее многих других человеков»[18]. Однако лекари не всегда находились под рукой, и воюющим приходилось в случае необходимости самим помогать друг другу. Почти вся медицина сводилась к хирургии. Однако врачеватели занимались не только хирургией, но и внутренними болезнями и применяли разнообразные лекарственные средства. Медициной занимались и некоторые женщины; они выхаживали больных, собирали травы и готовили лекарства. В частности, они умели приготовлять анестезирующие и обезболивающие снадобья, секреты которых, кстати, Елена узнала от одной египтянки. В так называемый «анатомический» словарь Гомера входит около 150 слов. Частица гомеровской физиологии по-прежнему входит во многие современные языки. Душу или дух (thymos, psychē; ср. anima, spiritus) помещали в область диафрагмы (phrenes); отсюда наша френология. Впрочем, подобную локализацию не следует понимать буквально. У Гомера слова phren, phrenes относятся к другим органам, и особенно к сердцу и окружающим его органам, а также к вместилищу разума. Древние греки употребляли слово phren так же широко, как мы сейчас употребляем слово «сердце» (например, про доброго человека принято говорить: «У него мягкое сердце»). Не следует воспринимать гомеровскую анатомию серьезнее гомеровской географии.

Самыми лучшими специалистами тогда, как и в наши дни, были не ученые люди, мастера слова, а ремесленники – кузнецы, гончары, плотники, кожевники. Они наверняка накопили значительный опыт – и значительный фольклор. Женщины пряли и ткали. Землепашцы знали особенности животных и растений; они научились применять навоз (copros) для удобрения полей. Ремесленники (dēmiurgos) часто переезжали с места на место, как и предсказатели, целители (iĕtēr, cacōn), строители, аэды. Гомеровская наука – это просто микенский фольклор с несколькими новшествами и вариациями.

Физические упражнения – гимнастика и хороводы – которые греки позже отточат до совершенства на Олимпиадах и других празднествах, явно были критского происхождения. Гомер ссылается на «хоровод разновидный» (choros), который «как древле в широкоустроенном Кноссе ⁄ Выделал хитрый Дедал Ариадне прекрасноволосой»[19]. Такие хороводы часто изображались на критских фресках. Первые музыкальные инструменты имеют то же происхождение.

Гомер – первый наставник западного мира. Фенелон

Гомер был наставником Эллады. Эти слова следует понимать в широком смысле, скорее гуманистическом, а не техническом. Можно сказать, что он учил всему по существу, но можно также сказать, что он не учил ничему. Он, конечно, не учил истории – разве что косвенно. Он подарил людям, говорящим на греческом языке, понятия благородства, добродетели, обходительности, поэзии; благодаря ему они с самого начала приобщились к гуманитарным наукам.

Рис. 32. Первое печатное издание (editio princeps) Гомера. Флоренция, 1488

Рис. 33. Титульный лист и первая страница первого издания «Телемака». На последней, 216-й, странице 1-го тома имеется королевское разрешение. Версаль, 6 апреля 1699 г.

Он пробудил или укрепил их литературную и художественную восприимчивость. При этом для него характерны поразительные ясность и серьезность. Он не впадал в ненужный мистицизм и не занимался надувательством. Образовательное влияние «Илиады» и «Одиссеи» продолжается до наших дней почти без перерыва; во всем западном мире нет более древней и более неизменной традиции.

Со времен Античности и до наших дней рапсоды или исполнители песен неустанно занимались своим ремеслом. Ссылки на них можно найти в папирусах, позже в византийской и новогреческой литературе, а также в устном фольклоре разных частей Греции. На первых порах гомеровская традиция сводилась к людям, понимавшим греческий язык. До народов Западной Европы она дошла не ранее XIV в. Более того, эта основополагающая и важнейшая часть эллинизма, в отличие от эллинской науки и философии, не передалась нам опосредованно, по сирийско-арабскому каналу. В те времена, когда усилиями католической церкви знание древнегреческого языка в Западной Европе почти вымерло, Гомера знали отрывочно, через литературу на латыни римской эпохи и через различные переложения на средневековой латыни и в народных стихах и сказаниях. «Греческое возрождение» XIV–XV вв. вернуло изначальный текст в центр внимания ученых, а первое издание «Илиады» и «Одиссеи» на греческом, осуществленное Димитрием Халкокондилом (Флоренция, 1488), навсегда вернуло поэмы на свое законное место (рис. 32). Начиная с того времени Гомер становится одним из самых признанных наставников Западной Европы.

На страницах данной книги нет возможности подробно рассказать историю гомеровской традиции, ибо даже вкратце она займет слишком много места. Более того, такой рассказ был бы утомительным из-за многочисленных повторов. Мы предпочли выбрать один эпизод. Аббат Фенелон (1651–1715), назначенный Людовиком XIV наставником его внука, герцога Бургундского, написал для последнего дидактический роман под названием «Приключения Телемака» (рис. 33). Книга, вначале (в 1699 г.) вышедшая без указания имени автора, сразу же завоевала значительный успех (в течение первого года книга многократно переиздавалась во Франции и Нидерландах). Она вызывала много критики со стороны правящих кругов из-за своей сатирической, утопической и «либеральной» направленности, из-за чего автор попал в опалу. Вначале книгу издавали в основном за рубежом. Она оказала глубокое влияние на идеи и литературу в XVIII и большую часть XIX в.

Мифы

История Гомера почти с самого начала омрачена мифами. Древние греки не отрицали его существования, но за право называться его родиной спорили семь городов; семь мест рождения – слишком много для смертного, но слишком мало для мифологического героя. С течением времени, когда поэмы Гомера превратились в основу греческого образования везде, где говорили на греческом, росло количество мифов и легенд, связанных с их автором; для него изобретали новые места рождения. Так, Гелиодор из Эмесы (Хомса) в юности (ок. 220–240) написал один из пяти канонических греческих романов, «Эфиопика», в котором он кстати уверял, что Гомер родился в Фивах, что он сын бога Гермеса (= Тот) от жены одного египетского жреца. Папирусы доказывают, что Гомер был очень хорошо известен в греческих кругах Египта; возможно, сириец Гелиодор позаимствовал легенду о Гомере из египетских источников. Сам факт, что греческий автор, который в конце концов стал епископом в Фессалии, повторяет такой миф, свидетельствует о египетском влиянии на греческую мысль. Если греки в III в. были готовы поверить, что их Гомер, наставник Эллады, по рождению египтянин, они наверняка были готовы считать Египет колыбелью своей цивилизации.

Рис. 34. Титульный лист первого тома книги де Граве

Подобные нелепости не сводились к древности и Средневековью; они всплывали время от времени вплоть до XIX в. Думаю, следующая история позабавит читателя так же, как меня. Фламандский магистрат Ш.-Ж. де Граве (1736–1805) посвящал часы досуга археологическим изысканиям, необычайные результаты которых были изданы вскоре после его смерти в книге, озаглавленной Republique des Champs Elysees ou Monde ancien (рис. 34). Вдохновленный «Телемаком» и «Атлантикой» Улофа Рудбека-старшего (1630–1702), суровый ученый пытался заново переписать историю человечества. В то время как швед Рудбек отождествлял Швецию с Атлантидой, фламандец де Граве, живший на столетие позже, переносил колыбель человечества в Бельгию. Такого рода стремления достаточно распространены, но немногим хватит упорства для того, чтобы притянуть свою теорию к такому неподходящему основанию. По мнению де Граве, Гомер был бельгийским поэтом, который прославлял Бельгию. Возможно, ему это казалось вполне очевидным, но было не столь очевидно другим ученым, особенно тем, кто не вырос в сердце милой Фландрии.

Вольф и Шлиман

После этого небольшого интермеццо вернемся ненадолго к дискуссии о текстуальных трудностях, которая продолжалась в XVII–XVIII вв. и велась учеными во многих странах. Поскольку подготовка тогдашних ученых осуществлялась весьма жестко и сурово, их доводы становились все более неодобрительными и придирчивыми. Кульминацией долгих споров стала вышедшая в 1795 г. книга «Пролегомены к Гомеру» (Prolegomena ad Homerum) немецкого ученого Ф.А. Вольфа (рис. 35), которая открыла современный этап «гомеровского вопроса», то есть череды заблуждений относительно существования Гомера и авторства «Илиады» и «Одиссеи». Мы уже ссылались на них и сделали собственные робкие выводы.

Рис. 35. Титульный лист первого тома (единственного опубликованного) «Пролегоменов» Вольфа (Halle a. d. Saale, 1795). На книге имеется надпись: «Прославленному Гарвардскому университету в Кембридже, Новая Англия. От автора, Фр. А. Вольфа, Берлин, апрель 21-го дня, 1817». Интересно, что Вольф подарил Гарварду книгу через 22 года после ее выхода, ближе к концу жизни; он умер в 1824 г.

Среди бесчисленных изданий на эти темы мне бы хотелось выделить одно, не удостоенное внимания большинства филологов. С. Батлер (1835–1902), английский писатель XIX в., один из классиков викторианской литературы, автор утопических романов «Едгин» и «Путь всякой плоти», в конце жизни (в 1897 г.) издал книгу «Сочинительница „Одиссеи“» (рис. 36), в которой пытался доказать, что «Одиссею» сочинила женщина (уроженка Трапани на Сицилии!). Если прибегнуть к нашей терминологии, Гомер-I был мужчиной, но Гомер-II – определенно женщиной. Доводы Батлера неубедительны, за исключением общей части; в ней, впрочем, подтверждаются впечатления всякого здравомыслящего читателя в том, что атмосфера «Одиссеи» мягче, более домашняя и, уж позвольте признать, более женственная, чем атмосфера «Илиады». Большего Батлер доказать не смог, но то, что он доказал, было достаточно просто.

Рис. 36. Титульный лист книги Сэмюэла Батлера «Сочинительница „Одиссеи“». 1897

С. Батлер был любителем, наделенным редкой одаренностью. Он изучал Гомера из любви к искусству, как поступали и поступают многие англичане; его труд стал просто способом занять досуг. Одновременно с ним и позже профессиональные филологи из разных стран соревновались в эрудиции и изобретательности, выискивая тексты, анализируя их построчно и пословно, стратифицируя, классифицируя, расчленяя их всеми возможными способами. Пока ученые этим занимались, конкурируя друг с другом, часто ссорясь из-за того или иного слова, одному бывшему предпринимателю, то есть филистеру, пришла в голову простая мысль сличить слова Гомера с памятниками. Филологи день и ночь не вылезали из библиотек, сидели, обложившись словарями, изданиями, комментариями и пыльными мемуарами своих предшественников. Их труд казался бесконечным, и они часто пребывали в каком-то лихорадочном состоянии, словно их время было на исходе. Среди них не нашлось ни одного человека, склонного к приключениям. Они не горели желанием осмотреть те места, которые, как считалось, описывали поэмы Гомера. Более того, разве сам Гомер не был просто сказочником? Есть ли надежда найти следы античных богов и героев? Благодаря невежеству и бесхитростности, а также энтузиазму и вере Г. Шлиман (1822–1890) считал, что такая надежда есть. Разумеется, можно было назвать Шлимана невеждой лишь с точки зрения филолога. Шлиман

был не высокообразованным ученым, а талантливым самоучкой. Однако Гомера он знал наизусть; он понимал, что значат для греков те или иные слова и описываемые ими явления. Он выучил новогреческий язык и без конца обсуждал фольклор со своей женой-гречанкой и друзьями, с греческими учителями, моряками и пастухами, с самыми образованными и с самыми скромными уроженцами Эллады. В этом отношении он был подготовлен неизмеримо лучше среднего филолога. Более того, он был убежден в своей правоте – настолько, что готов был рискнуть и своим состоянием, и жизнью. Поэмы Гомера не появились ниоткуда; у них должна быть материальная основа! Он поедет и найдет ее! Впервые Шлиман побывал в Греции и Трое в 1868 г. и тогда же начал раскопки на Итаке. Следующие 20 лет были в основном посвящены раскопкам в Трое, Микенах, Орхомене, Тиринфе. Шлимана можно назвать настоящим первопроходцем греческой доисторической археологии. Он первым вел раскопки методично. Несмотря на то что за много лет его методы были во многом усовершенствованы, его по праву можно назвать основателем этой линии исследований. Первым методы Шлимана усовершенствовал его молодой ассистент и последователь В. Дёрпфельд (1853–1940).

Так же как Вольф начал новую эру в филологических спорах, Шлиман начал новую эру археологических открытий. Благодаря ему стала возможной новая интерпретация поэзии Гомера как зеркала Микенской эпохи.

Труды Шлимана не могли не оказать влияния на один из «гомеровских вопросов», который больше всего дразнит обывателей, – личность Гомера. На более глубинном уровне можно сказать, что Шлиман воскресил Гомера как сочинителя или исполнителя поэм, прославляющих рассвет греческой цивилизации. Мы никогда не узнаем, кем был автор (и был ли он один, или их было несколько), но это имеет не слишком большое значение, так как у нас есть «Илиада» и «Одиссея», дошедшие до нас целиком. «Илиада» и «Одиссея» – безусловные сокровища, ценность которых со временем лишь возрастает.

Гесиод

В своей великолепной книге «Развитие литературы» Г.М. и Н.К. Чедвики показали, что тематика древних литератур основана не только на устных сказаниях и сагах. «Илиада» и «Одиссея» – выдающиеся образцы эпической поэзии в мировой литературе, но древнегреческие аэды время от времени исполняли и произведения разного содержания, цель которых была главным образом дидактической, гномической (афористические «мудрые мысли», загадки) или мантической (связанной с прорицаниями). Это неудивительно, ибо почему возникли аэды и почему их можно было встретить по всему миру? Просто потому, что люди всегда жаждали информации, знаний того или иного рода. Самые умные и любознательные не довольствовались отдельными, семейными и племенными слухами; им хотелось расширить свои горизонты. Они невольно задавали себе множество трудных вопросов: «Почему мы поступаем именно так, а не иначе?», «Откуда мы и куда идем?», «Почему мы вообще живем?», «Почему мир такой, какой он есть?». Подобные вопросы предваряют появление мифологии и космологии; кроме того, они предваряют науку, а история науки в большой степени является историей успешных ответов на такие вопросы.

Народную любознательность удовлетворяли саги, передававшие сведения о традициях, позволявшие гордиться своим племенем, человечностью, благородством. Тем не менее саги оставляли многое без ответов. Речь идет не только об очень глубоких вопросах, перечисленных выше, но и о более простых, практических, повседневных. Потребности землепашца в специальных знаниях огромны и очень разнообразны; то же можно сказать и о моряках, и о ремесленниках. Вдобавок люди нуждаются в нравственном и общественном руководстве, какое передается им в форме пословиц и поговорок. В таких пословицах и поговорках содержится народная мудрость, так сказать, откалиброванная, испытанная и готовая к дальнейшей передаче. Например, легко запомнить пословицу «Что посеешь, то и пожнешь» благодаря ее ритмичности. На человека, который нравоучительно повторяет ее в семейном кругу или на рыночной площади, словно падает доля личной заслуги в мудрости всего его племени (он заслуживает похвалы, так как помогает сохранить народную мудрость и научить ей других).

Лучшие образцы древнегреческой дидактической поэзии принадлежат Гесиоду, жившему немного позже Гомера; может быть, поэтому его личность более осязаема. Гесиод стал первым греческим поэтом, который говорил от своего имени и выражал намерение выразить личное послание: «Говорить чистую правду желаю»[20]. Гесиод, как и Гомер, родился на эгейском побережье Малой Азии. Однако Гомер, скорее всего, был ионийцем, а отец Гесиода жил в Киме, в Эолиде (к северу от Ионии). Обеднев, отец Гесиода вынужден был покинуть Ким и искать лучшей доли в других местах; он переплыл Эгейское море и обосновался в материковой Греции, в беотийской Аскре. Возможно, там родились его сыновья, Гесиод и Перс; образование они определенно получили на новом месте. Они были крестьянами, как их отец, но судьба у них разная. Перс был бездельником и лентяем. Гесиод же, не довольствуясь жизнью землепашца, слушал муз, которые настойчиво велели ему петь и проповедовать. Ближе к концу жизни он переселился в Энои в Локриде, где его убили. По мнению Фукидида, убийство произошло у храма Зевса в Немее, в Арголиде, но, возможно, историк был введен в заблуждение. Вот как говорит о смерти Гесиода Алкей Мессенский (ок. 200 г. до н. э.):

В роще тенистой, в Локриде, нашедшие труп Гесиода

Нимфы омыли его чистой водой родников

И, схоронив его, камень воздвигли.

Потом оросили Землю над ним пастухи, пасшие коз, молоком

С примесью меда – за то, что как мед были сладостны

Песни Старца, который вкусил влаги парнасских ключей.

Нет причин сомневаться в том, что Гесиод – реально живший поэт. Можно предположить, что он жил в какое-то время после Гомера-II, скажем, ближе к концу VIII в. Он был беотийцем; возможно, этим объясняется некоторая грубость, необработанность его стихов по сравнению со стихами Гомера. Две главные сохранившиеся поэмы, которые ему приписывают, – «Труды и дни» и «Теогония» – великолепные образцы своего жанра. Необходимо заметить, что обе поэмы сравнительно коротки, 828 и 1022 строки соответственно. Это неудивительно, ибо дидактическая или афористическая поэзия не стремится к таким долгим разъяснениям и отступлениям, которые предполагает повествовательный стиль «Илиады» и «Одиссеи». Сказители прекрасно понимали, что их слушателям требовалось подробно рассказать о важных событиях (например, о битвах и пирах) и перечислить нечто интересное. Кроме того, людям нравится постепенное разворачивание самых ярких драматических эпизодов. Землепашцы же, наоборот, нуждались в сжатых советах. Пословицы и поговорки, в которых выразилась народная мудрость, кратки по необходимости.

«Труды и дни»

«Труды и дни» (Erga cai hemerai) (рис. 37) можно разделить на четыре части: 1) наставление младшему брату Персу; 2) свод правил для земледелия и мореплавания; 3) духовные и религиозные принципы; 4) календарь удачных и неудачных дней. В первой части собраны аллегории или басни, в которых объясняются режим человека и ценность добродетели. В первой из этих аллегорий следование полезному примеру противопоставляется вздорности. Следующий затем миф о Пандоре объясняет происхождение зла и неизбежность физического труда (ср. Книгу Бытия, где приводится такая же притча). В «Басне о ястребе и соловье» говорится о вреде насилия и несправедливости. Для нас самым любопытным является миф о смене веков. Золотой век был веком мира и совершенства; серебряный век уже не так чист и благороден; за ним следует третий, медный век. Судя по всему, четвертый век Гесиод ассоциирует с минойским возрождением – воспоминания о нем вдохновляли Гомера. И наконец, железный век Гесиод считает эпохой горя, ненависти и раздоров. Гесиод жил в век, подобный нашему, когда люди мыслящие сокрушались из-за разорения, страданий и хаоса, последствий войны и нравственного упадка. В своем разочаровании они поддавались искушению сказать: «Мир становится хуже день ото дня, он должен закончиться». Такого рода пессимизм кажется вполне современным, ведь и в наше время многие пребывают в сходном настроении. Вместе с тем подобный пессимизм можно сравнить с произведениями более древними, например с шумерским гимном, процитированным выше. В некотором смысле мысль о том, что все меняется от плохого к худшему и что «мир катится к дьяволу», существовала во все времена, точнее, она склонна вновь появляться всякий раз, как общественное равновесие грубо нарушают войны, революции и другие несчастья. Даже если несчастий не происходит, такие мысли могут прийти в голову человеку, чье тело и разум постепенно слабеют, или тому, кого раздражает нетерпеливость и непослушание (явное или мнимое) молодого поколения.

К написанию «Трудов и дней» Гесиода, скорее всего, подвигла недисциплинированность его безрассудного брата. Гесиод пытался учить его, пристыдить, призвать к более порядочному поведению и встряхнуть его (скорее всего, его усилия были напрасными). Первая часть поэмы представляет собой своего рода мифологическое вступление, призванное пробудить в душе Перса любовь к традиции, желание стать справедливым и работать как мужчина.

Рис. 37. Первое печатное издание «Трудов и дней» вместе с «Идиллиями» Феокрита. Милан, около 1480; титульный лист «Трудов и дней»

Прочие части требуют меньше разъяснения. Правила землепашества и мореплавания (более трети от целого) легче прочесть, чем проанализировать. Приведем несколько отрывков. Вот из начала:

На сорок дней и ночей совершенно скрываются с неба

Звезды-Плеяды, потом же становятся видными глазу

Снова в то время, как люди железо точить начинают,

Всюду таков на равнинах закон: и для тех, кто у моря

Близко живет, и для тех, кто в ущелистых горных долинах,

От многошумного моря седого вдали, населяет

Тучные земли. Но сеешь ли ты, или жнешь, или пашешь —

Голым работай всегда! Только так приведешь к окончанью

Вовремя всякое дело Деметры. И вовремя будет

Все у тебя возрастать. Недостатка ни в чем не узнаешь

И по чужим безуспешно домам побираться не будешь.

Так ведь ко мне ты теперь и пришел. Но тебе ничего я

Больше не дам, не отмерю: работай, о Перс безрассудный!

Вечным законом бессмертных положено людям работать,

Иначе вместе с детьми и женою, в стыде и печали

По равнодушным соседям придется тебе побираться.

Разика два или три подадут вам, но если наскучишь,

То ничего не добьешься, напрасно лишь речи потратишь,

Пастбище слов твоих будет без пользы. Подумай-ка лучше,

Как расплатиться с долгами и с голодом больше не знаться[21].

И далее:

В пору, когда артишоки цветут и, на дереве сидя,

Быстро, размеренно льет из-под крыльев трескучих цикада

Звонкую песню свою средь томящего летнего зноя, —

Козы бывают жирнее всего, а вино всего лучше,

Жены всего похотливей, всего слабосильней мужчины:

Сириус сушит колени и головы им беспощадно,

Зноем тела опаляя. Теперь для себя отыщи ты

Место в тени под скалой и вином запасися библинским.

Сдобного хлеба к нему, молока от козы некормящей,

Мяса кусок от телушки, вскормленной лесною травою,

Иль первородных козлят. И винцо попивай беззаботно,

Сидя в прохладной тени и насытивши сердце едою,

Свежему ветру Зефиру навстречу лицо повернувши,

Глядя в прозрачный источник с бегущею вечно водою.

Часть лишь одну ты вина наливай, воды же три части [22].

Непосредственной целью Гесиода было объяснить брату, как работать с прибылью и избежать нужды, но стихи, как видим, оказались значительно глубже темы. Иными словами, поэт в нем победил практичного и придирчивого хозяйственника. Видимо, его настолько глубоко трогали окружавшие его благородные зрелища, что он на какое-то время вознесся над собой, перешел на более высокий уровень. В лучших местах своих произведений Гесиод поистине стал предтечей буколических поэтов более позднего времени.

Ранее считалось, что «Труды и дни» Гесиода стали первым прообразом «Фермерского альманаха», издававшегося с 1792 г. Однако в 1951 г. С.Н. Крамер из Пенсильванского университета открыл в Ниппуре и расшифровал клинописную табличку примерно 1700 г. до н. э., которая начинается словами: «Во время оно крестьянин дал такие наставления своему сыну…» Всего в табличке 108 строк; в ней рассказывается об обязанностях крестьянина в течение всего года. Крамер издал пробный перевод под заглавием «Альманах шумерского крестьянина». Кстати, неизвестный шумерский крестьянин, автор или вдохновитель текста, жил примерно за тысячу лет до Гесиода.

Возвращаясь к последнему, два последних раздела поэмы очень коротки (70-я и 64-я строки). В третьей части излагаются взгляды на семейную жизнь и на то, как следует себя вести в различных обстоятельствах. При этом некоторые советы довольно незначительны (например, как мочиться). В том же разделе перечислены приметы и суеверия, которые наверняка заинтересуют фольклористов; у меня нет времени подробно распространяться о них. Наставления в четвертой части, где идет речь об удачных и неудачных днях, разумеется, всецело построены на суевериях, но необходимо помнить, что сходные представления управляли крестьянским трудом буквально до вчерашнего дня. И сейчас крестьяне во многих странах по-прежнему руководствуются суевериями. Даже среди так называемых рационалистов немало тех, кто опасается «пятницы, тринадцатого». Поэма заканчивается такими строками:

Эти вот дни для людей земнородных – великая польза.

Прочие все – ничего не несущие дни, без значенья.

Каждый различное хвалит. Но толком лишь мало кто знает.

То, словно мачеха, день, а другой раз – как мать человеку,

Тот меж людьми и блажен и богат, кто, все это усвоив,

Делает дело, вины за собой пред богами не зная,

Птиц вопрошает и всяких деяний бежит нечестивых[23].

Крестьянин знал, что его окружает и ему угрожает множество тайн; каждый день он оказывался на милости стихий и удачи. Ему недостаточно было прилагать все усилия в практическом труде; он должен был сохранять скромность и благоговейный трепет.

Среди утраченных работ Гесиода – астрономическая поэма, от которой сохранились лишь несколько фрагментов. В ней описывались главные созвездия и объяснялись их названия, то есть связанные с ними мифы. В дошедших до нас фрагментах речь идет о Плеядах, Гиадах, Большой Медведице и Орионе. Это самые ранние тексты такого рода в греческой литературе.

«Теогония». Гесиод-II

Вторая дошедшая до нас поэма, «Теогония», представляет собой краткое изложение мифологии, истории и генеалогии богов, что не должно нас отвлекать. Изначально за ней следовала еще одна поэма, так называемый «Каталог женщин» и eoiai, то есть перечень героинь, каждую из которых певец представлял словами ё hoie («эои», «или ей подобная»). Эти женщины представляли связующее звено между миром богов и миром людей, ибо герои, которым в целом приписывалось божественное происхождение, были произведены на свет смертными матерями. Таким образом, после составления сложной генеалогии богов появилась необходимость рассказать о смертных женщинах, которых боги любили и в связи с которыми на свет появились герои, вожди людей. Такой способ мышления помогает лучше понять первобытный матриархат, но подобную тему лучше оставить антропологам.

Для обладателей мифологического мышления (а такое определение подходит ко всем древним грекам) генеалогия богов и космология были связанными сферами, так как происхождение богов, происхождение мира, процесс и подробности творения были тесно переплетены. Как поэт приобрел познания о раскрытых им темных тайнах? В прелюдии он предупреждает, что дочери великого Зевса, «вырезав посох чудесный из пышнозеленого лавра, Мне его дали и дар мне божественных песен вдохнули, Чтоб воспевал я в тех песнях, что было и что еще будет»[24]. Такое уравнивание неизвестного прошлого с будущим было вполне естественным. Подлинный провидец, такой как Калхас Фесторид, знает «все, что минуло, что есть и что будет»[25], а вечные боги времени не знают. Вспомните надпись на изображении Исиды в Саисе, где Исида говорит о себе: «Я есть все бывшее, и будущее, и сущее, и никто из смертных не приподнял моего покрова»[26].

Филологи сходятся в том, что две главные поэмы Гесиода написаны после Гомера, хотя в каждой из них есть элементы, которые могут быть такими же старыми, как и содержание «Одиссеи» и даже «Илиады». «Теогонию» относят к более позднему периоду; возможно, она написана на целое столетие позже, чем «Труды и дни». Поэтому иногда «Теогонию» приписывают другому автору, которого можно назвать Гесиодом-II.

Стиль и приемы Гесиода

Хотя местами «Трудам и дням» свойственно изящество, стиль Гесиода в целом уступает гомеровскому. Возможно, дело в том, что сама тема не так легко поддается поэтическому переложению, а может быть, Гесиод меркнет на фоне величия и всенародной славы Гомера. Естественно, слава «Илиады» и «Одиссеи», когда эти эпические поэмы были доведены до совершенства, лишала других поэтов, в том числе и Гесиода, уверенности в себе. Ситуацию можно сравнить с временами Микеланджело и Рафаэля, вокруг которых образовалась своего рода художественная пустыня.

Главный упрек, который можно бросить Гесиоду, заключается в том, что ему недостает стремительности и гибкости Гомера. Многие его стихи следуют друг за другом сбивчиво, в ритме стаккато. Впрочем, это часто было неизбежным, и я испытываю большее уважение к автору, способному на переход от одной темы к другой без искусственных связок и «подводок». Стиль Гесиода прост и наивен, однако не отталкивает. Суровой атмосфере его стихов недостает романтичности, но чего же ожидать? Гесиод, в более буквальном смысле, чем Гомер, был учителем, наставником. К нему проникались симпатией не так охотно, как к сказителю, который к тому времени уже был окружен героическим ореолом.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что приемам Гесиода недостает гомеровских блеска и универсальности. Даже в наши дни на сотню тех, кто знает Гомера, приходится всего один знаток Гесиода, и так, по-моему, было всегда. Может показаться, что позднейшая поэма, «Теогония», первой привлекла к себе внимание; ее прокомментировал основатель стоицизма Зенон Китийский (IV – 2 до н. э.) и отредактировали Зенодот Эфесский (III – 1 до н. э.) и Аристофан Византийский (II – 1 до н. э.). Первым из филологов «Трудами и днями» заинтересовался грамматик Дионисий Фракийский (II – 2 до н. э.); как ни странно, греческий текст «Трудов и дней» был напечатан почти на 10 лет раньше поэм Гомера.

Гесиод, однако, не забыт, и его слова по-прежнему трогают душу. Он был близок к земле и к жизни. Он объяснял основной закон человечества, необходимость справедливости и честного труда; этот закон не отменен и никогда не будет отменен. Его строгие советы по-прежнему применимы, а немногочисленные идиллические строки по-прежнему согревают сердца.

Библиографические примечания

Гомер. Первым изданием текста на греческом «Илиады» и «Одиссеи» мы обязаны Димитрию Халкокондилу; на колофоне стоит дата 9 декабря 1488 г., хотя издание было завершено лишь 13 января 1489 г. В серии Loeb classical library сочинения изданы в 5 томах (помимо «Илиады» и «Одиссеи», изданы гимны, апокрифы и биография Гомера). Все тексты даны на греческом с параллельным переводом на английский язык.

Первый прозаический перевод на русский язык – см. Полное собрание творений Гомера ⁄ Пер. Г. Янчевецкого. Ревель, 1895 (приложение к журналу «Гимназия»).

Другие переводы на русский язык:

«Илиада»

Омировых творений часть 1, содержащая в себе двенадцать песен Илиады. Перевёл с греческого коллежский секретарь Петр Екимов. СПб., 1776.

Омировой Илиады часть 2, содержащая в себе последние двенадцать песен ⁄ [Пер. П.Е. Екимова]. СПб., 1778.

Гомерова Илиада, переведенная Ермилом Костровым. СПб: Тип. Шнора, 1787(?).

Илиада ⁄ Пер. прозой и примеч. И. Мартынова: В 4 ч. СПб., 1823–1825 (параллельный текст на греч. и рус. яз.).

Илиада Гомера, переведенная Николаем Гнедичем… СПб., 1829.

Илиада Гомера ⁄ Пер. Н.И. Гнедича, редижированный С.И. Пономарёвым. 2-е изд. СПб.: А.С. Суворин, 1892.

Илиада Гомера ⁄ Пер. Н.М. Минского. М., 1896.

Гомер. Илиада ⁄ Пер. В. Вересаева. М.—Л.: Гослитиздат, 1949.

Гомер. Гомерова Илиада ⁄ Пер. Е.И. Кострова и А.И. Любжина. М.: Р. Валент, 2019.

«Одиссея»

Одиссея. Героическое творение Омира. Переведена с еллиногреческого языка [прозой П.Е. Екимовым]. Ч. 1–2. М., 1788.

Одиссея ⁄ Пер. [прозой] И. Мартынова: В 4 ч. СПб., 1826–1828.

Гомерова Одиссея. Перевод В. Жуковского. Изд. 2-е. Т. 5 // Собрание сочинений В. Жуковского. 6-е изд. СПб.: Тип. Имп. Акад, наук, 1869.

Гомер. Одиссея в изложении Лукаса Коллинза ⁄ Пер. с англ. Ф. Резенера. СПб.: В. Ковалевский, 1876.

Гомер. Одиссея ⁄ Пер. П.А. Шуйского. Свердловск, 1948.

Гомер. Одиссея ⁄ Пер. В. Вересаева. М., 1953.

Гесиод. Первое издание поэмы «Труды и дни» вместе с «Идиллией» Феокрита предпринято Бонусом Аккурсиусом в Милане без даты (ок. 1478–1481, ок. 1480). Титульный лист «Трудов и дней», воспроизведенный нами, скопирован с экземпляра, хранящегося в Хантингтонской библиотеке. Первое издание обеих поэм Гесиода вместе с Феокритом и другими произведениями осуществлено Альдом Мануцием (Венеция, февраль 1495/1496). Два эти первые издания описаны в «Каталоге инкунабул» Британского музея (т. 6, с. 757; т. 5, с. 551). В серии Loeb classical library вышли параллельные тексты Гесиода с переводом на английский язык (Лондон, 1914).

Переводы на русский язык:

Исиода Аскрейского творения ⁄ Пер. А. Фрязиновского. СПб., 1779.

Творения Гезиода ⁄ Пер. П.И. Голенищева-Кутузова. М., 1807.

Творения Гезиода Аскрейского ⁄ Пер. А. Огинского. СПб., 1830.

Гесиод. Подстрочный перевод поэм с греческого и прим. Г. Властова. СПб., 1885 (Работы и Дни. Теогония. Щит Геракла).

Гесиод. Работы и дни. Земледельческая поэма ⁄ Пер. В. Вересаева. М.: Недра, 1927.

Гесиод. Теогония ⁄ Пер. В. Вересаева (неоднократно переиздавался).

Гесиод. Щит Геракла ⁄ Пер. О.П. Цыбенко // Вестник древней истории. 1985. № 3.

Гесиод. Работы и дни. Теогония // Эллинские поэты. В переводах В.В. Вересаева. М., 1963 (Библиотека античной литературы).

Гесиод. Полное собрание текстов. Поэмы, фрагменты ⁄ Вступ. ст. В.Н. Ярхо, комм. О.П. Цыбенко и В.Н. Ярхо; Пер. «Труды и дни», «Теогония» В. Вересаева, «Щит Геракла» и фрагментов О.П. Цыбенко. М.: Лабиринт, 2001. (Античное наследие). Поэмы (Теогония. Труды и дни. Щит Геракла). Фрагменты (Перечень женщин или Эои. Великие Эои. Свадьба Кейка. Меламподия. Сошествие Пирифоя. Идейские дактили. Наставления Хирона. Великие труды. Астрономия. Эгимий. Горнило или Гончары).

VI. Ассирийская интермедия

Выше мы писали о путанице, возникшей в связи с Месопотамией: некоторые историки создали впечатление, будто Месопотамия была одним, единым обществом, наука в котором предшествовала греческой. Дело обстоит гораздо сложнее. Следует выделить по меньшей мере три очень разные «группы» (а не части): во-первых, «вавилонскую» науку, которую мы вкратце описали в главе III; во-вторых, «ассирийскую» науку, которой посвящена данная глава; в-третьих, «халдейскую» науку, которая развивалась в эпоху эллинистического государственного образования Селевкидов.

«Вавилонская» наука развивалась до первого тысячелетия, то есть полностью до греческих «исторических» времен, до Гомера и Гесиода, не говоря уже об ионийских философах.

«Ассирийская» наука главным образом развивалась в VII в. до н. э. Она совпадает с началом эллинской науки и лишь слегка ее опережает. Эллинская наука с самого начала оставалась независимой от «ассирийской».

«Халдейская» наука развивалась после эллинской. Она повлияла на позднюю эллинистическую (или римскую) и средневековую науку.

Три эти группы разделяют два интервала, каждый из которых продолжался много веков. Каждая группа оказала влияние на следующую. И все же они очень сильно отличаются друг от друга, что можно предположить исходя из разделяющей их временной дистанции. Смешивать их так же глупо, как говорить, будто Беда Достопочтенный, оба Бэкона, Ньютон и Резерфорд жили и творили одновременно.

В главе, посвященной вавилонской науке (глава III), мы говорили о трех царях: Шаррукине (или Саргоне), основателе аккадской династии (годы правления: 2637–2582), и двух представителях I Вавилонской, или аморейской, династии: шестом, великом законотворце Хаммурапи (1955–1913) и десятом, Амми-цадуке (1921–1901). Их имена упомянуты здесь просто для того, чтобы освежить память читателя и еще раз подчеркнуть, какая громадная дистанция во времени разделяет вавилонскую и ассирийскую науку.

Ассирийская цивилизация также развивалась в Месопотамии. Однако, в то время как центры шумерской и вавилонской цивилизации располагались в низовьях Евфрата, ассирийская цивилизация зародилась в районе верховьев Тигра. Она не только испытала на себе влияние шумерской и вавилонской культуры, но и подверглась нашествию хеттов и хурритов. Часто она уступала образцам; примером могут служить дошедшие до нас ассирийские законы, которые значительно уступают законам Хаммурапи. Сейчас нет необходимости выяснять, когда началась ассирийская история; город Ашшур уже процветал около 2600 г. до н. э. Первым правителем Ассирийской империи был Ашшур-наци-апал (884–859), который расширил свои владения до Средиземного моря и обязал финикийские прибрежные города платить ему дань. Его столицей был город Нимруд (Кальху, библейский Калах), расположенный к юго-востоку от Мосула.

Позвольте назвать еще нескольких правителей, с которыми читатель, скорее всего, знаком, так как о них упоминают греческие источники или Библия.

Шаммурамат (810–806), вдова одного царя и мать другого, у греков прославлена под именем Семирамиды. Более того, для греков Семирамида была кем-то вроде богини; она и Нин считались мифическими основателями Ассирийской империи (империи Нина или Ниневии). Ей приписывали много чудесных достижений. Конечно, существует путаница между реально жившей женщиной и легендарной, и, как всегда бывает, вокруг мифологического персонажа возникло множество легенд. Ее имя вошло в пословицы. Так, Маргариту Датскую (1353–1412), которая правила тремя скандинавскими королевствами, называли Северной Семирамидой; тем же эпитетом награждали Екатерину II (1729–1796).

Шаррукин II (722–705), или Саргон II, захватил Самарию, Каркемиш, совершал набеги на Урарту, отвоевал Вавилонию и построил рядом с Ниневией новую столицу, Дур-Шаррукин (Хорсабад).

Сеннахериб (705–681), сын и наследник предыдущего царя, упоминается в Библии; он вторгся в Палестину, но ему не удалось взять Иерусалим; в 689 г. он разрушил Вавилон.

Ашшурбанапал (Ашшурбанипал) (668–625), которого греки называли Сарданапалом, был великим правителем большой части Ближнего Востока, кроме Египта. Враги называли его чудовищем, жестоким выродком. В его защиту следует сказать, что он покровительствовал искусствам и литературе, и сохранение так называемой ассирийской науки произошло во многом благодаря его усилиям. Его столицей была Ниневия (Куюнджик, в окрестностях Мосула). Он был последним царем Ассирийской империи, но больше всех остальных помог увековечить ее память. Его преступления не оставили следа, зато его вавилонская библиотека – крупнейшая сохранившаяся библиотека Древнего мира и древнейшая из всех сохранившихся. Именно благодаря Ашшурбанапалу мы, подчас несправедливо, считаем ассирийскую ученость порождением конца VII в.

По-моему, уместно соединить наши воспоминания о греческой и библейской традициях с кратким рассказом об ассирийской науке.

Ассирийское искусство стало известно миру примерно в середине XIX в. В 1807 г. К.Д. Рич, британский консул в Багдаде, первым написал об ассирийском барельефе и отметил археологические возможности холма Куюнджик, но раскопки там начались лишь в 1843 г. Их вели Пауль Э. Ботта (в Хорсабаде) и вскоре после него О.Г. Лэйярд, О. Рассам и другие. Плоды раскопок, проведенных французами, сейчас находятся в Лувре; сокровища, обнаруженные английскими археологами, – в Британском музее. Вместе они представляют самобытное искусство, сравнимое с лучшими образцами египетского, греческого и раннеперсидского искусства. Можно сказать, что последние в некоторой степени продолжили ассирийскую традицию. В курсе истории искусства данные шедевры описываются довольно подробно, но в истории науки мы не можем уделить им много места. С их помощью можно отчетливее представить себе, на каком художественном фоне развивалась ассирийская цивилизация. Большинство ассирийских барельефов вырезаны на определенном сорте мягкого известняка. Изначально они были выкрашены в черный, белый, синий, красный и зеленый цвета. Барельефы интересны не только художникам, но и археологам, так как дают много сведений о приемах и обычаях, искусствах и ремеслах, религиозных и научных представлениях ассирийцев.

Самую большую ценность для историка науки представляют мифологические сцены времен Ашшурнацирапала (884–859), на которых изображено искусственное оплодотворение финиковых пальм. Много таких барельефов можно видеть в Британском музее, Лувре и др. Вероятно, искусственное оплодотворение финиковых пальм было известно задолго до того времени, возможно, с доисторических дней. Во всяком случае, во времена Ашшурнацирапала этот прием был достаточно старым, чтобы стать неотъемлемой частью не науки, а мифологии. Разумеется, такие предположения еще не доказывают, что ассирийцы знали о двудольности финиковых пальм. Однако даже если и не знали, действовали они так, словно им было об этом известно. Перед нами великолепный пример важного прикладного применения, которое более чем на 25 веков опередило научную теорию.

Область Мосула в верховьях Тигра, где располагалась древняя столица Ассирии, находилась слишком далеко к северу от места разведения финиковых пальм, но Ассирийская империя простиралась почти до Персидского залива, и ассирийцы унаследовали традиционные знания шумеров во всей их полноте.

Раскопки в Нимруде раскрыли много других памятников эпохи Ашшурнацирапала, например колоссальных крылатых львов с человеческими головами, барельефы обезьян и две статуи самого царя (одна сейчас находится в Лувре, другая – в Британском музее).

Развитие ассирийского искусства можно проследить с IX вплоть до конца VII в., то есть на протяжении почти трех столетий. Это стало возможно благодаря памятникам эпохи других царей. Так, черный обелиск и бронзовые ленты украшали ворота дворца Салманасара III (859–824); найдены многочисленные памятники эпохи Тиглатпаласара III (745–727); колоссальные крылатые быки с человеческими головами украшали дворец Саргона II (722–705) в Хорсабаде. Найдены также памятники эпохи Сеннахериба (705–681) и, наконец, Ашшурбанапала (668–625), о котором необходимо рассказать еще немного.

Начнем с искусства. Самые знаменитые ассирийские барельефы были созданы при Ашшурбанапале; их обнаружили при раскопках Ниневии (Куюнджик). На этих барельефах, которые сейчас считаются одними из лучших экспонатов Британского музея, изображены сцены охоты и животные. Судя по ним, можно предположить, что в комплекс царского дворца входил своего рода зоологический сад. Скульптуры доказывают знакомство с анатомией таких животных, как львы; подобные познания трудно приобрести только на охоте. Вероятно, диких зверей держали в клетках, а затем выпускали, чтобы царь и его приближенные насладились легкой добычей. Судя по замечательной точности деталей, скульпторы наблюдали за львами и другими животными, когда те были ранены, истекали кровью и умирали. На одном барельефе изображена львица, раненная в спину; она волочит нижнюю, парализованную, часть туловища. Эти изображения оставались почти уникальными в истории искусства до эпохи Возрождения и Нового времени.

Для того чтобы увековечить имя Ашшурбанапала и память неизвестных художников, достаточно одних сцен охоты, однако у царя имеются, к радости ученых, и другие заслуги. В дополнение к барельефам на раскопках холма Куюнджик обнаружилось большое количество глиняных табличек, которые составляли царскую библиотеку. Очень удачно, что библиотеку нашли на месте раскопок в самом начале. Подавляющее большинство глиняных табличек, которые хранятся в разных музеях мира, выкапывали местные жители для продажи торговцам антиквариатом; во многих случаях их точное происхождение неизвестно. Это значительно умаляет их ценность, если только их происхождение и дату нельзя определить из написанного на них текста.

Вероятно, до Ашшурбанапала в Ассирии существовали и другие библиотеки, но его библиотека – единственная доступная для нас, поэтому все знания, которые дошли до нас с ее помощью, относятся к его эпохе.

Это не означает, что накопленные им знания были новыми, приобретенными его современниками. Дело обстоит отнюдь не так; они были новыми лишь в том смысле, в каком новыми могут быть филологические знания. Когда кто-то из наших современников открывает на папирусе или в древнем своде законов неизвестный текст Аристотеля или Архимеда, открытие становится сенсацией, настоящей новостью, несмотря на то что сам текст очень стар. Иными словами, неожиданно обнаруженный в результате нового открытия объект является древним, как и запечатленные в нем знания.

Именно так обстоит дело с табличками, обнаруженными в Куюнджике. Они доказывают, что ассирийцы еще в VII в., если не раньше, осознавали огромную научную ценность текстов на шумерском языке. Они предприняли громадные усилия для того, чтобы собрать таблички на шумерском языке, исследовать этот язык, учить его, отредактировать шумерские тексты и перевести их на ассирийский язык с необходимыми комментариями. Ассирийцы сделали для шумерских текстов то же, что сделали китайцы-буддисты для текстов на санскрите и тибетском, японцы – для текстов на китайском или наши эллинисты – для античных классиков. Будет правильнее сказать, что эллинисты эпохи раннего Ренессанса открывали для себя античных классиков. Очень немногие эллинисты наших дней получают такую возможность и честь; большинство из них довольствуются тем, что в сотый раз заново редактируют хорошо известные тексты.

В библиотеке Ашшурбанапала хранились книги по грамматике, словари, исторические архивы, шумерские тексты с построчными переводами на ассирийский язык. Многие эти тексты были научными – астрономическими, астрологическими, химическими, медицинскими и так далее. Царь всячески стремился пополнить свою коллекцию; так, мы читаем в письме, скорее всего, написанном им самим: «Слово царя Шадуну: Мне хорошо; можешь быть доволен. Когда получишь это письмо, возьми с собой трех этих людей [имена приводятся] и ученых людей из города Борсиппа и разыщи все таблички, все, какие есть в их домах и все хранящиеся в храме Эзиды…»

Далее царь приводит перечень важных трудов, которые ему особенно хочется получить, и завершает письмо так: «Ищи ценные таблички, которые находятся в ваших архивах и которых нет в Ассирии, и присылай их мне. Я повелел чиновникам и провидцам… чтобы никто не смел утаивать от тебя табличку, а если ты найдешь табличку или ритуал, о которых я тебе не писал, но которые, по твоему мнению, представляют ценность для моего дворца, разыщи ее, забери и пришли мне»[27].

Табличек так много, что к их сочинению и написанию, вероятно, привлекали многих ученых и писцов. В последние полвека своего существования Ниневия стала центром, где существовала школа переводчиков и филологов; ее можно назвать Шумерской академией. Благодаря дошедшим до нас двуязычным текстам наши ассириологи получили возможность изучить шумерский язык. Нынешние специалисты по Шумеру – ученики ассирийских филологов VII в.

Подавляющее большинство научных табличек было отредактировано современными учеными; некоторые из них переведены на европейские языки. Следующий перечень скорее выборочный, чем полный.

Магия. Leonard W. King, Babylonian magic and sorcery, being the prayers of the lifting of the hand. – London, 1896. (Магия и суеверия, конечно, далеки от науки, но упомянуты для демонстрации общего фона.)

Медицина. Reginald Campbell Thompson, Assirian medical texts from the originals in the British Museum. – Oxford, 1923, 1925, 256. Isis 7. Assyrian prescriptions for diseases of the feet. – J. Roy. Asiatic Soc. 1937. 265–286 [Isis 28, 226. 1938].

Ботаника. R.C. Thompson. The Assyrian herbal, a monograph on the Assyrian vegetable drugs. – London, 1924. Isis 8, 506–508 (1926)]. Приводится перечень из около 250 растений; обсуждается вопрос о двудомности растений. См.: Dictionary of Assyrian botany. – London: British Academy, 1949 [Isis 43].

Химия и геология. R.C. Thompson. Dictionary of Assyrian chemistry and geology. – Oxford, 1936 [Isis 26, 477–480 (1936)].

Этот короткий список может послужить началом. На страницах одной книги невозможно подробно обсудить все шумеро-ассирийские знания, потому что они уведут нас в сторону от основного русла античной науки. Ассирийская наука по большей части к этому руслу не относится.

Аналитические труды Томпсона представляют огромную ценность для ассириологов, но почти не представляют ценности для историков науки. Пока невозможно определить, была ли ассирийская наука исключительно шумерской, или ассирийские ученые внесли свою лепту в древние знания, которые они сохраняли и истолковывали.

Эта глава названа «Интермедией», поскольку шумерские и ассирийские знания не оказали влияния на эллинскую науку. Восточные влияния, которым подвергалась эллинская культура, были вполне ощутимыми, но общими – религиозными, философскими, нетехническими. Возможно, передались какие-то астрономические сведения, но больше почти ничего. Нет никаких доказательств того, что кто-то из греческих авторов (за исключением, возможно, астронома Селевка из Вавилона, жившего во второй половине первого тысячелетия до н. э.) умел читать клинопись.

Хотя халдейская наука находится за пределами наших интересов, о ней также необходимо сказать несколько слов, с целью стимулировать читателя.

Халдейская династия была последней вавилонской династией; шесть относящихся к ней царей правили на протяжении 87 лет, в 625–538 гг. до н. э. Основатель династии, Набопаласар (625–605), и его союзник Киаксар, царь Мидии, в 612 г. разрушили Ниневию и поделили между собой Ассирийскую империю. С тех пор ассирийские традиции отчасти продолжались халдеями, отчасти мидянами и персами; например, искусство Ахеменидов испытало на себе сильное ассирийское влияние. Второй царь, Навуходоносор II (605–561), завоевал Иудею и в 586 г. разрушил Иерусалим; Вавилон, которым восхищались греческие историки, – это построенный при нем новый Вавилон. В 538 г. Вавилон был взят Гобрием, военачальником Кира II Великого, и на протяжении двух столетий (536–332) этот город находился под властью персов. Самые первые вавилонские математики и астрономы, известные грекам по именам, а именно Набуриманну (сын Балату), который жил в Вавилоне в 491 г., и Кидинну, живший веком позже, около 379 г., принадлежали к тому персидскому периоду. В 332 г. персидский Вавилон завоевал Александр Македонский, который умер там в 323 г. Затем (312–171) Вавилоном управляла монархия Селевка и его потомков, образовавшаяся при распаде империи Александра.

Термин «халдейская наука» может иметь отношение к событиям, которые происходили в эпоху халдейской династии, например к астрономическим наблюдениям эпохи Навуходоносора. В целом термины «халдейский» или «вавилонский» («нововавилонский») используются довольно беспорядочно; часто ими обозначают более позднюю эпоху Селевкидов. Многие поразительные результаты «вавилонской» астрономии и математики на деле являются селевкидскими, эллинистическими. При описании вавилонских открытий многие историки науки, совершенно незнакомые со сложностями античной хронологии, допускают путаницу. Вот почему так важно установить приблизительную дату того или иного открытия, прежде чем говорить о его важности и влиянии. Очевидно, ценность открытия, сделанного около 2000 г. до н. э., заметно отличается от открытия, сделанного около 200 г. до н. э.

VII. Ионийская наука в VI в

Азиатская колыбель греческой науки

Историкам науки может показаться, что в трех предыдущих главах очень мало собственно науки – как они ее понимают; они могут также с удивлением отметить, что в первых главах науки гораздо больше. Эти наблюдения совершенно уместны. Гомеровские времена стали одной из величайших литературных эпох прошлого, однако научными они не были. Тогда чрезвычайно интересовались декоративными видами искусства, которые украшают жизнь, а также прикладными искусствами, сопутствующими благополучию. Однако тяга к знанию ради самого знания почти не прослеживается. Впрочем, сравнение гомеровской культуры с предшествовавшими ей восточными культурами будет не совсем справедливым. Эпоха Гомера продолжалась всего несколько веков, в то время как (догомеровские) египетская и вавилонская цивилизации развивались вдесятеро дольше. Собственно говоря, та эпоха стала лишь литературным предисловием к веку греческой науки.

Говоря о как будто внезапном появлении таких шедевров, как «Илиада» и «Одиссея», совершенных и завершенных, как сама Афина, выскочившая, по словам Пиндара, «из отчего темени с бескрайним криком»[28], чаще всего употребляют слово «чудо». Зарождение и развитие греческой науки на протяжении трех веков объяснить не проще, поэтому для выражения восхищения и некоторого замешательства уместно снова вспомнить о чуде. Более того, в течение того короткого периода (VI–IV вв. до н. э.) было сделано столько разнообразных, неожиданных и имевших далекоидущие последствия научных открытий, что оставшееся место в книге следует посвятить именно им.

Речь в этой и следующей главах пойдет о зарождении греческой науки. Она появилась в VI в. в Ионии. Читатель наверняка вспомнит, что «Илиада» написана на диалекте, близком к ионийскому, и в ней отражены нравы и обычаи, характерные для упадка минойского периода. Связь Ионии и страны Миноса не случайна. Первыми ионийцами в основном были переселенцы с Крита. Мы назвали гомеровскую эпоху микенским возрождением; можно сказать, что и ионийская философия, о которой мы сейчас поговорим, стала плодом долгих усилий, не только греческих, но и минойских.

Иными словами, ионийскую философию, как и поэзию Гомера, следует – или, по крайней мере, можно – считать вершиной, а не началом. Впрочем, ссориться из-за определений не стоит, ибо каждый расцвет в первую очередь служит новым началом. Кроме того, основополагающий вопрос остается неизменным. Как случилось, что греческая наука зародилась именно в Ионии? Одних географических предпосылок недостаточно, так как условия по обе стороны Эгейского моря примерно одинаковы. Расовые объяснения также не выдерживают критики: в различных частях одного и того же региона можно найти тот же народ или ту же смесь народов. Возьму на себя смелость предложить два социальных фактора. Во-первых, ионийские колонисты были представителями избранной группы людей, которые жили в новой политической обстановке, во многом созданной ими самими по своему вкусу. Скорее всего, они были людьми смелыми, изобретательными, непринужденными и относительно свободными от предрассудков. Их успех сравним с успехом других колонистов гораздо более позднего времени, отцов-пилигримов, которые в 1620 г. обосновались в Новой Англии, и отчасти объясняется так же. Ионийские пилигримы основали на западном побережье Азии Новый Крит; этому Новому Криту суждено было стать колыбелью Новой Греции. Во-вторых, западное побережье Анатолии было идеальным местом для смешения идей и культур, что подталкивало к действию. До тех пор пока люди ведут инертное существование в тех же деревнях, где жили их предки, они не склонны задаваться вопросами, ибо каждый вопрос уже был задан до них, и на него был получен ответ; смысла беспокоиться больше нет. Когда же представители разных народов и разных традиций собираются вместе, самые умные из них рано или поздно понимают: помимо одной точки зрения на вещи и на решение проблем существуют и другие. Самые умные даже сомневаются в том, что принятые предками решения верны. Кроме того, они могут усомниться в том, что предки принимали как данность. В ионийские гавани заходили не только греческие, финикийские и египетские суда. Они были перевалочными пунктами для анатолийских караванных путей, посредством которых получали связи со всей Азией. Таким образом, в Ионии создавались необычайно благоприятные условия для развития науки; для того чтобы научные идеи получили развитие, требовались лишь люди, наделенные достаточной одухотворенностью. Такими людьми стали ионийцы, которые уже продемонстрировали свою гениальность в поэзии. В конце VII в. настало время снова доказать свою гениальность в новой области, в науке, натурфилософии или «физиологии», как они ее называли. И они доказали свою гениальность.

Их успех, вещественный и интеллектуальный, оказался настолько велик, что долгое время «варвары» (то есть народы, не говорящие по-гречески) употребляли слово «ионийский» для обозначения всех греков, как позже мусульмане называли всех латинян-христиан «франками», а жители Южной Америки называли своих северных соседей «янки».

Азия, родина пророков

Прежде чем рассматривать достижения ионийцев, имеет смысл вкратце очертить картину мира, существовавшего в тот период (VII–VI вв.). Читатели уже имеют некоторое представление о маленьком ионийском мире, а также эгейском, египетском, вавилонском и других. Все эти миры были разными, но по сути не слишком отличались друг от друга. Выражение «один мир» – не изобретение американского политика У. Уилки. Весь мир уже тогда был единым до такой степени, что его части сообщались между собой. В эпоху, о которой идет речь, сообщение было во многом налажено сравнительно неплохо, что не исключало многочисленных различий. Воспользуемся физической терминологией. Один мир был не изотропен по отношению к общественным отношениям (как не изотропен сейчас и не будет изотропным никогда). Скорость и простота сообщения ни в коей мере не были одинаковыми во всех направлениях; поэтому одни части взаимодействовали лучше, чем другие. Так естественным образом складывались всевозможные группы и подгруппы.

Неплохо задаться вопросом, что происходило в других частях мира в то время, когда греческая наука в Ионии переживала инкубационный период. Для начала заметим, что Средиземноморье – всего лишь очень малая часть мира (достаточно взглянуть на глобус), а Иония – крошечная территория в этой малой части (на глобусе ее почти не видно). Позже мы довольно часто будем возвращаться к Ионии и Средиземноморью; пока же давайте оглянемся по сторонам. Египетское и вавилонское настроения уже были вкратце описаны, но была страна, расположенная к Ионии ближе, чем Египет и Месопотамия, и она была настолько же чужой грекам, как и двум вышеупомянутым цивилизациям, – земля Ханаан, или Палестина. К концу VII в. многие Книги пророков (Амоса, Осии, Михея, Исайи, Езекииля, Цефании, Иеремии, Наума, Аввакума) составлены, а Пятикнижие (или Тора) и книги Самуила – завершены. К Самуилу мы вернемся позже; сейчас давайте обсудим Книги пророков и Тору и сравним их с сочинениями Гомера. По сравнению с различными способами мышления разница между двумя языками, древнееврейским и греческим, мала. Древнееврейский пророк был провидцем; древнегреческий рапсод – поэтом и сказителем. В то время как рапсод иногда обращался к богам и героям, как к обычным смертным, пророк говорил от имени Бога, во имя единого Бога и вечного правосудия. Контраст настолько велик, что общение между евреями и ионийцами, вероятно, было сведено к минимуму.

Должно быть, в караванах, которые приходили в Милет по суше, или на судах, ходивших в низовьях Меандра, были купцы с более далекого Востока. Бывало, купцы встречали странников с берегов реки Галис (Кызылырмак), с верховьев Евфрата и Тигра – или из более дальних областей. Таким образом, ионийцы кое-что знали даже об Иране. В Иране тогда (или гораздо раньше) жил великий пророк, Заратуштра (которого греки позже называли Зороастром). Зороастрийское учение содержит как монотеистические, так и дуалистические черты. Бог иранцев, как и бог евреев, был персонификацией, точнее, ипостасью добра, справедливости и чистоты. Вероятно, ионийцы, даже если они действительно получили общие представления о нем (что сомнительно), уделяли ему не больше внимания, чем еврейскому богу. В то время такие вопросы их не занимали. Это не значит, что их не трогало все, что истинно, правдиво, справедливо, чисто, красиво или пользуется авторитетом. Просто на подобные вещи они смотрели под другим углом.

Видимо, сообщение с Индией шло по различным каналам. Проще всего было попасть в Индию через Персидский залив и Евфрат. В VI в. в Индии появились два великих пророка, Будда и Махавира; оба проповедовали учение о том, как стать хорошими. В тот же период дальше на востоке, в Китае, появились еще два пророка, Лао-цзы и Конфуций. Сейчас достаточно отметить, что все они появились примерно в одно время, поскольку невозможно описать буддизм, джайнизм, даосизм или конфуцианство в нескольких абзацах. Лучше предложить читателю изучить эти темы в другом месте, настолько подробно, как они (и он) того заслуживают. Главное, что в тот самый период, когда в Ионии зародилась «физиология», в Палестине, Иране, Индии и Китае существовали пророки и провидцы, нравственные наставники. Их территории и охват были бесконечно больше, чем территория первых «физиологов», но они пользовались таким же успехом. Все они, и пророки, и первые ученые, не сознавая того, сообща стремились вознести человечество на более высокий уровень, ближе к богам и дальше от животных.

Судя по всему, у азиатских пророков и греков было очень мало точек соприкосновения. В лучшем случае сообщение сведено к намекам. Эти намеки проскальзывают в форме слов или фраз, которые перешли из одной литературы в другую (например, египетские образы в Псалтири). О некотором сближении говорят и декоративные мотивы в изобразительном искусстве (например, египетские мотивы в изделиях из слоновой кости в Самарии или в памятниках эпохи Ахеменидов в Пасаргаде). Некоторые аллюзии, которые встречаются в греческих фрагментах, будут приведены ниже, если появится особая причина их упомянуть. В нашем повествовании они не играют особой роли. Необходимо помнить одно: Иония была крупным центром сообщения между Востоком и Западом. Критяне-колонисты нашли в Ионии превосходные условия не только для материального процветания, но и для развития мысли. Катализаторам не нужно быть громоздкими, и их действие не пропорционально их массе. В Ионии процесс ускорялся посредством египетского и азиатского ферментов. Прогресс – всегда результат компромисса между традицией и авантюрой. В Ионии эгейские традиции оживили заморские новшества, новые свободы и новые ограничения.

Милет

Сосредоточим внимание на главной гавани и богатейшем рынке Ионии – Милете. Милет, Миунт, Приена, Самос, Эфес, Колофон, Лебедос, Теос, Эрифры, Хиос, Клазомены и Фокея, двенадцать главных городов Ионии, временами образовывали конфедерацию. Первые три города располагались на побережье Карии, остальные – на побережье Лидии (севернее Карии). Эолийская (а не ионийская) колония Смирна была завоевана Колофоном около 688 г. и после того оставалась ионийским городом. Критяне-колонисты назвали свое поселение Милетом в честь более раннего Милета, расположенного в северо-восточной части Крита. «Новый» Милет стоял на треугольном известняковом мысу между двумя заливами, недалеко от устья реки Меандр. С течением времени заливы превратились в болота из-за отложений ила меняющегося русла в низовьях реки; нынешнее русло почти окружает место, на котором располагался античный город. Его тогдашнее местоположение идеально подходило для мореплавания и торговли. Город, выходящий на море, словно огромный корабль, был хорошо защищен различными островками и горными грядами. В одну из четырех гаваней без труда заходили суда с Родоса или дальше с юга, из Финикии или Египта. Суда с запада проходили через Кикладские острова и Спорады, Хиос, Лесбос или Дарданеллы. Конечно, сухопутное сообщение было не таким удобным, но благодаря морской торговле милетский рынок настолько прославился, что караваны находили туда дорогу, невзирая на риск и дорожные расходы. Более того, сельскохозяйственных ресурсов соседних полей и садов вполне хватало для того, чтобы кормить город. И даже если Милет не экспортировал продукты, там вполне могли себе позволить поставлять провизию на отбывающие корабли. Вероятно, важными статьями торговли были оливковое масло и инжир. В близлежащих областях приобретали лен и шерсть; торговля шерстью шла настолько хорошо, что Милет ею прославился. Кроме того, уже с VII в. до н. э. была известна милетская керамика.

Главный караванный путь не заканчивался в Милете. Он шел через Сарды, крупный рынок на материке. Из Сард легче было добраться до других гаваней – таких как Кима, Фокея, Смирна или Эфес. Милет же находился немного южнее. Сарды, столица Лидии, были настолько процветающим городом, что богатство одного из их последних царей, Креза, и до наших дней считается легендарным. Некоторые товары, поступавшие в Сарды из Вавилона и Персии, перенаправлялись в Милет.

Однако источником богатства и величия Милета была морская торговля. Ей способствовали многочисленные милетские колонии на побережье Пропонтиды и Понта Эвксинского, то есть Мраморного и Черного морей. Некоторые из этих колоний возникли в VIII–VII вв. до н. э. Город Навкратис в дельте Нила также изначально был милетской колонией; хотя его основали еще в VII в., расцвет Навкратиса случился после перестройки при пятом фараоне XXVI династии, Амасисе II, правившем в 569–525 гг. Милетские купцы, имевшие фактории в Навкратисе, собирали всевозможные египетские и африканские товары, многие из которых на кораблях переправлялись в Милет для дальнейшей перепродажи. К этому мы еще вернемся.

Давайте вначале закончим с кратким очерком истории Милета. После того как Кир, победив Креза (546), захватил Лидию, Иония попала под персидское владычество. Милет существовал в более мягких условиях, чем другие города; ему позволили сохранить минимальную независимость. Нам очень хорошо понятны такие нюансы в свете событий недавней европейской истории. Персы рассчитывали на лучшие результаты от «свободного» сотрудничества Милета, чем можно было получить после его подчинения. Древний город выгоднее было доить, чем душить. В самом деле, Милет какое-то время процветал и при персах, но достаточно легко представить растущее раздражение греческих купцов своими персидскими хозяевами. Города Ионии, возглавляемые Милетом, подняли мятеж. После подавления мятежа в 494 г. город был разрушен. Его освободили в сражении при Микале (хребет Самсун севернее Меандра) в 479 г., когда греки разбили персидский флот, но былую славу город себе так и не вернул.

Вернемся к середине VI в., времени до персидского завоевания, когда Милет считался богатейшим торговым городом восточного Эгейского региона и главным распределительным центром товаров между Ионией и греческими островами, Финикией, Египтом, Черным морем и (в меньшей степени) Месопотамией и странами, лежащими дальше на востоке. Милетскую керамику VII–VI вв. находили в Египте, на островах, в Анатолии, на юге нынешней России.

Милетские моряки и купцы наверняка приобрели значительные познания о тех частях света, куда их вели дела. Должно быть, они познакомились с великим множеством стран, народов, верований, языков и обычаев. Великолепная сцена и актеры были готовы. Нет ничего удивительного в том, что критяне или греки, с присущими им пытливостью, фантазией и любопытством, что нам известно из Гомера, задавались множеством вопросов. Помимо того, они начали собирать и классифицировать ответы на свои вопросы. Таким образом, они подготовились к новым исследованиям во многих областях – астрономии, в физике, математике, географии, картографии, антропологии, биологии и медицине.

Естественно, наши познания о том начальном этапе очень смутны и неопределенны. Сочинения первых физиологов дошли до нас лишь в позднейших пересказах, часто невнятных. Разительный контраст с Египтом и Вавилоном! Наши познания о науке в этих странах основаны на доступных нам непосредственно подлинных документах того времени, сохраненных на папирусах или глиняных табличках. К сожалению, приходится мириться с тем, что есть, и извлекать максимум из доступных нам сведений. Все древние обрывки ионийских мыслителей, прямые или косвенные цитаты из их утерянных произведений бережно собирались, анализировались и подвергались критике. Ниже мы воспользовались данными доксографии (изложение мнений и воззрений древних ученых и философов в работах позднейших авторов); иногда (где это можно сделать кратко) мы вкратце опишем и датируем суть учения. Однако невозможно привести все критические взгляды на то или иное учение, не истощив наших возможностей и терпения читателей.

Начиная с 1899 г. в Милете велись раскопки силами Берлинской академии, под руководством Т. Виганда (1864–1936); после 1906 г. было опубликовано много отчетов о раскопках.

Семь мудрецов

Зарождение ионийской науки с самого начала было окружено легендами и мифами. Хорошей иллюстрацией служит легенда о Семи мудрецах, которая взывает к народной фантазии и, как всякая удачная легенда, встречается во многих вариантах (рис. 38).

Рис. 38. Титульная страница первого(?) греческого издания «Пословиц семи мудрецов». Париж, 1554

Приведем один из них. Примерно в начале VI в. жили и процветали семь человек, известные своей мудростью в философии и политике (hoi hepta sophoi – Фалес Милетский, Клеобул Родосский, Биант Приенский, Питтак из Митилены, Солон Афинский, Периандр, второй тиран Коринфа, и Хилон из Спарты (рис. 39). Отметим, что среди мудрецов встречаются четыре имени с азиатского побережья или островов (первые четыре в моем перечне) и три представителя материковой Греции. Перечень мудрецов разнится от автора к автору; он всегда ограничен семью именами, но только четыре присутствуют как будто у всех: Фалес, Биант, Питтак и Солон, то есть три жителя Востока против одного жителя Запада. Среди имен, включенных в другие перечни, можно найти скифского принца Анахарсиса и критянина Эпименида, Рипа ван Винкля своего времени. Оба они подходят с хронологической точки зрения.

Рис. 39. Страницы из первого латинского издания Dicta septem sapientum Graeciae. С. 1477–1487. Выбранные страницы содержат высказывания Фалеса и Хилона на Олимпийских играх. Платон был первым, кто включил Хилона Лакедемонянина в число Семи мудрецов

В другие перечни включены люди, жившие в другое время, например, Эпихарм Косский (540–450), Анаксагор (500–428) и даже такие мифологические персонажи, как Орфей. Кем бы ни были семь мудрецов, они, по общему мнению, воплощали античную мудрость. Подобно пословицам (gnomai, apophthegmata, sen-tentiae), они выражали эту мудрость по-своему. Несколько таких пословиц и афоризмов приписываются им с очень раннего времени. Так, считается, что Фалесу принадлежит изречение «Познай самое себя» (gnothi sauton); Солону – «Ничто не слишком» (meden agan), Питтаку – «Пользуйся возможностью» (cairon gnothi) и так далее. В других преданиях, как пишет Геродот, некоторых мудрецов связывают с Крезом, что не совпадает с хронологией (Крез жил во второй трети столетия), зато характеризует народные предпочтения: мудрейших людей вполне естественно было соединить с величайшим царем.

Один представитель этой группы – можно назвать его одним из основателей, так как его имя присутствует в любом перечне и обычно возглавляет его, – Фалес Милетский. Он представляет для нас очень большой интерес, ибо его считают первым из греческих «физиологов» и, возможно, первым во всемирной истории.

Фалес Милетский

Угадывая, какую опасность представляет для их страны крепнущая персидская держава, два мудреца, Фалес и Биант, посоветовали ионийским городам держаться вместе и учредить генеральный совет в Теосе. Судя по этой и другим легендам, Фалес был человеком практическим, своего рода Франклином своего времени. Говорят, по происхождению он был финикийцем, что вполне вероятно, но свидетельством тому служит лишь слово Геродота. Фалес родился около 624 г. и жил до 548 или 545 г. то есть мог прожить достаточно долго для того, чтобы стать свидетелем персидского завоевания, которое он пытался предотвратить.

Возможно, некоторые познания и склонности он мог получить от своих предков-финикийцев; кроме того, он мог получить их от ионийцев, которые к тому времени стали богатым и искушенным, пусть и не слишком сплоченным, народом, знакомым со многими ремеслами. Что могли противопоставить эти процветающие, но разобщенные люди своим властным и воинственным соседям? В Милете, конечно, было чему поучиться, но этого оказалось недостаточно пытливому юноше. Он отправился в Египет, где его особенно привлекли новые астрономические и математические идеи.

Должно быть, его популярность была велика, поскольку его считали одним из Семи греческих мудрецов; его имя включалось во все перечни мудрецов, и в целом его упоминали первым. Как ни странно, его слава главным образом связана с достижением, которое нам сейчас придется дискредитировать, хотя его подлинность считалась незыблемой вплоть до наших дней.

Почти неизменная легенда (она то и дело всплывает в различных изданиях, вопреки логике и фактам) заслуживает того, чтобы ее рассказали. Более того, ее необходимо рассказать, поскольку, не рассказав, ее невозможно опровергнуть. Легенда известна издавна; первое упоминание принадлежит Геродоту. Лидийцы и мидяне воевали долгое время. Верх одерживали то одни, то другие, однако ни одной стороне не удавалось одержать решающей победы. И вот 28 мая 585 г., когда две армии стояли друг против друга, произошло солнечное затмение, предсказанное Фалесом. Затмение произвело такое впечатление на обоих царей, что они прекратили борьбу. Благодаря усилиям двух миротворцев, киликийца Сиеннесия и вавилонянина Лабинета, правители Лидии и Мидии принесли клятву примирения и скрепили ее узами брака (поженив своих детей). Говорят, что Фалеса в 582 г. провозгласил мудрецом Дельфийский оракул; считается, что такой чести он был удостоен благодаря предсказанному им затмению.

Легенда красивая, но верить ей уже нельзя. Предполагалось, что древние вавилоняне открыли сарос, период, позволивший им предсказывать солнечные затмения. Фалес слышал об этом в Египте и мог даже наблюдать солнечное затмение 603 г. или слышать рассказы о нем. Значит, следующее затмение произошло или могло произойти через 223 синодальных месяца или через 18 лет 11 дней, то есть в 585 г. Как мы объясняли выше, сейчас историки древней астрономии сходятся в том, что вавилоняне не могли открыть такой период до V или IV в. Поэтому Фалес не мог узнать о нем от них. Однако необходимо помнить, что вавилоняне и, возможно, египтяне проводили наблюдения в течение очень долгого периода времени. А может, Фалес просто удачно угадал? Даже с этим трудно согласиться. Геродот описывает события очень серьезно: «Это солнечное затмение предсказал ионянам Фалес Милетский и даже точно определил заранее год, в котором оно и наступило»[29]. Означают ли слова Геродота, что Фалес мог определить лишь год затмения, но не день? Но в таком случае психологический эффект его предсказания был бы утрачен.

Придется заключить, что Фалес не мог предсказать солнечное затмение 28 мая 585 г., потому что ему недоставало необходимых знаний. Однако он сам мог утверждать, что предсказал затмение, или его спутников убедили в том, что он его предсказал. Сейчас с нашей стороны безрассудно утверждать, что он предсказал затмение; еще безрассуднее полагать, будто он понимал смысл явления. Объяснение, с которым знакомы мы, было бы непонятно Фалесу, так как он считал Землю диском, который плывет по поверхности океана.

Возвращаюсь к сравнению Фалеса с Франклином. Оба жили в благоприятной среде; обоим были свойственны восприимчивый ум и природная практичность. Поездка Фалеса в Египет сродни поездке Франклина в Англию. Оба они жадно впитывали все происходящее в Старом Свете и привезли с собой назад знания, которые сочли полезными. Франклин привез с собой сведения об электричестве, а Фалес – об астрономии. Согласитесь, это тоже немалое достижение.

Фалес был первым греческим математиком и первым греческим астрономом. В Египте он узнал не только о периодической повторяемости затмений. Он усвоил и ряд геометрических понятий. В силу своей практичности он усвоил факты и отбросил суеверия. Затем он попытался применить полученные знания, то есть решить такие задачи, как измерение высоты здания или вычисление расстояния корабля от берега. Как именно он решал эти задачи, нам точно не известно, поскольку возможны разные решения, подразумевающие сравнение подобных треугольников. Гораздо примечательнее, что Фалес не остановился на достигнутом. Будучи не только практичным, но и рационально мыслящим, он стремился объяснить свои решения, что привело его к открытию геометрических принципов и науки геометрии.

Ему приписывают ряд геометрических теорем: 1) диаметр делит круг на равные части; 2) углы при основании равнобедренного треугольника равны; 3) вертикальные углы равны; 4) вписанный угол, опирающийся на диаметр, является прямым; 5) стороны подобных треугольников пропорциональны; 6) имеет место равенство треугольников по одной стороне и двум прилегающим к ней углам. Знал ли Фалес все эти и подобные им теоремы? Мог ли он доказать их, а если нет, откуда он их узнал? Ответы на эти вопросы мы не знаем. Наверняка известно одно: Фалес стал первым человеком, понявшим необходимость геометрических теорем. Здесь заключен своего рода парадокс, ведь чуть выше мы утверждали, что Фалес, подобно Франклину, был человеком практическим. И все же его главная интеллектуальная заслуга заключалась в признании, что недостаточно решить задачи, необходимо осмыслить решения. Парадокс легко устраняется. Фалесу хватало интеллекта понять, что методика важнее отдельных, частных решений. А методика подразумевает принципы или, как говорят в геометрии, теоремы.

Еще один неисчерпаемый повод для дискуссий: был ли Фалес в самом деле первым геометром (в научном смысле слова), или его предшественниками были египтяне? Едва ли можно ответить на этот вопрос, поскольку мы слишком многого не знаем. Мы не знаем, как египтяне или ионийцы решали геометрические задачи. Ясно одно. Греческая традиция приписывает изобретение первых геометрических теорем Фалесу. К тому времени египтяне давно достигли своих высот. Труды Фалеса, основанные на трудах египтян, открывали новые возможности развития, которые постепенно вели к «Началам» Евклида и всем чудесным геометрическим плодам наших дней.

По словам Аристотеля («О душе»), Фалес считал, что «магнит имеет душу, так как движет железо». Если это верно, Фалес знал одно из свойств магнитного железняка. Таким образом, его можно назвать первооткрывателем магнетизма. Предания, по которым он считается первооткрывателем электричества, не выдерживают критики, и мы предпочитаем их опустить.

Практические успехи Фалеса в области астрономии, геометрии и магнетизма могли подхлестывать его интеллектуальные честолюбивые замыслы. Первый ученый западного мира, он как будто предвидел преувеличенный оптимизм физиков Викторианской эпохи. Ему недостаточно было рационализировать решение геометрических задач. Он хотел объяснить сам мир, не так, как его по-детски наивные предшественники, которые делали это при помощи мифов, а в конкретных, поддающихся проверке терминах. Разве нельзя, думал он, определить природу (physis) или материю мира? Из чего состоит материальный, вещественный мир?

На первый взгляд, вывод Фалеса о том, что изначальной субстанцией является вода, может показаться фантастическим, но он становится куда убедительнее, если рассмотреть его подробнее. Вода – единственная известная человеку субстанция, которая без труда принимает три состояния: твердое, жидкое и газообразное. Нетрудно понять, что пар, вырывающийся из чайника, – та же субстанция, что и вода, количество которой в чайнике постепенно уменьшается; что лед и снег, которые можно найти в горах, попав в более теплое место, превращаются в воду; нетрудно найти связь между облаками, туманом, росой, дождем, градом и водой из морей и рек. Вода в том или ином состоянии как будто встречается повсюду. Не будет ли слишком большой дерзостью представить, что она может встречаться и в скрытых формах? Более того, жизнь без воды невозможна, и наоборот: там, где появляется вода, может возникнуть жизнь, изобилие жизни. Люди, живущие во влажном климате, возможно, не испытывают потребности в воде, но на берегах Средиземного моря, где летом все пересыхает и где не понаслышке знают о том, что такое пустыня или полупустыня, первые благодатные дожди и возрождение природы внушают одновременно восторг и благоговейный трепет. Наконец, тот же вывод подразумевают и многие древние предания. Фалес, как и Гомер, полагал, что земля окружена океаном. Его физические воззрения не конфликтовали ни с мифом об Океане, ни с египетской космологией. Возможно, он начинал рационально осмысливать и трактовать древние мифы. Существует также вероятность, что на него оказали влияние вавилоняне, которые считали воду существующей вечно первопричиной; слово, которым они обозначали воду, изначально обозначало голос, громкий крик (что предполагает сравнение с греческим словом logos, но не будем предвосхищать события).

В то время как евреи принимали без доказательств нравственное единство космоса, ионийские «физиологи», первым из которых был Фалес, принимали без доказательства его материальное единство. Умозаключение Фалеса о том, что изначальной субстанцией является вода, было преждевременным, однако его нельзя назвать ни нелепым, ни безответственным. Рассмотрев все доступные ему факты, Фалес пришел к выводу: если есть некая изначальная субстанция, скорее всего, ею является вездесущая и дарящая жизнь вода.

Историки, настроенные философски, не без интереса отметят, что к такому же выводу более чем через 1200 лет придет мусульманский пророк. В самом деле, Аллах поведал Мухаммеду: «Неужели неверующие не видят, что небеса и земля были единым целым и что Мы разделили их и сотворили все живое из воды?»[30]Возможно, представления Фалеса проникли в голову Мухаммеда, но такой перенос совсем не обязателен. У Пророка было не меньше возможностей, чем у Фалеса, наблюдать бесплодную пустыню, которая оживает и расцветает после дождя. Оба они сделали одно и то же умозаключение, но выразили свои выводы по-разному, в соответствии с темпераментом. Мухаммед был провидцем и пророком (подобно его еврейским предшественникам). Фалес же был ученым. Очень типично: хотя Фалес на двенадцать веков старше Мухаммеда, нам он гораздо ближе.

Последнюю легенду лучше всего рассказать словами самого Аристотеля: «…рассказывают, он [Фалес], предвидя на основании астрономических данных богатый урожай оливок, еще до истечения зимы раздал в задаток имевшуюся у него небольшую сумму денег всем владельцам маслобоен в Милете и на Хиосе, законтрактовав их дешево, так как никто с ним не конкурировал… Когда наступило время сбора оливок и сразу многим одновременно потребовались маслобойни, он, отдавая маслобойни на откуп на желательных ему условиях и собрав много денег, доказал, что философам при желании легко разбогатеть, но не это является предметом их стремлений» [31].

Аристотель старался рассказать историю получше, чтобы оправдать своего предшественника, но мне не нравится думать, что философ стремился разбогатеть только ради того, чтобы доказать, что он на это способен. Такая мотивация кажется безрассудной и неискренней. Не проще ли предположить, что Фалес пошел на такой труд, потому что ему нужны были деньги и потому что в глубине души он мечтал разбогатеть? Кстати, это было очень по-ионийски и очень по-гречески. Судя по другим примерам, а также по другим историям о самом Фалесе, «мудрецы» античной Греции не были святыми не от мира сего; они были людьми довольно практичными и умными. Греки в целом любили деньги. Скопив крупные состояния, многие из них охотно помогали своим близким и землякам. В рассказе Аристотеля описывается жадность Фалеса, но не упоминается его щедрость; вот почему рассказ кажется неубедительным. Возможно, мы любили бы Аристотеля больше, если бы он был более беспристрастным, но придется попытаться видеть его таким, каким он был.

Анаксимандр Милетский

Анаксимандр (ок. 610–545), сын Праксиада, был согражданином и спутником (polites cai etairos) Фалеса. Его называли учеником Фалеса, но это можно понимать лишь в самом широком смысле слова. Нам неизвестно, преподавал ли Фалес официально, но, поскольку Анаксимандр был на пятнадцать лет моложе, он наверняка получал от Фалеса какие-то указания и подсказки. Как мы вскоре увидим, их взгляды различались, однако, в отличие от большинства граждан Милета, их объединяли любознательность и большое желание объяснить природу вещей. В этом, и только в этом смысле можно говорить, что Анаксимандр продолжил труды Фалеса. Ближе к концу жизни он написал трактат Peri physeos («О природе вещей»), первый трактат по натурфилософии в истории человечества. Его еще можно было видеть во времена Аполлодора Афинского (II – 2 до н. э.), но до нас дошло всего несколько строк. Прежде чем обсуждать философию или общую физиологию Анаксимандра, уместно будет объяснить более конкретные достижения, которым была посвящена его жизнь.

Свою лучшую научную работу он проделал в области астрономии при помощи простого инструмента, гномона. Этот инструмент изобрели в Вавилоне и Египте, но он настолько прост, что Фалес, Анаксимандр или даже древние греки могли изобрести его независимо. Гномон представляет собой просто палочку или шест, вертикально воткнутые в землю; можно воспользоваться также колонной, построенной для этой или для любой другой цели. Если бы египетские обелиски стояли на достаточном удалении от других построек, они были бы идеальными гномонами. Любой умный человек, воткнув копье в песок, мог заметить, что его тень в течение дня изменяет свое положение и длину. Гномон в его простейшей форме систематизировал такой поверхностный опыт. Вместо копья посередине горизонтальной плоскости вертикально ставился и закреплялся шест; его ставили вдали от других объектов, чтобы тень можно было видеть отчетливо с рассвета до заката. Астроном (человек, который систематически пользуется гномоном, заслуживает этого титула) наблюдал за тенью в течение года и замечал, что она короче всего в полдень, причем этот минимум меняется день ото дня; тень короче в одно время года (во время летнего солнцестояния) и длиннее полгода спустя (во время зимнего солнцестояния). Более того, по длине тени гномона и величине солнечного склонения в астрономический полдень того или иного дня можно было определить широту места.

Анаксимандр или любой другой астроном – вавилонский, египетский, китайский или греческий, – который проводил такие наблюдения день за днем, должен был задавать себе множество вопросов. Почему в полдень тень растет за полгода от кратчайшей до длиннейшей, а затем процесс повторяется в обратную сторону – и так далее, год за годом? И как азимуты теней сравнимы с их длиной? Он заметил, что крайние точки на рассвете (или на закате) соответствуют кратчайшим и длиннейшим полуденным теням (то есть времени солнцестояния). Если отметить крайние западные положения тени на восходе в дни двух солнцестояний, среднее положение между двумя этими крайними точками соответствовало равноденствию. Сходные наблюдения можно было производить и на закате, и они приводили к сходным умозаключениям, подтверждавшим первые. Направление тени на закате во время равноденствия было коллинеарно, но противоположно направлению тени на восходе в тот же период.

Короче говоря, гномон позволял астроному рассчитать продолжительность года и дня, найти стороны света, определить меридиан, истинный полдень, дни солнцестояния, а позже – равноденствия и продолжительность времен года (рис. 40).

Рис. 40. Гномон. Рисунок призван освежить знания читателей. Гномон стоит в точке О; максимальная и минимальная тени OS_1 и OS_2 отбрасываются в полдень в дни летнего и зимнего солнцестояний. Соответствующие углы a_1 и a_2 указывают на солнце в зените в эти дни. Когда солнце проходит равные расстояния к северу и югу от экватора, серединой двух расстояний до зенита является угол между экватором и зенитом; это также наклонение зенита в точке O или широта в точке O. Таким образом, φ = 1/2 (a_1 + a_2). Наклон эклиптики ω определяется уравнением ω = 1/2 (a_1 – a_2)

Таким образом, простейшее орудие сделало возможным сравнительно большой объем точных сведений! Требуется некоторое воображение для того, чтобы оценить, что можно и что нельзя было сделать с помощью гномона во время Анаксимандра. Анаксимандр считал Землю плоским диском или бубном (толщина которого составляла примерно треть от диаметра), подвешенным в пространстве, окруженным океаном и огромными кольцами (солнечное, лунное и звездное). Мысль о (земной) широте не могла прийти ему в голову, но он способен был в общих чертах предсказать наше понятие наклонения орбиты. Более того, он мог видеть, что Солнце каждый день движется на плоскости и описывает полукруг с востока на запад, проходя высшую точку (зенит) в полдень. Угол этой плоскости по отношению к горизонту менялся день ото дня; он был наименьшим в день зимнего солнцестояния (когда полуденная тень была кратчайшей); плоскость достигала среднего положения в дни равноденствия (когда Солнце поднималось на востоке и садилось на западе). Угол между двумя крайними положениями солнечной плоскости (эклиптики) вдвое больше, чем угол, который мы называем наклоном эклиптики. Возможно, Анаксимандр умел измерять эти углы, но было бы заблуждением считать, что он открыл наклон эклиптики (то есть угол между эклиптикой и экватором), потому что понятие экватора было для него столь же непостижимым, как и понятие широты.

Очевидно, Анаксимандр не путешествовал, как Фалес; во всяком случае, в преданиях не говорится о каких-либо его путешествиях. Однако он, как говорят, создал первую карту мира. В центре его карты находилась Эллада – греческий мир. Элладу окружали другие части Европы и Азии; внешнюю границу образовывал океан. Возможно, именно на эту карту ссылается Суда (крупнейший этимологический словарь на греческом языке, составленный во второй половине X в. в Византии) со словами «геометрические очертания», которые были неверно истолкованы как «пособие по геометрии» (в обычном смысле слова). Необходимо с осторожностью относиться к греческим терминам, заимствованным другими языками; например, слова «география» и «геометрия» этимологически близки, но представляют весьма различные области науки. Возможно, карту Анаксимандра считали первым пособием по геодезии, и она неизбежно изобиловала неточностями.

Мы подошли к особенности, которая занимает самое главное место в истории греческой философии, – представлениям Анаксимандра о мире. Данные представления мы приберегли на конец, чтобы подчеркнуть конкретность его мышления. Анаксимандра лучше всего представлять астрономом, который с переменным успехом старался решить определенные задачи и экстраполировать свой опыт и свои знания на всю Вселенную. Свои взгляды он изложил в трактате, написанном в возрасте 64 лет. Возможно, к написанию трактата его подтолкнул пример старшего современника, Фалеса. Представление Фалеса о том, что вода является первоосновой, было весьма привлекательным, однако у него имелись очевидные недостатки. Как вода может превратиться в землю, дерево или железо? Какой еще принцип можно было предложить? Ясно, что из всех видов материи вода, повсеместная, изменчивая и многообразная, казалась самой лучшей. Тем не менее на роль первоосновы вода не подходила.

Анаксимандр вышел из тупика, найдя прибежище в абстракции, в слове. Философы и даже некоторые ученые повторяют одно и то же снова – к своему удовлетворению и, очевидно, к удовлетворению их читателей. Анаксимандр не отменил идею Фалеса о вещественном единстве природы, но, поскольку ни одна осязаемая субстанция не могла служить исходной, начальной (архэ) он вообразил некую неосязаемую субстанцию, которую назвал алейроном (неопределенным, беспредельным и бесконечным первовеществом). С тех пор ведутся дискуссии о природе алейрона.

Прежде чем представить нашу догадку, позвольте объяснить основные особенности космологии Анаксимандра. Не стоит слишком заботиться о точности терминологии; до нас дошло так мало от его книги, и эти обрывки настолько туманны и двусмысленны, что объяснять его взгляды точными терминами – все равно что взвешивать глину на весах высокой точности. Анаксимандр считал мир переменной системой, в которой самые тяжелые предметы, камни и земля, падают ниже всего, более легкие, такие как вода, остаются чуть выше, дым и испарения поднимаются еще выше. Такое движение по кругу вечно и служит источником вселенской силы, созидания и разрушения. Первичная субстанция, апейрон, неопределенна, поскольку в своей основе она может быть всем. Вселенная бесконечна в безграничном пространстве. Похоже, Анаксимандр различал детерминацию (например, вещества или процесса) и индетерминацию, которая не похожа ни на что нам известное или не может отличаться от всего остального. Например, нам известна разница между холодным и горячим, сухим и мокрым, но где граница? Когда что-то перестает быть холодным или сухим и становится теплым или влажным? Похоже, он также в состоянии был провести различие между безграничностью и бесконечностью; никогда нельзя дойти до конца чего-то, потому что у этого «чего-то» нет конца или потому что оно возвращается само в себя, как замкнутая кривая. Судя по всему, Анаксимандр считал время бесконечным, а пространство безграничным (во втором смысле, как поверхность сферы). Бесполезно обсуждать его представления более подробно, поскольку до нас дошли лишь отдельные фрагменты, не связанные между собой.

Тем не менее необходимо сказать несколько слов о теории жизни Анаксимандра. Он считал, что первые живые существа появились в воде и затем окружены своего рода оболочкой (phloios); позже эти живые существа обрели новое обиталище на суше, сбросили оболочку и приспособились к новому окружению (возможно, Анаксимандр имел в виду насекомых, которые вылупляются из личинок). Человек, судя по всему, произошел от других животных, потому что его период незрелости слишком долог и он слишком хрупок. Короче говоря, Анаксимандр обдумывал не только общую космологию, но и теорию органической эволюции. Он был далеким (очень далеким!) предшественником Дарвина и Лапласа!

То, что подобные мысли нашли свое выражение уже в VI в., почти невероятно, однако общий смысл дошедших до нас текстов не допускает других толкований. Ученые могут возразить, что умозаключения без доказательств или умозаключения, основанные на столь непрочных доказательствах, нельзя считать научными доводами и лучше оставить их метафизикам или поэтам. Конечно, подобные умозаключения сегодня были бы непозволительными, но нельзя забывать, что Анаксимандр пришел к ним до того, как были сформулированы цель и средства науки. Его мысли как раз готовили необходимое формулирование. Он не был ни ученым, ни метафизиком в современном смысле; он был философом и физиологом в греческом смысле. Он первым изложил некоторые основополагающие научные проблемы; его ответы оказались слишком неприкрашенными и преждевременными, но вовсе не абсурдными для своего времени.

Анаксимен Милетский

Анаксимандр несколько отклонился от милетской традиции – поиска первопричины или первичной субстанции, однако земляк и последователь Анаксимандра, Анаксимен, устранил расхождение. Расцвет сил Анаксимена, сына Эвристрата, пришелся примерно на конец жизни Анаксимандра; он умер в годы 63-й Олимпиады (528–525). Из всех его трудов до нас дошли лишь три коротких отрывка, а доксография, связанная с ним, занимает всего несколько страниц. Зато Теофраст придавал его мыслям такое большое значение, что посвятил ему особый трактат.

Прием Анаксимандра, его метафизическая концепция первоосновы, основополагающей субстанции, его, так сказать, бегство от реальности не пришлось по вкусу Анаксимену, который пытался заново внедрить физический принцип. Вода в качестве первоосновы не годилась, поскольку была слишком осязаемой, слишком ограниченной. Но как же ветер или воздух, который пронизывает все? Воздух (pneuma) вполне осязаем (разве не чувствуем мы порыв ветра?) и вместе с тем с легкостью становится почти неосязаемым. Он имеет биологические свойства, поскольку люди и животные не могут жить без дыхания, а что такое дыхание, как не воздух? Более того, воздух может сжиматься или бесконечно расширяться. Воздух достаточно материален, однако стремится стать нематериальным и даже духовным. Если верить словарям, духовное значение слова pneuma не старше Септу-агинты, однако подобные мысли должны были приходить в голову любому мыслящему человеку задолго до того времени, поскольку как семантический переход от воздуха к дыханию, а следовательно, к жизни и душе был вполне естественным.

Воздух – первичная субстанция, но он может принимать самые разные виды, сгущаясь или затуманиваясь (pycnosis) или разреживаясь и оскудевая (manosis). Анаксимен соотносил эти качественные изменения с изменениями температуры. При помощи грубого эксперимента он убедился в том, что разрежение увеличивает температуру, а сжатие ее уменьшает: если выдыхать открытым ртом, воздух будет теплым; если выдыхать, почти сомкнув губы, воздух холодный. Его отождествление воздуха с дыханием жизни было частным случаем сравнения им всего мира с одним живым организмом, например человеком. Дыхание для последнего – то же, что ветер для первого. Это стало предпосылкой понятия о малом мире, противопоставленном большому миру, которому суждено было сыграть столь важную роль в средневековой философии; это понятие и по сей день вводит в заблуждение тех, кто склонен все принимать на веру.

Хотя Анаксимен по-прежнему считал Землю и другие планеты (в том числе Солнце и Луну) дисками, которые поддерживает воздух, он первым среди греков полагал, что звезды расположены на вращающейся сфере. Тем самым он сохранял вечное вращение Анаксимандра. Планеты свободно подвешены в пространстве, а звезды прикреплены к сфере, как гвозди. Он отрицал идею (египтян) о том, что звезды и планеты проходят под Землей, но утверждал, что они вращаются вокруг Земли, как шапка вокруг головы; они исчезают из поля нашего зрения, когда заходят за горы на краю мира.

Суть представлений Анаксимена составляло подтверждение материального единства природы, выбора воздуха в качестве первоосновы, первичной субстанции, и объяснение всех явлений природы с помощью разрежения и сгущения этой субстанции. Великий ритм космоса в чем-то напоминает дыхательный ритм нашей жизни.

Для милетского духа «натурфилософии» типично, что гипотезы Анаксимена предпочли гипотезам Анаксимандра, а его взгляды считались вершиной развития предыдущих домыслов. Постепенно предыдущие воззрения вовсе забыли, а под милетской философией стали понимать философию Анаксимена. Мы к ней еще вернемся, когда речь пойдет о позднем и последнем ионийце, Анаксагоре из Клазомен (V в. до н. э.).

Клеострат Тенедосский

Оставим на время милетских физиологов и даже сам Милет, однако не будем удаляться от азиатских берегов. Фалес, Анаксимандр и Анаксимен интересовались астрономией. Возможно, их интерес возник спонтанно, ведь явления, которые каждую ночь можно наблюдать на небе, слишком очевидны и слишком внушительны, чтобы не бросать вызов любознательности думающих людей. Однако весьма вероятно, что их любопытство получило дополнительный стимул из восточных источников. Моряки и купцы, попадая в Милет, привозили с собой вавилонские и египетские идеи. Несколько примеров такой передачи идей уже были упомянуты; вот еще два.

Клеострат жил не в Милете, а на Тенедосе, небольшом острове неподалеку от Трои, возле устья Геллеспонта. Согласно одному преданию, именно на Тенедосе окончил свои дни Фалес. Клеострат мог узнать милетские доктрины, не покидая родины, – либо от самого Фалеса, либо от кого-то из его учеников. Разумеется, ему нетрудно было бы получить такие знания, даже если предание ложно, ведь Тенедос находится совсем недалеко от Ионии. Должно быть, путешественники из Милета часто останавливались там по пути к Мраморному морю. Мы уже знаем, что Анаксимандр имел некоторое представление о том, что мы называем наклоном эклиптики. Плиний говорит, что Анаксимандр совершил это открытие во время 58-й Олимпиады (548–545), то есть ближе к концу жизни. Фалес жил примерно до того же времени, и открытие наклона эклиптики могло считаться вершиной ранней ионийской астрономии. Спустя какое-то время (скажем, около 520 г.) Клеострат, который вел астрономические наблюдения на Тенедосе и пытался определить точное время солнцестояния, отметил знаки зодиака, особенно созвездия Овна и Стрельца. Но зодиак, воображаемый небесный пояс по обе стороны от эклиптики, был отмечен вавилонскими астрономами за тысячу лет до него. Более того, наблюдая за траекториями Луны и планет сколько-нибудь продолжительное время, невозможно было не понять, что эти небесные тела движутся в сравнительно узком поясе и никогда не отходят слишком далеко по широте от Солнца (или, как бы сказали мы, от эклиптики). В таком случае Клеострат, вероятно, определил созвездия, через которые в течение года проходят Солнце, Луна и планеты; возможно, он разделил эти созвездия на 12 одинаковых отрезков эклиптики, 12 знаков зодиака. В своей утерянной поэме о звездах он описал эти созвездия, как, возможно, и другие, установил время их восхода и захода.

Клеострату приписывают еще одно изобретение, а именно восьмилетний цикл (octaeteris) интеркаляций (вставки високосной секунды, високосного дня, недели или месяца в хронологии):

365^1/4 × 8 = 2922 дня = 99 месяцев.

Но такой цикл был известен вавилонянам; Клеострат мог его у них позаимствовать – а может быть, их определения месяцев и лет позволили ему заново открыть явление для себя. Его открытие стало лишь первым из открытий различных других циклов, внедренных греческими астрономами в календарных целях.

Хотя в подобных вопросах нельзя быть уверенными до конца, сумма вероятностей говорит в пользу гипотезы о том, что астрономия в Ионии в целом – и астрономия Клеострата в частности – развивалась благодаря принятию вавилонских знаний. Последнее соображение нисколько не умаляет ценности достижений Клеострата; он был одним из основателей греческой астрономии.

Ксенофан Колофонский

Город Колофон, где рос Ксенофан, был одним из двенадцати ионийских городов; он считался процветающим рынком, который, впрочем, часто грабили иноземные захватчики или пираты. После того как Колофон захватили персы, Ксенофан предпочел покинуть родной город и остаток жизни провел в странствиях; по легенде, он странствовал 67 лет. Возможно, он посетил Египет; это помогает объяснить некоторые его идеи, хотя в преданиях описывается лишь его путешествие на запад, на Сицилию. Он посетил Занклу (Мессину) и Катанию, на какое-то время обосновался в Элее, на западном побережье Лукании. Необходимо отметить, что с Ксенофаном мы пересекаем два рубежа: вместе с ним мы переходим от VI к V в. до н. э. (он жил в период 570–470 гг.) и от Эгейского к Тирренскому морю, или от Восточного Средиземноморья к Западному.

Самая любопытная из его идей – своеобразный монотеизм или пантеизм, который вполне мог быть египетского происхождения. Во всяком случае, такие его выражения, как «Единый Бог и величайший среди богов и людей», «Бог единый и всецелый», «Бог – причина движения», свидетельствуют о некоей новой теософии, в корне отличной от милетской физиологии и ее сравнительного позитивизма. Впрочем, милетские соседи должным образом оказали влияние на Ксенофана, что проявляется в самом примечательном приписываемом ему отрывке. Имеет смысл процитировать отрывок целиком, хотя необходимо предупредить, что данный отрывок взят из сравнительно позднего источника, «Философумены» («О философских умозрениях или обличения на все ереси»), написанного предположительно Ипполитом Римским (III – 1): «Он же – Ксенофан – говорил, что первоначально было смешение земли с морем, и по времени она отделилась от влаги, представляя следующие доказательства своего мнения: в средине земли и на горах отыскиваются раковины, и в Сиракузах в каменоломнях найдено, говорит, изображение рыбы и морских тюленей, а на острове Паросе – вид рыбки внизу горы, в Мелите же – чешуи всяких морских животных. И говорит, что это произошло тогда, когда все некогда было покрыто грязью, а их отпечаток засох в грязи; и что все люди гибнут, когда земля, опустившись в море, становится грязью, потом опять начинается рождение, и это совершается со всеми мирами»[32].

Поразительно! На основании этого отрывка Ксенофана можно назвать самым первым геологом и палеонтологом. Если же кто-нибудь возразит, что данный отрывок известен лишь из значительно более позднего источника и потому его подлинность сомнительна, мало что можно сказать в его защиту. С другой стороны, зачем святому Ипполиту Римскому придумывать такое? Он бы ничего от этого не приобрел. Более того, данное утверждение было бы еще более поразительным в III в. н. э., чем в конце VI в. до н. э., ведь та эпоха, по крайней мере в Ионии, отличалась необычной свободой; ее можно назвать ионийским золотым веком. Из уст Ксенофана подобные слова, конечно, звучали потрясающе, но не более потрясающе, чем слова, которые приписывали Фалесу, Анаксимандру и Анаксимену. Греческая наука чудесным образом зародилась на побережье Малой Азии. Ионийские физиологи стали достойными потомками гомеридов.

Египетская интерлюдия. Нехо II, фараон Древнего Египта (609–593)

В предыдущих разделах автор попытался рассказать о зарождении греческой науки в Ионии. Скорость рассказа не должна вводить читателей в заблуждение. Развитие того, что можно назвать милетской (или ионийской) школой, заняло значительно больше столетия. Фалес и Анаксимандр родились в последней четверти VII в., Ксенофан умер в первой трети V в. Они занимались физиологией, то есть физикой, биологией, астрономией, натурфилософией. Прежде чем рассказывать о другой примечательной черте милетской науки – развитии географической мысли, – следует ненадолго вернуться в Египет и двинуться на столетие назад, к началу периода, о котором идет речь в настоящей главе.

XXV (или Эфиопская) династия, представители которой правили всего полвека, подошла к концу в 663 г. до н. э. Последнего представителя этой династии победил Ашшурбанапал (царь Ассирии, 668–626), и несколько месяцев весь Египет был ассирийской провинцией. Одному из наместников этой провинции, Псамметиху, сыну Нехо Сансского, в некотором смысле удалось воссоздать национальное единство. С помощью греческих и карийских наемников «в медных доспехах» он освободил страну от ассирийских завоевателей и основал собственную XXVI (или Сансскую) династию. Псамметих оказался сильным и способным правителем, и период его династии, последней из национальных династий, поистине стал эпохой Возрождения. В поисках образцов (в религии, искусстве, эпиграфике) он оглядывался на классические периоды Древнего и Среднего царств, когда Египет достиг наивысшего расцвета. Возрождение славного периода оказалось не очень долгим (всего 138 лет, не больше четырех-пяти поколений), потому что оно было искусственным. Псамметих мог стимулировать процветание, но оно в большой степени опиралось на иноземных наемников и зарубежных купцов. Как ни странно, тогда (как и в наши дни) подчеркнутый национализм сочетался с военным бессилием. Несмотря на свой блеск, Сансское царство по сути оставалось нестабильным и рухнуло как карточный домик в 525 г., как только войска царя Персии Камбиса II подошли к воротам крепости Пелузий.

Ошибка Псамметиха – совершенная из лучших побуждений – заключалась в том, что он вознес культуру над военной мощью. Все свои усилия он посвящал развитию мирных искусств под носом у агрессивных и жадных соседей. По его приказу починили ирригационные сооружения в дельте Нила. Фараон благосклонно относился к учреждению греческих колоний, оживил торговлю не только с греками разного происхождения, но также и с карийцами, сирийцами, финикийцами, израэлитами. В Мемфисе имелись греческий и карийский кварталы. Псамметих учредил столицу в своем родном городе Саисе на берегу западного притока Нила, и дельта Нила заняла главенствующее положение в Египте.

Благодаря интересу Псамметиха к археологии и патриотическому подъему в стране возродились искусства. В наших музеях содержится много изящных экспонатов Сансского периода, особенно из бронзы и фаянса, но крупные памятники не сохранились. Скорее всего, в дельте Нила строили из глины, а не из камня, поэтому строений того периода не сохранилось. Псамметих и его преемники поощряли писцов переписывать древние свитки; до нас дошли многие их копии, записанные новым, более быстрым шрифтом, «обтекаемым» иератическим курсивом, который принято называть «демотическим письмом». Воскресить всех старых богов оказалось невозможно, но излюбленными стали Осирис и Исида; обожествили и Имхотепа. Греки оказывали на Египет материальное влияние посредством торговли; Египет же оказывал на Грецию духовное влияние. Греков очень интересовали египетские боги, особенно те, которых мы только что назвали. Их интерес по большей части возник в то время, когда общение греков и египтян сделалось более тесным. Любопытный маленький пример египетского влияния дает нам тиран Коринфа Периандр (правил в 625–585 гг. до н. э.). Он назвал своего племянника и наследника Псамметихом (или Псаммисом, на греческий лад). Здесь важно помнить, что Периандр был одним из Семи мудрецов, поэтому в его случае такая дань Египту особенно важна.

Возвращаемся к Псамметиху I. В 609 г. его сменил его сын Нехо. Возможно, на него произвели такое сильное впечатление величие и красота царства, наследником которого он стал, что он не представлял ее главной слабости и шаткости. В то время ассирийцы участвовали в войнах с вавилонянами и мидянами. Воспользовавшись их упадком и силой греческих наемников, Нехо в 609 г. вторгся в Палестину, где в ходе сражения при Мегиддо победил и убил иудейского царя Иосию (638–609). Четыре года спустя Навуходоносор (царь Вавилона в 604–562) разбил Нехо в битве при Каркемише на Евфрате, после чего Нехо потерял все территории, завоеванные в Азии. После Мегиддо Нехо отправил в Дидиму (в окрестностях Милета) и посвятил Аполлону одежды, в которых он победил в битве. Как видим, Милет нас не отпускает. Египтяне делали приношения греческим богам, а греки обожествляли Исиду и Осириса.

Того, что мы рассказали о Нехо, уже достаточно, чтобы привлечь внимание. Именно при нем установились узы дружбы между Египтом, Грецией, Израилем, Халдеей. Однако у нас имеются и более непосредственные причины интересоваться им – два огромных достижения, которые не может не заметить историк географии.

Во-первых, при нем продолжилось рытье канала, соединявшего Нил с Красным морем. В эпоху Среднего царства (2160–1788) прорыли канал между Бубастисом (на восточном берегу Пелусийского рукава Нила) и озером Тимсах. Нехо повелел возобновить работы. При нем канал продлили до Большого и Малого Горьких озер и Суэцкого залива. Вырытый канал был настолько широк, что там могли разъехаться две триремы, а его длина (от Бубастиса) составляла четыре дня пути. Геродот, которому мы обязаны большинством сведений по тому периоду, пишет, что за время строительства канала погибли 120 тысяч египтян. Канал пришлось забросить, не доведя до завершения. Почему его забросили? По мнению Геродота, из-за оракула, который предсказал зло от варваров (то есть иностранцев; это «зло» реализовалось в следующем столетии). По Диодору Сицилийскому (I – 2 до н. э.), канал забросили по другой причине: инженер обнаружил, что Красное море расположено выше дельты Нила; он боялся, что море зальет Египет соленой водой. Возможно, решающим доводом стала трудность в доставке на место рабочих и снабжении припасами. Канал завершили столетие спустя, при Дарии (царе Персии и Египта, 521–486). Нехо заслуживает похвалы за то, что он понял необходимость сообщения между Красным и Средиземным морями. Если бы ему удалось довести строительство до конца, канал способствовал бы процветанию его царства. К сожалению, канал не спас бы царство Нехо, так как из-за него усилилась бы алчность соседей и возросла смертельная опасность для самого фараона.

Во-вторых, желая развивать международную торговлю, Нехо приказал финикийским кораблям плыть в обход Ливии (Африка). Его идея была естественной, во всяком случае, для греков, веривших, что сушу окружает океан. И все же от внедрившего ее Нехо потребовались необычные фантазия и мужество. Геродот пишет о произошедшем так ясно и кратко, что лучше всего будет процитировать его самого: «Ливия же, по-видимому, окружена морем, кроме того места, где она примыкает к Азии; это, насколько мне известно, первым доказал Нехо, царь Египта. После прекращения строительства канала из Нила в Аравийский залив царь послал финикиян на кораблях. Обратный путь он приказал им держать через Геракловы Столпы, пока не достигнут Северного моря и таким образом не возвратятся в Египет. Финикияне вышли из Красного моря и затем поплыли по Южному. Осенью они приставали к берегу и, в какое бы место в Ливии ни попадали, всюду обрабатывали землю; затем дожидались жатвы, а после сбора урожая плыли дальше. Через два года на третий финикияне обогнули Геракловы Столпы и прибыли в Египет. По их рассказам (я-то этому не верю, пусть верит кто хочет), во время плавания вокруг Ливии солнце оказывалось у них на правой стороне»[33].

Жаль, что Геродот не вдавался в подробности, однако и его описание внушает доверие. Историю подтверждает уже то, что он не верил финикийцам, ибо, когда финикийцы плыли на запад вокруг мыса Доброй Надежды, солнце всегда находилось на севере, то есть справа от них.

Нехо во многих отношениях был великим фараоном. Выше уже отмечалось, что Периандр восхищался его отцом. Самим же Нехо восхищался другой мудрец, причем более знаменитый, Солон Афинский (VI в. до н. э.). Когда последний посетил Египет, он изучал законы Нехо, а после своего возвращения включил некоторые из них в новый Афинский свод законов. Тем временем нарастала существенная слабость Сансского царства, хотя Нехо мог предотвратить надвигающуюся бурю. Здесь уже упоминался предпоследний фараон из его династии Амасис II. В годы его правления (569–525) греческие купцы приобрели такое влияние, что им позволили построить или перестроить город Навкратис на Канопском рукаве Нила, не слишком далеко к западу от столицы, Саиса. Именно Навкратис стал главным греческим торговым центром в Египте (примерно как Александрия во времена Птолемеев). Главное святилище города, очень кстати названное Элленион, было украшено приношениями от многих ионийских, дорийских и эолийских городов; вдобавок в некоторых городах, например в Милете, имелись собственные храмы. Амасис посылал щедрые дары в европейские и азиатские греческие храмы; он заключил союз с влиятельным тираном Поликратом Самосским – удачливость последнего стала легендарной, и все же в 522 г. его распяли. Тем временем росла внешняя угроза. На востоке появилась новая сила: Персидская империя, возникшая при Кире. В 546 г. Кир разбил Креза, а в 539 г. – Вавилон. Он умер в 529 г. Амасис прожил до 525 г., но его сына Псамметиха III в том же году победил Камбис, сын Кира. Настал конец независимости Египта. Правда, в некотором смысле он и без того потерял независимость, так как Сансское царство во многом уже было греческим, а династия Псамметиха (663–525) была своего рода предтечей династии Птолемеев несколько столетий спустя (332—30).

В тот период (VI–V вв.) Ближний Восток охватывали непрекращающиеся беспорядки. То и дело перемешивались его разнородные составляющие – греческие, азиатские, африканские. Главным ферментом были ионийцы, но брожение подкреплялось благодаря египетским и вавилонским примерам. Без взаимных симпатии и понимания физических контактов недостаточно. Древние египтяне и греки достаточно симпатизировали друг другу, и такое отношение принесло плоды у обоих народов. К сожалению, хотя египетское влияние и распространялось вширь (в силу тесных контактов), оно не простиралось вглубь, так как демотическое письмо было еще менее разборчивым и более недоступным, чем иероглифы. Греки и евреи, вероятнее всего, встречались в Палестине и в других местах, но между ними не возникло достаточной симпатии, которая вызвала бы взаимное восхищение и подражание. В греческих изобразительном искусстве, письме и науке можно различить множество египетских следов, зато еврейских следов там почти нет. Лучшие из евреев и лучшие из греков независимо стремились к своим целям; они еще не могли встретиться в Милете или Навкратисе, как они встретятся через два или три столетия в Александрии.

Гекатей Милетский, отец географии

Если бы плавание Нехо вокруг Африки было завершено, известие об этом почти невероятном событии наверняка распространилось бы среди финикийцев, а от них стало бы известно жителям Милета, либо прямо, либо косвенно, через египетских придворных. И даже если этого события не было на самом деле, можно не сомневаться, что финикийские и греческие моряки рассказывали другие истории. Милетские корабли часто заходили в средиземноморские и черноморские гавани, где брали на борт всевозможные товары и новости. И не было бы у них сведений более драгоценных, чем географические в широком смысле слова. В VI в. такое место, как Милет, вынужденно превращалось в географический информационный центр – такой же, каким двадцать столетий спустя станет какая-нибудь португальская гавань. Конечно, полученные сведения не всегда сохраняются, классифицируются, стандартизируются, пока за дело не возьмется человек, обладающий выдающимися способностями. Так, Сагреш обязан своими успехами гению и преданности Генриха (Энрике) Мореплавателя. Точно также доступными в Милете знаниями в области географии и антропологии с выгодой воспользовался Гекатей. Он неплохо применил все, что узнал.

Гекатей, сын Гегесандра, принадлежал к старинной милетской семье и родился в середине века, то есть примерно во время персидского завоевания. Таким образом, он вырос персидским подданным; его семья, видимо, охотно «сотрудничала» с персами и потому процветала. Зато многие простые люди не желали помогать завоевателям. В конце века в воздухе носились мысли о восстании. Гекатей тщетно пытался избежать мятежа; когда стало ясно, что война неизбежна, он понял, что только очень смелый план спасет его соотечественников. И та и другая сторона отвергли его советы; в одном случае их сочли слишком робкими, в другом – слишком авантюрными. Все окончилось осадой Милета в 494 г.; Гекатей прожил долгую жизнь и был свидетелем сражения при Микале (Самсуне) (479) и освобождения своей родины; умер он около 475 г.

Говорят, что он много путешествовал; скорее всего, его путешествия происходили ближе к концу века, когда его присутствие на родине было неприятно народу. Геродот считает, что Гекатей не только посетил Египет, но и добрался до Фив на юге. Должно быть, такое путешествие облегчало то, что после 525 г. Египет стал персидской провинцией. Гекатей как персидский подданный просто переезжал из одной провинции империи в другую.

Ему приписывают два труда: исторический под названием «Генеалогии» и географический, названный Periodos ges («Землеописание» или «Путешествия по миру»). Оба труда утрачены и известны нам только по фрагментам, которых насчитывается около 380; почти все они очень кратки. Первая из двух книг известна меньше и представляет для нас меньше интереса, чем вторая, но можно ненадолго отвлечься и рассмотреть ее вступительную часть, сохраненную знаменитым Деметрием Фалерским. Деметрий Фалерский был оратором, который завоевал такую популярность, что афиняне воздвигли 360 его статуй. Позже он им надоел, и они приговорили его к смерти. Деметрий бежал в Египет, где помогал первому фараону из династии Птолемеев создать Александрийскую библиотеку. Второй Птолемей, Филадельф (правил в 285–247), сослал Деметрия в Верхний Египет, где он умер от укуса змеи. Его трактат по герменевтике, откуда взята следующая цитата, может быть трудом другого Деметрия, Александрийского. Гекатей Милетский говорит так: «Я написал эти труды, потому что они кажутся мне правдивыми. Рассказы греков многочисленны и, по моему мнению, глупы». Необходимо помнить, что эти слова заменяли название. Возможно, они призваны были также заменить хвалебный отзыв предприимчивого издателя и сразу же привлечь внимание читателей. Не стоит слишком строго их судить.

Подавляющее большинство из 331 отрывка Гекатея, посвященного географии, отсортированы из конспекта географического словаря Стефана Византийского (VI – 1), сделанного Эрмолао Барбаро; поэтому они в самом деле коротки, как и все словарные определения (часто в них меньше пяти слов). Однако их достаточно, чтобы проиллюстрировать общий кругозор автора. Судя по всему, в дни милетской юности Гекатей слышал дискуссии о взглядах великих физиологов – Фалеса, Анаксимандра и Анаксимена. Какова первооснова Вселенной? Зная греческий темперамент, можно без труда представить себе эти дискуссии, бесконечные и по сути бесплодные. Возможно, они выбили почву из-под ног молодого человека, чьи стремления были более скромными и осязаемыми.

Рис. 41. Схематическая карта, иллюстрирующая общий взгляд Гекатея на плоский мир

Возможно, Гекатей сказал себе (как сказал бы любой истинный ученый): «Прежде чем решать загадку Вселенной, давайте лучше поймем, что нас окружает». Одной из самых очевидных и притягательных задач он считал объединение отрывочных географических и антропологических сведений, которые постоянно привозили моряки и купцы, и расположение их в должном порядке. Такие сведения он хотел дополнить наблюдениями и воспоминаниями из его собственных путешествий. Это была первая попытка такого рода, благодаря которой ее автор заслуживает того, чтобы его называли «отцом географии». Его «Путешествия по миру» были разделены на две главные части, «Европа» и «Азия» (в последнюю входила и Ливия). Посмотрите на схематическую карту, которая показывает такое разделение и оправдывает его (рис. 41). Плоская круглая Земля окружена Океаном и примерно поделена Средиземным, Черным и Каспийским морями на две половины. Верхняя, или северная, половина представляет Европу, а нижняя, или южная, – Азию и Африку. Благодаря карте не нужно описывать другие особенности. Кстати, на карте Средиземное море, Красное море, Персидский залив, Каспийское море и Нил связаны с омывающим Землю Океаном; такое кажется вполне естественным для первых трех названных морей и залива, но неверно относительно Нила (к нему мы еще вернемся). Кругозор Гекатея был по большей части ограничен берегами, что неудивительно, ведь он черпал свои знания в основном от купцов и моряков. Милетские и другие греческие колонии, как правило, располагались в портовых городах и редко переносились вглубь материка. Гекатея интересовали не только города, но и народы, и даже животные. По мнению Порфирия (III – 2), встречающиеся у Геродота описания феникса, гиппопотама и охоты на крокодилов взяты у Гекатея.

В самом ли деле карта нарисована самим Гекатеем? Такое вполне возможно. Некоторые считали, что он усовершенствовал карту Анаксимандра. Можно вспомнить и слова Геродота о том, что было изготовлено много карт: «Смешно видеть, как многие люди уже начертили карты земли»[34]. Ссылка на карту имеется у Геродота еще в одном месте. В то время, когда Милет подвергался большой опасности, его тиран Аристагор поехал в Спарту, чтобы просить о помощи тамошнего царя Клеомена. «Говоря это, Аристагор показывал земли на карте, вырезанной на меди, которую он принес с собой»[35]. Поездка происходила во времена Гекатея, и он мог видеть ту медную карту – более того, он вполне мог быть ее автором.

Несколько слов о Ниле. Греки, посещавшие Египет, невольно задавались вопросами в связи с величайшим чудом этой страны – Нилом. Ионийцы наверняка подметили одну важную черту – образование огромной дельты. То же самое происходило и у них (например, аллювий Меандра), только в гораздо меньшем масштабе. Понять другие особенности было труднее. Почему Нил разливался летом, в то время, когда греческие реки пересыхали? Геродот, наш проводник в этом и многих других вопросах, передает различные мнения греков по этому поводу. Первая точка зрения, вероятно, принадлежит Фалесу; он считал, что наводнения обусловлены этезиями, или сухими пассатными северными ветрами (мельтеми) Эгейского моря, которые дуют с середины мая до середины сентября. Они не дают рекам разливаться. В соответствии с другой точкой зрения, возможно принадлежавшей Гекатею, разливы Нила вызваны его связью с Океаном. Согласно третьей точке зрения, принадлежавшей Анаксагору, уровень воды в реке поднимается, потому что в горах Ливии тает снег. Хотя последнее суждение гораздо ближе к истине, Геродот отверг его, как и другие, и привел свое бесценное мнение. Объяснение, данное Гекатеем, любопытно, несмотря на его ошибочность; оно показывает, насколько над его мыслями властвовал гомеровский Океан.

Позвольте заметить, что общий взгляд был правильным. Как нам сейчас известно, континенты – это огромные острова, омываемые морями. Географы дают морям разные названия, в зависимости от их расположения. Тем не менее все моря – части одного океана. Если ограничиться Старым Светом, концепция Гомера еще ближе к истине. Европа, Азия и Африка изображались так, словно они образовывали единый континент, окруженный одним океаном. По сути, точка зрения Гомера и Гекатея была верной, хотя древние греки и не могли сознавать, куда этот континент простирается на север, восток и юг.

Гекатей был плохим теоретиком (в его трудах нет следов математической географии, или они до нас не дошли), но его стремление связать воедино и организовать доступные знания об осязаемом мире стало большим шагом в нужном направлении. Он – один из основателей географии.

Древнегреческие изобретатели VI в.

Почти все наши знания о греческой технике и технологии VI в. носят легендарный характер, но суть легенд подтверждается косвенными сведениями и иногда памятниками. Дополнительные сведения главным образом поступают из Египта; тамошние технические новшества неизбежно привлекали к себе внимание греческих колонистов, обосновавшихся в Навкратисе или путешествовавших по стране. Полученные сведения неизбежно переправлялись на греческие острова почти с такой же легкостью, как предметы, которые создавались с их помощью. Однако в большинстве случаев не представляется возможным определить, являются ли те или иные изобретения греческими, или они были вывезены из Египта и других мест. Граница между изобретением и имитацией едва заметна; от рабского подражания к чистому изобретению ведет бесчисленное множество промежуточных шагов.

Легендарная история изобретений в Греции представляет очень любопытную личность, скифского принца Анахарсиса, который приехал в Афины около 594 г. Его ум, мягкость и добродушие, а также простота манер располагали к нему и вызывали симпатию его соседей. Анахарсис стал учеником и другом Солона. Его включали в некоторые (но не во все) перечни «семи мудрецов». Ему – как и другим «мудрецам» – приписывали различные мудрые мысли. Так, он якобы сравнивал законы с паутиной, которая улавливает мелких насекомых, но пропускает более крупных. Вернувшись на родину, он привез с собой греческие обычаи и религию; из-за совершения иноземного религиозного обряда он был убит собственным братом Савлием, скифским царем. Для нас Анахарсис интересен вдвойне: во-первых, из-за своего происхождения, и во-вторых, потому, что он утвердился в Афинах. Последнее предполагает, что связанные с ним легенды сравнительно позднего происхождения, ведь в 594 г. для скифского «изобретателя» было бы куда естественнее поехать не в Афины, а в Милет. Для начала, милетские корабли привезли бы его скорее в Ионию, а не в Аттику. Как бы то ни было, Анахарсис выделяется тем, что стал первым афинянином (и первым скифом!) в истории науки. Иными словами, примечательно, что первый афинянин, встреченный нами рядом с Солоном, оказался скифом или, выражаясь современным языком, пусть и с большой натяжкой, – русским!

Анахарсису приписывают многие изобретения: двухлапый якорь, мехи, гончарный круг. Конечно, все эти изобретения были сделаны гораздо раньше VI в. и, скорее всего, не в одном месте. Возможно, Анахарсис привез их из Египта или из другого места; возможно, он изобрел их заново, независимо, или различными способами усовершенствовал их.

Позвольте сделать небольшое отступление, которое имеет некоторое значение для нашей общей цели. Самым важным произведением, способствовавшим распространению эллинизма во Франции в конце XVII в., был «Телемак» Фенелона. На столетие позже той же цели служило «Путешествие молодого Анахарсиса», написанное аббатом Ж.-Ж. Бартелеми (рис. 42). Название книги, конечно, было вдохновлено мудрым Анахарсисом, о котором мы только что говорили, так как герой книги – скиф, но Бартелеми поместил сюжет в середину IV в., потому что хотел изобразить золотой век Древней Греции. Он писал книгу более 30 лет, а когда она наконец вышла в Париже в 1788 г., ее ждал поразительный успех. За первым изданием последовало много других, полных или сокращенных. До конца века книгу перевели на немецкий, итальянский, английский и датский языки; за первые 20 лет XIX в. ее перевели на голландский, испанский и греческий; в 1847 г. ее перевели на армянский. Последнее репринтное издание на французском языке вышло в 1893 г.; после этого выходили сокращенные издания. В каждой крупной библиотеке «Путешествиям молодого Анахарсиса» уделено много места.

Рис. 42. Титульный лист 1-го тома первого издания кварто книги Voyage du jeune Anacharsis

Скорее всего, нашим современникам трудно понять популярность «Телемака», поскольку их вкус безнадежно испорчен радио и кинофильмами, но успех «Анахарсиса» совершенно необъясним! Книга представляет собой тяжеловесное пособие по греческой археологии, дополненное атласом карт и таблиц. Невнятный сюжет – всего лишь предлог для бесконечных рассуждений о пейзажах и памятниках Греции, о ее публичных и частных древностях, искусствах, литературе, философии, религии. Французские читатели, успешно впитавшие «Энциклопедию» и «Естественную историю» Бюффона (многие в самом деле читали эти труды том за томом, по мере того как они выходили из печати), развили в себе вкус к учению, а их интерес к Греции устойчиво возрастал во второй половине XVIII в. и достиг своего пика в 1770 г.; новый интерес появился в революционный период. Успех книги Бартелеми во многом объясняется ее весьма удачным и своевременным выходом в свет.

Возвращаемся к Ионии в VI в. до н. э. Изобретение пайки (sideru collesis) приписывали Главку Хиосскому, а создание различных инструментов, необходимых при строительстве, – уровня, наугольника, токарного станка, ключа – Феодору Самосскому. Этот Феодор, сын Телеклеса, – личность довольно загадочная; он был инженером, архитектором, литейщиком, ювелиром, гравером, жившим около 550–530 гг. Он изобрел способы полировки драгоценных камней и привез из Египта в Грецию искусство отливки бронзы (где это искусство получило широкое распространение в эпоху Сансской династии). Все эти изобретения требуют таких же замечаний, какие делались по поводу изобретения мехов и гончарного круга. История каждого слишком далеко увела бы нас с избранного пути. Можно сказать несколько слов об уровне. Скорее всего, Феодор изобрел diabetes, упомянутый в лесбосских надписях. Как ни странно, тем же словом медик и философ Аретей (II – 2) назвал болезнь диабет, которую он первым описал. Принцип действия инструмента столь же прост, сколь и гениален (рис. 43). В треугольнике АВС, вероятно изготовленном из дерева, расстояния АВ и АВ' соответственно равны АС и АС. Отмечена средняя точка О линии ВС, а с А свисает грузик (staphyle). Если поставить уровень вертикально на камень и линия отвеса находится напротив О, тогда линии ВС, ВС и камень горизонтальны. Такой инструмент и другие, где применен тот же принцип (определение горизонтали с помощью отвеса), египтяне использовали в астрономических целях. Кроме того, один такой инструмент найден в фиванской гробнице эпохи XX династии; он хранится в Каирском музее.

Рис. 43. Уровень – diabetes

Должно быть, изобретательности греков и их стремлению найти наилучшее применение иностранным изобретениям очень способствовал в VI в. рост архитектурных и инженерных потребностей, которые необходимо было удовлетворять. Как говорится, необходимость – мать изобретения. Одним из самых честолюбивых планов того времени стало строительство, точнее, перестройка храма Артемиды в Эфесе. Эфес, один из выдающихся ионийских городов, был центром культа богини азиатского происхождения, которую греки называли Артемидой; в VI в. ее культ приобрел необычайную популярность, и в ее честь решено было построить гигантский храм. Артемида = римская Диана («велика Артемида Ефесская!»

(Деян., 19: 34). Храм Артемиды Эфесской был сожжен Геростратом из Эфеса, который тем самым надеялся прославиться, в ту самую ночь, когда родился Александр Македонский (356); величественный храм был воссоздан. Фундамент прежнего храма был обнаружен в 1869 г. Д.Т. Вудом. При строительстве требовалось решить много сложных задач. Иногда главным архитектором храма называют Феодора Самосского и пишут, что он нашел способ поставить прочный фундамент на болотистой почве. Действительно, в болотистом Эфесе приходилось много думать об устойчивости зданий. Задача наверняка была решена, иначе храм бы обрушился; известно, что он простоял несколько веков. Примерно в то же время, около середины века, критянин Херсифрон Кносский приехал помочь Феодору в осуществлении этого грандиозного плана. Херсифрон придумал, как передвигать огромные колонны; его сын Метаген продолжил дело отца и усовершенствовал его изобретения, описанные Витрувием (I – 2 до н. э.) в трактате «Десять книг об архитектуре».

На острове Самос, расположенном северо-западнее Милета, возникла одна из самых важных ионийских колоний; многие уроженцы острова или переселенцы пользовались славой архитекторов и инженеров. Мы уже называли Феодора Самосского, но величайшим из всех считался Евпалин. Вот что пишет Геродот: «Остановился же я несколько подробнее на самосских делах потому, что самосцы воздвигли на своем острове три самых больших сооружения во всей Элладе. Во-первых, они пробили сквозной тоннель в горе высотой в 150 оргий, начинающийся у ее подошвы, с выходами по обеим сторонам. Длина тоннеля 7 стадий, а высота и ширина по 8 футов. Под этим тоннелем по всей его длине они прокопали канал глубиной в 20 локтей и 3 фута ширины, через который в город по трубам проведена вода из одного обильного источника. Строителем же этого водопроводного сооружения был Евпалин, сын Навстрофа, мегарец. Это одно из трех сооружений. Второе – это дамба в море, возведенная вокруг гавани. Дамба эта 20 оргий высотой и более 2 стадий в длину. Третье сооружение – величайший из известных нам храмов. Первым строителем этого храма был Рек, сын Филея, самосец. Ради этих-то сооружений я и рассказал более подробно о самосских делах»[36].

Евпалин родился в Мегаре, но прославился в веках благодаря водопроводу, который он построил на Самосе, возможно, в годы правления Поликрата (ок. 530–522). Остатки описанного Геродотом тоннеля обнаружили в 1882 г.; длина его составляет около 1000 м, а ширина и высота – 1,75 м; на дне тоннеля прорыта канава шириной около 60 см; у южного конца она достигает глубины в 8,3 м, и там были проложены глиняные трубы.

Водопровод стал поистине великим достижением, но отнюдь не самым первым в своем роде. Даже если оставить в стороне египетские и критские водопроводы, весьма примечательным можно назвать водопровод, который проложили в Иерусалиме при Езекии (VIII в. до н. э.), царе Иудейском, который правил в 719–690 гг. Его основной особенностью был Силоамский тоннель, расположенный в деревне, носящей это имя. Деревня граничила с Иерусалимом, находилась на его юго-восточной окраине. Тоннель представляет собой подземный акведук полукруглой формы длиной в 500 с лишним метров. Силоамский и Самосский тоннели начинали рыть с двух сторон; в этом можно не сомневаться, поскольку в обоих случаях отчетливо видно место соединения. Более того, соединение было несовершенным, причем менее совершенным на Самосе, чем в Иерусалиме, где строительство велось почти на два столетия раньше. Можно лишь гадать, как безымянный инженер Езекии и Евпалин решали математические задачи, возникавшие при строительстве. Имелись ли у них инструменты для измерения азимутов и разницы уровней? Задача была впервые решена теоретически Героном Александрийским (I – 2) в трактате «О диоптре», в котором изложены правила земельной съемки.

Так как имя инженера, работавшего во времена Езекии, неизвестно, Евпалина можно назвать первым известным инженером-строителем в истории.

Необходимо сказать несколько слов и о первом известном мостостроителе. Им считается еще один уроженец Самоса, Мандрокл, живший около 514 г., то есть на поколение позже Евпалина. И снова нашим источником служит Геродот, но его текст слишком длинен, чтобы цитировать его дословно. Когда Дарий I, царь Персии (521–485), отправился в поход на скифов (ок. 514 или раньше), он приказал Мандроклу построить мост через Босфор, чтобы его огромная армия могла переправиться в Европу. Мандроклу удалось выполнить приказ, так как, по словам Геродота, «Дарий остался весьма доволен сооружением моста и строителя его Мандрокла самосца осыпал дарами»[37].

Примечательно количество людей, упомянутых в этом разделе, особенно если вспомнить о том, что в основном инженеры и другие технические специалисты работали анонимно. Во всяком случае, их имена, в отличие от их достижений, не сохранились. Сохранились имена немногих; куда больше канули в забвение. Не менее примечательно то, что они родились в разных местах – в Скифии, на Хиосе, на Крите, на Самосе, в Мегаре. Скифия была чужеземной территорией, зато остальные места были вполне «своими», так как в них находились центры эгейской и ионийской культуры. Почти все известные изобретатели оставили свои следы в Эфесе и на Самосе; оба эти места находились в Ионии.

Кадм Милетский

Кадма, сына Пандиона, часто называют первым греческим историком. Его земляк Гекатей, о котором мы говорили в разделе, посвященном милетской географии, также посвящал себя истории, но Гекатей немного моложе. Более того, в середине века (или ок. 540 г.), когда Гекатей родился, Кадм уже активно работал. Его финикийское имя типично для смешанной милетской культуры.

К середине века достижения ионийцев, и особенно уроженцев Милета, уже были достаточно значительными для того, чтобы увековечить их на письме. Возможно, желание гордиться земляками стало еще острее после персидского завоевания (546). Жители Милета, естественно, стремились показать завоевателям величие своего народа. Кадм исполнил свое предназначение, написав в прозе отчет об основании Милета и об истории Ионии. Должно быть, его труд был объемным, так как автор поделил его на четыре книги. К сожалению, до нас почти ничего не дошло.

Сходную задачу довел до завершения немного позже (ок. 510) Евгеон Самосский, написавший летопись своего родного острова.

Таким образом, можно сказать, что греческая историография, как и натурфилософия, зародилась в Ионии. Иными словами, Иония для греков была колыбелью человеческой истории, а также естественной истории. Ионийцы заложили основы греческой науки в самом полном смысле слова.

Необходимо помнить, что летописи писали не одни греки. Чтобы не удаляться далеко на восток, достаточно вспомнить, что тем же самым занимались их сравнительно близкие соседи, евреи. Возможно, Книга Судей и Книга Царств написаны примерно в VI в. до н. э., а Книга пророка Самуила – немного раньше.

Вера и суеверия

В конце первой главы, посвященной греческой науке, читателю необходимо напомнить, что тогда, как и в любое другое время, ученых было очень мало по сравнению с общим количеством граждан и жителей, чьими главными занятиями было сельское хозяйство, торговля, ремесла. Среди них были крестьяне, купцы, моряки, государственные служащие, жрецы и храмовые прислужники, поэты, художники, ученые. Последние составляли самую малочисленную группу. Кроме того, необходимо предупредить читателей об огромной важности религиозных верований. Тогда, как и сейчас, такие верования составляли основу жизни, и тогда, как и сейчас, они охватывали полный спектр, от наивысшего и чистейшего вида веры и символизма до примитивнейших суеверий.

Второе напоминание особенно необходимо, потому что греков часто хвалят за рационализм, что примерно так же глупо, как хвалить христиан за благочестие. Конечно, среди христиан действительно были немногочисленные, очень немногочисленные святые. Однако основоположников рационализма и науки среди греков было еще меньше. Народ в целом всегда хорош настолько, насколько это позволяют обстоятельства, и поведение толпы по большей части иррационально. Необходимо напомнить, что рационализм и религия не являются взаимоисключающими понятиями. Такими понятиями являются рационализм и суеверие, но грань между верой и суевериями иногда очень тонка.

Главное отличие Греции от, скажем, Палестины заключается в том, что у греков не было священного писания, сравнимого с Ветхим Заветом, не было требования подчиняться четким догмам или хотя бы соглашаться с ними. Ближе всего к Священному Писанию стоят поэмы Гомера, которые можно с уверенностью тоже назвать писанием, только светским, а не священным. Конечно, Гомер часто ссылался на богов, но рассказы о богах являются у него побочными линиями; он как поэт имеет на это право. Тем не менее «Илиада» и «Одиссея» оказали глубокое влияние на религию греков. Они способствовали закреплению мифов и их популяризации. Более того, мифы «очеловечивали» богов и героев. Такое очеловечивание совершенно не смущало греческих слушателей, хотя способно шокировать современного читателя. Древние греки знали, что боги крайне могущественны, но они не ожидали от богов совершенства. Как бы там ни было, Гомер и Гесиод не придумывали богов, но приближали их к своей аудитории, благословляли их существование и их особенности. Гомеровские постоянные эпитеты легко запоминаются; вскоре они отпечатывались в душе у каждого слушателя.

Историк древнегреческой философии должен всегда помнить о двух противоречивых тенденциях – поэтической или мифопоэтической и рационалистической. О яркости и популярности первой можно судить по поразительному богатству греческой мифологии. Вторая тенденция была куда менее популярной, хотя ни в коей мере не сводилась к одним людям науки. Можно не сомневаться в том, что греческие купцы были людьми вполне прозаичными и не мифологизировали свои дела. Две тенденции существовали вместе и не обязательно в разных группах. Ученые могли считать мифы поэтическим описанием того, что не поддавалось научному объяснению.

Религиозная жизнь греков не отличалась строгим регламентированием. Зато она была чрезвычайно сложной и разнообразной. Возможно, именно сложность спасла греков от догматизма и религиозной тирании. Вначале в каждом городе и в каждом государстве имелись местные боги, боги для каждого явления и на любой случай. С течением времени некоторые из таких богов приобретали большее значение. Епархия каждого бога могла разрастаться или уменьшаться по мере того, как разрастались или исчезали политические владения его слуг, а также по многим другим причинам. Святилища могли пользоваться большей популярностью и, в конце концов, приобретали национальное, а то и интернациональное значение. Почти невозможно понять смешанные мотивы, которые вели к забвению одних богов и успеху других. Причуды маленьких людей могли, в конце концов, приобретать такую же власть, как и политические заговоры великих мира сего. По мере того как боги приобретали общенациональный статус, появлялась и противоположная склонность лишать их индивидуальных черт и придавать разный вес каждой из их ипостасей или каждому их святилищу. Таким образом, существовали своего рода цикличные рост и падение богов, приливы и отливы их власти и сферы влияния.

У греков имелось множество богов, однако они настолько пылко стремились обожествлять и любили тайну, что их влекли и иноземные боги – Исида и Осирис египетские, Кибела («Великая мать») фригийская, финикийская Астарта и многие другие. В греческой мифологии можно вычленить множество египетских и азиатских элементов. Наверняка немалый вклад в такое религиозное сближение внесли греки-колонисты в Азии и Африке. Шла подготовка к совершенствованию синкретизма. Этому способствовали их страхи и надежды, любовь к неизведанному и оккультизму, желание примирить иноземных помощников, откровенный прозелитизм их соседей. Так как греков не ограничивала и не защищала явная ортодоксальность (как евреев), они не видели причин, почему им нельзя почитать иноземных богов и приносить жертвы в их храмах.

Очевидно, в их сердцах жила и любовь к магии; во всяком случае, она была не слабее, чем в сердцах всех людей, в том числе мыслящих. Они довольно хорошо знали, на какие ужасы способна природа во всех своих проявлениях (солнце и луна, ветер, дождь, гром, землетрясения), и им не терпелось умиротворить силы природы с помощью тех или иных ритуалов и заговоров. Изобретались особые церемонии для привлечения плодородия, здоровья, долголетия, общения с бессмертными богами, спасения. Монотонное течение жизни периодически разнообразилось храмовыми праздниками, спортивными или музыкальными состязаниями, тихими или оргиастическими торжествами.

Гостеприимная религия древних греков впитывала не только иноземные культы. Она, как и в других местах, включала в себя и местный фольклор, веру в священные камни, пещеры, источники, деревья, даже животных. Самое большое распространение культ животных получил в Египте или Индии, однако он существовал и в Греции. Доказательствами могут служить сова Афины, орел Зевса, змеи Асклепия, медвежьи танцы афинских девушек и главное – Черная Деметра Фигалии (в Аркадии), которая изображалась с лошадиной головой. Греческая мифология представляет собой причудливое рагу из всякого рода иррациональностей, но люди мудрые принимают эту пищу лишь с добавлением соли. В то время как милетские физиологи всерьез пытались объяснить природные явления с рациональной точки зрения, их соседи, так сказать, обычные люди, с радостью мифологизировали эти явления и придумывали все новые жертвы, чтобы умилостивить или унизить богов, ритуалы для сохранения хорошего и уничтожения плохого, благословения и проклятия.

Мы уже рассказывали о двух крупных религиозных центрах, Дидиме и Эфесе. Оба находились в Ионии. Было и много других; самыми известными из них являются Делос на Кикладских островах и Дельфы, которые находятся так близко к центру Греции, что считались пупом земли.

Существование таких святилищ поддерживалось врожденным желанием благочестия и спасения. С другой стороны, оно помогало укрепить такое желание и распространить его. Греки ценили благочестие так же, как красоту. Вскоре они разработали богатую казуистику, связанную с потерей благочестия, средствами ее восстановления, ритуалами очищения, способами разговоров с богами и интерпретации их ответов. Их любовь к красоте, к пышности, к драме вылилась в устройство празднеств и игр; некоторые из них в VI в. приобрели национальную славу. Панафинеи (Панафинейские игры) проводились в Афинах с древнейших времен, Олимпийские игры в Олимпии – начиная с 776 г., Пифийские игры в Дельфах с 586 г., Истмийские игры в Коринфе с 582 г., Немейские игры в Аргосе с 573 г. Возможно, названные игры появились позже, ведь людям нравится считать свои обычаи древнее, чем они есть, отсчитывать их возраст с незапамятных времен. Но, в конце концов, разве не является каждое рождение скромным и неясным и разве не бывает каждый новорожденный очень маленьким? Эти праздники включали в себя не только спортивные, но также и музыкальные, и танцевальные соревнования. Музыканты состязались в игре на лире и флейте, пении под аккомпанемент этих инструментов, в сочинении музыки определенного рода (например, пифийский лад, pythicos nomos) и в исполнении гомеровских поэм. Наконец, греки придумали драматические действа, особенно посвященные Дионису. Они чрезвычайно важны, так как стали колыбелью греческой трагедии. Во многих святилищах появлялись разнообразные оракулы, например, оракул Зевса в Додоне (возле озера и города Иоаннина в Эпире) предсказывал будущее с помощью ветра, шелестящего листьями дубов и буков. Оракул Аполлона в Дельфах – с помощью впадавшей в особый вид транса пророчицы Пифии. Оракулами управляли храмовые прислужники; их деятельность могла подразумевать сознательное или бессознательное мошенничество, особенно в тех случаях, когда речь заходила о политических вопросах. И все же мошенничества наверняка было меньше, чем думают некоторые. Глупо полагать, что все верили в предсказания, кроме жрецов, чье дело было пророчествовать и толковать пророчества. Вероятно, среди жрецов находилось немало циников и скептиков, жадных и коррумпированных, однако подавляющее их большинство было искренним и честным, иначе учреждение, которому они служили, не могло бы функционировать так долго и так успешно. Оракулы способствовали стандартизации обычаев и традиций. Благодаря своим беспристрастности и отстраненности они выступали своего рода нравственными судьями и потому укрепляли мораль отдельных людей и общества в целом.

Самое глубокое впечатление производили мистерии, тайные культовые мероприятия, включавшие в себя обряды инициации, постепенное посвящение. Целью этих сложных церемоний, которые проходили в тайной части храма (например, в Телестерионе в Элевсине), было введение посвящаемого в состояние благоговейного ужаса, религиозного пыла и энтузиазма (под ним я понимаю слово в его изначальном смысле; оно образовано от entheos, «заполненность божеством»), то есть божественного вдохновения. Зачастую мистерии включали в себя театрализованные представления. С их помощью выражали радость, поводом для которой служили локальные мистерии (как христианские паломничества сосредоточены вокруг особых месс). Так, в Дельфах Аполлон побеждал дракона Пифона, и эту победу периодически праздновали в Пифии. Представление на величественном и внушающем ужас фоне должно было пробуждать религиозные чувства, доводя их до наивысшей точки, до экстаза.

Среди прочих мистерий достаточно будет упомянуть орфические, посвященные фракийскому герою, поэту и музыканту Орфею. Их торжественно отмечали во многих местах. Кроме того, упомянем мистерии пеласгов, посвященные кабирам на острове Самофракия; мистерии, связанные с культом Деметры (участие в них принимали только женщины), которые устраивали в Аттике, Тесмофории, и Элевсинские мистерии. Последние устраивали в Элевсине, на берегу моря, неподалеку от Афин, и участвовать в них могли и мужчины и женщины. Наверное, образованным читателям, которые не являются специалистами по древнегреческой мифологии, Элевсинские мистерии известны лучше всего. Эти сложные действа связаны с культом Деметры, Персефоны и Триптолема; по сути, это обряды инициации в культе богинь плодородия; их привез с Крита «мудрец» Эпименид в 596 г. Элевсинские и другие мистерии содержат обилие пеласгических, фракийских, азиатских и египетских элементов. Как будто все поверья и религии, выросшие в странах, окружающих Восточное Средиземноморье, прошли суровое испытание веков и тысячелетий; самые священные ритуалы Эллады напоминали осадок и квинтэссенцию этой алхимии.

В своем лучшем виде мистерии подчеркивали святость жизни; они усиливали глубочайшие религиозные чувства человека, ощущение единения с собратьями в стремлении к тайной цели природы. Они были сочетанием поэзии и драмы с пантеизмом и с культом отдельных богов и героев. Мистерии не причиняли вреда людям здравомыслящим и очищали их так же, как месса возвеличивает и укрепляет верных представителей католической и православной церквей. Участие в мистериях не обязательно было несовместимым с поисками истины и любовью к науке. С другой стороны, на простых людей мистерии оказывали смешанное влияние – как хорошее, так и плохое. Мистерии помогали хранить добродетель, но усиливали суеверия. Древнегреческие мистерии, как все религиозные мистерии, помогали хорошим людям становиться лучше, возвеличивая их добрый нрав, а плохих делали еще хуже, добавляя к их порокам самоуверенность и лицемерие.

Короче говоря, греки питали большее пристрастие к поэтическим мифам, чем к богословию; у них не было священного писания и догм, однако они отличались пылкой набожностью; большинство из них посещало праздники, когда у них была такая возможность, и многие с неподдельным пылом принимали участие в мистериях. Некоторым удавалось сочетать рационализм с «энтузиазмом» (почему бы и нет?); подавляющее большинство верило в прорицания и было подвержено всевозможным суевериям.

Последний парадокс заключается в следующем: хотя у древних греков не было никакой систематической теологии, они выработали логические инструменты, необходимые для развития трех догматических религий Запада: иудаизма, христианства и ислама. В каждой из этих религий Священное Писание переплетается с традициями, но основа у всех греческая. Хотя собственной теологии у древних греков не было, они стали основоположниками теологии.

VIII. Пифагор

Кто был Пифагор?

Предыдущая глава окончилась очень кратким обзором древнегреческой религии. Рассказ слишком краток с любой точки зрения; с его помощью читатели лишь могут оценить роль религии в Греции, колыбели науки. Историку науки, даже древнегреческой науки, не следует преуменьшать значения религии. Было бы неверно утверждать, что буйный расцвет религии во всех ее формах, который в VI в. достиг своего пика, помогал науке; столь же неверно утверждать, что развитие религии шло во вред науке. Тогда, как и сейчас, два направления, научное и религиозное, шли параллельно, смежно, во многом взаимосвязанно. Они не обязательно противоречили друг другу; они часто сочетались у одних и тех же людей.

Любопытно, что подобный расцвет религии в VI в. случился в западной части Эллады, а не в восточной, как можно было бы ожидать. Впрочем, это можно списать на случайность. Ионийские физиологи, правда, представляли рационалистическое крыло, но много ли их было? Точнее, насколько их было много? Греки, жившие на востоке, в целом отличались религиозными склонностями; им нравились обряды и чудеса. После того как персидская угроза, а позже персидский террор погнали их на запад, некоторые из них не остались в греческих владениях, а проследовали дальше на запад. Они нашли убежище в ионийских колониях на Сицилии и в Великой Греции (историческая область с древнегреческими колониями, включавшая часть территории современной Южной Италии – Апеннинского полуострова). Они поселились в Кумах, Калуе, Элее, Таренте, Партенопее, Сибарисе, Сиракузах, Кротоне и др. Одного такого беженца с востока, Ксенофана Колофонского, мы уже упоминали. Еще одним, более ярким, был Пифагор.

Что он был за человек? Трудно сказать, потому что его биографии, дошедшие до нас, написаны поздно и полны неясностей. Их составили Диоген Лаэртский (III – 1), Порфирий (III – 2) и Ямвлих (IV – 1). Труд последнего можно назвать самым популярным – и самым ложным. Еще тревожнее то, что много выдумок содержится даже в более ранних преданиях, например в сочинениях Геродота, Аристотеля и его учеников. Так, Геродот, ближайший по времени к Пифагору, смешивал идеи Пифагора с египетскими, орфическими и вакхическими; кроме того, он путал историю Пифагора с историей Залмоксиса, «исчезающего бога», таким образом объясняя неясное еще более неясным (obscurum per obscurius). Судя по его несколько неуверенному рассказу – а нам не следует быть более доверчивыми, чем Геродот, – Залмоксис или Салмоксис был фракийцем, рабом Пифагора, сына Мнесарха. Получив свободу, богатство и некоторое представление об ионийском образе жизни, он вернулся на родину, где построил большой зал и развлекал соседей. Он внушал им представления о бессмертии и рае. Чтобы убедить их, он на три года удалился в подземный покой. Соседи оплакивали его, он же на четвертый год явился им живым, и они таким образом уверовали в его учение. Судя по этому рассказу, к V в. до н. э. Пифагор стал существом почти таким же мифическим, как и сам Залмоксис.

И все же в рассказе есть доля истины. Пифагор, сын Мнесарха, родился на острове Самос и жил там в годы правления Поликрата (казненного в 522 г.). По мнению Аристоксена Тарентского (IV – 2 до н. э.), не слишком позднего, по античным меркам, свидетеля, Пифагор покинул Самос, дабы избавиться от тирании Поликрата, что вполне вероятно. Впрочем, его, как и многих других, мог выгнать с острова страх перед персами. Для него было бы вполне естественно искать прибежища в Египте, где обосновалось много уроженцев Самоса (в Навкратисе у них даже имелся собственный храм). Если можно верить Ямвлиху, вначале он отправился в Милет, где Фалес признал гениальность Пифагора и обучил его всему, что знал сам. Затем Пифагор посетил Финикию, где пробыл достаточно долго и принимал участие в сирийских обрядах. Это усилило его желание поехать в Египет, который тогда считался первоисточником эзотерических знаний; там Пифагор провел не менее 22 лет, изучал астрономию, геометрию и мистерии. В 525 г., когда Египет захватил Камбис, Пифагор следом за ним вернулся в Вавилон, где провел еще 12 лет и изучал арифметику, музыку и прочие дисциплины магов (Ямвлих употребляет именно это слово). Затем, уже на 56-м году жизни, Пифагор вернулся на Самос, но вскоре возобновил странствия. Он побывал на Делосе, Крите и в материковой Греции и наконец добрался до Кротона, где учредил свою знаменитую школу. После того как он приобрел значительную популярность и влияние, которым, скорее всего, злоупотреблял, политические враги или местные завистники выгнали его, и последние годы жизни он провел в Метапонтионе. Там он умер около 497 г. Цицерону, когда он около 78 г. посетил этот город, показали дом, где скончался Пифагор.

Мы рассказали биографию Пифагора довольно подробно, хотя мало верим рассказу Ямвлиха. Но, независимо от того, точны подробности или нет, суть вполне правдоподобна. Был ли Пифагор на самом деле учеником Фалеса? Посвятил ли он 34 года учению в Египте и Вавилоне? Мы даже не знаем, много ли он путешествовал между Самосом и Кротоном. Говорят о египетских и вавилонских корнях учения Пифагора, но такой умный и любознательный человек, как он, вполне мог собрать значительную часть сведений, даже не посещая восточные страны, во всяком случае, не проведя там столько лет, как пишет Ямвлих. Пифагору, разумеется, не требовалось 34 года для того, чтобы узнать то, что он там узнал, и впитать знания своим восприимчивым и активным мозгом. Ямвлих или его источники хотели доказать, что Пифагор не просто посетил Египет и Вавилон, как многие греки, по делам или ради удовольствия, но пробыл в этих странах достаточно долго, чтобы учиться у их тамошних ученых, приобщиться к источникам их мудрости и даже быть посвященным в их мистерии.

Пифагорейское братство и раннепифагорейские доктрины

Одним из аспектов религиозного возрождения, которое происходило во многих местах в VI в., стал рост сообществ, члены которых исповедовали новое откровение и различного рода оккультные доктрины. Такие сообщества естественно принимали форму содружеств или братств, ибо люди, которых объединяли эсхатологические тайны, походили на членов семьи, как братья и сестры, которые защищают общее наследие от чужаков. Так было с Пифагором и его непосредственными учениками в Кротоне. Частично их учение состояло из научных доктрин, о которых мы расскажем в следующих разделах, частично же оно носило более общий характер. Вероятно, именно такому учению братство обязано своей популярностью. Пифагорейство в первую очередь было образом жизни.

Пифагорейцы придумали новый вид святости. Принадлежность к их сообществу подразумевала аскетизм и соблюдение запретов (табу), например воздержание от определенных видов пищи (мяса, рыбы, бобовых и вина), избегание шерстяной одежды (поскольку шерсть имеет животное происхождение). В сообщество допускались не только мужчины, но и женщины; более того, на ранних этапах женщины играли в сообществе важную роль. Члены братства носили определенную одежду, ходили босиком, вели жизнь простую и бедную.

Они считали, что душа может временно или постоянно покидать тело и вселяться в тело другого человека или животного. Конечно, сейчас невозможно сказать, заимствовал ли Пифагор этот постулат у индусов или из других восточных источников. Учитывая свойственные многим народам, как первобытным, так и развитым, интуитивные ощущения, что душа покидает тело с последним вздохом и имеется некоторое родство между человеком и животными, понятие переселения душ могло возникнуть (и возникало) независимо во многих местах.

Религия пифагорейцев до такой степени была связана с потусторонним миром, что они считали нашу жизнь, жизнь по эту сторону смерти, своего рода ссылкой (apodemia). Подобно всем другим религиям, она была очень чиста на высшем уровне и наоборот – на низшем. Например, многие их правила (как уже было отмечено) представляли собой простые табу, то есть иррациональные запреты, возникшие из-за того, что некоторые предметы считались священными и были запрещены из-за их чистоты или, наоборот, нечистоты; касаться их считалось плохой приметой. Эти правила назывались acusmata, и самые скромные члены ордена, acusmaticoi, были бедными фанатиками, для которых табу заняли место доктрин, поскольку они не способны были понять большего (рис. 44). И наоборот, полностью посвященные придавали больше значения эсхатологии и теологии или научным идеям, которые составляли суть их мышления. Узнать об этих доктринах подробнее невозможно, как и понять их суть, так как члены сообщества приносили обет молчания (echemythia, echerrhemosyne) и даже обет хранить тайну.

Рис. 44. «Золотые слова» и «знаки» Пифагора. В сентябре 1497 г. великий венецианский издатель Альд Мануций Старший (1449–1515) опубликовал небольшую книгу формата инфолио (высотой в 30 см), содержавшую труд Ямвлиха «О египетских, халдейских и ассирийских мистериях» и несколько других текстов, переведенных флорентийским последователем Платона Марсилио Фичино (1433–1499). Пифагору посвящено менее трех страниц этой книги, зато приведена первая печатная публикация пифагорейцев. Можно видеть «Золотые слова» Пифагора (приписываемые ему афоризмы) и его «знаки»

Политические идеи добавились к прочим не сразу, поскольку пифагорейцы представляли собой небольшое сообщество, окруженное более многочисленным обществом. Впрочем, пифагорейцы ревностно отделяли себя от остальных. Между группами неизбежно возникали конфликты; если бы маленькая группа пифагорейцев попыталась захватить власть, чтобы избавиться от этих затруднений, ее трудности лишь возросли бы. Конечно, пифагорейцам мешали, расстраивали их планы. Пифагор вынужден был «покинуть город» и отправиться в Метапонтион. После его смерти ученики, оставшиеся в Кротоне, Метапонтионе и других местах, подвергались жестоким гонениям. Некоторые из них даже были жестоко убиты (скорее всего, гонения продолжались и в 450 г.).

Мученичество учеников усилило престиж Пифагора. Вскоре его стали считать святым или даже (на греческий лад) героем, промежуточным звеном между богами и людьми. Поздние рассказы о его жизни и деяниях составлялись в духе агиографии. Поэтому не стоит удивляться, что его раннее учение туманно, да и сам основатель учения по большей части оставался неизвестным. Пытаться узнать о Пифагоре что-либо доподлинно так же безнадежно, как искать доподлинные сведения о святом Григории-чудотворце или святом Георгии-мученике.

Арифметика

В своей утраченной книге, посвященной пифагорейцам, Аристотель писал, что «Пифагор, сын Мнесарха, вначале трудился над математикой и арифметикой, а потом, в более позднее время, снизошел до чудотворства, которое практиковал Ферекид Сиросский, сын Бабия, космолог и мифограф, написавший „Космогонию“». Предположение Аристотеля правдоподобно, хотя оно противоречит легендам о восточном образовании Пифагора. Возможно, первые независимые мысли пришли Пифагору в голову именно в связи с математикой, а юношеские мистические склонности проявились в его жизни позднее. Его ни в коем случае нельзя назвать единственным математиком, который в старости ударился в мистицизм! Как бы там ни было, для того чтобы развить мистическую теорию чисел, необходимо было прежде всего приобрести достаточные знания. Пифагор, по всей вероятности, был основателем крупной математической школы, носившей его имя.

Рис. 45. Треугольные числа

Вот несколько примеров рассуждений, достаточно древних для того, чтобы их приписывали Пифагору. Первое – различие между числами четными (artios) и нечетными (perissos). Первые делятся на две равные части, вторые нет. Рассуждение имело практическую ценность, ведь часто возникает необходимость разделить некую группу на две группы поменьше, по возможности справедливо и симметрично. При строительстве храма количество колонн при входе должно быть четным, иначе одна колонна окажется напротив дверного проема, испортит внутренний и внешний вид и будет препятствовать движению; количество колонн по бокам может быть как четным, так и нечетным. В Парфеноне 8 колонн с каждой стороны и по 17 по бокам (если считать угловые колонны дважды), то есть всего 46.

Арифметика Пифагора строилась на точках, нарисованных на песке, или камешках, которые легко можно было расположить разными группами. Ему пришлось провести много математических опытов, определяя, сколько камешков заполнят определенную фигуру. Если расположить камешки таким образом, что они образуют треугольники (рис. 45), количество камешков в треугольниках (1, 3, 6, 10…) составят треугольные числа. Возможно, Пифагор понимал, что эти числа являются суммой одного или более натуральных чисел, начинающихся с единицы. Обобщил ли он результат?

Возможно, нет, но он достаточно экспериментировал, чтобы увидеть, как можно вывести каждое из этих чисел из предыдущего:

Рис. 46. Квадратные числа

Он производил последовательное сложение не с помощью цифр (см. выше), а с помощью камешков. Четвертое треугольное число, треугольник, каждую сторону которого составляли четыре камешка, особенно интересовало Пифагора. Это был так называемый кватернион или тетраксис (1+ 2 + 3 + 4= 10), которому пифагорейцы приписывали чудесные свойства. Они клялись им!

Пифагор знал, что четвертое треугольное число – 10. Очень соблазнительно вывести из этого некие мистические последствия; однако невозможно сказать, какие выводы сделал он сам, а какие – поздние пифагорейцы. Развитие пифагорейской арифметики можно проследить на протяжении 1000 лет, проблески ее зрелости встречаются у Никомаха Герасского (I – 2), а также у Ямвлиха (IV – 1). В арифметической теологии последнего, «Теологумены арифметики» (каково название!), подчеркивается священный характер тетраксиса. Декада представляет Вселенную; разве у человека не 10 пальцев на руках и 10 на ногах? Рассуждения подразумевали десятеричную основу счисления; примечательно, что ни один пифагореец не помышлял о том, чтобы сделать ее явной.

Так же исследовались квадратные числа. Как перейти от одного к следующему? Например, чтобы перейти от № 3 к № 4 (рис. 46), необходимо добавить количество камешков, окружающих число № 3, по двум сторонам одного угла. Такая фигура, которая при добавлении к некоторой заданной фигуре дает фигуру, подобную этой фигуре, называется гномоном. Тем же словом, gnomon, ранее назывался астрономический инструмент, вертикальная стрелка солнечных часов. Новое математическое значение было образовано от того, что этим словом обозначали угольник для столярно-плотницких работ (лат. norma). Количество камешков в гномоне обязательно нечетное. Отсюда очевидное правило: квадрат плюс нечетное число в сумме дают другой квадрат:

n^2 + (2n + 1) = (n + 1)2.

Более конкретно, возьмем последовательность нечетных чисел 1, 3, 5, 7, 9…. Первое из них представляет собой первый квадрат; добавляя к нему по одному каждое из следующих нечетных чисел, можно получить все квадратные числа:

Отсюда каждое квадратное число – сумма всех нечетных чисел, которые меньше, чем его удвоенный корень:

1 + 3 + … + (2n – 1) = n^2.

Красота данного выражения равна его простоте. Какова была радость Пифагора, когда он открыл эти частицы вселенской истины! Если он действительно приобрел склонность к мистицизму в Египте и Азии, можно представить, насколько естественной была его экзальтация.

Пифагор производил вычисления с камешками, потому что у него не было наших числительных. Скорее всего, в его время буквенные обозначения числительных еще не использовались. Как бы там ни было, слова, которые греки употребляли для обозначения числительных, доказывают, что основа счисления и счеты (абак) были десятеричными. Камешек по-гречески назывался psephos. Геродот употребляет выражение psephois logizesthai, обозначавшее «подсчитывать», в предложении «греки писали и подсчитывали, двигая рукой слева направо». Глагол psephizo обозначает то же самое. Сравните наши «калькуляция» и «калькулятор», образованные от calculus, «камешек». Если Пифагор и записывал числа, то, скорее всего, использовал десятеричные знаки, сходные с египетскими, но такая запись была лишь отображением абака на письме. Однако для удобства дискуссии допустим, что буквенные символы уже были доступны.

Греческих числительных всего 27; они поделены на три группы, по 9 в каждой. Первые 9 знаков обозначают единицы от 1 до 9, вторая группа – десятки, от 10 до 90, третья группа – сотни, от 100 до 900. Числительные обозначались просто с помощью греческих букв (с диакритическим значком справа от каждой) в алфавитном порядке; но, поскольку в греческом алфавите всего 24 буквы, для обозначения цифр добавили три устаревшие буквы, по одной к каждой группе: дигамму для обозначения 6, коппу для 90 и сампи для 900. Более того, с помощью первых десяти букв (в том числе дигаммы) обозначались также тысячи, от 1000 до 10 000 (в этом случае диакритический значок ставился слева от буквы, под строкой). Грекам приходилось не только запоминать втрое больше символов, чем нам; такая сложность затемняла многие простые отношения. Нам легко запомнить, что четные числа оканчиваются на 0, 2, 4, 6, 8. А теперь представьте, каково приходилось грекам, ведь нечетное число могло оканчиваться на любой из 27 знаков (рис. 47d)!

Таблица умножения, которая во многих языках называется таблицей Пифагора (mensula Pythagorae), точно не была изобретена Пифагором. Самый ранний известный мне пример такой таблицы встречается в «Арифметике» Боэция (VI – 1), напечатанной в Аугсбурге в 1488 г. Могли быть и более ранние, в рукописях, записанных, возможно, римскими цифрами, так как индоарабские цифры едва ли попали на Запад раньше XII–XIII вв.

Рис. 47. Таблицы Пифагора. Рис. 47а – римские цифры; египетская (римская) система требует всего 5 различных знаков. Рис. 4б – греческие цифры; греческая система требует 27 различных символов; диакритические значки после каждого числительного опускались. Рис. 47в – индоарабские цифры; индийская система требует 10 различных символов; ее практическая ценность заключается в том, что она точнее приспосабливает к шрифту вычисления с помощью абака, чем египетская.

Все таблицы десятеричные, потому что никакой другой основы не применяли, за исключением (вавилонской) шестидесятеричной основы для дробей, но она появилась гораздо позже (Птолемей, II – 1), двенадцатеричной в исключительных случаях (деление дня, деление фунта) и прочих исключений в системе мер и весов и монетной системе (например, английских)

Рис. 47б

Рис. 47в

Кроме того, долгоевремя индоарабским цифрам так ожесточенно сопротивлялись, что они вошли в обиход гораздо позже.

Таблица Пифагора, записанная привычными нам цифрами, очень ясна. Сразу видно, что строки (или колонки) 2, 4, 6, 8, 10 содержат только четные числа, что в строке (или колонке) 5 каждое число оканчивается на 5 или 0 (правда, если записывать их греческим шрифтом, половина числительных оканчивается на в). Ни Пифагор, ни даже поздние пифагорейцы Античности не знали арабских цифр (или эквивалентных им). Вот почему таблица Пифагора, скорее всего, более позднее средневековое творение, возможно, ненамного старше, чем учебник Боэция.

Ранние пифагорейские представления, связанные с числами, почти наверняка были ограничены теми, которые можно проиллюстрировать с помощью не цифр, а шашек или камешков. Такой простой метод высветил факты необычайного значения. Арифметика Пифагора – корень не только всей нашей арифметики или искусства вычислений, но и всей нынешней теории чисел.

Читатели, особенно те, кто интересуется социологией науки или материалистической интерпретацией истории, могут возразить, что наш вывод не сочетается со всем, что нам известно о давней склонности греков к торговле. В конце концов, для торговли и всех видов деловых операций необходима простая арифметика в нашем смысле слова. С точки зрения продавцов и покупателей (то есть, в конечном счете, всего населения), теория чисел – роскошь. На такое возражение можно ответить, что религия, философия и гуманитарные науки – тоже роскошь с меркантильной точки зрения. Более того, арифметика (подсчеты) развивалась и активно совершенствовалась греками, только в эмпирической форме. Можно не сомневаться, что средний греческий делец умел быстро и точно считать в уме или с помощью какого-либо вида счетных досок (абака). Как бы искусно он ни считал, ему и в голову не приходило, что он занимается математическими подсчетами. С другой стороны, древние математики никогда не включали подсчеты в сферу своих интересов. Так в наши дни только люди невежественные путают математику с вычислениями или бухгалтерским делом или называют счетоводов математиками.

Геометрия

Среди геометрических достижений пифагорейской школы, которые кажутся достаточно ранними для того, чтобы можно было приписать их самому Пифагору, я бы выбрал следующие.

Рис. 48. Углы между параллельными прямыми

Рис. 49. Внутренние углы многоугольника

Сумма углов треугольника равна двум прямым углам; это можно доказать почти сразу же, если знать, что, когда линия разрезает две параллельные прямые, противоположные углы равны (рис. 48). Если прямая АА' параллельна ВС, три угла треугольника равны двум прямым углам от Л. Возможно, Пифагор распространил данное доказательство на многоугольники (рис. 49). В шестиугольнике ABCDEF проведите линии ЕА, ЕВ, ЕС. Сумма внутренних углов шестиугольника равна сумме внутренних углов четырех треугольников, или восьми прямым углам. В более общем виде, для многоугольника с количеством сторон п сумма внутренних углов равна (2п — 4) прямых углов. Сумма внешних углов (каждый из которых дополняет внутренний) равна 2n – (2n – 4) = четырем прямым углам; таким образом, результат не зависит от количества сторон.

Рис. 50. Подгонка правильных плоских многоугольников

Исходя из житейского опыта, какой можно приобрести, укладывая плитку или настилая полы, нетрудно заметить, что единственные правильные многоугольники, которыми без пробелов можно заполнить некоторое пространство, – это равносторонний треугольник, квадрат и правильный шестиугольник. Доказательство несложно, поскольку каждый угол этих правильных шестиугольников составляет соответственно 2/3, 3/3 и 4/3 прямого угла. Пространство вокруг точки в одной плоскости, равное четырем прямым углам, можно заполнить шестью треугольниками, четырьмя квадратами или тремя шестиугольниками (рис. 50).

Знал ли Пифагор теорему Пифагора, то есть знал ли он, что площадь квадрата, построенного на гипотенузе прямоугольного треугольника, равна сумме площадей квадратов, построенных на его катетах? Почему бы и нет? Это можно понять почти интуитивно и доказать различными способами.

Для примера допустим, что у нас есть два неодинаковых квадрата (рис. 51) и меньший из них, EF^2, вписан в больший, АВ^2 (то есть касается четырьмя вершинами четырех сторон большего квадрата). Ясно, что четыре треугольника (EAF, FBG, GCH, HED) за пределами меньшего квадрата равны. Проведем отрезок ЕЕ’, параллельный АВ, и отрезок ЕЕ’, параллельный ВС, которые пересекаются в точке О; таким образом, мы поделили квадрат АВ^2 на четыре части – два одинаковых прямоугольника и два квадрата, ЕО^2 и FB^2. Тогда площадь большего квадрата, АВ^2, можно найти двумя способами:

АВ^2 = EF^2 + площадь 4 треугольников = ЕО^2 + ЕВ^2 + площадь 2 прямоугольников.

Но каждый из прямоугольников равен двум треугольникам, поэтому

EF^2 = ЕО^2 + FB^2 = AF^2 + АЕ^2,

что и требовалось доказать.

Доказательство настолько просто, что вполне могло быть сделано ранее и независимо египтянами, вавилонянами, китайцами и индусами. Вероятность первенства египтян обсуждалась в главе II; обсуждать другие варианты не стоит, поскольку о них точно не известно. Возможно, Пифагор первым доказал теорему (а не просто понял, что так и есть) или его доказательство было более сознательным или более строгим, поскольку было сделано при помощиметода, эквивалентного методу Евклида. Говорили, что Пифагор в честь своего открытия принес в жертву быка. Впрочем, может быть, он праздновал открытие особенных треугольников (со сторонами 3n, 4n, 5n), с помощью которых удалось подтвердить геометрическое доказательство?

Рис. 51. Теорема Пифагора

Рис. 52. Пентаграмма Пифагора

Возможно, Пифагор первым начал решать геометрические задачи на нахождение равных площадей (скажем, квадрата и параллелограмма) или определял большую (hyperbole) или меньшую площадь (elleipsis) методом наложения. Впоследствии такие задачи привели к геометрическому методу решения квадратных уравнений. Как ни странно, только что приведенными греческими терминами, которые, скорее всего, появились позже Пифагора, стали называть три вида конического сечения.

Геометрические идеи и теоремы, которые так соблазнительно приписать Пифагору, невозможно было, несмотря на простоту, доказать без буквенного обозначения отрезков. В приведенных выше примерах мы воспользовались буквами, поскольку иначе нам пришлось бы очень трудно. Однако отсюда вовсе не следует, что Пифагор тоже пользовался буквами. Например, он мог доказать теорему, носящую его имя, рисуя линии на песке и указывая на линии и углы пальцами. Буквы (или другие знаки) становятся незаменимыми, только когда доказательство записывается.

По легенде, поздние отголоски которой мы находим у Лукиана (120–180), пифагорейцы пользовались пентаграммой как условным знаком при встрече с единомышленниками; она называлась у них тем же словом, что и «здоровье». Буквы слова (vyleia, hygieia) составляли пять вершин этого символа (рис. 52). Возможно, перед нами древнейший пример буквенного обозначения различных точек (или других частей) геометрической фигуры. Скорее всего, такой способ старше, чем применение букв для упрощения геометрических доказательств – а может быть, подобное применение было подсказано именно этим примером.

Пифагор или его непосредственные ученики уже были знакомы с некоторыми твердыми телами правильной формы. Достаточно легко было представить и построить куб и пирамиду (тетраэдр), нетрудно было представить и построить октаэдр. То, что они знали пентаграмму, не доказывает, что они умели строить правильный пятиугольник; но даже если они не знали, как построить данную фигуру геометрически, они всегда могли эмпирически поделить окружность на пять равных частей. Более того, если, после построения пирамиды и правильного октаэдра, они продолжали играть с равносторонними треугольниками и складывали вместе пять таких треугольников (с одной общей для всех вершиной), у них получался один из пространственных углов правильного икосаэдра (двадцатигранника). И даже если пифагорейцы не завершили построение икосаэдра, они наверняка понимали, что основанием такого пространственного угла служит правильный пятиугольник. Играя с правильными пятиугольниками, они, возможно, успешно построили додекаэдр (двенадцатигранник). Конечно, обо всем этом можно лишь гадать. Поэтому дальнейшее обсуждение твердых тел правильной формы, так называемых «Платоновых фигур», мы отложим на потом.

Астрономия

К астрономии Пифагора следует подходить с такой же осторожностью, как и к его геометрии. Новые идеи не выделяются отчетливо в их зачаточном состоянии. Гораздо надежнее ждать, пока они приобретут достаточные ясность и определенность. Поэтому отметим лишь несколько общих идей, скорее всего существовавших до Филолая (V в. до н. э.), которому приписывают самые ранние астрономические произведения Пифагора.

Мысль о том, что Земля – шар, вероятно, ровесница Пифагора. Можно задаться вопросом, как он пришел к такому смелому выводу. Возможно, он заметил, что поверхность моря не плоская, а изогнутая: когда корабль подходит к берегу издали, вначале замечают верхушку его мачты и паруса, а затем постепенно и корпус. Круглая тень, которая появляется при лунном затмении, также наводит на мысль о шарообразной форме Земли, но для этого требуются более сложные методы наблюдения. Да и понимания того, что такое затмения, в VI в. до н. э. еще не было. Вероятнее всего, мысль о шарообразности Земли появилась сразу после того, как Землю перестали считать плоской. Однако из-за недостатка экспериментального материала шарообразность Земли постулировалась довольно смутно. Земля не может быть плоской, следовательно, она должна быть шарообразной. Разве звездное небо не видимая часть сферы? Разве диски Солнца и Луны не круглые? И разве любое тело во Вселенной сравнимо симметричностью и красотой с шаром? Эту основополагающую мысль Пифагора можно назвать скорее рискованным предположением, чем научным выводом. Разве не так появляется каждая научная гипотеза? Благодаря ей появилась теория затмений, и, наоборот, теория затмений в своем развитии, требовавшем наблюдений, неоднократно подтверждала первоначальное предположение.

Учение о сферическом совершенстве и его значимость для космологии можно считать сердцевиной раннепифагорейской науки. Было принято важное допущение, что небесные тела имеют форму шара и движутся по кругу, или как если бы они были прикреплены к шарам. Вполне естественно, считалось, что Земля неподвижна и находится посередине, а ее центр является центром Вселенной. Движение всех шаров неизменно и постоянно, как движение неба. Каким же еще оно может быть, если не неизменным и постоянным?

Вавилоняне довольствовались тем, что старались как можно точнее описать движение планет и зафиксировать свои наблюдения с помощью числовых табличек. Пифагора, знакомого с милетской физиологией, больше не устраивали описания. Он хотел объяснить сами явления, доказать их. Планеты не могут быть «блуждающими», «странствующими» телами; они должны совершать круговые и единообразные собственные движения. Такое мнение приписывают не только Пифагору, но и Алкмею. Независимо от того, кто высказал его первым, оно представляет огромный шаг вперед в учении Пифагора. Звезды, видимые к северу от экватора, движутся по часовой стрелке и регулярно, как часы; планеты (точнее, Солнце, Луна и наши планеты) не блуждают, а движутся против часовой стрелки. Если бы только можно было разобрать их сложные перемещения, они свелись бы к единообразному движению по кругу. Вся греческая астрономия выросла из этого случайного убеждения. Конечно, данное убеждение можно назвать случайным лишь в том, что касается природы движения планет. На основании вавилонских эфемерид (астрономических таблиц) было доказано, что планеты движутся не случайным, а вполне предсказуемым образом.

Постепенно в том же туманном, мистическом ключе вырисовывалось еще одно убеждение. Из милетского монизма возникает новый вид дуализма. Есть существенная разница между небесным миром, вечным, божественным, идеальным, неизменным, элементы которого движутся кругами, без углового ускорения – и подлунным миром, подверженным бесконечным изменениям, распаду, гниению и смерти, движение в котором отличается прихотливостью и нерегулярностью. В надлунном мире живут бессмертные боги и, возможно, души. Подлунный мир – вместилище всего неодушевленного и смертного.

Такой пифагорейский дуализм оказывал влияние на научную мысль до Галилея и даже позже. Таким же важным оказалось и его влияние на религию; некоторые его аспекты мы обсудим позже, в связи с «Послезаконием» Платона. Пока же достаточно отметить, что сидерическая (звездная) религия, которой суждено было стать ядром астрологии, происходит напрямую от фантазий Пифагора, добавленных к халдейским фантазиям.

Музыка и арифметика

Трудно поверить в легенды, которые связаны с музыкальными экспериментами Пифагора, кроме одной. Если вспомнить, что в его время греки и другие древние народы уже достаточно близко познакомились со струнными музыкальными инструментами, можно допустить, что его опыты со струнами весьма правдоподобны. Два струнных инструмента, phorminx (форминкс) и citharis (форма cithara – цитра появилась позднее), упоминаются у Гомера. Третье слово, lyra (лира), появилось после Гомера. Вероятно, три эти слова обозначали по сути один и тот же вид инструмента. Считается, что Тер-пандр с Лесбоса, «отец греческой музыки», довел число струн до семи или канонизировал гептахорд (семиступенный звукоряд). Большая древность этих струнных инструментов в греческих землях (не говоря о Вавилоне и Египте) доказана тем, что их изобретение приписывается богам: лиры – Аполлону, а кифары – Гермесу.

Конечно, каждый кифарист наверняка понимал, что можно получить различные звуки и приятные сочетания звуков, касаясь струн в определенных местах. Пифагор вполне мог повторять такие опыты более методично и с беспристрастностью истинного ученого, а не с интуитивной субъективностью художника. Возможно, он обнаружил, что гармоничные звуки производят струны, длина которых находится в отношении 1: 3/4: 2/3 1/2 (или 12: 9: 8: 6), Пропорции 12: 6, 12: 8 и 8: 6 – интервалы, которые мы называем октавой, квинтой и квартой (по-гречески diapason, diapente и diatessaron).

Это открытие направило мысли Пифагора на сами пропорции, то есть на теорию подобий и пропорций. А может, все было наоборот и его знакомство с пропорциями привлекло его внимание к музыкальным интервалам? Пифагор, разумеется, был не первым, кто думал об арифметических подобиях; а геометрические подобия (а: b = b: с) были настолько естественными, что появились очень рано. Возможно, Пифагор предложил новый вид подобия, которое называлось гармоническим. Такое подобие состоит из трех частей, причем «первая часть превосходит вторую, а вторая превосходит третью на ту же часть третьей». Точнее, если b – гармоничное подобие a и c, можно записать, что a = b + a/p, b = c + c/p; отсюда a/c = (a – b)/(b – c), или 1/c – 1/b = 1/b – 1/a (если бы b было арифметическим подобием a и c, у нас получилось бы a – b = b – c). Понятно, почему гармоническую пропорцию называли также субконтрарной (частично совпадающей).

Цифры 12, 8, 6, упомянутые выше, образуют гармоническую пропорцию. Куб называли «геометрической гармонией», потому что у него 12 сторон, 8 углов и 6 граней. Из теории подобий вытекали многие выводы, которые позднее в полной мере исследовали пифагорейские арифметики.

Вскоре представление о гармонической пропорции распространилось на астрономию. Считалось, что небесные сферы разделены музыкальными интервалами и планеты испускают различные ноты в гармонии. Согласно Ипполиту Римскому, Пифагор «говорил, что мир строен и гармоничен, и первый привел движение семи планет в ритм и согласие». Святой Ипполит Римский – очень поздний и не слишком надежный свидетель. Возможно, в голове у Пифагора действительно были такие математические фантазии; но маловероятно, что он сформулировал их так же аккуратно, как о том пишет Ипполит. Скорее, их сформулировали в V или IV вв., во времена Платона или до них.

Медицина. Алкмеон и Демокед

Возможно, в Кротоне возник самый первый в Греции центр медицины, который можно назвать школой, теоретической школой. Скорее всего, такой центр появился еще до Пифагора или существовал одновременно со школой Пифагора. Труды первого преподавателя, Алкмеона Кротонского, сына Перифуса, утеряны, но, насколько можно судить по сохранившимся фрагментам и доксографии, он был учеником Пифагора. Некоторые медицинские идеи приписывают самому Пифагору, однако проще считать преподавателем медицины Алкмеона.

Название трактата Алкмеона, Peri physeos, предполагает милетское влияние. Возможно, он сам был беженцем из Милета (или Ионии), подобно многим его современникам, которых изгнал страх перед персами или местными тиранами. Алкмеон исследовал органы чувств, особенно зрение, и, если верить Халкидию (IV – 1), первым попытался сделать хирургическую операцию на глазах. Он утверждал, что мозг является центром сознания и что между ним и органами чувств существуют проходы, ходы или «каналы» (poroi); если эти проходы разрушены или забиты, например, вследствие ранения, сообщение прекращается. Его перспективные взгляды – первые семена экспериментальной психологии – в следующем столетии были развиты Эмпедоклом и атомистами.

Возможно, благодаря Алкмеону появилось еще одно психологическое учение, которое в полной мере оценили поздние пифагорейцы. Он сравнивал души с небесными телами, которые вечно движутся по кругу. Тем самым он уравнивал круговое движение и бессмертие. С другой стороны, люди умирают, потому что не могут вернуться к своему началу, цикл жизни – не круг, а незамкнутая кривая. Его слова можно истолковать следующим образом: жизнь – постепенно останавливающийся процесс; звезды и души не останавливаются, а вращаются вечно.

Медицинские воззрения Алкмеона опирались на положение о том, что здоровье – это равновесие сил в теле; если одна из сил начинает преобладать, равновесие нарушается и возникает состояние единовластия и болезнь.

Примерно в то же время славился еще один кротонский врач, Демокед, сын Каллифона. Некоторое время он состоял на службе у Поликрата, тирана Самоса (ум. 522), а позже жил в Сузах, при дворе Дария (царя Персии, 521–485). Царь вывихнул ногу, слезая с лошади; египетским лекарям не удалось исцелить ногу, зато Демокед в том преуспел. Воспользовавшись положением, он попросил царя сохранить жизнь своим незадачливым коллегам, которых собирались посадить на кол. Позже Демокед вылечил жену Дария, дочь Кира Атоссу, в груди которой росла опухоль. Воспользовавшись тем, что царь включил его в состав дипломатической миссии, он отплыл из Сидона (Финикия) и вернулся на родину. Персидские эмиссары убеждали власти Кротона отдать им беглеца, чтобы вернуть его Дарию. В конце концов Демокеду позволили остаться в Кротоне после того, как он женился на дочери местного атлета Милона. Весьма типично для того времени: спортивные достижения смешивались с зарождением неанонимной медицины.

В первых 11 главах трактата Гиппократа «О гебдомадах» («О неделях» или «О числе 7») изложен ряд замечаний по космологии, эмбриологии, физиологии и медицине, связанных со значением числа 7: эмбрион принимает человеческую форму на седьмой день, некоторые болезни управляются семидневными циклами, есть семь планет и т. д. Этот текст довольно ранний, не позднее VI в., однако он не пифагорейского, а явно ионийского (книдского?) происхождения. Мы видим, что тайны понятия числа не ограничивались Великой Грецией. Да и как могло быть иначе? Колыбелью подобных фантазий вполне могла быть Месопотамия. Не следует забывать, что сам Пифагор был уроженцем Самоса.

Числа и знания

Если собрать воедино открытия в области арифметики, геометрии, астрономии и музыки, которые приписываюся Пифагору или, по крайней мере, первому пифагорейскому братству, поражает преобладание числовых понятий. Скорее всего, такое преобладание казалось еще более поразительным древним мыслителям. И несмотря на свое увлечение мистикой, в конце концов, они пришли к смелому и великому выводу. Число – имманентное свойство вещей. Ионийцам, которые постулировали единую материальную первооснову, и Анаксимандру, который постулировал метафизическую первооснову, нечто неопределенное и неопределимое, Пифагор мог торжествующе возразить: суть вещей – числа. Не стоит углубляться в эту идею; маловероятно, что сам Пифагор зашел слишком далеко. К тому же идея не выносит анализа. Она действенна лишь до тех пор, пока остается в том туманном виде, в каком сформулировал ее Пифагор. Поздние пифагорейцы прослеживали всевозможные виды отношений между определенными числами и неопределенными идеями, но их домыслы были по своей природе случайными и иллюзорными, в то время как общая концепция была (и остается) весьма внушительной.

Такая численная философия имела далекоидущие последствия, как хорошие, так и плохие. С нее началось количественное изучение природы, с одной стороны, и числовой мистицизм (нумерология) – с другой. Можно утверждать, что физиков и натурфилософов во все времена соблазняла возможность найти новые числовые связи. Как будто сам Пифагор нашептывал им на ухо: «Число – вот суть». Мы бы скорее сказали, что математические отношения отражают, если не раскрывают, суть действительности. Что же касается числового мистицизма, мы считаем его карикатурой на основную концепцию. Сумасбродство невежественных и глупых людей сводит ее к абсурду.

Погоня за знанием – величайшее очищение

Если числа – суть вещей, чем лучше мы их понимаем, тем лучше сумеем понять природу. Теория чисел – основа натурфилософии. Может показаться, что пифагорейское братство очень рано пришло к такому выводу. Люди заурядные имеют дело с числами лишь из необходимости измерять и считать пользующиеся спросом предметы и подсчитывать прибыль, но Пифагор учил, что есть гораздо более глубокая причина для того, чтобы интересоваться числами. Нам следует попытаться проникнуть в тайны природы. Такие беспристрастные усилия возносят человеческую жизнь на более высокий уровень, ближе к богам.

Желание очищения и желание спасения присущи и лучшим из людей. И до Пифагора их культивировали орфические мистерии и прочие религиозные обряды. Однако Пифагор, наверное, был первым, кто отождествлял или даже путал их с жаждой знаний, особенно математических знаний, симметрией и музыкой. По мнению величайшего музыковеда Античности Аристоксена Тарентского (IV – 2 до н. э.), пифагорейцы использовали музыку для очищения души – так же как они использовали травы для очищения тела. Можно с уверенностью предположить, что это замечание относится и к самому Пифагору или к его первым (и самым мудрым) ученикам. Он пошел дальше, когда провозгласил, что стремление к беспристрастному знанию – это величайшее очищение. Наивысшая форма жизни – теоретическая или умозрительная. Подобные взгляды заронили семена, взошедшие позже в «Федоне» Платона и «Никомаховой этике» Аристотеля. Кроме того, это семена чистой науки. Странный жребий выпал на долю Пифагора. Он одновременно стал основоположником науки и религии. Он первым заявил, что ценность науки не зависит от ее полезности, потому что наука – лучшее средство размышления и постижения. Он первым связал любовь к науке со святостью. Его вполне можно почитать как святого покровителя ученых всех времен, чистых теоретиков, мыслителей.

Часть вторая

V век

IX. Греция против Персии. Слава Афин

Греко-персидские войны

В восьми предшествующих главах мы рассуждали о многих столетиях – более того, тысячелетиях – и многих странах, охватывая, по сути, весь античный мир. Остальная часть данной книги, примерно две трети ее объема, посвящена всего двум векам, а сюжет сосредоточен на одной очень маленькой области, Аттике, точнее, на ее главном городе – Афинах.

Город существовал задолго до VI в., на что мы уже ссылались; однако Афины стали одним из последних городов-государств, возникших в Древней Греции. Обитатели других государств наверняка считали Афины своего рода выскочкой – например, так могли думать спартанцы, где в величайшей чистоте сохранялись дорический тип и обычаи. Можно сказать, что греки, с которыми мы имеем дело в этой книге, образовались путем смешения средиземноморского типа (критяне, ахейцы и т. д.) с различными завоевателями, главным образом дорийцами, которые пришли с севера. Вопрос происхождения весьма сложен и, скорее всего, неразрешим. Как бы там ни было, Афины быстро развивались, и всего за век с небольшим полис настолько окреп, что превратился в главного героя Эллады в борьбе не на жизнь, а на смерть с Персией. В течение полувека после победы Афины оставались ведущим государством. Что еще важнее, Афины считаются поистине символом эллинской культуры. Думая о культуре Эллады, мы главным образом представляем себе Афины, и в наших благодатных воспоминаниях слова «Афины» и «Греция» часто заменяют друг друга.

Последние слова требуют разъяснения. К концу VI в. на большей части известного мира господствовала империя Ахеменидов. В нее входила вся Западная Азия (кроме Аравии) и даже Египет (он находился под властью персов в 525–332 гг. до н. э.). Персы наладили торговлю со многими странами и народами. Особенно острой была конкуренция с греческими поселениями на Черном море, в ведущих к нему проливах и на востоке Средиземноморья. Персам удалось сочетать экстенсивную (сухопутную) караванную торговлю с Азией и Северной Африкой и морскую торговлю с финикийцами. Из-за давнего соперничества с Грецией и растущей ненависти к ней финикийцы стали естественными союзниками Персии. Финикийские колонии простирались от одного до другого края Средиземного моря. Благодаря им персидская торговля охватывала все Средиземноморье, свидетельством чему золотые дарики (персидские монеты), обнаруженные на раскопках во многих местах в прибрежных областях. Греческие колонии были многочисленными и по-прежнему процветали, но их повсюду обходили или окружали персидские и финикийские аванпосты. Положение делалось все более зловещим, хотя, наверное, тогдашним грекам так не казалось – они не могли оценить свое положение с такой же легкостью, как мы сейчас, когда склоняемся над превосходными картами, созданными объединенными усилиями многих ученых-исследователей.

Особенно сильно персидское давление ощущалось в ионийских колониях, чьи материковые владения находились под властью Персии. К тому же участились стычки на границах, вызывая мятежи и репрессии. Ионийское восстание началось в 499 г. На следующий год греки неожиданно захватили и уничтожили Сарды (столицу сатрапии Лидия). На обратном пути их разбили в сражении при Эфесе. Восстание распространилось на другие колонии на Кипре и в Азии. Главным центром сопротивления стал знаменитый Милет, который персы захватили на шестой год восстания (494) и разрушили до основания. В 493 г. персы захватили острова Хиос, Лесбос и Тенедос. Положение становилось опасным, и Фемистокл (ок. 514 – ок. 460), один из первых афинских государственных деятелей, который осознавал всю тяжесть ситуации, убедил сограждан в необходимости готовиться к обороне. Он предложил построить постоянный флот и учредить морской арсенал в Пирее (афинской гавани). Рассказывать остальное нет нужды; история настолько сложна, что связный отчет о ней занял бы значительное место. Достаточно будет вспомнить блестящую победу в сражении при Марафоне (490), где была разбита персидская армия Дария, славную оборону Фермопильского прохода (480), когда погибли царь Леонид и 300 спартанцев, и морскую победу, одержанную в том же году при Саламине, когда афинский флот разгромил персидский. Персидский царь Ксеркс наблюдал за трагедией с трона, установленного для него на холме на побережье Аттики. Весной следующего года персы отомстили, вторгшись в Аттику; они разграбили Афины и подожгли Акрополь, в том числе древний Парфенон. Летом персов снова разбили в битве возле города Платеи (в Беотии, у границ Аттики). Примерно в то же время (август 479) еще один персидский флот был разбит объединенным греческим флотом в сражении у мыса Микале (Самсун; на побережье Ионии, напротив Самоса). Греция упрочила свою независимость.

Значение этого конфликта между Азией и Европой трудно переоценить. Греко-персидские войны стали одним из величайших конфликтов в истории всего мира, который имел далекоидущие последствия; окончательная победа греков предопределила будущее. Если бы победили персы, история развивалась бы совершенно по другому сценарию. Воображать, «что было бы, если…», невозможно, да и бесполезно. И все же называть греко-персидские войны столкновением Азии и Европы или Востока и Запада было бы заблуждением, хотя на поверхности все выглядит именно так. Многие поколения греков жили в Азии или Египте; финикийцы же, союзники Персии на море, были разбросаны по всему Средиземноморью и могли угрожать грекам с запада. Не был тот конфликт и конфликтом между арийцами и семитами, так как персы – такие же арийцы, как и (по большей части) греки, в то время как их союзники, финикийцы, – семиты. Империя Ахеменидов была конгломерацией всех рас и народов Западной Азии, которые неоднократно смешивались в течение тысячелетий. Главным языком империи был арамейский, входящий в семитскую языковую семью. Правильнее считать, что греко-персидские войны были конфликтом между азиатским деспотизмом и греческой демократией. Демократию удалось отстоять, и, хотя та первая попытка продолжалась не очень долго, она остается примером, который мир так и не забыл.

Свободу Греции защищали не все государства, находящиеся на ее территории, а лишь некоторые из них, главным образом ионийские колонии, Афины и Спарта (не забудем, что мучениками Фермопил были спартанцы). Афины выдвинулись в лидеры. Как можно это объяснить? Были ли афиняне особенными, обладали ли превосходством по сравнению с остальными греками? Вначале они главным образом были или казались автохтонными; дабы выделиться среди прочих, они носили в волосах золотую цикаду. Необходимо заметить, что географическое положение Аттики в самой восточной части греческого полуострова было крайне благоприятным для всякого рода торговли, особенно с колониями Ионии и островами Эгейского моря. Ионийцы хлынули в Афины, и ионийская модель очень сильно повлияла на афинскую культуру. По-моему, возвышению Афин главным образом способствовали ионийские ум и гибкость, привитые к старому аттическому стволу (история знает много примеров таких прививок и их плодотворности). Более того, Аттика манила других чужеземцев, они съезжались в Афины из многих мест и постепенно смешивались с местным населением. Сам язык афинян выдавал их космополитизм, а язык, в свою очередь, является еще одним средством культурного единства. Государственный престиж Афин признали еще до конца VI в., несмотря на то что другие города-государства были более могущественными. После битвы при Саламине престиж Афин значительно вырос; Афины стали ведущим городом, а богиня Афина Паллада превратилась в лучший символ эллинизма. Афины были главным политическим, торговым и культурным центром, хотя ни в коем случае не единственным. Другие такие центры развивались в Фивах, Коринфе, Сикионе, Мегаре, даже в Македонии, Ионии, Киренаике, Италии и на Сицилии. Греческий мир был очень широким и разнообразным; с течением времени в каждом уголке Греции появлялись свои великие люди. Однако все больше и больше жителей Эллады стремились в Афины, чтобы получить образование или достичь своей цели, оказать влияние и получить окончательное подтверждение своих заслуг.

Пятьдесят лет относительного мира

За пятьдесят лет, прошедших между Саламинским сражением и началом Пелопоннесской войны, превосходство Афин значительно выросло и как будто утвердилось навеки. Афины возглавили Ионийский союз, который все больше превращался в самостоятельную морскую империю. Афинские и аттические праздники считались самыми знаменитыми и самыми популярными в Греции. Несмотря на свое превосходство и космополитизм, афинская культура сохраняла самобытность и непосредственность. Ее подпитывали гордость за настоящее и вера в будущее, наивный патриотизм и большая доля самонадеянности, смягчавшейся любовью к спорам, насколько это было возможно во времена мира и процветания. Те пятьдесят лет стали золотым веком Афин; их можно сравнить с Елизаветинской эпохой в Англии, примерно равным по времени периодом (45 лет, 1558–1603), когда в обществе царило такое же воодушевление. Последние тридцать лет того периода были отмечены главенством великого государственного деятеля Перикла (499–429), и потому те годы иногда называют эпохой Перикла. Все же лучше так не делать, ибо эпоха Перикла стала лишь частью золотого века. Годы его правления были самой устойчивой и, наверное, самой творческой частью золотого века, однако изначальное золото при нем уже начинало темнеть. Непосредственность постепенно сменялась изощренностью, наивное самодовольство – скептицизмом, а на горизонте скапливались тучи.

В политическом смысле величайшими событиями следует считать создание Ионийского (морского) союза и гегемонию Афин. Какое-то время Афины управляли миром, а афинская культура доминировала над всеми остальными греческими культурами. Морская держава была единственным способом объединить земноводные эллинские полисы. Создание союза стало огромным стимулом к развитию международной торговли – как товарами, так и идеями. Вначале центр и главная святыня Ионийского союза находились на острове Делос, самом маленьком в группе Кикладских островов в Эгейском море, где находился храм Аполлона. Святость островка так хорошо его защищала, что персидские моряки на пути к Саламину не отважились его ограбить. С ростом влияния Афин сокровищницу Ионийского союза перенесли с Делоса в Афины. Тем не менее для охраны святого места предпринимались все меры предосторожности. Так, с Делоса вывозили останки людей и животных; делались усилия предотвратить загрязнение острова, вызванного рождением или смертью. К сожалению, приходится признать, что позже святость Делоса была грубо попрана. Праздники в честь Аполлона и Делийские игры привлекали на остров толпы людей, между играми и праздниками на остров прибывало священное посольство (theoria), которое каждый год присылали из Афин. Приезжали туда и многочисленные паломники из всех уголков Греции. Как и всякое другое святилище, Делос был крупным торговым центром. В этом нет вреда, но постепенно на острове разрастался величайший в то время рынок рабов. Странное сочетание религиозных праздников с работорговлей! За такую невероятную деградацию Делос был сурово наказан во время войны Митридата VI Евпатора (царя Понта) с Римом; один из полководцев Митридата в 84 г. до н. э. захватил Делос, перебил всех мужчин, но женщинам и детям позволил жить в рабстве.

Давайте ненадолго взглянем на другую часть греческого мира, которая также поможет оценить эллинское единство. В Дельфах, городе в Фокиде, находилось святилище, расположенное в красивейшем месте, внушавшем благоговейный трепет, – на склоне горы Парнас. Там, как считалось, находится пуп земли (omphalos). Зевс определил положение этого «пупа», выпустив двух орлов, одного с западного, а второго с восточного конца мира. Они летели с равной скоростью и встретились в Дельфах. Миф красивый, однако немного примитивный! В центре храма стоял мраморный камень, символизировавший пуп земли. Это святилище было очень древним; первый храм, сожженный еще в 548 г., с великой пышностью перестроили на взносы, поступавшие из всех уголков Греции и даже из греческих колоний в Египте. В Дельфах проводили Пифийские игры, но самой главной достопримечательностью была расселина, через которую поднимались опьяняющие пары из подземного мира. Пророчица, Пифия, сидела на треножнике над расселиной; вдыхая пары, она впадала в транс и давала предсказания, к которым почти все – как образованные, так и необразованные люди – относились с суеверным почтением. Дельфийский оракул стал одним из формирующих элементов в развитии греческой культуры. На религиозных праздниках произносились торжественные речи, которые иногда принимали вид политических речей и панегириков лидерам. Власть Афин опиралась, главным образом, на финансовые вливания ее союзников, а также – в той степени, которую мы не можем измерить, но предполагаем, что она была значительной – на умелое использование ресурсов, которые такие места, как Делос и Дельфы, предлагали для сохранения и укрепления национального единства.

Превосходство Афин могло продолжаться довольно долго, если бы не мучительная ревность ее соперников, особенно Спарты. С каждым годом становилось яснее, что единство Греции искусственно; оно продолжалось, пока существовала персидская угроза. Несмотря на праздники и игры, оно не могло продолжаться дольше. Все греки объединялись против варваров, но, когда варваров побеждали и непосредственная опасность отступала, на смену единству приходили подозрительность и враждебность. Растущее напряжение привело к гражданским войнам (431–404), к которым мы скоро вернемся.

Наша главная задача в этой главе – показать красоту и благородство золотого века Афин (480–431); следующие главы будут посвящены философским и научным достижениям; сейчас же мы должны, пусть и кратко, рассказать о литературных и художественных творениях, которые более очевидны и лучше всего остального позволяют оценить славу Афин.

Лирика

Самый ранний взгляд на славу Афин стал возможен благодаря поэтам-лирикам. Они появились еще до греко-персидских войн и первыми после Гомера и Гесиода облекли в слова наивысшие стремления Эллады. Лучшие из поэтов в самом деле стали рупорами эпохи. По-другому их можно назвать истолкователями и «комментаторами» всего населения. Общенациональные игры и народные собрания, где произносились хвалебные речи-панегирики, давали им прекрасную возможность петь о радости и гордости греков, облекать в слова несформулированные мысли, бродившие в обществе, выражать чистейшие мысли так хорошо подобранными словами, столь гармонично, что они без труда переходили из уст в уста, сохранялись в памяти и повторялись без конца. Такие крылатые слова были гораздо действеннее вульгарных заголовков наших газет.

Поэзия в то время еще не до конца отделилась от музыки. Любой поэт был также и композитором, который одновременно сочинял музыку и стихи; они стимулировали друг друга. Просодия и мелодия сочетались; декламация или пение подчеркивались аккомпанементом; либо сам исполнитель играл на лире, либо кто-то другой аккомпанировал ему на флейте.

Лирические стихи были разнообразными: религиозные гимны, песни, сопровождавшие процессии или ритуальные танцы, оды, прославлявшие победителей в национальных играх, стихи, которые читали в конце пира в благодарность хозяину, панегирики выдающимся людям, элегии или погребальные песни, эпиграммы и эпитафии, не говоря уже о более личных произведениях, в которых поэт выражал свою страсть. Поэт не объяснял факты, хотя мог на них ссылаться; его целью было скорее выразить эмоции своих собратьев. Он делал это хорошо; иногда превосходно.

Выдающимися примерами могут служить Симонид Кеосский (556–467), его племянник Вакхилид Кеосский, но прежде всего фиванец Пиндар (ок. 518–438). Примечательно, что все трое, хотя и родились в VI в., достаточно долго жили в следующем столетии, которое сейчас занимает наше внимание.

Возможно, читателей потрясли ссылки на прорицания и предсказания. Неужели те самые греки, в мудрости которых нас убеждают, позволяли вводить себя в заблуждение гадалкам и истеричкам?! Кроме того, греками руководили поэты, оракулы иного рода. Эмоциональные слова обладали силой, способной привлечь сознание в окружающем мраке; они казались божественными либо благодаря необычайной обстановке, окружающей прорицания (например, в расселине Пифии), либо благодаря их необычайной модуляции и красоте. Великие поэты – лучшие и во многом таинственнейшие из прорицателей.

Симонид вырос в Афинах, но совершал поездки в Фессалию и в другие места Греции; он добирался даже до Великой Греции, и его слава была столь велика, что Гиерон, тиран Сиракуз, пригласил его на Сицилию, где принимал с необычайной щедростью. Позвольте процитировать короткий отрывок из его произведения, чтобы дать общее представление (конечно, весьма неполное) о его поэзии; это отрывок из его хвалебной песни (энкомия) в честь воинов, павших при Фермопилах:

Светел жребий и подвиг прекрасен

Убиенных перед дверью фермопильской!

Алтарь – их могила; и плач да смолкнет о них, но да будет

Память о славных живою в сердцах! Время

Не изгладит на сей плите письмен святых,

Когда все твердыни падут и мох оденет их следы!

Тут схоронила свой цвет Эллада? любовь свою.

Ты, Леонид, мне свидетель о том, спартанский воин,

Чей не увянет вечный венец[38].

Судя по отрывку, сохраненному Плутархом, Симонид считал сто и даже тысячу лет всего лишь точкой или следом (stigme) между двумя бесконечными линиями, прошлым и будущим.

Вакхилид, племянник Симонида, который был моложе его примерно на сорок лет, следовал его примеру; он объездил всю Грецию и сочинял хвалебные песни и другие стихи для людей, которые его привечали. Какое-то время он провел на Пелопоннесе, а также при дворе Гиерона. До конца XIX в. мы почти ничего не знали о его поэзии, но затем были обнаружены девятнадцать его стихотворений на папирусе. Вместо сотни теперь у нас около 1400 строк, и стало возможно отдать должное его гению. Вот хороший пример прогресса знаний благодаря современным ученым. Можно подумать, что история древнегреческой литературы завершена, однако до 1897 г. один из величайших древнегреческих поэтов был известен очень мало.

Пиндар (518–438), который по возрасту стоит между двумя поэтами с Кеоса, превзошел и их, и остальных. По словам Квинтилиана (1–2), «из девяти поэтов-лириков Пиндар намного превосходит всех», и до последних дней он остается символом лирической поэзии в золотой век. Он не придумывал новых форм поэзии, но совершенствовал то, что делали до него другие, и сочинял масштабнее; его гений обладал более высоким потенциалом и был более плодотворным. Пиндар вырос в окрестностях Фив, а образование получил в Афинах (это подтверждает, что в начале века Афины уже считались литературным центром). Во время сражения при Марафоне ему было почти 30 лет; поэтому годы его зрелости совпали с национальным подъемом, который ему удалось выразить самым подходящим языком. Его слова одновременно величественны и торжественны, живы и глубоки. Он путешествовал даже больше Симонида и Вакхилида, побывав не только в родных Фивах, в Афинах и других городах собственно Греции, но и в Македонии, в Кирене и на Сицилии.

Поэты-лирики символизируют своего рода всегреческое (панэллинское) вступление к афинской цивилизации. Неугомонность водила их по всем греческим государствам, и, хотя они многим обязаны Афинам, они считали себя не афинянами, а эллинами. Они сочиняли и исполняли стихи для тех дворов и общин, которые их принимали. Симонид, по слухам, первым стал принимать плату за свой труд. Подобное утверждение кажется нелогичным, ибо нам известно, что древних рапсодов, которые тоже бродили из одного конца Греции в другой, награждали за труды и угощали те, кто их принимал. Возможно, имеется в виду, что им платили не деньгами, а натурой, но, если так, замечание лишь отражает перемену экономических условий. Возможно, Симонид стал одним из первых поэтов, которому платили деньгами, потому что в его время в обращении появилось больше денег и люди были более готовы принимать их в качестве платы, чем обменивать свой талант на другие товары.

Симонид и Вакхилид родом с Кеоса, Пиндар – из Фив; все они бродили по странам, где говорили по-гречески. Симонид умер в Сиракузах, Пиндар – в Аргосе на Пелопоннесе. Самые знаменитые оды Пиндара посвящены победам в Пифийских играх, поэтому его слава началась в Дельфах и распространилась на всю Грецию вместе с прочими воспоминаниями о Дельфах. Его собственные произведения можно считать дельфийскими в их торжественном величии.

В конце своей оды в честь молодого атлета, Аристомена из Этины, который в 446 г. победил в состязаниях по борьбе, он восклицал:

В малый срок

Возвеличивается отрада смертных,

Чтобы рухнуть в прах,

Потрясшись от оборотного помысла,

Однодневки,

Что – мы? Что – не мы? Сон тени —

Человек.

Но когда от Зевса нисходит озарение,

То в людях светел свет и сладостен век[39].

Благодаря его гению и отчасти – его ассоциации с пупом земли Пиндар был окружен огромной славой уже при жизни, а вскоре после смерти он стал считаться классиком.

Панэллинизм всех этих поэтов усиливался тем, что они писали не на своем родном диалекте, но на своего рода искусственном языке, литературном дорийском или дорическом диалекте, которым, кроме них, почти никто не пользовался. Поэты-лирики воплощали природное единство эллинов, основу которого заложили поэмы Гомера, мистерии и общенациональные игры, панегирики, теории и паломничества. Это единство старше, чем политическое единство Ионийского союза или единство древних Афин, и превосходящее их.

Искусство

Лирическая поэзия развивалась по большей части независимо от верховной власти и процветания, так как не требовала больших расходов. Поэты принимали участие в публичных и частных праздниках, и единственные дополнительные расходы, какие подразумевало их присутствие, включали расходы на их развлечения и царские подарки, которые им сулили (впрочем, они не всегда получали обещанное). Конечно, их гений отчасти стимулировало воодушевление публики; иными словами, они считались рупорами народа, поэтому обязаны были петь громче и красивее в дни триумфа и роста. Строительство же храмов и других публичных памятников стоило очень дорого. В случае таких святилищ, как храмы на Делосе, в Дельфах, в Элевсине, необходимые средства привозили паломники или верная паства собирала повсюду. После того как Афины стали центром Ионийского союза, город получал взносы от своих союзников. Кроме того, казна пополнялась доходами от торговли. Более того, государственной собственностью были лаврионские серебряные рудники (на юге Аттики); их сдавали в аренду капиталистам, а трудились там рабы. Серебро, добытое на этих рудниках, вначале (по совету Фемистокла) шло на укрепление флота; позже значительную его часть направили на перестройку Афин и на украшение города великолепными памятниками.

Выдающиеся художественные произведения появились по инициативе Перикла и его помощника Фидия (родившегося в один год со сражением при Марафоне, в 490 г.; умер же он в тюрьме в 432 г.). Фидий был не просто величайшим скульптором своего времени и одним из величайших скульпторов всех времен. Перикл доверил ему общее руководство всеми художественными делами. Его главные произведения, гигантские хрисоэлефантинные (из золота и слоновой кости) статуи Афины Паллады в Афинах и Зевса в Олимпии, не сохранились, зато сохранилось многое от скульптурного оформления главных зданий Акрополя, части Пропил ей и Парфенона. Для большинства людей слава Греции – это слава Афин в течение нескольких веков, а славу Афин символизировал новый Парфенон, строительство велось в 447–434 гг. Этот памятник отождествляется с тремя великими людьми: Периклом, вдохновителем, зодчим Иктином и скульптором Фидием. В отношении к Парфенону невозможны сомнения. Это поистине лучший символ греческой культуры, и, в отличие от литературных и научных достижений, оценить его красоту способен любой обладатель элементарной интуиции. Лучше всех выразился о величии Парфенона Э. Ренан, написавший «Молитву, сложенную мною на Акрополе, после того как мне явилась его совершенная красота». Его произведение само по себе признано шедевром французской прозы. Ренан сочинил свою «Молитву» в 1865 г., когда посетил Афины. Позже он переписал его, а опубликовал лишь в мае 1876 г. Храм Парфенон («дева; чистый») посвящен Афине Палладе, покровительнице Афин и всей Аттики.

В VI в. греческая скульптура была уже хорошо развита; к тому времени относятся некоторые из самых любимых статуй. В первой половине V в. Агелад из Аргоса, чьи произведения до нас не дошли, обучал трех знаменитых учеников: Фидия, Мирона и Поликлета. Они втроем символизируют зрелость греческой скульптуры. В наши дни многие отдают предпочтение менее зрелым, более наивным произведениям предыдущего столетия, но нам понятны восторги греков, которые дружно превозносили Фидия и Пиндара.

Примерно в одно время с Агеладом жил и творил живописец Полигнот. Он родился на острове Фасос, но рано приехал в Афины. Три великих скульптора также жили в Афинах, кроме тех случаев, когда, исполняя заказ, они вынуждены были какое-то время жить в других местах. Самые знаменитые картины Полигнота можно было увидеть в Лесхии, в Дельфах; на них изображались разрушение Трои и Одиссей в царстве Аида. Насколько можно судить по описаниям, они были раскрашены очень просто, без игры света и тени, без пейзажей на заднем плане; однако их строгость и достоинство были внушительными. Эти картины утрачены, однако некоторое представление о графике современников Полигнота можно получить по многочисленным рисункам, сохранившимся на греческих вазах (для аттических ваз V в. характерен так называемый краснофигурный стиль).

Трагедия

Мы еще не говорили о самой значимой черте афинской жизни в V в. – о драме. Она развивалась в течение всего столетия, и ее значение неуклонно нарастало. Драма стала новшеством и вместе с тем продолжением и развитием древней традиции. Люди любят танцевать и петь, они с удовольствием слушают стихи. Такая любовь восходит к эпохе Гомера, и поэты-лирики VI–V вв. придали ей новую форму. С другой стороны, театрализованные представления и прочие церемонии способствовали оттачиванию драматических навыков и приемов. Если верить народной легенде, изобретателем собственно трагедии был Феспис или Феспид из Икарии (неподалеку от Марафона), который жил примерно в 560–535 гг. Он приехал в Афины и заронил свои семена в самую плодородную почву. После побед, одержанных над персами, и последовавшем за ними национальным ликованием выросла потребность не только в лирической, но и в драматической поэзии – торжественном выражении народных эмоций, воплощении общего восторга. Трагедия стала своего рода публичным обрядом, наивысшей формой обряда, доступной народу.

Трагическая поэзия развивалась столь бурно благодаря настроениям в обществе, которое благоволило к трагедии, и чудесному появлению трех гениальных людей. Постепенно трагедия вытеснила собственно лирику, потому что она полнее отвечала тем же потребностям. К лирической поэзии и музыке добавились речитатив хора и драматические реплики. Трагедия представляла собой как бы драматизированную и усиленную лирическую поэзию в сочетании с религиозными мистериями; вскоре она превратилась в самостоятельное публичное представление. Ранние трагедии были крайне простыми, даже наивными в своем величии; ближе к концу века они буквально на глазах у зрителей становились более утонченными (чистый лиризм постепенно подчинялся драматургии), однако их цель оставалась неизменной. Театр был школой этикета, серьезности и набожности; он помогал обычным людям с достоинством переживать общие победы и поражения и внушал благородные мысли и намерения. Конечно, тем же занимались и такие лирические поэты, как Пиндар, но драматурги добивались той же цели с большим эффектом. Кроме того, они могли обращаться к более широкой аудитории.

Хотя наши читатели знакомы с этими шедеврами, все же напомним о трех творцах: Эсхиле, Софокле и Еврипиде. Все трое имели отношение к Саламину (480), где к свободе и славе устремилась новая Греция. Старшему из них, Эсхилу, тогда было 45 лет; он принимал участие в сражении. Софокла, который тогда был очень красивым 15-летним мальчиком, выбрали корифеем хора, который выступал на празднике в честь победы; он обнаженный шел впереди хора, держа лиру и распевая пеан (благодарственную песнь, адресованную Аполлону). Еврипиду досталась хотя и пассивная, но все же значительная роль: он родился в день победы при Сал амине.

Эсхил родился в Элевсине, самом священном месте Аттики, около 525 г. Он принимал участие в двух бессмертных сражениях, Марафонском и Саламинском. Первую битву упомянули в его эпитафии, а его первая трагедия, «Персы» (472), создана в честь второго сражения. Сохранилось всего семь его пьес (из восьмидесяти), и все они очень суровы и торжественны. Его драматургия по-прежнему проста и безыскусна, как у Фесписа; в ней главенствует лиризм, напоминающий лиризм Пиндара. Основополагающее понятие пьес Эсхила – судьба, которая рыщет во мраке, а затем постепенно проявляется; человеческое величие возбуждает ревность богов. Гордость толкает к обману и мании. Боги наказывают безумием и слепотой тех, кто слишком горд. Главными событиями служат проявление гордости и ее наказание; но оно настолько ужасно, что рассматривается с религиозной стороны. Лиризм здесь так же естествен, как был бы в священном гимне. Собственно говоря, пьеса – это видение, которое постепенно разворачивается у нас на глазах, подобно ритуальному действу или мистерии. Видение комментирует хор; иногда оно перебивается диалогом. С помощью диалога автор объясняет, что происходит, и в то же время нарушает ритм и атмосферу напряженного ожидания, подчас невыносимого. Хотя Эсхил почти всю жизнь провел в Афинах, он трижды ездил на Сицилию, а однажды гостил у тирана Гиерона; он умер в Геле (Джеле) на юге Сицилии в 456 г.

Второй драматург, Софокл, родился в окрестностях Афин в 495 г., на целое поколение позже своего кумира. Он был еще плодовитее Эсхила; говорят, что он сочинил не менее 130 пьес. Однако не следует считать его вундеркиндом; греческую умеренность, разбавленную иронией, не так легко обмануть, как нас, не по годам ранним развитием. Греки понимали, что обещания юности могут быть столь же обманчивыми, сколь и двойное цветение на некоторых деревьях, которые не приносят плодов. Софокл рано начал писать, но успех пришел к нему сравнительно поздно; около восьмидесяти его пьес были написаны после того, как ему исполнилось 53 года. Сохранилось лишь семь из них, и все они принадлежат к позднему периоду; самая ранняя из сохранившихся пьес, «Антигона», датируется 442 г.

Часто утверждают, что Софокл усовершенствовал трагедию; благоразумнее сказать, что он ее усложнил. Самыми очевидными изменениями стали введение третьего актера, увеличение хора с двенадцати до пятнадцати человек и использование раскрашенных декораций на заднике (сценография). Более глубокие перемены касались самого действия. Страдальцы больше не жертвы неумолимого рока, их судьба отчасти определяется их выдержкой или ее отсутствием. Поэтому пьеса становится более человечной; она ближе к нашим чувствам. Драматическая психология у Софокла сложнее, чем у Эсхила. Роль лирической поэзии сокращена, так как требуется больше места для диалогов.

Похоже, что Софокл всю жизнь прожил в Афинах, разделяя с согражданами радости золотого века и тревоги и несчастья века железного; он испил свою горькую чашу до дна, ибо дожил до 406 г.; однако он производил впечатление счастливого человека.

Считая по времени, Еврипид вдвое ближе к Софоклу, чем Софокл – к Эсхилу, но нравственная дистанция между ними гораздо больше. Еврипид родился в день Саламинского сражения (480), поэтому известно, что он на 15 лет моложе Софокла, однако умерли они в один год, 406. Об одном существенном различии между ними упомянул сам Софокл, «который говорил, что он представляет людей такими, какими они должны быть, а Еврипид такими, каковы они в действительности»[40]. Пьесы Софокла человечнее пьес Эсхила, пьесы же Еврипида еще человечнее; человеческие страсти представляли для него главный интерес; он смотрел на людей более реалистично, чем его предшественники, однако так же мрачно. По мере нарастания трагедии и ее усложнения хор больше не подчинялся диалогу; он перестал играть важную роль в драматургии и включался по традиции, просто как лирическое дополнение. Впрочем, боги по-прежнему участвуют в действии, хотя и не в центре сцены, как в пьесах Эсхила, а вокруг нее; более того, одним из недостатков Еврипида считают избыточное божественное вмешательство (deus ex machina), с помощью которого развязывались сложные сюжетные узлы и заканчивалась пьеса.

Еврипид был утонченнее Эсхила и Софокла. Примечательно, что он один из первых афинян мог похвастать собственной библиотекой. Он не принимал участия в государственных делах, а был просто студентом, литератором и немного философом. Влияние на него оказали Гераклит и Анаксагор; он дружил с Геродотом и Сократом. Еврипид глубже разбирался в людях, чем Софокл, но он дорого заплатил за такое преимущество. Его жизнь была несчастливой, он был разочарован и беспокоен, менее верен Афинам, менее религиозен в прежнем смысле слова. Еврипид обладал большей гибкостью и более развитой фантазией, чем Софокл, и был живее, ярче и иногда даже грациознее. С другой стороны, он был менее тактичен и почтителен и время от времени возмущал публику странными философскими идеями. Он написал меньше пьес, чем Софокл и даже Эсхил; однако его произведения мы знаем гораздо лучше пьес его предшественников, так как до нас дошла четверть написанного им (18 из 75 пьес); у нас есть больше пьес Еврипида, чем пьес Эсхила и Софокла, вместе взятых. Ближе к концу жизни Еврипид покинул Афины и отправился в Магнесию в Фессалии, а позже в Македонию, где его тепло принял царь Архелай; там Еврипид и умер в 406 г.

Весьма поучительно сравнить трех драматургов. Несмотря на ощутимые различия, отчасти вызванные разницей в возрасте, многое их объединяло: величие, звучность и умеренность. Как случилось, что три этих человека были современниками и образовали созвездие, уникальное в истории литературы? Очень хочется повторить за Гёте: «Мы восхищаемся древнегреческими трагедиями, на самом же деле нам следовало бы восхищаться не отдельными трагиками, а эпохой и народом, в гуще которого они возникли»[41]. Тщетно пытаться классифицировать древнегреческих драматургов и называть одного величайшим и т. д. Оставим эти праздные забавы школьным учителям и педантам. Каждый из них был велик по-своему и в своем окружении. Старший из них, Эсхил, более торжественный, наводит на мысли о древнееврейских пророках; Софокл, средний по времени, представляет также середину в человеческих и драматических качествах; Еврипида больше волновала психология личности, он патетичнее и современнее. Софокл, конечно, лучше всех символизирует афинскую умеренность золотого века; его можно поставить близко к Пиндару и Фидию. Из трех драматургов Софокл хранил самую большую верность Афинам. Эсхил сражался при Марафоне и Саламине; ему повезло – он умер в середине золотого века; Софокл и Еврипид были свидетелями не только славы, но и последующего политического упадка. Софоклу удалось сохранить безмятежность, Еврипид же стал печальнее, если не мудрее. Софокл оставался на родине и занимал государственные должности в мрачные дни смятения и поражения. Два других драматурга покинули родные Афины и окончили жизнь в изгнании: Эсхил на Сицилии, а Еврипид в Македонии.

Комедия

Историю афинской драмы в трех частях – Эсхил, Софокл, Еврипид – следует дополнить четвертой частью, где речь пойдет не о трагедии, а о комедии. Впрочем, история не нова; она вытекает из предыдущей. Комедия – жанр не менее древний, чем трагедия, ведь они вышли из одного и того же цикла народных развлечений. Оба жанра породил культ Диониса. Комедия развилась из сельских праздников сбора урожая и винограда, полных изъявлений благодарности и веселых процессий в честь богов плодородия. Хотя трагедия и комедия выросли в одной колыбели, вторая развилась гораздо позже. Исключение составляют сатирические пьесы, не фарс, а «игровая трагедия». Поэты, принимавшие участие в дионисийских играх, должны были представить группу из четырех пьес (тетралогию), а именно три трагедии (трилогия) и сатировскую драму. Примером такой драмы служит «Киклоп» Еврипида, на сюжет из IX главы «Одиссеи». Возможно, объясняется это тем, что трагические празднества должны были носить торжественный и величавый характер, в то время как более веселые виды развлечений могли развиваться и самостоятельно. Во всяком случае, единственный представитель «античной комедии», чьи произведения дошли до нас, появился лишь в последней четверти века: Аристофан Афинянин (448–386). Вместе с ним мы уже переходим в IV в., однако уместнее говорить о нем сейчас. Из 44 его пьес (11 из которых дошли до нас) большинство было написано в V в. до н. э.

Эсхил, Софокл и Еврипид были современниками. Современниками же можно назвать Софокла, Еврипида и Аристофана. Но Еврипида и Аристофана разделяет такой же большой промежуток времени, как Эсхила и Софокла. Каждый из них оказал влияние на последователей, но необходимо помнить, что процесс принимал иногда и обратный характер, когда более молодые бросали вызов старшим. Так, Еврипид оказал некоторое влияние на Софокла, а Аристофан – на Еврипида. Конечно, между двумя последними существовали непреодолимые различия. Еврипида называют отцом комедии, потому что его тонкий анализ характеров иногда граничил с сатирой, но какая огромная разница в цели существует между ним и Аристофаном! Оба они уроженцы Аттики и главным образом литераторы; однако, несмотря на свою большую искушенность, Еврипид по-прежнему следовал традиции Софокла. Аристофан же начал нечто радикально новое. Он ожесточенно критиковал людей и манеры, никого не щадя, даже самых влиятельных и почтенных граждан. Он нападает на поджигателей войны, государственных деятелей, политиков, софистов, коммунистов, но главное, на льстецов и глупцов (демос), которые позволяют себе льстить и обманывать себя демагогам. Аристофан нападает не только на таких государственных деятелей, как Кимон и Перикл, но и на поэтов (Еврипид) и на философов (Сократ). Помимо людей, он нападает даже на учреждения – сенат и экклесию (народное собрание), на суды и судей. Его сатиры смелы и полны преувеличений, как карикатуры, потому что он понимал: единственный способ четко изложить свои мысли – упростить и преувеличить их, как поступали карикатуристы. Его стиль прям и смел до вульгарности и непристойности; однако его комедии не оскорбительны ни для кого, кроме, возможно, жертв, поскольку грубость искупается добрым юмором, буффонадой и остроумием. Политическое чутье было у него врожденным, как у всякого образованного афинянина, однако он был лишен предубеждений. Аристофан руководствовался не предвзятостью, а собственным здравым смыслом и чувством смешного; он хотел, чтобы публика смеялась вместе с ним и была предупреждена относительно своих возможных обманщиков и собственной глупости. Как и все хорошие сатирики, Аристофан шел впереди своего времени; он остро чувствовал все, что вокруг него происходило, проявляя подчас цинизм и скепсис. Иногда он восхвалял добрые старые времена, чтобы подчеркнуть невзгоды настоящего. Как ни странно, он стоял на стороне Эсхила против Софокла. Аристофана нельзя назвать ни поборником, ни ниспровергателем религии, но религия занимала его меньше, чем справедливость и мир. В его пьесах невероятные фантазии сочетаются с реализмом и правдой; какими бы гротескными ни были его персонажи, в них всегда достаточно правдоподобия, чтобы привлечь и удержать внимание зрителей и доказать точку зрения автора. Аристофан остро ощущал природу и человечность, любил жизнь во всех ее проявлениях. Некоторые его стихи родились из народных песенок. Он писал грубоватым и пикантным, очень живым языком, который производил сильное впечатление на тогдашнюю публику. К сожалению, сейчас оценить его стиль способны лишь знатоки древнегреческого языка.

Аристофан – первый комический сатирик в мировой литературе, далекий предок Эразма Роттердамского, Мольера, Вольтера и Анатоля Франса. Он критиковал демократию, потому что ему повезло жить в условиях древнейшей демократии – и потому, что ему не повезло стать свидетелем периода бесконечной трагедии и анархии, когда демократические идеалы подвергались невыносимым испытаниям. Он видел зло и коррупцию своего времени и отважно нападал на политических и духовных лидеров, которые должны обладать не только правами, но и обязанностями. Его критика была здравой, несмотря на ее неистовство; она служила лучшим доказательством действенности и подлинности афинской демократии. Демократия невозможна без самокритики; избыточная критика лучше, чем ее отсутствие.

Мы лучше оценим важность творчества Аристофана для его времени, если зададим себе несколько вопросов. Вероятна ли возможность подобной критики в современных Афинам Спарте или Персии? Или, ближе к нашему времени, возможно ли было в Берлине в 1941 г. поставить пьесу (и получить за нее награду!), в которой высмеивалось бы мессианство Гитлера и показывался боговдохновленный лидер, который ведет народ к пропасти? А в Вашингтоне в том же году допустили бы пьесу, в которой президент и его секретари обвинялись бы в подстрекательстве к войне и автор пьесы требовал мира? Было бы возможно поставить в Москве в 1951 г. пьесу, разоблачавшую Сталина?

Все это было возможно в Афинах в тревожные годы Пелопоннесской войны. Слава Афинам и Аристофану! Благодаря его поэтической искренности и его мужеству он заслуживает эпитафии, сочиненной в его честь (как говорят, Платоном):

Храм, что вовек не падет, искали богини Хариты;

Вот и открылся им храм – Аристофана душа.

V в. – сам по себе трагедия

Возможно, читатель заметил в нашем кратком обзоре художественных и литературных достижений золотого века – достижений, которые никогда не повторялись и которым не было равных ни в одном другом столетии, – ссылки на ужасные события, из-за которых воодушевление и надежда сменились подавленностью и разочарованием. Эти события почти свели на нет величие и славу Афин. Мы должны сказать о них еще несколько слов, не вдаваясь в подробности, которые сами по себе не очень интересны. На некоторое время – издалека кажется, что период был таким коротким! – Греция величественно объединилась под гегемонией Афин. К сожалению, греки ревнивы. Другие полисы с трудом подчинялись Афинам. Для одного города-государства – гордой Спарты – такое положение стало особенно невыносимым. Спартанскую ревность усиливали глубокие различия в мировоззрении, которые нельзя было ни преодолеть, ни сгладить. Афины были демократией, спартанское общество было аристократическим и тоталитарным. Различие между двумя городами-государствами в V в. до н. э. было так же велико, как различие между Лондоном и Берлином в 1940 г. В обоих случаях другого решения, кроме войны, не видели. И началась война со всеми ее ужасами. Нет необходимости описывать Пелопоннесскую войну, точнее, две войны, которые сеяли опустошение в Греции в 431–421 гг. и снова, после короткого перемирия, в 414–404 гг. Война окончилась полной победой Спарты. Гражданские войны переросли в мировые, сравнимые своими масштабами и мощью, а также последствиями с греко-персидскими войнами, из которых в начале века Греция вышла объединенной и полной надежд, а также с двумя мировыми войнами, омрачившими XX в.

К тяготам войны на пять долгих лет (430–425) добавились невыразимые мучения и страхи, вызванные чумой. Афинянам вполне могло показаться, что близится конец света; в самом деле, их веселый мир пришел к концу, чтобы никогда не вернуться. Тем не менее культурная жизнь никогда полностью не прекращалась даже в самые страшные годы. Продолжали исполнять трагедии Софокла и Еврипида, а также мрачные комедии Аристофана. Каждый год ставили новые пьесы, которые, как обычно, участвовали в состязаниях.

404-й стал годом последнего унижения. Афины вынуждены были сдаться.

По условиям мирного договора разрушили стены Пирея (порта и морского арсенала) и длинные стены между городом и гаванью. Демократическое правительство было свергнуто, и его власть перешла к Тридцати тиранам. Нет нужды подробно описывать чудовищные деяния, которые как будто навсегда покончили с благородным городом. И все же, как мы увидим, Афины возродились и добились новой славы и духовной власти. Афины остались великим городом, одним из величайших в античном мире. Греция также возродилась, но так и не вернула ни единства, ни своего мира, ни невинной жизнерадостности своего первого золотого века.

С течением времени античный мир завоевал новый аттикизм – аттикизм Платона и Аристотеля, который жив по сей день. Новому течению свойствен был больший интернационализм, чем его предшественнику в V в.; кроме того, он отличался большей осознанностью, однако был не таким чистым. Огромная разница между первым и вторым золотыми веками проявилась сразу благодаря контрасту между произведениями Фидия, с одной стороны, и произведениями Скопаса и Праксителя – с другой, – но не будем опережать события.

Возвращаясь к V в., когда мы судим о нем с высоты нашего времени, спустя 25 столетий, мы понимаем, что тот период сам по себе напоминал трагедию Эсхила. Век начался с огромной гордости, которая вызвала ревность и гнев богов; он окончился их местью: безумием и гибелью афинян. Сравнение с трагедией будет еще уместнее, если вспомнить, что Спарта не победила бы в войне без финансовой помощи Персии. Из-за предательства Спарты Персия, побежденная в 479 г., сумела диктовать условия мира 404 г. Можно ли представить более трагический поворот фортуны? Более подробная история тогдашней политической обстановки вскрывает множество трагедий, способствовавших главной: поражению Афин. Двух спасителей Греции, афинянина Фемистокла и спартанца Павсания, под конец жизни объявили предателями и обрекли на изгнание.

Опасность сравнения прошлого с настоящим

Необходимо окончить эту главу предупреждением. Мы говорим о славе Афин, но не следует забывать, что это была лишь одна сторона медали, блестящая и счастливая. Другая сторона не была такой прекрасной. Как правило, у нас складываются односторонние впечатления о прошлом. Мы помним лишь величие и красоту, то, что заслуживает запоминания, или то, что не нуждается в запоминании, потому что не прекращалось; мы забываем все плохое, уродливое, неприятное, преходящее, бренное… Зачем загружать память такими воспоминаниями?

В эпоху Пелопоннесских войн жить в Афинах было не очень приятно, и даже до их начала периоды подлинного мира были немногочисленными и краткими. Об этом всегда следует помнить, когда мы сравниваем прошлое с настоящим (как можно и следует поступать). Иногда мы хвалим былые времена и чрезмерно суровы по отношению к нашим современникам, потому что нынешние ужасы и бездарность нам вполне очевидны. Мы от них страдаем, в то время как ужасы прошлого забыты или утратили свою остроту.

Следует ли вспоминать печальную и темную сторону V в. до н. э.? Конечно, не подробно, ибо что толку в подробностях? Зачем отвлекаться на темные стороны давнего прошлого? Достаточно и темных сторон сегодняшнего дня. Однако неплохо помнить, что люди претерпевали всевозможные бедствия и несчастья повсюду и постоянно, а мирные и счастливые промежутки оказывались очень короткими. Сознание того, что беды и боль существовали всегда, даже в самые славные периоды прошлого, должно помочь нам хладнокровнее выносить сегодняшние беды.

Наш долг – как можно яснее различать беды сегодняшнего дня, чтобы иметь возможность исцелиться или избавиться от них; нет необходимости также подробно рассматривать беды прошлого, ведь исцелить их уже невозможно, а Время уже их устранило. И все же мы должны помнить о них, и наша похвала прошлому справедливости ради всегда должна сдерживаться подобными воспоминаниями.

Всегда следует четко сознавать: то, чем мы восхищаемся в прошлом (а мы не можем им не восхищаться), ни в коей мере не составляет всей картины, а лишь небольшую и лучшую ее часть. Не стоит идеализировать прошлое так, как это сделал Ренан в своей «Молитве в Акрополе». Прошлое лучше представлять во всей его полноте и восхищаться только тем, что прекрасно и потому бессмертно. Мы не любим прошлого, кроме той его части, которая не прошла и не пройдет никогда.

Очевидно, не все афиняне достигли духовного уровня Парфенона, и только лучшие из них могли оценить по достоинству творения Софокла и Фидия. Однако те немногие стали закваской, и именно благодаря их поощрению, а также собственной гениальности смогли создать свои шедевры такие великие люди, как Фидий и Софокл. Они остались, в то время как остальные ушли в небытие; они одни остаются и символизируют вечные ценности золотого века.

X. Философия и наука до смерти Сократа

В то время как поэты-лирики, трагики и художники разделяли чувства народа и старались одновременно выразить и направить их, те, кого древние греки называли физиологами («те, кто изучает природу») или философами («те, кто любит мудрость»), наоборот, старались отдалиться от толпы, общаться с себе подобными или жить уединенно, занимаясь созерцанием. Представители первой группы охотнее принимали участие в эллинских играх и праздниках и довольно свободно разделяли интерес народа к мифам и знамениям. Философы не могли поступать так в том же объеме, если вообще могли, ибо их мысли поглощали медитации; они, как могли, старались проникнуть в природу вещей, людей и богов. Философы не просто не разделяли популярные суеверия и фантазии. В силу свободы своего мышления они обязаны были бросать вызов подобным представлениям. Такова была роль философов тогда, и такова их роль в наши дни.

Поэтические и художественные произведения широко распространялись и восхвалялись; отличившиеся поэты и художники становились народными героями. Деятельность философов была более эзотерической и легко давала пищу для подозрений и зависти. Вместо того чтобы восхвалять и обожествлять философов, из них часто делали врагов народа и козлов отпущения.

С другой стороны, по мере того как знания разрастались и делались более точными, философы вынуждены были ограничивать широту своих замыслов и думать более глубоко. Процесс шел очень постепенно. Можно сказать, что до 450 г. до н. э. он был едва различимым. Философы первой половины V в. еще очень похожи на своих предшественников из предыдущего столетия, хотя они уже очень сильно отличаются от «пророков». Здесь мы имеем в виду главным образом древнееврейских пророков, живших около IX–VI вв. до н. э. Их высказывания собраны в Ветхом Завете. В Азии было много других «пророков»: во-первых, Заратуштра (VII в. до н. э.?), чьи воззрения распространились по всей Малой Азии и достигли Греции через магов; затем, Будда и Махавира в Индии и Конфуций и Лао-цзы в Китае (все они, как ни странно, жили в одном, VI в.). Во второй половине V в. некоторые из них подошли ближе к тому, что мы по-прежнему называем «натурфилософией». Великие ученые, такие как два Гиппократа, и такие великие историки, как Геродот и Фукидид, определенно принадлежат ко второй половине столетия.

Афины представляли собой центр интеллектуальной жизни. Однако философам не нужно было находиться так близко к центру, как художникам. Как всегда, их раздирали противоречия. Желание найти подходящую аудиторию и достойных учеников тянуло их в ведущий город, а желание тишины и уединения манило прочь. Более того, Афины ни в коем случае нельзя назвать единственным центром притяжения в Древней Греции. Слава эллинизма усиливалась многократно благодаря соперничеству между многочисленными полисами. Большинство философов разделяли тягу к странствиям, свойственную поэтам, и много путешествовали по Элладе. Конечно, все они в то или иное время посещали Афины, но относительно немногие оставались там навсегда. Во-первых, политическая обстановка в Афинах отличалась нестабильностью, во-вторых, мир казался слишком непрочным для постоянного проживания.

Мысли ранних философов известны нам лишь отрывочно, поскольку их труды утрачены. Мы располагаем лишь фрагментами и сведениями доксографов, непрямыми и переданными невнятно. Часто мы можем опираться лишь на несколько туманных афоризмов, которые толкуются совершенно по-разному. Истолковывать афоризмы – напрасная трата времени в такой книге, как наша. Откуда мы можем знать, что на самом деле хотел сказать автор? Какой бы правдоподобной ни казалась интерпретация, она все равно вызывает сомнения. С таким же успехом можно обсуждать предсказания пифий. Наша задача скромнее: мы вызовем к жизни этих древних философов, не пытаясь разъяснить их взгляды с большей точностью, чем допускают известные нам скудные сведения.

В этой главе мы сосредоточим внимание читателей на двенадцати персонах. Четыре из них ионийцы – Гераклит, Анаксагор, Мелисс и Левкипп. Восемь оставшихся можно разделить на пары, которые происходят из четырех частей Эллады: Парменид и Зенон из Великой Греции (с юга Италии), Эмпедокл и Горгий с Сицилии, Демокрит и Протагор из Фракии, Антифон и Сократ из Аттики (заметьте, что только один из шести родился в окрестностях Афин). Из этих двенадцати лишь трое (Гераклит, Парменид и Зенон) жили в первой половине века, а три (Мелисс, Демокрит и Сократ) – во второй. Расцвет остальных пришелся на середину столетия.

Гераклит Эфесский

Эфес, главный из двенадцати ионийских городов (dodecapolis) на западном побережье Малой Азии, славился на весь античный мир благодаря великому храму Артемиды. Именно в Эфесе родился Гераклит; насколько нам известно, он провел там большую часть жизни. В юности он много путешествовал, но неизменно возвращался в родной город. По словам Диогена Лаэртского, когда Гераклит написал свое великое сочинение «Обо всем» (Peri tu pantos), он поместил книгу в храм Артемиды; говорят также, что он написал ее намеренно туманно, за что его прозвали Гераклитом Темным. Говорят, что его сочинение разделялось на три части, и речь в них шла соответственно о Вселенной, о политике, о нравственности и о теологии. Такое вполне возможно, и дошедшие до нас 130 фрагментов могут быть (и были) разделены на три вышеуказанные группы. И даже в те времена, когда была доступна вся книга, ее было так трудно понять, что царь Персии Дарий, сын Гистаспа, пригласил Гераклита к своему двору для необходимых разъяснений. Гераклит отказался приехать, заявив: «Страшусь показываться и не могу приехать в Персию, довольствуясь малым, когда это малое мне по душе». Два письма подробно цитируются Диогеном Лаэртским, и я упомянул о них лишь потому, что они помогают найти место Гераклита на временной шкале. Дарий I правил в 521–485 гг.; книга Гераклита была написана до 484 г., и можно сказать, что его расцвет пришелся на начало века.

Два письма вполне правдоподобны. Известно, что Гераклит презирал людей, включая царей и даже философов. Ибо он заметил, что «многознание уму не научает, иначе оно научило бы Гесиода и Пифагора, а также Ксенофана и Гекатея». Подобно другим ионийским философам, Гераклит считал, что, несмотря на внешние признаки, должно быть какое-то единство материи во Вселенной. Первоосновой он считал огонь. Почему огонь? Скорее всего, по причине того, что можно назвать его вторым принципом: вечной изменчивостью. Возможно, вот какой была его главная мысль: все и всегда меняется вверх или вниз. Огонь же, пламя которого возносится вверх и спускается вниз и который меняется с каждым мгновением, – неплохой символ непрекращающихся изменений Вселенной. Более того, посмотрите на Солнце, великий источник вечного и вечно меняющегося огня. Его третий принцип заключался в том, что очевидная дисгармония мира таит в себе глубокую гармонию, ибо каждое изменение происходит в соответствии со вселенским законом. Каждое качество несет в себе свою противоположность; существование каждой вещи подразумевает ее отсутствие в другом месте. Эти противоположности сходятся в общем замысле природы. «Бог есть день и ночь, зима и лето, война и мир, пресыщение и голод». Это сочетается с другой мыслью Гераклита о том, что значение имеет лишь невидимая гармония, а не видимые расхождения и уродство. Гераклит пребывал в печали, ибо понимал относительность и тщету всего; ничего нельзя твердо придерживаться, потому что все ускользает. В народе его считали типичным пессимистом в противовес типичному оптимисту Демокриту; первый всегда плакал, а второй смеялся.

Можно заключить, что Гераклит был философом и поэтом в старом ионийском смысле слова. Его нельзя назвать ученым в полном смысле слова; он был ученым даже меньше, чем Ксенофан. Тем не менее свой труд «Обо всем» он начинает с физики или с природы, затем размышляет над вопросами политики и в конце обсуждает теологию – неплохой порядок. Можно закончить очерк о Гераклите одним из его политических принципов: «Народ должен сражаться за законы, как за стены своего города». Изречение, достойное Парфенона.

Анаксагор Клазоменский

С Анаксагором, последним представителем ионийцев, мы более определенно вступаем в область науки. Контраст с Гераклитом поразителен, ибо последний говорил как поэт и провидец, а Анаксагор – как хладнокровный физик. Его главным трудом стал трактат о природе (Peri physeos), из которого сохранилось семнадцать фрагментов; у нас нет причин сомневаться в подлинности этих фрагментов, которые занимают около трех печатных страниц.

Анаксагор родился в начале века в Клазомене, одном из двенадцати ионийских городов, расположенном примерно посередине западного побережья Малой Азии, немного севернее Эфеса. Так как Эфес был крупным центром паломничества, весьма вероятно, что молодой Анаксагор побывал там и встретился с Гераклитом. Известно, что вскоре после греко-персидских войн он первым из философов-ионийцев переехал в Афины. Это еще раз доказывает, что Афины стали центром притяжения. Анаксагору повезло в том, что он подружился с Периклом, самым влиятельным тогда человеком в городе. Восхищение Перикла так хорошо описано Плутархом, что стоит привести описание последнего дословно:

«Но самым близким Периклу человеком, который вдохнул в него величественный образ мыслей, возвышавший его над уровнем обыкновенного вожака народа, и вообще придал его характеру высокое достоинство, был Анаксагор из Клазомен, которого современники называли „Умом“ – потому ли, что удивлялись его великому, необыкновенному уму, проявлявшемуся при исследовании природы, или потому, что он первый выставил принципом устройства Вселенной не случай или необходимость, но ум, чистый, несмешанный, который во всех остальных предметах, смешанных, выделяет однородные частицы.

Питая необыкновенное уважение к этому человеку, проникаясь его учением о небесных и атмосферических явлениях, Перикл, как говорят, не только усвоил себе высокий образ мыслей и возвышенность речи, свободную от плоского, скверного фиглярства, – но и серьезное выражение лица, недоступное смеху, спокойная походка, скромность в манере носить одежду, не нарушаемая ни при каком аффекте во время речи, ровный голос и тому подобные свойства Перикла производили на всех удивительно сильное впечатление».

Немного дальше в том же «Жизнеописании Перикла» Плутарх замечает: «Перикл, настраивая свою речь, как музыкальный инструмент, в тон этому укладу жизни и высокому образу мыслей, во многих случаях пользовался Анаксагором, примешивая понемногу, как бы в подкрепление, к своему красноречию науку о природе»[42].

Мы скоро перейдем к рассмотрению идей Анаксагора, но поразительно впечатление, переданное Плутархом: именно Анаксагор усилил престиж Перикла, а не наоборот. Слова Плутарха доказывают, насколько высокое положение занял в Афинах ионийский философ; кроме того, его возвышение можно поставить в заслугу афинской публики того времени. Готовы ли наши современники уважать философа больше, чем крупного государственного деятеля? Говорят также, что учеником Анаксагора был Еврипид. Анаксагора следует считать первым преподавателем натурфилософии в Афинах, предшественником Платона и Аристотеля.

По его мнению, ничто не возникает и не уничтожается, но соединяется и разделяется из существующих частей. Вселенная изначально являла собой хаос из бесчисленных семян («смеси»), которая подчинилась приказу Ума (nus) и сформировалась при помощи вращения. «Семена» – не элементы, ибо каждое из них столь же сложно, как и целое, не атомы, ибо нет предела делению материи – и их количество не определено. Две его главные идеи заключаются в следующем. Во-первых, Ум противопоставляется материи, являясь силой, которая постепенно преобразует хаос в космос; во-вторых, он предложил идею об изначальном и вечном вихре, при помощи которого происходит организация материи. Понятие Ума ознаменовало собой контраст между разумом и материей, однако было бы преувеличением называть Анаксагора основателем философского дуализма. Его Ум не слишком внятно определен; его можно интерпретировать не только как духовную, но и как некую физическую силу. И хотя изначальный вихрь и его применение для постепенной организации Вселенной как будто предваряют космологические теории Канта и Лапласа, это лишь их смутный прообраз. Тем не менее то, что такое сравнение приходит нам в голову, можно смело поставить в заслугу первому афинскому философу.

Примечателен компромисс Анаксагора между наивным ионийским монизмом и пифагорейским плюрализмом. Вся Вселенная однородна; однородны и ее части, какими бы малыми они ни были. Их различия связаны лишь с размером, но не с составом.

Давайте процитируем первый фрагмент, чтобы проиллюстрировать тон его прозы (он очень отличается от поэтического стиля Гераклита): «Вначале все вещи были вперемешку, бесконечны количеством и малостью, ибо существовало и бесконечно малое. Но все вещи были вместе, ничего не было явным из-за их малости [не было ничего достаточно большого и осязаемого]; все было занято воздухом и эфиром, и то и другое бесконечно, ибо из всех вещей эти [два вещества] величайшие по количеству и размеру».

Такая глубина и тонкость мысли при столь малом базовом знании свидетельствуют о глубине и тонкости мышления, явлении не менее изумительном, чем Парфенон, который строился в тот же период. Как мог Анаксагор прийти к подобным выводам?

Наше изумление растет, когда мы понимаем, что научные познания Анаксагора были не просто скудными, но по большей части неверными. Его космологические взгляды были прогрессивными, однако его астрономические познания были решительно устаревшими по сравнению со взглядами пифагорейцев. Не слишком впечатляет его объяснение солнечных и лунных затмений вмешательством Луны, Земли и других небесных тел. Во-первых, подобное объяснение не было новым, а во-вторых, оно сочеталось с грубыми заблуждениями, вроде того, что Земля и другие планеты плоские, Солнце больше Пелопоннеса и так далее. Анаксагор считал Луну таким же небесным телом, как и Земля, с равнинами и расселинами; он утверждал, что она обитаема. По мнению Анаксагора, большой метеорит, упавший в 467 г. около устья реки Эгоспотамос («козлиная река» во фракийском Херсонесе, или на полуострове Галлиполи, на северном берегу пролива Дарданеллы), упал с Солнца; это первый датированный метеорит в мировой истории.

Анаксагор глубоко интересовался анатомией и медициной. Говорят, что он изучал анатомию животных и ставил на них опыты. Он вскрывал мозг и различал боковые желудочки. Ему приписывают объяснение острых болезней проникновением черной или желтой желчи в кровь и внутренние органы.

Он пытался вычислить квадратуру круга и написал книгу по сценографии, приложению перспективы к созданию театральных задников и реквизита. Таким образом, его можно считать одним из основоположников изучения перспективы с математической точки зрения. Эти сведения вполне правдоподобны, потому что с ростом популярности драмы возникла потребность в хороших (пусть и очень простых) декорациях. Вполне естественно, драматурги обращались за разработкой декораций к человеку ученому. И Еврипид, скорее всего, советовался со своим учителем Анаксагором.

Греческие ученые были сравнительно хорошо знакомы с Египтом и его великой рекой, так отличающейся от мелководных рек и источников их родины. Они размышляли о причинах ежегодных наводнений, благодаря которым Египет можно было назвать даром реки. Анаксагор утверждал, что наводнения вызываются летним таянием снега в горах во внутренних районах Ливии. Геродот привел это объяснение и отверг его. Первыми правильный ответ дали Аристотель и Эратосфен: наводнение вызвано не таянием снега, а скорее тропическими ливнями, которые идут весной и в начале лета в верховьях Белого и Голубого Нила. Хотя объяснение Анаксагора было не совсем верным, его можно назвать рациональным. Кроме того, он первым признал, что наводнение начинается в горах, где находятся истоки Нила. Верное объяснение приняли лишь через тысячу лет, поскольку оно много раз забывалось и находилось вновь. История идей, связанных с наводнениями Нила, – хороший пример того, как трудно было установить и сохранять истину до Нового и Новейшего времени.

Мы не обсуждаем астрономические взгляды Анаксагора, потому что дискуссия о каждой их части займет значительное место, а дело того не стоит. Он был поразительным космологом, однако он не был астрономом. Он был неплохим математиком; его можно назвать физиком-теоретиком. В целом Анаксагора можно назвать подлинным человеком науки; он задавал себе научные вопросы и старался найти на них рациональные ответы. Хотя вначале афиняне им восхищались, они неоднократно испытывали потрясение – не столько от резкости его утверждений, сколько из-за общего состояния его ума, состояния рационалиста, который отбрасывает суеверия; такое отношение казалось фанатикам кощунственным. Наверное, это достаточно веский повод для того, чтобы обвинить его в безбожии и осудить. Возможно, что отчасти суд над ним был вызван желанием насолить его покровителю Периклу, который с началом Пелопоннесской войны стал в высшей степени непопулярным. Обвинения предъявили многим друзьям Перикла; самого яркого из них, Фидия, приговорили к тюремному заключению (он умер в тюрьме). Еврипид показал себя более дальновидным и около 440 г., за десять лет до того, как положение стало очень серьезным, оставил Афины. Периклу удалось спасти Анаксагора от тюрьмы, но не от ссылки.

Какими бы ни были истинные причины обвинения Анаксагора – дружба с Периклом или, возможно, симпатии к Персии, – предлогом стала религия. Анаксагора обвинили в рационализме (ок. 432). Он, разумеется, стал далеко не первой жертвой в непрекращающейся войне между религиозным фанатизмом и наукой, но он первая известная жертва. Конечно, его сложно считать мучеником науки, потому что его приговорили всего лишь к ссылке, но его первого в истории наказали за свободомыслие, за то, что он больше прислушивался к голосу разума и совести, чем к мнению общества. Мы не знаем подробностей его жизни в ссылке, но под конец он поселился в Лампсаке, городе в Мисии, на южном берегу Дарданелл. Почему Анаксагор удалился именно туда? Он просто присоединился к другим беженцам. В 494 г., когда персы разрушили славный город Милет (колыбель ионийской философии, город, вставший во главе ионийского восстания), многие милетцы нашли прибежище в Лампсаке. Позже там обосновался еще один беженец (его можно назвать и предателем), Фемистокл. Можно заключить, что милетцы поддерживали в Лампсаке традиции эллинизма и философии. Это наверняка нравилось Анаксагору, который провел там последние годы своей жизни. Он умер в 428 г. Маловероятно, что у него было время основать в Лампсаке философскую школу, но одно его присутствие наверняка укрепило эллинскую традицию мест, которые в следующем столетии станут родиной Анаксимена, одного из спутников и историков Александра Македонского.

Элейская школа. Парменид и Зенон Элейский. Мелисс Самосский

Когда персы взяли Фокею, самый северный из ионийских городов, многие его жители нашли новую родину в Элее (или Велии) на западном побережье юга Италии. Возможно, в том же городе какое-то время жил еще один иониец, Ксенофан Колофонский, который пробудил интерес тамошних уроженцев к философии. Во всяком случае, в Элее родился великий философ Парменид, один из основателей метафизики. Он мог учиться у Ксенофана, когда последний был уже стариком.

Парменид – типичный метафизик; его горячо волнуют не внешние проявления, а кроющиеся за ними способы, с помощью которых можно достичь истины. Он считал, что необходимые для этого средства должны быть получены не с помощью наблюдений, не экспериментальным, как предположил бы ученый, а чисто логическим путем. Похоже, он считал, что можно достичь абсолютной истины с помощью самосовершенствования и логики. Не следует винить человека, жившего в V в. до н. э., в том, что он питал такие иллюзии, тем более что их разделяли почти все метафизики, вплоть до наших дней.

Парменид пытался по возможности строго следовать ионийскому монизму, противопоставляя его плюрализму или дуализму пифагорейцев. Он поступал скорее как математик, более заинтересованный в точности, чем в здравомыслящей действительности. Его Бытие заполняет все пространство; Небытие – чистое пространство, пустота (абсолютный вакуум). Оно (Небытие) не может существовать, однако о нем можно думать и говорить (как только что сделали мы). Начав с такой предпосылки, Парменид приходит к выводу, что Вселенная должна быть единой и ограниченной, однако должна заполнять все пространство. В силу принципа симметрии она должна иметь форму шара; вакуум непостижим, ибо Вселенная одинаково заполнена во всех своих частях. Вселенная Бытия вечна, неизменна, неподвижна. Перемены и движения воображаемы (нереальны). Заметьте, что его выводы противоположны тем, к которым пришел его ионийский современник, Гераклит. Исходное допущение Парменида было ложным; поэтому он, очевидно, не мог прийти к правильным выводам. Конечно, отсюда не следует, что выводы Гераклита были правильными.

Формулирование метафизики Парменида (ибо это определенно метафизика, а не наука) продолжил один из его учеников, Зенон Элейский, и дополнил другой, Мелисс Самосский. Похоже, элейская философия существовала еще до того, как 56-летний Парменид переехал в Афины. По мнению Платона, в Афинах Парменид вел беседы с Сократом, который тогда был очень молод. Значит, он приехал в Афины где-то в середине столетия, а родился в начале. И хотя мы не будем обсуждать трансцендентальный монизм элейской школы, необходимо было написать о его существовании и представить читателям Парменида и Зенона, чьи астрономические и математические воззрения будут рассмотрены в следующей главе.

Мысли Парменида довольно хорошо известны, потому что сохранилось много строк поэмы, в которой он изложил свое учение. Поэма начинается со вступления и поделена на две части, в которых речь идет об истине и мнении. Прежний дуализм пифагорейцев Парменид заменяет новым, логическим дуализмом: истина против мнения. Его идеи были трудными для понимания или, во всяком случае, туманными. Для того чтобы должным образом их оценить, пришлось бы повторять их подробно и едва ли не дословно, но даже в таком случае нельзя быть уверенным в том, что удалось добиться ясного понимания.

Зенон дополнил «основание» Парменида, показав логические нелепости, к которым приводят предположения, будто множественность и перемены реальны. Возможно, из-за того, что он систематически пользовался приемом reductio ad absurdum, Аристотель назвал его открывателем диалектики.

Если допустить, что Зенон родился в 488 г. и ему было 48 лет, когда он сопровождал своего учителя в Афины, значит, их поездка состоялась в 444 г.; такая дата вполне правдоподобна, хотя безопаснее утверждать, что они побывали в Афинах в середине века.

Мелисс был навархом (командующим) самосским флотом и добился некоторых успехов в борьбе против Перикла, однако не сумел предотвратить окончательного разгрома своего родного острова в 440 г. Возможно, в том же году или вскоре после того Мелисс уехал в Афины и стал там учеником Парменида. Именно Мелисс довел трансцендентальный монизм до крайней степени. Он объявил, что изменения в осязаемом мире – лишь иллюзии наших чувств и что разумом невозможно постичь реальность Бытия ни в одной из его изменяющихся форм. Реальное не может быть конечным и иметь форму шара, как учил Парменид; оно должно быть бесконечным, ибо в противном случае за его пределами имелись бы пустоты. Странно думать, что ионийский монизм, пересаженный в пифагорейский климат юга Италии, расцвел в такой несгибаемой и парадоксальной форме.

Позже мы еще встретимся с Парменидом и Зеноном, но пока должны их оставить, ведь мы имеем дело с историей науки, а не с историей метафизики.

Эмпедокл Агригентский

Насколько мы можем познакомиться с биографиями и сочинениями тех философов, о которых шла речь раньше, – Гераклит, Анаксагор, Парменид, Зенон, – можно сделать вывод, что все они были личностями неординарными и странными. И все же ни один из них не мог сравниться с сицилийцем, о котором пойдет речь далее. Эмпедокл родился в Агригенте (на юге Сицилии) около 492 г. Он был не только философом, но и поэтом, провидцем, физиком, врачом, реформатором, человеком таким увлеченным, что одни принимали его за шарлатана, а другие видели в нем чуть ли не легендарного героя. Эмпедокл родился в одном из самых красивых городов античного мира, но около 406 г. карфагеняне разрушили его, и город так и не вернул прежнего великолепия. При жизни Эмпедокла Агригент по-прежнему считался очень богатым и утонченным культурным центром. Эмпедокл же принадлежал к одной из его наиболее выдающихся семей. Богатство и красота города привлекали в него многих выдающихся людей, среди них Пиндара и Симонида, возможно, также и Вакхилида, Ксенофана, Парменида. После того как пифагорейцев изгнали из Кротона, некоторые из них нашли прибежище в Агригенте. С холмов открывался великолепный вид на море, а в окружающих город долинах имелись серные и соляные шахты, горячие источники и прочие чудеса, которые неизменно привлекали пытливые и открытые умы. Ничто не доказывает, что Эмпедокл, как полагали некоторые, совершал путешествия в Египет и на Восток. Зато он путешествовал по Элладе, и Эллада пришла в его родной город. Эмпедокл не мог не принимать участия в бурном развитии идей – философских, религиозных и научных, – которое тогда происходило повсюду, где говорили по-гречески.

Его сочинения включали очистительные песни (Catharmoi), три книги в стихах о природе (Peri physeos) и поэму о медицине (latricos). До нас дошло около 450 его стихов (из всех его произведений); это лишь малая часть, однако их достаточно, чтобы дать определенное представление о стиле и мыслях Эмпедокла.

Он постулировал учение о четырех стихиях, или «корнях» (rhizomata), – огне, воздухе, воде, земле – и двух движущих силах. Одна из них центростремительная, это любовь (philotes), другая центробежная – ненависть (neicos). Все сущее состоит из этих элементов, которые сами по себе неизменны и вечны; они могут объединяться или воссоединяться при помощи любви или разделяться и распадаться под действием ненависти. Теория о четырех стихиях стала странным компромиссом между ионийским монизмом, с одной стороны, и полным плюрализмом – с другой.

Можно задаться вопросом: «Почему четыре стихии?» Очевидно, тогда это никого не заботило, разве что позже Платон и Аристотель добавили к четырем стихиям пятую. Несмотря на произвольность гипотезы, ее судьба необыкновенна: в той или иной форме она доминировала в западном мышлении почти до XVIII в.

Такие космологические взгляды господствовали так долго, потому что до появления современной химии их было равно невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Зато астрономические представления были более осязаемыми. Астрономические взгляды Эмпедокла кажутся очень непродуманными; так, он считал небо хрустальной яйцеобразной поверхностью, причем неподвижные звезды прикреплены к небу, а планеты свободны.

Тем не менее Эмпедоклу удавалось проводить физические наблюдения и даже опыты. К его чести говорит один опыт – его достаточно, чтобы подарить Эмпедоклу почетное и постоянное место в истории науки. Опыт с клепсидрой позволил ему доказать вещественность воздуха. Возможно, к опыту его привели споры о реальности или нереальности пустоты. Обычная клепсидра представляла собой закрытый сосуд, в основании которого имелось одно или много маленьких отверстий; дыра имелась также и наверху. Если эту верхнюю дыру заткнуть пальцем и погрузить клепсидру в воду, она не заполнится водой, но, если палец убрать, вода хлынет внутрь. К тому же результату способны привести и другие несложные опыты. Например, если попытаться опустить под воду пустой сосуд с широкой горловиной, с поверхности начнут подниматься пузыри воздуха; эти пузыри, которые можно видеть и слышать, материальны и реальны. Кстати, ссылка на использование Эмпедоклом клепсидры – самая ранняя в греческой литературе, хотя греки наверняка знали и применяли такую или другую клепсидру и до него, ведь этот инструмент был известен египтянам XVIII династии и древним вавилонянам. Однако греки познакомились с клепсидрой довольно поздно; о ней нет сведений до Клеомеда (I – 1 до н. э.).

Кроме того, Эмпедокл произвел немало наблюдений, связанных со зрением и светом. Как мы видим предметы? По мнению Аэция, Эмпедокл стремился к компромиссу: светящиеся тела испускают лучи, которые встречаются с другими лучами, исходящими из глаз. Компромисс предполагает, что другие греческие мыслители уже пробовали разгадать эту загадку. Пифагор и его последователи утверждали, что зрение создается частицами, излучаемыми телом; другие мыслители считали, что чувствующие лучи испускает глаз. Такие фантазии могут показаться современному читателю поверхностными, но нельзя забывать, что они знаменуют собой важный шаг вперед. До них зрение принимали как должное и не пытались его объяснить; прежде людям и в голову не приходило, что требуется какое-то разъяснение.

Не менее рискованными были и соображения Эмпедокла относительно скорости света, но им повезло больше, так как их подтвердили наблюдения, сделанные датским астрономом Рёмером 21 столетие спустя (в 1676 г.), и опыты, которые провели лишь в XIX в. Эмпедокл утверждал, что свет должен иметь конечную скорость. Он сделал свой вывод не в результате наблюдений, а в результате чистых рассуждений. Надежным свидетелем является Аристотель, потому что он дважды утверждал то же самое. Стоит процитировать первое (и более длинное) из этих заявлений: «…как говорит Эмпедокл… сначала свет от солнца достигает середины, прежде чем достигнуть глаза, или земли. Пожалуй, кажется вполне вероятным, что так и происходит. Ведь то, что движется, совершает движение откуда-нибудь куда-нибудь, так что непременно существует какое-то время, в котором происходит движение от одного к другому. А все время делимо, так что было (время), когда еще ничего не было видно, но луч еще перемещался к середине»[43].

Эмпедоклу приписывают различные анатомические и физиологические «открытия». Он выделял внутреннее ухо (лабиринт) и говорил, что дыхание происходит не только посредством сердцебиения, но также и через всю кожу. Значение кровеносных сосудов он объяснял тем, что кровь служит переносчиком внутреннего жара. Кровь исходит из сердца и возвращается в него. Не следует считать его слова предвестием понятия кровообращения; они больше похожи на теорию приливов, развитую Галеном (II – 2). Ее с разными оговорками и изменениями принимали до Гарвея (1628) и даже немного позже. Может показаться, что Эмпедокл распространял свою теорию приливов на весь мир; так, он считал, что есть космические приливы (их можно назвать космическим дыханием), как есть приливы (или дыхание, пульсация крови) в отдельных телах. Такая точка зрения совпадала с мыслью о чередовании двух космических сил: любви и ненависти. Она тоже на протяжении многих веков пользовалась большой популярностью; она снова и снова всплывала в сочинениях многих мыслителей (например, Леонардо да Винчи и даже Гёте).

Столь же пророческими оказались и медицинские воззрения Эмпедокла: здоровье зависит от равновесия четырех стихий в теле, болезнь возникает, когда равновесие нарушено. Эту теорию часто видоизменяли и расширяли, но продолжали принимать, как и сами четыре стихии; теория здоровья и болезни пережила представление о четырех стихиях и не полностью устранена по сей день.

В туманных сочинениях Эмпедокла находили и другие «предвосхищения», например мнение о единстве природы, об органической эволюции и адаптации, а также о «воспоминаниях» – например, тех, что связаны с метемпсихозом (переселением душ).

Нарисованный нами портрет Эмпедокла, несмотря на его своеобразие, далеко не полон. Помимо всего прочего, а может быть, и главным образом он был реформатором и миссионером. Болотистые земли вокруг Агригента считались очень нездоровыми; Эмпедокл осушил часть болот за свой счет. Он имел обыкновение переходить из города в город, читать проповеди и петь свои стихи, очищая души людей и исцеляя их тела; говорят даже, что в Агригенте он как-то вернул к жизни одну женщину. Он был своего рода спасителем и чудотворцем. Уже при жизни его окружала слава; вскоре после смерти он превратился в героя. О нем быстро начали слагать легенды, как о Пифагоре и о первых святых. Легенды были настолько яркими, что затемняли правду. Так, неизвестно, при каких обстоятельствах он умер. По одной распространенной легенде, он бросился в кратер вулкана Этна или упал в него, наблюдая за его деятельностью. В отдельных легендах даже добавлена подробность: якобы вулкан изрыгнул его сандалию (такое косвенное доказательство призвано было усилить правдоподобие легенды для легковерных слушателей). По другой легенде, Эмпедокл впал в немилость – что вовсе не было необычным, ибо народное одобрение ненадежно, несмотря на свою пылкость – и вынужден был покинуть Сицилию. Сначала он отправился в Италию; есть все основания верить, что он побывал в Турин (Лукания) вскоре после основания города (445), а потом переехал на Пелопоннес и в 440 г. побывал в Олимпии; его «Очищения» в том году исполнял рапсод на Олимпийских играх. После того его следы теряются. Побывал ли Эмпедокл в Афинах? Свидетельств нет; впрочем, это маловероятно. Провинциального чудотворца едва ли приветливо встретили бы в Афинах; возможно, ему там пришлось бы несладко. Анаксагора, не такого пылкого и эксцентричного, как Эмпедокл, выгнали из города; спустя совсем небольшой срок афиняне осудили Сократа. Гораздо правдоподобнее другая версия: Эмпедокл остался на Пелопоннесе и переходил из одного города в другой вместе с молодым другом Павсанием, сыном Анхита. Именно Павсанию он посвятил свою «Физику»; поэтому можно заключить, что этот труд был написан в годы ссылки. Согласно одному симпатичному преданию, он умер где-то на Пелопоннесе примерно в 435–430 гг. Его друзья, в том числе Павсаний, собрались вокруг него на пиру. Когда сгустилась тьма, гости этого последнего ужина услышали громкий голос, призывающий Эмпедокла. Небеса озарило сияние, и он исчез.

Даже короткая зарисовка помогает понять, что Эмпедокл Сицилийский очень отличался от других греческих философов, кроме разве что Пифагора и орфических поэтов. В нем есть что-то восточное, странно сочетавшееся с подлинной страстью к науке. Возможно, восточные элементы проникли в его пытливый ум из Персии, Вавилона, Египта или даже из Индии. А может, они изначально были свойственны его загадочной натуре. Эмпедокл был настолько выдающимся и редким человеком, что не оставил после себя школы; ни один из его почитателей или учеников, даже верный Павсаний, не сумел продолжить его труд.

Атомисты. Левкипп и Демокрит

После сицилийской интерлюдии вернемся в материковую Грецию, к греческому рационализму, и станем свидетелями возникновения и развития новой общей теории мира – атомизма. Возвращение в Грецию не означает, впрочем, ухода от восточных влияний; эти влияния много веков проникали в мир Средиземноморья. Чтобы оценить важность новой теории, постараемся забыть все, что нам известно, и спросим себя, из чего состоит Вселенная. Есть два возможных ответа: она сделана из одного вещества или из многих. Первый ответ давали ионийские физиологи, но их варианту с самого начала были свойственны недостатки, которые невозможно было преодолеть, не добавив изменения, которые отрицали бы изначальный монизм. Так, Анаксимен считал первоосновой воздух, а множественность его состояний объяснялась тем, что воздух сгущается или разреживается. Нам достаточно легко принять такое объяснение, потому что мы знаем, что воздух состоит из бесчисленных частиц, которые можно сблизить или, наоборот, разогнать, но без подобных представлений это невозможно. Как может разреживаться или сгущаться материя, если она представляет собой одно целое? Следовательно, уже Анаксимена можно назвать замаскированным плюралистом.

Кстати, примерно то же можно сказать и о Пифагоре и его последователях, которые принимали концепцию пустоты. Истинный монизм, как ясно видели Парменид и элеатики, подразумевает непустое пространство, заполненное веществом.

Философия Анаксагора и Эмпедокла стремилась выйти из тупика монистов. Они вышли из тупика, а вместе с ними и все человечество. Анаксагор, который постулировал существование высшего разума, первым ввел дуализм; Эмпедокл, с его четырьмя стихиями и двумя силами, стал основоположником своего рода плюрализма. Следующий шаг сделали атомисты, которые допускали существование бесконечности отдельных частиц, разбросанных в бесконечности пустого пространства.

Многие мыслители древности (в частности, Аристотель и Теофраст) сходились на том, что теорию атомизма придумал Левкипп, живший в середине V в., а развил около тридцати лет спустя Демокрит. Итак, познакомимся с двумя этими выдающимися людьми.

О первом известно очень мало. Никто не знает, где он родился; родиной Левкиппа называют Элею, Абдеру и Милет. Милет – самое вероятное место, и мы будем называть его Левкиппом Милетским. Два других города, Абдера и Элея, вероятно, предлагались из-за путаницы с Демокритом (Абдера) или потому, что Левкипп начинал учеником элейской школы и в самом деле был учеником Зенона (во всяком случае, на этом настаивает предание). Вполне возможно, что он посещал Элею, и очень вероятно, что он какое-то время жил в Абд ере. Появление атомизма можно представить как реакцию на фантастические идеи Парменида. Говорят, что Левкипп объяснял теорию атомизма в книге, любопытно озаглавленной «Большая система мира» (Megas diacosmos). Впрочем, ту же книгу приписывают и Демокриту, как и меньшую, под названием «Малая система мира». Сочинения Левкиппа утеряны, но один афоризм безусловно приписывают ему: «Ничего не происходит зря [без причины], у всего есть причина, и все есть результат необходимости».

Демокрит известен гораздо лучше. Во-первых, нет никаких сомнений в том, что он родился во фракийской Абд ере; нет сомнений и в том, когда он жил. По его собственным словам, он был молодым человеком в то время, когда Анаксагор состарился, и он был на 40 лет моложе Анаксагора. Слова Демокрита сочетаются с легендой, по которой он родился во время 80-й Олимпиады (460–457); кроме того, подтверждаются сведения о его родстве с Левкиппом. Поэтому, если мы скажем, что годы расцвета Левкиппа и Демокрита пришлись на 450 и 420 гг. соответственно, мы не очень ошибемся. Иными словами, теория атомизма появилась в Абдере в третьей четверти V в. до н. э.

Возможно, читателя удивит упоминание Абд еры, хотя к этому времени он уже должен сознавать вездесущность гения в греческом мире. Кому-то покажется, что город Абдера, расположенный на северной оконечности Эгейского моря, очень далеко от признанных центров. Тем не менее это был древний процветающий город, который почему-то считался родиной глупцов. (О глупости абдерцев рассказывали, как французы рассказывают о глупости уроженцев Понтуаза и Шарантона, а американцы – о глупости жителей Бруклина или Каламазу.) Тем не менее Абдера – родина не только Демокрита, но и Протагора и Анаксарха. Если Абдера (как мы считаем) стала колыбелью теории атомизма, немногие города мира заслуживают такой славы, как Абдера! Да, Афины – центр греческого мира, однако Афины ни в коем случае не составляли целого мира, как и не были единственным источником добродетели. Вероятнее всего, к середине V в. Афины стали тем местом, где лучше ценили заслуги. Конечно, заслуги оценивались не всегда. Демокрит пришел в Афины и видел Сократа, но постеснялся ему представиться. Он сказал: «Я пришел в Афины, и никто меня не узнавал». Если он попал в Афины ближе к концу века, возможно, афиняне просто не знали, как с ним обходиться. Демокрит написал множество книг; до нас дошли названия почти всех, разбитые по тетралогиям. Заглавия подтверждают рассказы об образовании Демокрита. После смерти отца он решил потратить свое (значительное) наследство на странствия за границей. Такое решение не было чем-то новым для Греции; мы уже видели, что философы и поэты старались как можно больше путешествовать. Однако почти все они довольствовалось тем, что перемещались по территории, где говорили по-гречески. Некоторых привлекал таинственный Восток, который все они с уверенностью считали источником древней мудрости. Демокрит отправился гораздо дальше и путешествовал очень долго. Всюду, где бы он ни побывал, он отыскивал ученых и учился под их руководством. Пять лет он провел в Египте, где изучал математику; он добрался до самого Мероэ в верховьях Нила. В то время (после 449 г.), благодаря миру, заключенному между Грецией и Персией, греки смогли путешествовать по Малой Азии. Воспользовавшись этим, Демокрит отправился в Халдею (на самом деле он, первым из греческих философов, отправился в Вавилон), а оттуда в Персию. Возможно, он добрался даже до Индии. Главное же заключается в том, что Демокрит не был ни простым туристом – любителем достопримечательностей, ни дельцом. Он был философом в поисках знаний. Сколько знаний удалось ему собрать? Умел ли он читать иероглифы или клинопись? Возможно, нет, но он был человеком умным, живым, пытливым, способным проверять сведения, полученные из одного источника, сведениями из других источников. Ему определенно многое удалось узнать от своих египетских, халдейских и персидских учителей. Но что именно он узнал? Можно ли заключить, что теорию атомизма он привез с собой с Востока? К этому мы скоро вернемся.

Прежде чем обсуждать атомистическую теорию, необходимо довершить портрет Демокрита. Его можно назвать не только одним из основоположников теории атомизма, но и настоящим энциклопедистом. Демокрит интересовался всеми сферами философии, а также всеми отраслями науки. Его познания в математике, астрономии и медицине будут рассмотрены в других главах; здесь же ограничимся его взглядами на психологию и мораль. Он первым попытался научно объяснить энтузиазм, состояние души, которая одержима Богом, – можно назвать это божественным вдохновением, но в то же время понятие подразумевает художественное творчество, гениальность и безумие. Попытка привела его к изучению многих психологических и даже метапсихических задач. Об интересе Демокрита к проблемам нравственности можно предположить, судя по собранию приписываемых ему изречений. Подлинны ли они? Кто знает? Некоторые из них похожи на пословицы, и, даже если Демокрит первый пустил их в обращение, нельзя сказать, что они принадлежат ему; они представляют не одну лишь его мудрость, но совокупную мудрость народа. Изречения Демокрита составляют самое раннее собрание такого рода в европейской литературе и примечательны только на этом основании. Вот несколько примеров:

«Не стремись все знать, чтобы не оказаться во всем невеждой». «Смелость – начало дела, но случай – хозяин конца».

«Великие наслаждения происходят от размышлений о прекрасном».

«Жизнерадостность приходит к человеку через умеренность в наслаждениях и гармонии жизни; излишества и пороки склонны менять и производить большие движения души».

«Великое дело в несчастье думать правильно».

«Тот, кто причиняет ущерб, несчастливее того, кому причинили ущерб».

«Лучше посоветоваться перед тем, как действовать, чем потом раскаиваться. [Однако] раскаяние по поводу постыдных поступков – это спасение жизни».

«Кротко сносить обиды – знак величия души».

«Тот, кто получает хорошего зятя, обретает сына, но тот, кто получает плохого зятя, теряет дочь».

«Человек, у которого нет одного хорошего друга, не заслуживает того, чтобы жить».

«Изучай искусство управлять государством как величайшее из всех и выполняй тяжелую работу, от которой люди получают великие и блестящие результаты».

«Следует считать государственные дела важнее любых других и заботиться о том, чтобы государство хорошо управлялось. Не следует спорить более того, что справедливо, или облекаться властью превыше общего блага. Ибо хорошо управляемое государство – величайший из успехов, и все в этом заключено. Если оно сохранится, сохраняется и все помимо него; если оно потеряно, потеряно все».

Большинство из этих нравственных, экономических и политических сентенций были широко распространены среди представителей знати во времена Демокрита. Некоторые из них как будто опережали свое время; в них угадываются мысли Сократа, Платона и даже христианские нотки. Демокрит настаивал не только на умеренности, но и на жизнерадостности, что было особенно похвально в трудные времена, очевидцем которых он, вероятно, был. Так как умер он в очень преклонном возрасте (по некоторым сведениям, он дожил до 100 лет или даже больше), его жизнь продлилась до второй четверти IV в.

Перейдем к теории атомизма, которую Демокрит унаследовал от Левкиппа и развил в последовательную и довольно полную картину, объясняющую мир.

В отличие от Гераклита с его постоянно меняющейся Вселенной Демокрит допускал относительную стабильность существования, а в отличие от статического единства Парменида предложил принцип реальности движения. Мир состоит из двух частей – полной и пустой (вакуума). Полнота делится на маленькие частицы, называемые атомами (неделимыми). Количество атомов бесконечно; они вечны и совершенно просты; они все похожи качественно, но различаются формой (очертаниями), порядком и положением. Аристотель пишет: «А этих отличий они (атомисты. – Авт.) указывают три: очертания, порядок и положение. Ибо сущее, говорят они, различается лишь „строем“, „соприкосновением“ и „поворотом“; из них „строй“ – это очертания, „соприкосновение“ – порядок, „поворот“ – положение; а именно: А отличается от А очертаниями, ЛА от А4 – порядком, Z от А – положением. А вопрос о движении – откуда или каким образом оно у сущего, и они, подобно остальным, легкомысленно обошли»[44]. Всякая субстанция, всякий отдельный предмет состоят из этих атомов, существуют, пока составляющие их атомы остаются вместе; они перестают существовать, когда их атомы отходят друг от друга. Бесконечные изменения действительности происходят благодаря постоянному соединению и разъединению атомов. Так как сами атомы неразрушимы, можно считать атомизм прообразом принципа сохранения материи.

Но как движутся атомы? Как они соединяются и разделяются? Почему они группируются тем или иным образом? Можно задать бесконечное множество вопросов, на которые Демокрит не мог ответить и которые во многих случаях не мог даже сформулировать; точные формулировки этих вопросов очень медленно и мучительно вырабатывались химиками XIX и XX вв., и их труд еще не завершен – и никогда не будет завершен. Атомизм – детерминистская и механистическая теория. Что касается воли и свободы человека, детерминизм ограничен человеческим невежеством и бесконечной сложностью случаев. Демокрит не считал, что душа отличается от материи, но некоторые группы атомов, по его мнению, утонченнее остальных, и он представлял весь спектр таких групп, от самых тяжелых и приземленных до легчайших и самых неземных. Душа (или источник жизни, psyche, «псюхе») вещественна, реальна, но состоит из легчайших атомов (как огонь) и самых подвижных (для большей подвижности они имеют шарообразную форму). Доля таких легчайших атомов (то есть атомов души) есть во всем. С помощью данного постулата первые атомисты объясняли ощущения, мысли и всевозможные психологические явления. Слово «псюхе» неоднократно встречается в сохранившихся фрагментах Демокрита и может обозначать не только «душу», но и «разум». Какая-то часть псюхе есть повсюду, иными словами, вся Вселенная одушевлена, но нет богов, нет Разума Анаксагора, нет провидения Сократа. Демокрит был настолько убежден в превосходстве духа над телом, превосходстве менее телесных групп атомов над более телесными, что он не обсуждал этот вопрос, но многократно подтверждал его. Таким образом, его «материализм» подчинялся самому настоящему идеализму. Более того, он представлял себе некоторые легчайшие группы атомов, которые называл eidola (от этого слова произошли наши «идолы», однако здесь оно означает «подобие», «видимость», «образ», «фантом»), разбросанными повсюду и способными влиять на нашу судьбу. Изобретательная уловка для того, чтобы объяснить сны, видения, предсказания и другие тайны! Явная негибкость его теории компенсировалась ее туманностью и оптимизмом. Ее можно назвать всеобъемлющей; с помощью этой теории можно было истолковать большинство фактов, от самых вещественных, телесных до самых нематериальных. С. Бейли в книге «Греческие атомисты и Эпикур» пишет: «Демокрит не был ни скептиком, ни рационалистом, ни феноменалистом, он не вписывается ни в одну современную категорию; он и не отрицал, и не подтверждал истинности всех ощущений и всех мыслей; он построил для себя „теорию познания“, тонкую и почти парадоксальную, но основанную напрямую на его атомистической концепции мира. Конечные сущности Вселенной, атомы и пустота, реальны и познаваемы разумом. Явления построены из конечных сущностей и сохраняют основные свойства размера и формы; как таковые они реальны и поддаются чувственному восприятию. Разум может с уверенностью сделать вывод из явлений, и потому, что явление как единство этих основных свойств реально, и потому, что ощущение – само восприятие реального явления – есть то же самое, что мысль. Но стоит пойти дальше этих основных свойств, дальше реальности явления, и вы приписываете объекту то, что на самом деле есть субъективный опыт ваших чувств, и мысль, основанная на этих „соглашениях“, никуда вас не заведет»[45].

Древнегреческим ученым (пифагорейцам и пр.), рассмотренным выше, противоречия относительно источника атомизма казались несущественными. Атомистические теории развивались в Индии философами школ ньяя и вайшешика. Неизвестно, когда они появились, но почти наверняка позже Христа. Допуская, что тем философам предшествовали более ранние размышления, гораздо более ранние (брахманизм, буддизм, джайнизм), знали ли греки о более ранних идеях? Могли ли эти идеи оказать на них влияние? Вполне возможно, и сам Демокрит мог слышать о них, пока находился в Персии или Индии(?). Подобные допущения недоказуемы и неуместны. Атомистическая гипотеза – теория, которую рано или поздно выдвинули бы умные люди, стремившиеся примирить единство и относительную стабильность природы с происходящими в ней непрекращающимися изменениями. Как можно было сочетать монизм с плюрализмом? Нет ничего удивительного в том, что атомистическая гипотеза пришла в голову индуистам – и независимо от них грекам. Как и индусы, греки были вполне способны найти решение самостоятельно.

Следует упомянуть одну, весьма неожиданную, традицию, связанную с восточным происхождением атомистической теории. Посидоний (I – 1 до н. э.) приписывает ее некоему финикийцу, Моху Сидонскому, а Филон Библосский – другому финикийцу, Санхуниатону из Бейрута, чьи труды он переводил на греческий язык; частично этот перевод сохранил Евсевий Кесарийский (IV – 1). Предполагается, что и Мох, и Санхуниатон жили до Троянской войны; о последнем особо говорится, что он жил во времена Семирамиды. Насколько можно судить из текста Евсевия, их учение было очень далеко от атомизма Левкиппа и Демокрита. Финикийцы, опытные переводчики и посредники, могли перевести какую-то индуистскую теорию. Возможно, они и придумали теорию, что было бы уникальным для них достижением.

Учитывая наши знания о греках и финикийцах, мы не удивлены, что атомизм придумали первые из них. Было бы удивительно, если бы его придумали вторые. Рассказы о финикийцах не убеждают. Пытливый ум Демокрита сталкивался с самыми разными восточными влияниями, пока он жил на Востоке; тем не менее изобретение атомистической теории приписали не ему, а его учителю Левкиппу.

Рассматривая греческую теорию атомизма, следует избегать двух крайностей. Во-первых, не стоит приравнивать древнегреческую теорию к современной, придуманной Дж. Дальтоном в начале XIX в., а во-вторых, не стоит полностью вычеркивать ее из истории науки в силу ее туманности. Конечно, есть огромная разница между атомизмом древних греков и атомизмом Дальтона, она подобна разнице между философской концепцией и научной гипотезой, требующей многочисленных экспериментальных подтверждений. С другой стороны, не приходится сомневаться в том, что теория Демокрита, возрожденная Эпикуром и изложенная в общедоступной форме Лукрецием, оставалась интеллектуальным стимулятором на протяжении многих веков. Иудейские и христианские схоласты загнали ее в подполье, однако она никогда не умирала. Рассказ о ее существовании – один из самых примечательных в истории науки.

Софисты. Протагор Абдерский. Горгий Леонтинский. Антифон Рамносский

Давайте снова вернемся в Афины и попытаемся представить себе тамошний интеллектуальный пейзаж с точки зрения высокообразованного человека, который жил во второй половине V в. до н. э. и пытался постичь окружающие его мир. Не говоря уже о политической обстановке, которая день ото дня ухудшалась, нашего интеллектуала наверняка крайне озадачивали противоположные учения, которые обсуждались в его кругах. Кому он склонен был больше верить – Гераклиту, Пармениду, Анаксагору, Эмпедоклу или атомистам? И не было ли проще и безопаснее посещать мистерии и народные собрания, исполнять свой гражданский долг и разделять бытовавшие в народе суеверия? Где искать истину? Вполне можно простить человека, очутившегося в таком запутанном положении, усугублявшемся экономической и политической нестабильностью, если его тянуло в религиозный фанатизм, скептицизм или любую другую крайность. Что толку? Существует ли истина? А если да, способен ли смертный ее достичь? Вот самый трудный вопрос. А если у человека растут сыновья, кому он может доверить их образование?

Потребность в учителях ощущалась остро, и к тому времени ее удовлетворял новый класс учителей (учителя того или иного вида были всегда, иначе не могла продолжаться ни одна цивилизация), которых называли софистами. По традиции, утвердившейся примерно в конце V в., «софистом» называли профессионального учителя грамматики, риторики, диалектики, красноречия. Он же учил молодых людей хорошим манерам, учил их быть мудрыми и счастливыми. Некоторые из таких софистов (скорее всего, большинство из них) были хорошими людьми, однако куда заметнее оказывались дельцы и ханжи (что неизбежно). Может показаться, что с течением времени количество плохих учителей росло, и постепенно слово «софист» приобрело негативное значение, которое оно сохраняет по сей день.

О мошенниках мы говорить не будем. Зато стоит познакомиться с тремя выдающимися софистами золотого века: Протагором, Горгием и Антифоном. Первые два увековечены благодаря диалогам Платона, которые названы их именами; там же даются их портреты, убедительные и совсем не отталкивающие.

Протагор Абдерский. Протагор родился в Абдере (на родине Демокрита) около 485 г. В тридцатилетием возрасте он отправился странствовать по всей Греции; побывал он и на Сицилии, и в Великой Греции, где читал лекции и учил. Его первого назвали софистом, и он собрал первый урожай. Его окружал громадный успех; за сорок лет преподавания он накопил в десять раз больше денег, чем скульптор Фидий. Протагор много раз приходил в Афины; видимо, некоторые периоды его пребывания были достаточно длительными, потому что в городе его хорошо знали. Он пользовался благосклонностью Перикла. История его материального успеха скучна и не предвещает ничего хорошего. На его примере многие наверняка устремились к занятию, которое оказалось столь прибыльным. Любой род занятий, который так хорошо оплачивается, подвержен риску. Новая профессия начиналась слишком хорошо; ничего удивительного, что со временем дела шли все хуже и хуже, а диалектика и софистика приобрели зловещую репутацию. Возможно, успеху Протагора способствовало то, что его философия была сродни релятивизму Гераклита. Подобные взгляды находят отклик во времена возрастающего разочарования. В одной из своих книг, где речь шла об истине, Протагор назвал человека «мерилом всего»; поэтому, писал он, никакой абсолютной истины быть не может. Другое его изречение еще более неосмотрительно: «Что же касается богов, я не могу сказать, существуют они или нет. Многое непостижимо, во-первых, в силу неясности вопроса, а во-вторых, в силу краткости человеческой жизни». Подобные сентенции оказались чрезмерными даже для афинской демократии. Афиняне проявляли крайнюю чувствительность в религиозных вопросах. К тому же их крайне задевало осквернение священных понятий. В 411 г. Протагора обвинили в безбожии. Купившим его книги велено было принести их на агору, где их сожгли. Самого Протагора отправили в ссылку. По другим сведениям, его приговорили к смерти, но ему удалось бежать. Он мог ускользнуть от афинских судей, но не от Немезиды: корабль, который вез его к свободе, потерпел крушение, и он погиб.

Следует добавить еще одно. Софисты учили также красиво говорить, что подразумевало знание грамматики. Таким образом, Протагор, первый софист, стал и первым грамматистом; он привлекал внимание к роду слов и различал различные времена и наклонения глагола. Конечно, помимо всего прочего, он стал и первым учителем практической логики, к которой мы вернемся позже. Любопытно было наблюдать за рождением греческой грамматики. Она возникла (и была составлена) первой; соперничество ей может составить лишь санскрит. Истоки грамматического сознания в Индии неизвестны, но первым санскритским грамматистом был Панини (IV – 1 до н. э.), который жил задолго до рождения какого бы то ни было зрелого греческого грамматиста.

Горгий Леонтинский. Хотя первым и самым ярким из софистов был урожденный фракиец, его главный соперник, Горгий, был родом с Сицилии. Он родился в Леонтини (недалеко от Сиракуз) около 485 г. Точная дата его рождения неизвестна, но в 427 г., когда его отправили послом родного города в Афины, он уже был пожилым человеком. По легенде, он пережил Сократа и умер столетним. Говорят также, что он был учеником Эмпедокла. Как и Протагор, Горгий много путешествовал, но провел много лет в Афинах. Он зарабатывал много денег, но бессмысленно их тратил. По существу, он был таким же, как Протагор, первый софист, только немного хуже. Насколько можно судить по сохранившимся отрывкам, оба они были настроены скептически, но Протагор был больше философом, в то время как Горгий – вполне зрелым софистом недоброй памяти, который утверждал, что прагматика дороже истины и что он способен представить малое великим и наоборот. Он был диалектиком, оратором, который больше думает о форме своих речей, чем об их содержании. Он предпочитал хороший аттический диалект и любил вставлять в свои речи архаизмы и редкие метафоры. Однако Платон довольно снисходительно отнесся к Горгию в диалоге, названном в его честь. «Горгий» был написан примерно в то же время, что и «Республика» (ок. 390–387), когда Платон готовился открыть Академию, но действие происходит в 405 г., когда Сократу было 64 года, а Горгий, 80-летний старик, находился в зените славы.

Горгий писал риторические сочинения, читал шутливые поэмы и произносил праздничные речи в Олимпии и Дельфах, призывая к миру и единству; но кто мог поверить человеку, который стремился к изяществу и убедительности и вместе с тем, по общему мнению, умел так хорошо отстаивать и противоположную точку зрения? Для того чтобы убеждать других, необходимо самому проявлять убежденность, а Горгий убежденным не был. Учитывая его изучение диалектики, нельзя назвать его бесчестным человеком, но успех застил ему глаза.

Антифон Рамносский. Третий софист принадлежит к другому типу, чем два первых; таким образом, можно сделать вывод, что софисты были разными. Антифон родился в Рамносе (недалеко от Марафона) примерно в то же время, что и Протагор с Горгием (ок. 480 г.). Он стал профессиональным оратором и возглавлял школу риторики. Самым его выдающимся учеником был Фукидид. Сохранилось около пятнадцати речей Антифона, причем все они были написаны для других или ради упражнения. Из многих его речей лишь одну (речь в свою защиту в 411 г.) он прочел сам, но эта речь, наверняка лучшая и самая проникновенная, к сожалению, утрачена. Антифон был политиком и участвовал в перевороте Четырехсот; после восстановления демократии его приговорили к смерти.

Помимо речей, он сочинил небольшую книгу, названную «Искусство избегать горя». Она стала первой в очень популярном жанре – «утешений». Люди огорчаются по многим поводам, и нет такого, кто не знал бы горя и печали. Всем нужно утешение, и хорошая утешительная книга наверняка приветствуется. У Антифона находятся подражатели почти в каждой стране и во все времена. Достаточно упомянуть Боэция и Дж. Либмана (американского раввина (1907–1948) и автора бестселлера «Душевное спокойствие» (1946)).

Протагор, Горгий и Антифон были лучшими из софистов. Хотя по-человечески они не слишком привлекательны, они и им подобные помогают нам лучше понять интеллектуальный климат во второй половине V в. до н. э. Проблемы, возникшие в связи с деятельностью софистов, нам знакомы, потому что это проблемы образования. Когда общество становится более утонченным, что можно сказать о греческом обществе в середине столетия, неизбежно возникает желание заменить старое образование чем-то новым, передать вновь приобретенные утонченность и разочарование следующему поколению. Возникает конфликт между старыми и молодыми. Конечно, конфликт смены поколений вечен, но он значительно усиливался благодаря резкому культурному прогрессу. Более того, никакое образование, даже самое лучшее, не подходит всем. Хороших учеников оно облагораживает, плохих же ухудшает еще быстрее. И в наши дни многие ничего не приобретают в колледже, кроме снобизма, который лишь подчеркивает их глупость. Конечно, даже лучшим софистам не под силу было преодолеть дурные наклонности Алкивиада, но также верно (факт, неоднократно подтверждаемый жизненным опытом), что любое образование хорошо лишь для тех, кто к нему приспособлен, и может навредить тем, кто к нему не способен. Аристофан ожесточенно критиковал софистов в своих пьесах, например в утраченных «Пирующих», поставленных в 427 г., или «Облаках», поставленных на Дионисийских играх 423 г. Думаю, нетрудно составить длинный список пьес с эпохи Аристофана до наших дней, в которых отражены вечное недовольство стариков новым образованием и истинные угрозы такого образования даже в его лучшем виде. В Афинах конфликт обострялся из-за войны, в которой Афины потерпели поражение, из-за демагогических уловок и экономической нестабильности. Возможно, у консерваторов имелись веские причины обвинять новомодных учителей, а «просто хорошие люди» боялись нарастания скептицизма и безбожия, постепенного отхода от старых традиций и недоверия к народным обычаям.

Сократ Афинский

Среди софистов, которых подвергал осуждению Аристофан, были Еврипид и Сократ. С Еврипидом мы уже знакомы. Теперь мы готовы познакомиться с Сократом, одним из благороднейших людей во всей истории человечества. Аристофан назвал его «жалким негодяем», что свидетельствует не только о злобе, но и о глупости. Аристофан несправедливо причислил Сократа к продажным софистам – считавшим, что «чем хуже выступление, тем лучше повод», или к утонченным софистам, которые придавали больше значения тому, что на небе (ta meteora) или под землей, чем обязанностям человека. Сократ вовсе не был «метеорософистом», каким его выставил Аристофан. Афиняне считали его софистом, наставником юношества. В таком качестве он наверняка получил толику их презрения. Подобное отношение отчасти объясняет нападки Аристофана, но не оправдывает его! Он как драматург должен был лучше разбираться в человеческой природе.

Сократ родился в Афинах в 470 г. Его отец, Софрониск, был скульптором, а мать, Фенарета, была повитухой. Родители Сократа были простыми, но отнюдь не бедными людьми. Они были в состоянии дать своему сыну лучшее из доступного в то время образование. Он должен был пойти по стопам отца, но рано выказал склонность к философии. Подобная склонность неудивительна в Афинах. В городе постоянно происходили философские дискуссии: в театре, на агоре и на улицах. Сократ приобрел некоторые познания в арифметике, геометрии и астрономии. Ну а политика была, можно сказать, разлита в афинском воздухе. Ею занимались практически все, кроме совсем уж глупцов. Сократа призвали в армию; он много раз участвовал в сражениях. Общественной жизни он сторонился, за исключением немногочисленных случаев, когда он демонстрировал гражданское мужество высшего порядка. Внешность Сократа была необычной. Благодаря курносому носу и толстым губам, что считалось живописным уродством, он (если можно верить статуэтке, которая находится в Лондоне) похож на доброго русского мужика старых времен. Сократ был выносливым и мог жить в стесненных обстоятельствах, терпеть тяготы и капризы погоды до такой степени, что это изумляло его спутников. Одевался он простейшим образом, ходил всегда босиком, а питался крайне умеренно. Его поведение нельзя назвать аскетизмом, поскольку оно не подразумевало самоотречения. Сократ жил очень просто, потому что это нравилось ему больше всего.

Сварливость его жены Ксантиппы вошла в пословицу, но невольно задаешься вопросом, не преувеличена ли она, чтобы оттенить его доброту и снисходительность. Жена родила Сократу трех сыновей. Старший из них на момент смерти отца был уже взрослым; двое других были гораздо моложе (это предполагает, что Сократ женился сравнительно поздно).

Он не оставил после себя сочинений, и мы знаем его только благодаря книгам его учеников, Платона и Ксенофонта. Нарисованные ими портреты в главном совпадают, но окрашены соответственно идеализмом Платона и более приземленным здравым смыслом Ксенофонта. В диалогах Платона там, где появляется и говорит Сократ, невозможно понять, что в его речах следует приписать ему самому и что – Платону; мы не можем что-то дать первому, не отняв чего-то у последнего. Однако благодаря Ксенофонту мы получили превосходное средство сравнения и коррекции. Если Ксенофонт и Платон соглашаются, мы оказываемся на твердой почве. Если отбросить некоторые незначительные подробности, дошедший до нас образ Сократа представляется вполне правдоподобным. Ни одного представителя Античности мы не знаем лучше, чем Сократа. Благодаря искусству Платона и добродушию Ксенофонта кажется, что мы видим его воочию и слушаем его.

Хотя Сократ всю жизнь обучал юношей, он отличался от софистов тем, что никогда не имел собственной постоянной школы, не заводил постоянного места встреч, не читал лекций и не ждал платы за свой труд. Разителен контраст между богатством, нажитым такими софистами, как Протагор и Горгий, и бедностью Сократа. Судя по всему, он был совсем другим человеком. Более того, софистов он презирал и никогда не упускал случая разоблачить их скептицизм и несерьезность. Именно поэтому обвинения Аристофана кажутся такими низкими; желая пнуть софистов, он выбрал их полную противоположность. Как мог столь хорошо информированный человек, как Аристофан, допустить такое поругание?

Следующий отрывок из «Меморабилий» Ксенофонта дает неплохое общее представление о личности Сократа и, кстати, мельком позволяет увидеть и самого автора:

«Затем Сократ всегда был на глазах у людей: утром ходил в места прогулок и в гимнасии, и в ту пору, когда площадь бывает полна народа, его можно тут видеть; да и остальную часть дня он всегда проводил там, где предполагал встретить побольше людей; по большей части он говорил, так что всякий мог его слушать. Тем не менее никто никогда не видал и не слыхал от него ни одного нечестивого, противного религии слова или поступка.

Да он и не рассуждал на темы о „природе всего“, как рассуждают по большей части другие; не касался вопроса о том, как устроен так называемый философами „космос“ и по каким непреложным законам происходит каждое небесное явление. Напротив, он даже указывал на глупость тех, кто занимается подобными проблемами.

Первый вопрос относительно их, который он рассматривал, был такой: считают ли они себя уже достаточно знающими то, что нужно человеку, и потому приступают к изучению таких предметов, или же, оставляя в стороне все человеческое, занимаясь тем, что касается божества, они думают, что поступают как должно? Он удивлялся, как они не понимают, что это постигнуть человеку невозможно, когда даже те из них, которые больше всех гордятся своим умением рассуждать на эти темы, не согласны между собою, а относятся друг к другу как к сумасшедшим. Ведь некоторые сумасшедшие не страшатся даже и страшного, а другие опасаются даже неопасного. Одни не считают непристойным говорить или делать что бы то ни было хоть среди толпы, другие находят, что не следует даже показываться людям. Одни не почитают ни храма, ни алтаря, ни вообще ничего божеского, другие благоговеют перед всякими камнями, кусками дерева, животными. Так и занимающимся вопросами о естестве мира: одним кажется, что сущее едино, другим – что оно беспредельно в своей множественности. Одним кажется, что все вечно движется, другим – что ничто никогда не может двинуться. Одним кажется, что все рождается и погибает, другим – что ничто никогда не может ни родиться ни погибнуть. По поводу их он высказывал еще такое соображение: кто изучает дела человеческие, надеется осуществлять то, чему научится, как для себя, так и для других, для кого захочет. Но думают ли исследователи божеских дел, что они, познав, по каким законам происходят небесные явления, сделают, когда захотят, ветер, дождь, времена года и тому подобное, что им понадобится, или же они ни на что подобное и не надеются, а им кажется достаточным только познать, как совершается каждое явление такого рода? Вот как он говорил о людях, занимающихся этими вопросами, а сам всегда вел беседы о делах человеческих. Он исследовал, что благочестиво и что нечестиво, что прекрасно и что безобразно, что справедливо и что несправедливо, что благоразумие и что неблагоразумие, что храбрость и что трусость, что государство и что государственный муж, что власть над людьми и что человек, способный властвовать над людьми, и так далее. Кто знает это, тот, думал он, человек благородный, а кто не знает, по справедливости заслуживает названия раба»[46].

Такое описание в простом, но приятном стиле Ксенофонта очень любопытно, потому что воскрешает философские и научные головоломки, которые приходилось решать афинянам. Именно они стали причиной бунта Сократа. Слово «бунт» здесь не слишком сильное. Сократа, подавленного, как и всякий добрый гражданин, из-за тягот непрекращающихся войн, политических интриг, экономических трудностей, раздражали детские дискуссии и пустые рассуждения софистов, а также непрошеные гипотезы философов и космологов. Разве не лучше вначале привести в порядок собственный дом и лишь потом рассуждать об устройстве мироздания? Вместо того чтобы пытаться постичь непостижимое, разве не лучше прояснить то, что мы в состоянии контролировать? Мы люди; разве не следует нам прежде всего остального познать самих себя и других людей? Кстати, вспомним историю, рассказанную Аристоксеном Тарентским (IV – 2 до н. э.). Один индийский мудрец встретил Сократа в Афинах и спросил его: «Ты называешь себя философом; чем ты занимаешься?» Сократ ответил, что он изучает человеческое, после чего индус засмеялся и заметил: невозможно понять о человеке ничего, пока не знаешь божественного. Этот анекдот интересен вдвойне, так как он показывает вполне определенный контраст между способами мышления Сократа и индуиста. Кроме того, перед нами один из очень немногих недвусмысленных примеров общения греческих и индуистских философов. Посещение индуистом Египта и Греции вполне правдоподобно.

Возражение индийского философа отчасти попало в диалог Платона «Алкивиад I». Поскольку диалог ведут Сократ и 18-летний Алкивиад, речь, вероятнее всего, идет о 432 г. В третьем и последнем разделе они обсуждают дельфийскую максиму «Познай себя», и Сократ возражает: для того чтобы познать себя, должно думать о своей душе, и особенно о божественной ее части. В заключение он говорит: «Значит, мой милый Алкивиад, и душа, если она хочет познать самое себя, должна заглянуть в душу, особенно же в ту ее часть, в которой заключено достоинство души – мудрость, или же в любой другой предмет, коему душа подобна»[47]. Можно ли считать диалог «Алкивиад I» подлинным? Одни ученые считают его подлинной, но ранней работой, написанной в самом начале IV в. Другие называют его апокрифом, причем Ж. Байдес приводит в качестве доказательства именно этот абзац. Даже если диалог подлинный, чья мысль представлена в нем – Сократа или Платона? Диалог может быть подлинным, однако слова, приписываемые Сократу, являются апокрифом.

Порицание Сократом астрономии, приведенное Ксенофонтом, едва ли поднимается выше уровня старинной американской насмешки: «Люди всегда говорят о погоде, но ничего с ней не делают». Мы снова видим, что Аристофан несправедливо назвал его метеорософистом, ибо Сократа можно считать его полной противоположностью. Особенно хорош конец цитаты из Ксенофонта, приведенной выше; в ней суммируется главная тенденция учения Сократа. Можно перефразировать ее таким образом: «Будем скромнее физиологов и честнее софистов. Знания, которые мы должны стараться приобрести, определяются нашими потребностями, личными и общественными; главное – знать, как жить счастливо и честно и быть хорошими гражданами».

Подобная тенденция подразумевала применение особого метода к людям в целом, равносильного голосу совести у каждого отдельного человека. Нравственность и политику необходимо возводить осторожно на прочном фундаменте. Метафизику следует подчинить этике. Если мы стремимся одержать верх в дискуссии, необходимо обдумывать каждое предложение, определять термины, которыми мы пользуемся, и точно знать, о чем мы говорим. Мы должны классифицировать вещи, с которыми мы имеем дело, то есть мы должны попытаться познать их в отношении к другим вещам; это снова требует описания и определения каждой из них. Далее можно перейти к индукции, то есть к перечислению всех частностей, которые необходимо учитывать, и прийти к логическому выводу. Сократ называл диалектику, которую он использовал, родовспомогательной, в память о профессии своей матери. С помощью хитроумных вопросов он добивался от людей, с которыми беседовал, отказа от их собственных ошибок и признания истины. В разговоре с куртизанкой Феодотой он выражался еще смелее; объясняя ей, «как заводить друзей», он называл себя «сводником». Последний эпизод неплохо иллюстрирует иронию Сократа и его учительское рвение. Более того, он готов был говорить со всеми, кого встречал на улицах или в доме друга; он начинал дискуссию, излагал свои излюбленные идеи и требовал, чтобы собеседники признавали их обоснованность.

Сократ был первым семантиком; он объяснял собеседникам опасность употребления «больших» или абстрактных слов, значения которых они не понимают.

Он считал, что добродетель – во многом вопрос знаний, поэтому ей можно научить. Выдающейся добродетелью он считал сдержанность (умеренность). Его понятие Бога сильно отличалось от абстрактного Ума Анаксагора и довольно близко подходило к нашему понятию провидения. Мы должны заботиться о душе, а благодарить за нее следует божественное провидение; наше осознание этого – вот наше истинное «я». Набожность – одна из главных добродетелей, а одно из первых условий ее – побуждение, стремление к божественному. Таким образом, для Сократа характерна и некоторая доля мистицизма. Кстати, любопытно было бы обсудить веру Сократа в демона (гения, daimonion), который его ведет. Мы бы назвали «демона» божественным вдохновением. Он был человеком верующим и энтузиастом. Необходимо также помнить, что он верил в прорицания. Мистицизм Сократа был не индуистского толка; он получил закалку рационализма и здравого смысла. Был он и в некотором смысле миссионером, так как считал, что получил определенное задание: печься о душах своих сограждан и учить их истине и добру, и его долг – повиноваться такому божественному приказу. Как он говорит в своей горделивой «Апологии» (рис. 53): «Могу вас уверить, что так велит бог, и я думаю, что во всем городе нет у вас большего блага, чем это мое служение богу. Ведь я только и делаю, что хожу и убеждаю каждого из вас, молодого и старого, заботиться раньше и больше не о телах ваших или о деньгах, но о душе, чтобы она была как можно лучше, говоря вам: не от денег рождается доблесть, а от доблести бывают у людей и деньги и все прочие блага, как в частной жизни, так и в общественной. Да, если бы такими словами я развращал юношей, то слова эти были бы вредными. А кто утверждает, что я говорю что-нибудь другое, а не это, тот несет вздор. Вот почему я могу вам сказать, афиняне: послушаетесь вы Анита или нет, отпустите меня или нет – поступать иначе, чем я поступаю, я не буду, даже если бы мне предстояло умирать много раз»[48].

В «Горгии» Сократ объясняет, что лучше страдать, чем чинить несправедливость, и что человек несправедливый менее несчастен, если его наказывают. «Горгий» стал собственной апологией Платона, но нет причин сомневаться в подлинности идей, которые он приписывает Сократу. Наши сомнения должны сводиться к определенным оттенкам и нюансам, так как все свидетели, дающие показания, окрашивают их собственными чувствами.

Хотелось бы продолжить и цитировать больше изречений Сократа, как можно цитировать Евангелие, но лучше отправить читателя к ранним диалогам Платона и Ксенофонта, ибо все эти изречения ярче в своем контексте, а нам хочется воскресить Сократа в его целостности. Насколько мы понимаем, он в корне отличался не только от софистов, но и от философов, которые ему предшествовали, даже от мудрого Демокрита. Он ввел в человеческий опыт нечто совершенно новое – мирскую мудрость в сочетании со святостью; нравственность и политику он отчасти ввел в религию.

Рис. 53. Начало «Апологии Сократа» в греко-латинском издании. Женева, 1578

Он отличался эксцентричностью, часто бывал груб, циничен и очень рационален, несмотря на уже упомянутую склонность к мистицизму. Он часто ссылается на божественный голос, который им управляет. Его необычное обаяние и личная притягательность объяснялись с точки зрения мистики, например, в речи Алкивиада в «Симпозиуме» и, подробнее, в диалоге Платона «Феаг». Лучший способ проиллюстрировать необычайное величие Сократа – рассказать о его смерти.

Его деятельность, насколько она описана его учениками, была вполне невинной; однако нетрудно представить, что его ирония задевала тщеславие многих. Простота его жизни, видимо, дезавуировала тех, чьей главной целью было любыми способами нажить больше денег и потакать своим прихотям. Сократ на самом деле был для многих его современников живым упреком, и едва ли можно ожидать, что им это нравилось. Несмотря на его благожелательность, он нажил врагов, которые настаивали на его гибели. Афинская демократия отличалась крайней набожностью, граничившей с суеверием. Афинян поражал рационализм Сократа, хотя и смягчаемый мистицизмом. Сам его мистицизм настолько отличался от их фанатизма, что вызывал дополнительное недовольство. Враги Сократа и его завистники, не выносившие его самоуверенности, приветствовали клевету Аристофана, приукрашивали ее своими домыслами и распространяли. В 399 г., вскоре после изгнания Тридцати тиранов (проспартанских правителей, правивших в Афинах после окончания Пелопоннесской войны), Сократа обвинили в следующем: «Сократ виновен в том, что он не чтит богов, которых чтит город, а вводит новые божества; кроме того, он повинен в том, что развращает юношество». Его приговорили к смертной казни. Как свободный афинский гражданин, он не был подвергнут казни палачом, а сам принял яд – настой болиголова. К чести афинской демократии следует добавить, что Сократа едва не оправдали, ибо виновным его признало большинство с перевесом всего в 30 голосов из 501. Сомневающихся Сократ мог бы без труда переманить на свою сторону, если бы он взял за труд добиться благожелательного вердикта осторожными словами, если бы он защищался всерьез. Сократ же поступил прямо противоположным образом. Его апология (защитная речь) – шедевр иронии. Естественно, такая речь настроила против него людей ограниченных. Весьма вероятно, что Сократа обвинили по политическим мотивам. В конце Пелопоннесской войны его обвинили в том, что он обучает людей, которые предали демократию и сговорились с врагом вызвать падение Афин. Достаточно вспомнить имена предателей-олигархов Алкивиада, Крития и Хармида, которые были его учениками.

Так случилось, что приговор вынесли утром того дня, когда священные корабли отплыли на Делос. Они должны были вернуться через месяц, а до их возвращения привести приговор в исполнение было невозможно. Таким образом, Сократу пришлось целый месяц провести в тюрьме; за тот месяц, благодаря великодушию афинян, он смог примириться с друзьями и семьей. Разговоры Сократа с ними сохранились в диалогах Платона, особенно в двух, «Критон, или О должном» и «Федон, или О душе». Критон был давним другом Сократа, человеком состоятельным. Он навещал Сократа в тюрьме и уговаривал бежать. Возможно, сами судьи сквозь пальцы посмотрели бы на такое решение, но Сократ отказался от побега. Первый долг гражданина, уверял он, заключается в том, чтобы подчиняться законам полиса, даже если их применение несправедливо. Несправедливость невозможно исправить несправедливостью. Раз город приговорил его к смерти, любое бегство от испытания станет своего рода изменой; он должен умереть. В «Критоне» мы сталкиваемся с благороднейшей защитой закона, какая когда-либо была написана. Конечно, диалог написал Платон, но он представляет взгляды Сократа, поскольку последний в самом деле не попытался бежать.

В «Федоне» (рис. 54–56) приводятся разговоры восьми человек в тюрьме в последние дни Сократа и упоминается гораздо больше персонажей. Философ рад умереть; идеи вечны, и его душа продолжит жить. «Федон» оканчивается описанием смерти Сократа, которое следует процитировать полностью:

«С этими словами он поднялся и ушел в другую комнату мыться. Критон пошел следом за ним, а нам велел ждать. И мы ждали, переговариваясь и раздумывая о том, что услышали, но все снова и снова возвращались к мысли, какая постигла нас беда: мы словно лишались отца и на всю жизнь оставались сиротами. Когда Сократ помылся, к нему привели сыновей – у него было двое маленьких и один постарше; пришли и родственницы, и Сократ сказал женщинам несколько слов в присутствии Критона и о чем-то распорядился, а потом велел женщинам с детьми возвращаться домой, а сам снова вышел к нам.

Было уже близко к закату: Сократ провел во внутренней комнате много времени. Вернувшись после мытья, он сел и уже больше почти не разговаривал с нами. Появился прислужник Одиннадцати и, ставши против Сократа, сказал:

– Сократ, мне, видно, не придется жаловаться на тебя, как обычно на других, которые бушуют и проклинают меня, когда я по приказу властей объявляю им, что пора пить яд. Я уж и раньше за это время убедился, что ты самый благородный, самый смирный и самый лучший из людей, какие когда-нибудь сюда попадали. И теперь я уверен, что ты не гневаешься на меня. Ведь ты знаешь виновников и на них, конечно, и гневаешься. Ясное дело, тебе уже понятно, с какой вестью я пришел. Итак, прощай и постарайся как можно легче перенести неизбежное.

Рис. 54. Начало «Федона». Первое издание трудов Платона. Венеция, 1513

Рис. 55. Фронтиспис первого перевода на английский язык «Апологии» и «Федона». Лондон, 1675

Рис. 56. Титульный лист первого перевода на английский язык «Апологии» и «Федона»

Тут он заплакал и повернулся к выходу. Сократ взглянул на него и промолвил:

– Прощай и ты. А мы все исполним как надо. – Потом, обратившись к нам, продолжал: – Какой обходительный человек! Он все это время навещал меня, а иногда и беседовал со мною, просто замечательный человек! Вот и теперь как искренне он меня оплакивает. Однако ж, Критон, послушаемся его – пусть принесут яд, если уже стерли. А если нет, пусть сотрут.

А Критон в ответ:

– Но ведь солнце, по-моему, еще над горами, Сократ, оно еще не закатилось. А я знаю, что другие принимали отраву много спустя после того, как им прикажут, ужинали, пили вволю, а иные даже наслаждались любовью, с кем кто хотел. Так что не торопись, время еще терпит.

А Сократ ему:

– Вполне понятно, Критон, что они так поступают, – те, о ком ты говоришь. Ведь они думают, будто этим что-то выгадывают. И не менее понятно, что я так не поступаю. Я ведь не надеюсь выгадать ничего, если выпью яд чуть позже, и только сделаюсь смешон самому себе, цепляясь за жизнь и дрожа над последними ее остатками. Нет, нет, не спорь со мною и делай, как я говорю.

Тогда Критон кивнул рабу, стоявшему неподалеку. Раб удалился, и его не было довольно долго; потом он вернулся, а вместе с ним вошел человек, который держал в руке чашу со стертым ядом, чтобы поднести Сократу.

Увидев этого человека, Сократ сказал:

– Вот и прекрасно, любезный. Ты со всем этим знаком – что же мне надо делать?

– Да ничего, – отвечал тот, – просто выпей и ходи до тех пор, пока не появится тяжесть в ногах, а тогда ляг. Оно подействует само.

С этими словами он протянул Сократу чашу. И Сократ взял ее с полным спокойствием, Эхекрат, – не задрожал, не побледнел, не изменился в лице, но, по всегдашней своей привычке, взглянул на того чуть исподлобья и спросил:

– Как, по-твоему, этим напитком можно сделать возлияние кому-нибудь из богов или нет?

– Мы стираем ровно столько, Сократ, сколько надо выпить.

– Понимаю, – сказал Сократ. – Но молиться богам и можно и нужно – о том, чтобы переселение из этого мира в иной было удачным. Об этом я и молю, и да будет так.

Договорив эти слова, он поднес чашу к губам и выпил до дна – спокойно и легко.

До сих пор большинство из нас еще как-то удерживалось от слез, но, увидев, как он пьет и как он выпил яд, мы уже не могли сдержать себя. У меня самого, как я ни крепился, слезы лились ручьем. Я закрылся плащом и оплакивал самого себя – да! не его я оплакивал, но собственное горе – потерю такого друга! Критон еще раньше моего разразился слезами и поднялся с места. А Апол-лодор, который и до того плакал не переставая, тут зарыдал и заголосил с таким отчаянием, что всем надорвал душу, всем, кроме Сократа. А Сократ промолвил:

– Ну что вы, что вы, чудаки! Я для того главным образом и отослал отсюда женщин, чтобы они не устроили подобного бесчинства, – ведь меня учили, что умирать должно в благоговейном молчании. Тише, сдержите себя!

И мы застыдились и перестали плакать.

Сократ сперва ходил, потом сказал, что ноги тяжелеют, и лег на спину: так велел тот человек. Когда Сократ лег, он ощупал ему ступни и голени и немного погодя – еще раз. Потом сильно стиснул ему ступню и спросил, чувствует ли он. Сократ отвечал, что нет. После этого он снова ощупал ему голени и, понемногу ведя руку вверх, показывал нам, как тело стынет и коченеет. Наконец прикоснулся в последний раз и сказал, что, когда холод подступит к сердцу, он отойдет.

Холод добрался уже до живота, и тут Сократ раскрылся – он лежал, закутавшись, – и сказал (это были его последние слова):

– Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте.

– Непременно, – отозвался Критон. – Не хочешь ли еще что-нибудь сказать?

Но на этот вопрос ответа уже не было. Немного спустя он вздрогнул, и служитель открыл ему лицо: взгляд Сократа остановился. Увидев это, Критон закрыл ему рот и глаза.

Таков, Эхекрат, был конец нашего друга, человека – мы вправе это сказать – самого лучшего из всех, кого нам довелось узнать на нашем веку, да и вообще самого разумного и самого справедливого»[49].

Для сравнения с Платоном вот данное Ксенофонтом описание последних минут учителя:

«Все ревнители добродетели, знавшие, что за человек был Сократ, еще и до сих пор всегда сожалеют о нем, как о самом полезном руководителе стремящихся к добродетели.

Таков был Сократ, как я его изобразил, – так благочестив, что ничего не предпринимал без воли богов, так справедлив, что никому не делал ни малейшего вреда, а приносил огромную пользу лицам, бывшим в общении с ним, так воздержан, что никогда не отдавал предпочтения приятному перед полезным, так разумен, что никогда не ошибался в суждении о хорошем и дурном и не нуждался для этого в помощи другого, но сам был достаточно силен для решения таких вопросов и способен как сам говорить на подобные темы и давать определение таким понятиям, так и оценивать мнение других, опровергать их ошибки и направлять их к добродетели и благородству. Что касается меня, то при этих достоинствах своих он казался мне именно таким, каким может быть человек идеально хороший и счастливый. Если кто не согласен с такой характеристикой, пусть сравнит с ней нравственный облик других и судит!»[50]

Поскольку данная книга написана для ученых, неплохо добавить несколько медицинских замечаний: «Смерть Сократа в описании Платона – классический клинический отчет. Он поразительно сочетается с тем, что можно наблюдать и сегодня при сходных обстоятельствах. Сократ принял яд из растения болиголов пятнистый (conium maculatum). Обычно после высушивания растение растирают; порошок содержит не менее 0,5 % конирина. Этот алкалоид был открыт в 1827 г. Гизеке. Он представляет собой простое химическое вещество, 2-пропилпиридин. По сути, вещество вызывает паралич периферических окончаний двигательных нервов. Действие начинается с периферии, быстро доходит до диафрагмы и вызывает асфиксию и смерть. Есть дальнейшие доказательства того, что наступает паралич нервных окончаний, но он выражен не так отчетливо, как паралич двигательных нервов. Хаяси и Муто показали, что диафрагмальный нерв более подвержен действию яда, чем другие нервы» [51].

Осуждение Сократа было непростительным, но способ его казни можно назвать пристойным и сострадательным. Если сравнить казнь Сократа с отвратительными, тайными, бесчеловечными казнями, происходившими в наши дни во многих странах, не руками отдельных убийц, но по приказу правительств, нам должно стать очень стыдно.

Его смерть была исполнена чрезвычайного достоинства. В его словах не было ни горечи, ни гнева, ни осуждения. Это была смерть справедливого и благородного человека. Благодаря сдержанности и благородству, его смерть можно отнести к немногочисленным надгробным памятникам того времени.

Конечно, обстоятельства смерти Сократа значительно способствовали распространению его славы. Во-первых, его смерть внушила благоговение его непосредственных учеников и способствовала его очищению от греха. Позже смерть Сократа вдохновила Платона и Ксенофонта, которые сохранили мысли учителя для потомков. Смерть Сократа – величественная вершина тех усилий, которые предпринимали более столетия греческие философы, стремясь достичь истины. Смерть Сократа освятила знания, которые он приобрел отчасти благодаря их исследованиям, а отчасти благодаря его собственным гениальности и святости.

Среди друзей, которые присутствовали при последних минутах его жизни, находились Эхекрат Флиунтский, один из последних пифагорейцев, Федон из Элиды, Аполлодор Фалеронский, фиванцы Кебет и Симмий, Критон Афинский и его сын Критобул, Эсхин Сократик, Антисфен Афинский и Евклид из Мегары. Примечательно, что пять непосредственных учеников Сократа (трое из которых присутствовали при его смерти) сами стали основателями философских школ: Федон основал школу в своей родной Элиде, Евклид – в Мегаре, Антисфен основал школу кинизма. Свои школы основали еще два ученика, которые не присутствовали при смерти Сократа, – Аристипп Киренский, основатель киренской школы, и Платон. Последний отсутствовал из-за болезни, чему вполне можно верить, поскольку он сам так утверждает в диалоге «Федон». Можно сказать, что Сократ повлиял на все развитие греческой философии после V в. Не следует забывать, что в ходе своей долгой деятельности в качестве странствующего учителя и советника Сократ наверняка производил глубокое впечатление на людей, которые не были ни философами, ни писателями, однако могли передавать его идеи людям дурным, но влиятельным, таким как Крит и Алкивиад, а также другим, не столь заметным своими добродетелями или пороками, чьи имена не сохранились. Сократ стал первым греческим философом, заложившим основы этической системы. Он отдавал первенство нравственным ценностям. После него нравственным и политическим идеям придавалось больше значения. Не будет преувеличением сказать, что все западные трактаты на тему морали прямо или косвенно связаны с учением Сократа. Его жизнь и смерть способствовали развитию этики западного мира. И с распространением христианства его влияние не исчезло и не уменьшилось.

Мы занимаемся не историей философии, но историей науки. Иногда можно слышать такое утверждение: как бы хорошо Сократ ни повлиял на философию, он оказал дурное влияние на науку. Помня его бунт против астрономов, метеорологов и всех, кто больше занимался небесным и подземным, а не человеческим миром, отдельные критики называют его реакционером. А.Т. Олмстед в своей «Истории Персии» доходит до того, что называет влияние Сократа на науку катастрофическим. Мы отвечаем: на первый взгляд – да, но в действительности – нет. Те, кто следит за моими публикациями и прочел мой труд о досократовских философах, возможно, стали такими же нетерпеливыми и прониклись таким же мятежным духом, как и сам Сократ. Научный подход досократовских философов был плохим, их домыслы, основанные на недостаточных сведениях, были тщетными, их астрономические воззрения часто грешили глупостью; в целом они шли по неверному пути. Даже если допустить, как допускаю я, что подобные авантюристы неизбежны и необходимы, они продержались достаточно долго. Философы V в. как будто исчерпали все фантазии своего столетия. В их отваге есть что-то достойное восхищения; но ее оказалось слишком много. Необходимо было положить конец их домыслам, и это сделал Сократ. Пусть он зашел слишком далеко; кому-то надо было сделать то, что сделал он. Скорее всего, никому не удалось бы сделать то же самое так же хорошо.

Более того, некоторые его идеи внесли положительный вклад в будущее развитие науки. Во-первых, он настойчиво требовал четких определений и классификации. Нет смысла обсуждать то, чего мы не знаем точно. Это основа науки – даже больше, чем философии. Во-вторых, он применял неплохой метод логических открытий (его «майевтика», или «повивальное искусство») и диалектики. Люди науки должны учиться спорить без логических огрехов; иначе они придут к ошибочным заключениям. В-третьих, Сократ обладал глубоким сознанием своего долга и уважения к закону. Здоровый рост науки требует нравственной чистоты, правдивости, личной и общественной дисциплины; плохой гражданин не может быть хорошим ученым. В-четвертых, его разумный скептицизм обеспечивает основу научного исследования. Прежде чем ученый начнет что-то строить, он должен быть готов расчистить почву от предубеждений и суеверий. Конечно, Сократ недостаточно сомневался в таких вопросах, как предсказания, но в том можно скорее винить окружавшую его обстановку. Наш скептицизм всегда обусловлен верованиями, пусть даже и нелепыми, принятыми подавляющим большинством наших соседей.

Досократовские философы едва ли сознавали фундаментальную важность перечисленных выше четырех соображений; Сократ их всецело сознавал и неоднократно пылко настаивал на них. Уже по одной этой причине он заслуживает очень высокого места в истории науки. Его бунт против софистики и преждевременных деклараций любого рода – то, к чему с радостью присоединится любой ученый. Особенно важен для складывания научных знаний его отказ делать необоснованные заявления.

Не так повезло утверждению Сократа о разделении знаний на полезные и неполезные; оно было реакционным. Решив, что нелепо изучать звезды «так называемого Космоса», он просто захлопывал дверь, которую следовало оставить широко распахнутой. Можно осуждать негодную научную методику или бесплодные прения, но невозможно априори решить, какие исследования полезны, а какие – нет. Это доказывает вся история науки. Ничто не могло показаться Сократу глупее, чем наблюдать за поведением объектов в непосредственной близости к куску магнитного железа или натертого янтаря; тем не менее именно так началось исследование магнетизма, электричества и всех видов электрической промышленности, которые изменили лицо планеты. Сократ стоял у истоков нескончаемого спора между чистой и прикладной наукой, который можно разрешить замечанием – последняя не выросла бы и даже не возникла бы без первой. Он же первым начал и другой спор – здравого смысла и научных парадоксов; как нам теперь известно, наш здравый смысл часто бывает ошибочным, а парадоксальное скрывает под собой истину. Однако Сократа нельзя винить в подобных ошибках, ибо в его время научный опыт человечества пребывал в зачаточном состоянии.

Книга Иова

Глава, посвященная философии V в. до н. э., очень длинная, хотя она ограничена достижениями сравнительно немногочисленного народа, говорящего по-гречески. В течение столетия греки сформулировали некоторые основополагающие проблемы философии; хотя они их не разрешили, эти проблемы по-прежнему дразнят человеческий разум. Было бы полезно изучить философские взгляды, свойственные в то же время другим народам, но это завело бы нас слишком далеко. Например, интересно было бы вспомнить Цзысы (V в. до н. э.), внука Конфуция и почтенного автора двух из четырех книг «Четверокнижия», и Мо-цзы (V в. до н. э.), который сочетал утилитарные взгляды с крайним альтруизмом. Иногда Мо-цзы называют основоположником китайской логики. Как ни соблазнительно провести параллели с тогдашней индуистской философией, они невозможны из-за весьма сомнительной хронологии. Однако одно сравнение можно себе позволить, хотя и кратко, – сравнение с Книгой Иова.

Такое сравнение более допустимо, потому что оно не обязывает нас совершать путешествие в далекую Индию или Китай. Достаточно отправиться в страну, которая находилась очень близко к греческому миру, хотя, как ни странно, оставалась от него отделена. Время сочинения Книги Иова неизвестно; вероятнее всего, ее сочинили в V или IV в. до н. э. Автор был евреем или эдомитом, во всяком случае, он жил в Палестине, а Палестина находилась ближе к Аттике, чем многие греческие колонии и фактории. Возможно, автор Книги Иова был знаком с вавилонскими источниками и наверняка – с египетскими; то есть он обращался к тем же источникам, что некоторые из его греческих современников. Тем не менее плоды его размышлений отличались от их выводов. Ненадолго вдумайтесь в эту загадку: древние евреи и греки подражали египетским образцам и создали соответственно древнееврейские и древнегреческие шедевры. Что такое подражание? Каждый человек подражает своим предшественникам (процесс образования в большой степени связан с подражанием общепринятым образцам), но он подражает им в соответствии со своими склонностями. Гений непременно создает нечто новое.

Книга Иова – один из шедевров мировой литературы. Теннисон называл ее «величайшей поэмой всех времен». Тема произведения неизбежно беспокоит разум человека и волнует его душу. Как можно объяснить незаслуженное наказание, почему злые процветают, а добрые страдают? Подразумеваемая теологическая проблема называется теодицеей (так ее назвал Лейбниц), или «богооправданием»; обоснование управления Вселенной добрым Божеством, несмотря на наличие зла в мире. Как примирить существование зла с добром и всемогуществом Бога? Иов (здесь имеется в виду автор Книги Иова) понимает, что эту проблему решить нельзя ввиду непостижимой трансцендентности Бога и ничтожности человеческого восприятия. Мысли человека поглощены его страданиями, но они несущественны на фоне общего замысла. Как смеем мы судить? Тревожные вопросы Иова глубоко трогают нас, потому что мы знаем не больше того, что известно ему.

Целостность Книги Иова сомнительна, а ее структура неоднородна. Не стоит придавать слишком большое значение встречающимся там противоречиям и двусмысленностям, ибо они вполне естественны для поэтической манеры выражения. Книга Иова – поэма, а не научный трактат. Человек, который ее написал, был гениальным поэтом, пылко и лаконично описавшим чудеса творения и мудрость Господа. Его знания и реализм сочетались с богатым воображением, его язык великолепен, и он использует образы, с которыми редко кому удавалось сравниться. Вспомните такие фразы (в переводе): «А я знаю, Искупитель мой жив» (19: 25); «Да померкнут звезды рассвета ее» (3: 9); «При общем ликовании утренних звезд, когда все сыны Божии восклицали от радости?» (38: 7). Ч. Пфайффер называет автора Книги Иова «Шекспиром Ветхого Завета».

Из бессмертной мудрости античного Востока древнееврейские пророки развили идею монотеизма, наделив своего Бога вселенской властью и сделав из него живой символ нравственного совершенства и абсолютной справедливости. Из тех же побуждений греческие философы пытались объяснить единство мира на основе позитивного знания, и их идея Бога была меньше связана с нравственностью, чем с физикой и космологией. Как ни странно, в некотором смысле Бог Иова ближе к греческим образцам, чем к древнееврейским. Иов ни разу не обращается к нему по имени; его Бог – не национальный, а космический. Однако такое совпадение случайно. Нет причин заключать, что на автора Книги Иова в чем-то оказали влияние греческие образцы (и наоборот). Поэтому необычайно важны сравнения Книги Иова и «Прометея прикованного» Эсхила. Они лишний раз доказывают единство человеческого гения, что является одной из форм единства природы и образа единства Бога.

XI. Математика, астрономия и техника в V в

Эту главу удобно разделить на три раздела: математика, астрономия, техника и строительство – несмотря на то что нам придется два или три раза возвращаться к одним и тем же личностям.

Математика

Зенон Элейский

Два взаимодополняющих (или противоречивых) факта неизменно приводят в изумление тех, кто занимается древнегреческой математикой: пренебрежение к простой арифметике и исключительная глубина математической мысли. Ранние пифагорейцы не обращали внимания на обычные способы счисления, зато их геометрические идеи были во многом основаны на числах. Точка для них – просто единица в той или иной позиции; любая геометрическая фигура, начиная с прямой линии, может быть представлена в виде последовательности точек. Отсюда возникают проблемы неразрывности и бесконечной делимости; точнее, такие проблемы возникали в головах у греков, потому что они оказались готовы к философской дискуссии. Мы располагаем многими доказательствами греческого гения, но самое сильное и поразительное из них – математическое мышление того времени, порожденное логическими трудностями, которые средний современный человек (25 столетий спустя) едва ли заметит. При первом приближении хочется сказать: чем быстрее человек схватывает новые идеи, тем он умнее. Правда, вскоре приходится оставить это предположение и прийти почти к полной его противоположности. Глупцы быстро схватывают, точнее, им так кажется, потому что они не способны представить себе трудности, и потому у них нет препятствий, которые приходится преодолевать. Огромная разница между египетскими и вавилонскими математиками, с одной стороны, и греческими математиками, с другой стороны, состоит в том, что первые даже не думали о некоторых из тех трудностей, с которыми пришлось столкнуться грекам.

Можно вспомнить, что примерно в середине века Зенон вместе со своим учителем Парменидом посетил Афины. Наверное, именно в Афинах он встретил таких математиков, как Гиппократ, который тогда пытался уложить геометрические знания в связную систему. Будучи в первую очередь философом и логиком, Зенон ощущал концептуальные трудности, которые никогда не могли бы прийти в голову математикам-практикам (даже греческим!). Они считали, что прямая линия состоит из точек. Как соединить их гипотезу с неразрывностью прямой? Линия – не последовательность точек, или, иными словами, не последовательность дыр; это неразрывное целое. Практикующий математик скажет: точки можно расположить очень близко друг к другу, а дыры сделать сколь угодно маленькими; если расстояние между двумя точками слишком велико, что ж, разделите его на тысячу или миллион частей и представьте в нем дополнительные точки. Логик подумает и ответит: настоящее расстояние между двумя любыми точками не имеет значения; каким бы малым оно ни было, две точки остаются отдельными и отличаются от линии или пространства, которое их соединяет. Сходные различия касались и времени (считать его течение непрерывным или прерывистым?), и движения (перемещения тела из одного места в другое в заданное время). Парадоксальные результаты размышлений Зенона над этими загадками (апории) известны нам через посредство «Физики» Аристотеля. Аристотель называл головоломки Зенона заблуждениями, однако не мог их отвергнуть. Отчасти его мнение нам известно через комментарии Симпликия (VI – 1). Они настолько глубоки, что будоражили умы философов и математиков до наших дней. Такие вопросы настолько тонки, что полное и точное их обозрение займет значительное место. Здесь достаточно рассказать о них в первом приближении. Назовем четыре апории Зенона на тему о движении по классификации Ф. Кэджори (1859–1930): «Дихотомия», «Ахиллес и черепаха», «Летящая стрела» и «Стадион» («Ристалище») – и рассмотрим их вкратце:

1. Дихотомия. Невозможно преодолеть бесконечное количество точек за конечное время. Чтобы преодолеть путь, нужно сначала преодолеть половину пути, а чтобы преодолеть половину пути, нужно сначала преодолеть половину половины, и так до бесконечности. Поэтому (если пространство состоит из точек) движение никогда не начнется.

2. Ахиллес и черепаха. Допустим, Ахиллес бежит в десять раз быстрее, чем черепаха, и находится позади нее на расстоянии в тысячу шагов. За то время, за которое Ахиллес пробежит это расстояние, черепаха в ту же сторону проползет сто шагов. Когда Ахиллес пробежит сто шагов, черепаха проползет еще десять шагов, и так далее. Процесс будет продолжаться до бесконечности, и Ахиллес так никогда и не догонит черепаху.

3. Летящая стрела. Третий довод против возможности движения через пространство, состоящее из точек, заключается в следующем: если следовать этой гипотезе, летящая стрела неподвижна, так как в каждый момент времени она покоится, а поскольку она покоится в каждый момент времени, то она покоится всегда.

4. Стадион. Допустим, есть три параллельных ряда точек на противоположных концах стадиона:

Один из рядов (В) неподвижен, тогда как А и С движутся в противоположных направлениях с одинаковой скоростью, чтобы очутиться в положении, представленном на рис. 2. На движение С относительно А потребуется вдвое больше времени, чем на движение С относительно В, иными словами, любая точка С проходит вдвое больше точек А, чем В. Поэтому невозможно утверждать, что единица времени соответствует прохождению от одной точки к другой.

Четыре апории как будто направлены против того, в чем были убеждены современники Зенона (в том числе пифагорейцы и

Эмпедокл) и в чем по-прежнему убеждено большинство людей в наше время: что пространство – это сумма точек, а время – сумма мгновений. Зенон считал, что движение непостижимо на плюралистичной основе.

Демокрит Абдерский

Демокрит родился примерно на 30 лет позже Зенона. Даты его рождения и смерти неизвестны, но мы не очень ошибемся, если скажем, что он родился около 460, а умер около 370 г. до н. э. Отсюда не следует, что математические построения Демокрита позже построений Зенона и что Демокрит был знаком с апориями Зенона. Как бы там ни было, описанные выше или другие алории становились неизбежными, как только начинали думать о неразрывности и бесконечности, а греки – не один из них, но многие – именно этим и занимались. В каталоге работ Демокрита, изданном Диогеном Лаэртским (III – 1), перечислены пять математических сочинений: 1) «О соприкосновении круга и шара»; 2) и 3) труды по геометрии; 4) «Числа»; 5) «Об иррациональных линиях и телах». К последнему пункту мы еще вернемся, когда будем обсуждать соответствующую тему. Если допустить, что в первом труде речь идет о соприкосновении шара и касательной плоскости, это наводит на мысли о бесконечно малом угле. Если задуматься о более простом случае (как, вероятно, поступил Демокрит) об угле между кругом и плоскостью, тут же проявятся свойственные данной задаче трудности. Во-первых, необходимо дать определение касательной. Демокрит обладал достаточно острым умом, чтобы понять, что у касательной и круга есть лишь одна общая точка, хотя это невозможно отобразить на рисунке. Затем необходимо подумать об угле. Он должен быть необычайно малым, потому что, если повернуть касательную вокруг точки соприкосновения, она коснется второй точки круга и перестанет быть касательной.

Платон игнорировал Демокрита, зато Аристотель очень тепло отзывался о его идеях относительно перемен и роста. Столетие спустя Архимед ссылался на величайшее математическое открытие Демокрита: что объем конуса и пирамиды равен соответственно 7_3 объемов цилиндра и призмы, имеющих ту же площадь основания и ту же высоту; он, правда, добавлял, что теоремы Демокрита доказаны не им, а (позже) Евдоксом. Как Демокрит сделал свое открытие? Вероятно, он воспользовался несовершенным и интуитивным методом компоновки, разрезав пирамиду (или конус) на большое количество параллельных слоев. К этому мы вернемся, когда будем обсуждать открытие Евдокса и применение метода перебора.

Начала перспективы в применении к сценографии Витрувий приписывал Демокриту, а также Агатарху и Анаксагору. Его предположения правдоподобны, но не доказаны. Ясно, что проблемы перспективы приходилось решать сценографам, но достойные ответы можно было найти эмпирическим путем.

Гиппократ Хиосский

Мы подошли к величайшему математику своего века, первому человеку, который прославил имя Гиппократ. Почти каждый образованный человек знаком с этим именем, но в первую очередь вспоминает другого человека – отца медицины Гиппократа Косского. Имя Гиппократ в Греции встречается довольно часто, но примечательно, что два самых ярких его носителя были современниками и родились на одной и той же группе островов, Спорады, расположенных неподалеку от побережья Малой Азии. Математик, который был старше, родился на Хиосе и жил в Афинах в третьей четверти V в. Врач принадлежал к следующему поколению; он был еще ребенком, когда математик находился в расцвете сил. Пик его деятельности пришелся на рубеж веков. Он родился на острове Кос (остров из группы Додеканес, или Южные Спорады). Мы уделим ему должное внимание в следующей главе, сейчас же необходимо было его просто представить и ненадолго поставить рядом с его старшим современником. Очень надеюсь, что читатели этой книги запомнят: Гиппократов было два, и их достижения равно выдающиеся, но настолько различны, что сравнивать их невозможно. И хотя нельзя сказать, что второй Гиппократ более велик, чем первый, однако большинство людей помнят именно его, а его старшего современника забыли.

Итак, Гиппократ пришел в Афины примерно в середине века; традиционно считается, что причиной его отъезда с родины стала потеря владений и попытка их вернуть. По одной легенде, он был купцом, чей корабль захватили пираты; по другой (которую рассказывает Аристотель), он был геометром, у которого сборщик пошлин в Византии отобрал много денег «из-за его глупости». Конечно, математиков (от Фалеса до Пуанкаре) часто обвиняют в том, что они не приспособлены к повседневной жизни, но такие легенды любопытны в другом отношении. Они помогают мельком взглянуть на другие стороны жизни в Древней Греции: купцы, пираты, коварные таможенники… Очевидно, Гиппократ вначале был не только математиком, но и купцом. Подобное сочетание не было чем-то несовместимым. Потеряв имущество, он посвятил себя математике и одним из первых стал учить за деньги. В самом деле, почему бы и ему не просить плату за свой труд, как софистам? Возможно, и он называл себя софистом, хотя специализировался на математике.

Прежде чем переходить к его трудам, необходимо вспомнить еще одну легенду, очень типичную для интеллектуального климата того времени. Афинских математиков тогда занимали три знаменитые задачи: 1) квадратура круга; 2) трисекция угла; 3) удвоение куба. Как возникли три эти задачи? Первая очень древняя. В то время невозможно было знать, что точного ее решения не существует. Две другие задачи не столь обычны. Что касается третьей задачи, распространялось по меньшей мере две легенды, которые приписывают Эратосфену. Достаточно пересказать одну из них. Оракул велел жителям Делоса, страдавшим от чумы, увеличить вдвое некий алтарь, имевший форму куба; поэтому задача по-другому называется делосской или делийской. Легенда имеет все черты придуманной постфактум, и, насколько мне известно, ни на Делосе, ни в других местах никогда не было кубического алтаря. Более простое объяснение заключается в том, что некоторые математики наверняка желали обобщить задачу из области планиметрии. Для того чтобы удвоить квадрат, достаточно построить новый квадрат на диагонали первого. Нельзя ли найти сходное правило для куба? Задача оказалась не столь простой, как выглядела вначале. Выделение трех задач из бесконечного множества остальных – еще одно доказательство гениальности греков, ибо все они сочетали внешнюю простоту с внутренне присущими трудностями очень высокого порядка. Их можно решить лишь приблизительно; вторую и третью задачу невозможно решить простыми геометрическими способами (то есть с помощью линейки и циркуля). Тем не менее греческие математики V в. предложили теоретические решения.

Гиппократ не занимался второй задачей, но благодаря ему мы имеем неполные решения первой и третьей. Его попытки найти квадратуру круга привели его к открытию так называемых луночек – серповидных фигур, ограниченных двумя дугами окружностей. Он нашел три (из пяти) вида луночек, для которых можно построить равновеликий квадрат, но решить задачу в общем виде ему не удалось. Открытие Гиппократа доказывало, что по крайней мере некоторые криволинейные фигуры поддаются квадрированию.

Рис. 57. Луночки Гиппократа Хиосского

Вот простейший пример Гиппократовых луночек. Представьте полусферу АВС, вписанную в полукруг с центром О (рис. 57). Проведем еще один полукруг, взяв диаметром АВ. Два полукруга относятся друг к другу как квадраты их диаметров: АС^2 = 2АВ^2. Поэтому половина большего полукруга равна меньшему. Уберите сегмент, общий для обоих, и оставшиеся области, а именно луночка и треугольник АВО, равны.

Это достаточно просто, однако подразумевает знание теоремы, по которой круги относятся друг к другу как квадраты их диаметров[52]. Если Гиппократ нашел площадь этой луночки, следует допустить, что теорема была ему известна. Возможно, он знал ее интуитивно; по мнению Евдема, он мог ее доказать, но, если так, нам неизвестно, как он ее доказывал.

Труды Гиппократа по квадрированию луночек очень важны в другом отношении: это не только фрагмент эллинской (доалександрийской) математики, которая дошла до нас во всей своей целостности, хотя передавалась лишь косвенно и очень медленно. Работа Гиппократа была включена в историю геометрии Евдема (IV – 2 до н. э.), сохранилась в комментарии Симпликия к Аристотелевой физике (VI – 1). Между последним и Гиппократом прошла почти тысяча лет! Вот лишнее доказательство того, как мало нам известно о древнегреческой математике и каким осведомленным должен быть историк.

Решение Гиппократом третьей задачи, удвоения куба, также интересно своими последствиями, ибо оно доказывает, что он знал сложные пропорции. Это знание пришло от чисел и интуитивно перешло на линии.

Если принять сторону данного куба за а, необходимо вычислить х, чтобы х^3 = 2а^3. Задача решается нахождением двух средних пропорциональных в непрерывной пропорции между а и 2а: а/х =х/у = у/2а; тогда х^2 = ау, у^2 = 2ах; отсюда х^4 = 2а^3х, или х^3 = 2а^3.

К середине V в. до н. э. было сформулировано столько геометрических теорем и решено столько задач, что все насущнее становилось требование расположить все эти данные в строгом логическом порядке. Это подразумевало не только классификацию уже полученных результатов, но, что еще важнее, упрочение доказательств. Во многих случаях (что проиллюстрировано выше теоремой Евклида) знание было интуитивным или доказательство, если оно и было найдено, не удалось передать потомкам. Если поставить каждую задачу на свое логическое место, пробелы обнаружатся сразу. Геометрическое здание, насколько его можно возвести, было бы прочнее, и можно было с большей определенностью понять, что делать, чтобы довести строительство до завершения и логического совершенства. Похоже, что Гиппократ одним из первых приступил к этой задаче, то есть он был первым предвестником Евклида – не только как первооткрыватель отдельных теорем, но и как строитель геометрического монумента, который позже назовут «Началами».

Если текст Гиппократа о квадратуре круга, переданный нам Симпликием, действительно таков, каким он его написал, значит, Гиппократ – первый известный нам математик, который использовал буквы в геометрических фигурах и таким образом сделал возможным недвусмысленное описание таких фигур. Возможно, пятиугольник Пифагора с вершинами, обозначенными буквами, старше Гиппократа, но использование фигур, обозначенных буквами, для упрощения геометрических рассуждений – совсем другое дело, чем использование букв в символических целях. Таким образом, Гиппократ значительно облегчил переписку рукописей. Благодаря буквенным обозначениям фигуры, которые, вероятно, трудно было рисовать аккуратно, можно было опустить. Они не являются незаменимыми, ибо читатель может без труда воссоздать их на основе текста. Конечно, применение Гиппократом букв было еще не таким простым и ясным, как у Евклида. И все же это было очень важное начинание, необходимое для будущего прогресса математики.

Гиппократ пишет «линия, на которой имеется АВ» или «точка, на которой имеется К», в то время как Евклид, а следом за ним и мы пишем просто «отрезок АВ» и «точка К». Такая разница то и дело встречается в истории математических записей и, можно сказать более общо, в истории науки. Изобретателю редко удается описать свое изобретение простейшим способом. Для того чтобы довести изобретение до конца, нужен другой человек или много людей, не таких умных, как изобретатель, зато более практичных. Так, изобретение Гиппократа могли усовершенствовать другие учителя или даже ученики, которые стали писать короче «отрезок АВ» из чистой лени.

Если Гиппократ в самом деле написал первый учебник геометрии, что не только возможно, но и вполне вероятно, он обязан был сжать доказательства. Согласно утверждению Прокла, Гиппократ изобрел метод геометрической редукции (apagoge), то есть переход от одной задачи или теоремы к другой, решение которой влечет за собой решение первой.

Достижения Гиппократа Хиосского были значительными, более того, настолько крупными, что его можно назвать отцом геометрии на тех же основаниях, что Гиппократа Косского называют отцом медицины. И все же лучше избегать подобных метафор, ибо нет абсолютных отцов, кроме Отца нашего Небесного.

Энопид Хиосский

По свидетельству Прокла (V – 2), Энопид был немного моложе Анаксагора; он ставит его впереди Гиппократа и Феодора. Можно заключить, что расцвет Энопида пришелся на третью четверть V в. Интересно отметить, что он был не только современником Гиппократа, но и его земляком. Должно быть, они познакомились на Хиосе или в Афинах. Едва ли для нас важно, был ли он моложе или старше Гиппократа, ибо значение имеет хронологический порядок открытий, который отличается от хронологического порядка дат рождения; одним лучше работается в молодости, другим в старости.

Энопид больше прославился как астроном, а не как математик, поэтому мы уделим ему больше внимания во втором разделе данной главы. Его вклад в математику скромен и все же важен. Он первым решил следующие задачи: 1) о восстановлении перпендикуляра к данной прямой, проходящего через данную точку; 2) о построении угла, равного данному.

Поскольку все могут решить такие задачи приблизительно, то, что решение приписывают Энопиду, означает, что он первым показал, как решать такие задачи с помощью линейки и циркуля. Без решения таких задач невозможно было создание «Начал». Однако Прокл утверждает, что Энопид решил первую задачу в астрономических целях; кроме того, по словам Прокла, Энопид использовал старое название для перпендикуляра (cata gnomona, а не orthios). Все это подтверждает переходный характер того периода: геометрические знания постепенно выстраивались и оформлялись, «Начала» находились в процессе создания.

Гиппий Элидский

Гиппий родился в Элиде, исторической области на северо-западе Пелопоннеса. Элида славилась коневодством и считалась почти священной для греков благодаря Олимпийским играм, которые проходили там каждый четвертый год на равнинах Олимпии. Гиппий родился около 460 г. и прославился гораздо больше старших Гиппократа и Энопида, потому что много странствовал по всей Греции, читал публичные лекции и преподавал. Он был своего рода странствующим софистом, деятельностью которого руководили любовь к славе и деньгам. Гиппий готов был обсуждать любую тему, но особенно интересовался математикой и наукой. Попав в Спарту, он испытал разочарование: спартанцы не настолько любили науку, чтобы вознаграждать лекторов. Он увековечен в двух диалогах Платона, «Гиппий больший» и «Гиппий меньший», где выступает как софист, тщеславный и надменный. Хотя Платон создал довольно непривлекательный образ, математические достижения Гиппия бесспорны благодаря единственному, поистине поразительному открытию.

Рис. 58. Квадратриса Гиппия Элидского

Чтобы решить задачу трисексции угла, Гиппий изобрел новую кривую, первый в истории пример трансцендентной кривой – ее невозможно было начертить с помощью какого-либо инструмента, но лишь точку за точкой. То есть в то самое время, когда лучшие математики старались консолидировать геометрические сведения, чтобы возвести стройное здание, Гиппию хватило смелости отойти от общих усилий и начать исследовать таинственное неизвестное за пределами этого здания.

Кривую, изобретенную Гиппием, назвали квадратрисой (название появилось позже). Она получается следующим образом (рис. 58). Допустим, у нас есть квадрат ABCD (со стороной а), в который вписан сектор четверти круга с центром в точке А. Предположим, что радиус поворачивается с постоянной скоростью из положения АВ в положение AD и что в то же время сторона ВС движется к AD с постоянной скоростью, оставаясь параллельной самой себе. Место точки пересечения (Ги Z) двух линий и будет квадратрисой. Далее, < BAD: < EAD получается дуга BD: дугу ED = В А: FH. Допустим, вектор AF соединяет центр А с точкой F кривой; пусть ее длина будет ρ и она образует угол ϕ с AD; в таком случае, a/(ρ sin ϕ) = (π/2)/ϕ.

С помощью полученной кривой можно произвести трисекцию любого угла, обозначенного ϕ. Давайте разделим отрезок FH на две части в пропорции 2: 1, чтобы FF_1 = 2F_1H. Затем проведем линию B″C″, которая разрезает FH на F_1, а кривую на L, и соединим точки AL. Угол NAD равен 1/3 ϕ.

С помощью этой кривой можно разделить любой угол в любом соотношении; достаточно (в нашем примере) разделить отрезок FHb этой пропорции и продолжить вычисления, как показано выше.

Ту же кривую столетие спустя применяли Динострат (IV – 2 до н. э.) и другие для вычисления квадратуры круга, и именно по этой причине кривая получила название квадратрисы.

Феодор Киренский

Помимо математика Феодора Киренского, был еще один Феодор Киренский, гораздо лучше известный всем, кроме математиков; иногда его называют Феодором Атеистом. Он был учеником Аристиппа Киренского, а тот, в свою очередь, был учеником Сократа. Феодора Атеиста изгнали из Кирены; некоторое время он жил в Александрии. В конце жизни ему разрешили вернуться в родной город, где он и умер (примерно в конце IV в.). Иными словами, два Феодора Киренских не были современниками. Математик жил во второй половине V в., а философ – во второй половине IV в.

Математик Феодор Киренский лучше всего известен нам благодаря началу «Теэтета», где Феодор называется знаменитым учителем. Тогда (в 399 г.) он был стариком, поэтому можно предположить, что он родился около 470 г. Говорят, что Платон навещал его в Кирене; во всяком случае, в конце века Феодор побывал в Афинах. Он принадлежал к сократическому кружку и учил (или мог учить) Платона математике. Ему приписывают единственное математическое открытие, однако оно поразительно. Говорят, что он доказал, что все квадратные корни неквадратных целых чисел от 3 до 17 являются иррациональными.

Важно, что открытие иррациональности квадратного корня из 2 ему не приписывали, что может означать только одно: об этом стало известно до него. В самом деле, открытие приписывают ранним пифагорейцам. Открытие иррациональности √2 было поразительным сюрпризом, и пифагорейцы, кажется, какое-то время считали его исключением.

Квадратный корень из 2 появляется вполне естественно и просто, потому что это диагональ единичного квадрата (стороны и площадь которого равны 1). Как ранние пифагорейцы открыли иррациональность √2?

Вначале позвольте представить еще одного человека, Гиппаса из Метапонта, раннего пифагорейца, о котором рассказывали удивительные истории. Говорят, его изгнали из пифагорейской школы за то, что он раскрывал посторонним математические секреты. По одной легенде, он рассказал о построении додекаэдра в шаре и выдал открытие за свое; по другому преданию, он раскрыл открытие иррациональных чисел – что, вполне возможно, относится к √2 и √5. Прежде чем оставить Гиппаса, о нем следует сказать еще кое-что. Ранние пифагорейцы различали три вида средних величин: среднее арифметическое, среднее геометрическое и субконтрарное. Гиппас предложил называть третью величину средним гармоническим. Название подходило благодаря значимости гармонии в теории музыки. Он же дал определение еще трем средним величинам. Давайте вернемся к открытию иррациональных чисел, что для математиков VI и V вв. стало своего рода логическим скандалом.

Иррациональное число (alogos) – такое число, которое невозможно представить в виде частного двух целых чисел; открытие возникло из потребности измерения геометрических величин, когда стала ясна несоизмеримость диагонали и стороны единичного квадрата.

Как можно было доказать существование иррациональных чисел? Традиционное доказательство принадлежит Аристотелю; оно строится на сведении к абсурду. Оно настолько коротко и просто, что мы его воспроизведем.

Представьте квадрат со стороной а и диагональю с. Мы должны доказать, что а и с несоизмеримы. Допустим, что они соизмеримы и их соотношение с /а выражается простейшим образом в виде γ/α. Тогда с^2а^2 = γ^2/α^2; но с^2 = 2а^2; таким образом, γ^2 = 2α^2. Отсюда γ^2 – четное число и γ – четное число, а α должно быть нечетным. Если γ – четное число, можно записать, что γ = 2β; тогда γ^2 = 4β^2 = 2α^2, поэтому α^2 = 2β^2. Отсюда следует, что α_2 – четное число и α – четное число. Получается, что число а одновременно четное и нечетное, что невозможно; поэтому а и с несоизмеримы.

Вполне возможно, что первые иррациональные числа были открыты Гиппасом (если не раньше), но доказать это невозможно. Очень хочется прийти к такому выводу благодаря распространенности преданий, а также и из-за того, что такая гипотеза почти не оставляет времени для развития теории иррациональности. Однако доказательство иррациональности квадратного корня из 2, приведенное выше, при всей его простоте требовало некоторой абстракции, которая едва ли была возможна во время Гиппаса, скажем, в начале V в. Согласно еще одному преданию, Гиппасу приписывали некоторые познания в построении додекаэдра, геометрического тела правильной формы, 12 граней которого представляют собой правильные пятиугольники. Интерес к пятиугольнику был вполне естественным для пифагорейцев, чьим символом была пентаграмма (правильный многоугольник, полученный соединением вершин правильного пятиугольника через одну).

Рис. 59. Пятиугольники и пентаграммы

К.А. Курт фон Фриц (1900–1965) выдвинул очень интересную гипотезу. Согласно ей, интерес Гиппаса к пентаграммам и пятиугольникам, числам и их отношениям привел бы его к понятию несоизмеримости. Как ремесленнику найти общую меру двух отрезков, А и Б? Он наверняка попытается измерить более длинный отрезок А с помощью более короткого В, а если не получится, он попробует измерить отрезок А с помощью частей отрезка В. В данном случае такой метод применить нельзя из-за приблизительности и несовершенства физических измерений. Однако, если Гиппас рассматривал пятиугольник с его диагоналями, он наверняка заметил, что диагонали пятиугольника составляют пентаграмму и заключают в себе меньший пятиугольник (рис. 59). Тот же процесс можно продолжить, что уже было бы достаточно соблазнительно. На практике такой процесс невозможно продолжать очень долго, но очевидно, что в теории его можно продолжать до бесконечности, а это означает, что диагонали и стороны невозможно свести к общей мере, то есть они несоизмеримы.

Возможно, Гиппас открыл несоизмеримые числа интуитивно, до того, как их существование было полностью доказано. Возможно даже, что греческие математики еще до конца века начали рассматривать более сложные случаи. В «Гиппии Большем» (303 г. до н. э.) встречается ремарка: подобно тому как четное число может быть суммой двух четных или двух нечетных чисел, так и сумма двух иррациональных чисел может быть как рациональным, так и иррациональным числом. «И что же мешает, чтобы из двух величин, составляющих вместе четное число, каждая в отдельности была бы то нечетной, то четной или, опять-таки, чтобы две величины, каждая из которых неопределенна, взятые вместе, давали бы то определенную, то неопределенную величину и так далее во множестве других случаев»[53].

Рис. 60. Простое построение различных несоизмеримых чисел

Если Гиппас открыл иррациональность √2 и √5, как Феодору удалось найти другие иррациональные числа, вплоть до √17? Возможно, многие из них ему удалось построить довольно легко, как показано на рис. 60. Как только поняли и признали возможность существования иррациональных чисел, найти новые стало нетрудно. Однако возникли препятствия другого рода: если существуют числа, которые невозможно представить в виде пропорции вида n/m, значит, больше нельзя утверждать, что верны подобия пифагорейцев между числами и линиями или между арифметикой и геометрией – или все-таки можно? У нас нет причин предполагать, что эти трудности удалось преодолеть до IV в., но долгий период брожения идей, представленный Гиппасом и Феодором, подготовил эпоху Теэтета и Евдокса. Мы продолжим обсуждение этой темы, когда дойдем до соответствующего времени.

Благодаря своей особой одаренности, «греческому гению», древние греки интуитивно понимали математическую истину, как интуитивно понимали красоту. Похоже, они, пусть и не с самого начала, осознали, что невозможно построить логически стройную математику, не решив множества задач с участием бесконечности. Можно лучше оценить раннюю глубину греческого гения, если помнить, что сегодня существует множество хорошо образованных

людей, например врачей или грамматистов, которые едва ли поймут то, о чем мы говорим, тем более совершат подобные открытия. В этой главе уже приведено много примеров интуиции древних греков, связанной с бесконечностью. Мы говорили о теориях, которые объясняли Зенон, Демокрит, Гиппас, Феодор. Далее речь пойдет еще о двоих: Антифоне и Брисоне.

Антифон Софист

Он получил такое прозвище для различения со своим современником, Антифоном Оратором, который также жил в Афинах (ок. 480–411) и сыграл более заметную роль в литературной и политической истории.

Антифон Софист, афинянин, чей расцвет совпал с расцветом Сократа, в какой-то степени соперничал с последним в роли наставника молодежи. Антифон был софистом, интересовался многими областями науки, а кроме того, предсказаниями, в частности толкованием снов. Нельзя забывать, что предсказания, особенно онейромантия (толкование снов), тогда на законном основании считались наукой и привлекали самых образованных людей. В то время пределы знания сознавались не так остро, как в наши дни. Однако Антифон заслуживает нашего внимания, поскольку изобрел новый способ решения старой задачи – квадратуры круга.

Антифон предложил вписать простой правильный многоугольник, скажем квадрат, в данный круг. Затем на каждой стороне квадрата можно построить равнобедренный треугольник, вершина которого будет находиться на окружности. Так можно построить правильный восьмиугольник, а продолжая таким же образом, без труда можно строить правильные многоугольники с 16, 32, 64… сторонами. Далее, очевидно, что площадь каждого из этих многоугольников ближе к площади круга, чем площадь предшествующего многоугольника, или, иными словами, по мере того как все больше правильных многоугольников вписывается в один и тот же круг, площадь этого круга постепенно уменьшается. Площади многоугольников можно вычислить, или многоугольники можно «квадратировать»; они постепенно возрастают, хотя не могут превысить определенный лимит – границу самого круга.

Аристотель, его комментаторы и другие критиковали данный подход на основании того, что, сколько бы раз ни удваивать стороны каждого многоугольника, они никогда не заполнят площадь круга целиком.

Брисон Гераклейский

Брисон родился в семье логографа и мифолога Геродора из Гераклеи Понтийской, мегарской колонии на южном побережье Черного моря. Он был учеником Сократа, а также ученика Сократа, Евклида Мегарского. Таким образом, Брисон принадлежит к более позднему поколению, чем Антифон; скорее всего, расцвет его жизни пришелся на первую половину IV в., но говорить о нем лучше здесь, поскольку его труд очень хорошо дополняет труд Антифона.

В то время как метод Антифона состоял во вписывании в круг ряда многоугольников с 4, 8, 16, 32… сторонами, Брисон предлагал строить описанные многоугольники. Площадь описанных многоугольников постепенно уменьшалась. Площадь круга – верхняя граница вписанных и нижняя граница описанных многоугольников. Конечно, Брисона подвергали такой же критике, что и Антифона; его последовательно критиковали Аристотель, Симпликий и многие историки математики.

Мне кажется, что современные историки (например, Ф. Рудио и И.Л. Гейберг) излишне строги к Антифону и Брисону. Да, методу последнего недоставало строгости, но он основывался на здравой интуиции и постепенно привел к методу подбора (сформулированному Евдоксом) и к интегральному исчислению.

Невозможно отрицать, что Брисон сделал одно открытие: площадь круга – граница для растущих площадей вписанных многоугольников и уменьшающихся площадей описанных многоугольников. По мере того как растет количество сторон этих двух последовательностей многоугольников, их площади все больше приближаются к площади круга с обеих сторон. Этот метод был на деле применен Архимедом (III – 2 до н. э.), который измерил площади двух вписанных и описанных многоугольников по 96 сторон в каждом и пришел к выводу, что 3^10/71 < π < 3^1/7 (3,141 < π < 3,142).

Прежде чем завершить раздел, стоит заметить, что люди, чьи математические идеи мы рассматривали (за исключением, может быть, Гиппократа), не были математиками в современном ограниченном смысле слова; они были философами и софистами, которые осознавали фундаментальную важность математики и пытались как можно лучше ее понять. Интересно, что они родились в самых разных частях Эллады. Зенон родом из Великой Греции, Гиппократ и Энопид – из Ионии, Демокрит из Фракии, Гиппий с Пелопоннеса, Феодор из Кирены, Брисон – с побережья Черного моря; Антифон, насколько нам известно, был афинянином (единственный среди них). Если бы мы упомянули Архита Тарентского, жившего на рубеже веков (о нем речь пойдет позже), к нашему перечислению можно было бы добавить еще и Сицилию. Это доказывает, что математический гений был так же широко распространен в Элладе, как и художественный или литературный гений. Этот гений не был афинским или не был привязан к определенной местности; то был гений Греции.

Астрономия

В нашем обзоре астрономических идей V в. до н. э. можно оставить идеи таких философов, как Гераклит, Эмпедокл, Анаксагор, и ограничиться в основном пифагорейцами. В самом деле, школа пифагорейцев в тот период была ведущей астрономической и самой прогрессивной. Их математический мистицизм имел свою полезную сторону, так как помог заметить закономерности в движении небесных тел и открыть космические законы. Как выразился Платон, «пожалуй, как глаза наши устремлены к астрономии, так уши – к движению стройных созвучий; эти две науки – словно родные сестры; по крайней мере, так утверждают пифагорейцы»[54]. Слова Платона прекрасно подчеркивают пифагорейскую концепцию единства математики, музыки и астрономии, которая оказывала влияние на астрономическое мышление вплоть до эпохи Кеплера.

Говоря об астрономах-пифагорейцах, мы имеем в виду не только посвященных во все пифагорейские тайны, но и тех, кто разделял, пусть лишь отчасти, взгляды пифагорейцев на систему мироздания. Начнем наш обзор с Парменида (он был не пифагорейцем, а основателем Элейской школы), а затем перейдем к Филолаю, Гикету и нескольким другим.

Пифагорейцы первыми назвали мир Космосом (подразумевая под ним хорошо организованную и гармоничную систему) и утверждали, что Земля круглая. Данные положения приписывают самому Пифагору, а также Пармениду. Нелегко отделить мысли Парменида от более старых пифагорейских доктрин, но это не должно нас волновать. Первый раздел нашего отчета можно истолковать как представление не только взглядов Парменида, но и взглядов Пифагора примерно в середине V в. К тому времени уже определились некоторые пункты пифагорейской космологии: Вселенная – хорошо организованная система; самая совершенная форма – это шар, и Земля круглая; планеты не беспорядочно блуждающие тела; они движутся упорядоченно; это движение одинаково. Возможно, тогда же были приняты и другие идеи, например божественность звезд и планет и исходный дуализм мира – надлунного (идеального) и подлунного (несовершенного). Такие идеи уводят нас от астрономии к мифологии и религии. Их сосуществование с другими, собственно научными, идеями объясняет парадокс, по которому пифагорейская школа считается одновременно колыбелью математической астрономии и колыбелью астрологии. Две эти стороны, очевидно, несовместимы, и тем не менее они то и дело возникают в истории науки (по крайней мере, так было до XVII в.). Невозможно понять развитие античной и средневековой астрономии, не помня постоянно об этой важнейшей полярности.

Парменид Элейский

Парменид пришел в Афины около середины века, когда ему было уже за пятьдесят. Скорее всего, к тому времени его астрономические воззрения уже сложились. Он первым пришел к выводу, что шарообразная Земля поделена на пять зон, хотя представлял он себе эти зоны довольно туманно. Так, он считал, что центральная зона, знойная и необитаемая, вдвое шире, чем на самом деле. Его зонам не стоит придавать особенно большое значение, так как его выводы были во многом умозрительными. Что же касается шарообразной (сферической) формы Земли, мы не знаем, как ранние пифагорейцы, в том числе Парменид, пришли к такому выводу. Вероятно, вначале эту концепцию принимали априори, но вскоре ее неоднократно подтвердили наблюдения за звездами. Мир, известный грекам, простирался от 45 градуса северной широты (Черное море) до тропика Рака или даже дальше – то есть представлял собой полосу шириной 20 или даже 25 градусов. Этого было более чем достаточно, чтобы наблюдать значительные перемены на звездном небе. При поездке на север некоторые звезды смещались к полюсу; с другой стороны, очень яркая звезда, Канопус (альфа Киля), невидимая в самой Греции, появлялась над горизонтом на Крите. А если отправиться в Египет и пойти вверх по течению Нила, звезда находилась еще выше. Более того, путешественники наверняка замечали, как удлиняются дни по мере удаления на север. Таких наблюдений оказалось достаточно для возникновения мысли о зонах. Парменид первым представил себе Вселенную в виде непрерывного ряда сфер или корон, концентрических с неподвижной Землей, которая находится в центре. Прочие его астрономические воззрения вспоминать не стоит. Некоторые из них не были новыми (например, он считал, что Луна получает свой свет от Солнца). Другие были простыми домыслами (например, что Луна и Солнце – осколки Млечного Пути). Примечательно, однако, что такой чистый метафизик, как Парменид, оказался способен многое правильно угадать. Его смутное предчувствие географических зон почти так же поразительно, как Демокритово предчувствие атомов.

Филолай Кротонский

Филолай родился в Кротоне или Таренте на юге Италии. Пифагор основал свою школу именно в Кротоне; нет ничего удивительного в том, что Филолая причисляют к пифагорейцам. Он был современником Сократа, как и Парменид. Судя по всему, Филолай был ненамного моложе Парменида. Возможно, он родился после Парменида, но до Сократа, ибо он учил Симмия и Кебета из Фив, которые, в свою очередь, принадлежат к числу последних учеников Сократа.

Астрономия Филолая была пифагорейской, и его часто называют первым представителем пифагорейской астрономии. Данное утверждение следует толковать двояко. Во-первых, Парменид, которого нельзя назвать пифагорейцем в полном смысле слова, скорее всего, был старше Филолая. Во-вторых, он представляет второй (или третий) и более изощренный этап эволюции пифагорейской астрономии. К сожалению, до нас дошли лишь очень немногочисленные фрагменты его трудов.

Его воззрения в очередной раз доказывают, насколько смелыми были теории древнегреческих ученых, освобожденных от религиозных предрассудков и ограничений, накладываемых здравым смыслом. Перед ними стояла задача: дать последовательное объяснение действительности. Ни одна гипотеза не казалась им слишком безрассудной, если она давала такое объяснение. Филолай, не колеблясь, отверг геоцентрическую систему, которую ранние пифагорейцы принимали как данность. Он считал, что Вселенная сферична и имеет пределы. В самом ее центре находится центральный огонь (Очаг Вселенной, сторожевая башня Зевса и т. д.), который также является центральной силой или перводвижителем. Вокруг него вращаются десять тел: во-первых, Антиземля (Противоземля), которая всегда сопровождает Землю и затеняет ей огонь, во-вторых, сама Земля, затем Луна, Солнце и пять планет и, наконец, неподвижные звезды. Мы не видим Антиземлю, потому что Земля всегда повернута к ней задом, то есть повернута задом к центру Вселенной. Это подразумевает, что, вращаясь вокруг центра Вселенной, Земля одновременно вращается вокруг своей оси.

Смелость его концепции ошеломляет. Филолай не только отказался от геоцентрической гипотезы, он, не колеблясь, назвал Землю планетой, подобной остальным, и предположил, что она вращается вокруг центра Вселенной, а также (возможно) вокруг своей оси. Более того, он постулировал существование еще одной планеты, которая всегда остается невидимой! Подобное предположение кажется притянутым за уши. Зачем Филолаю понадобилась Антиземля? По мнению Аристотеля, с ее помощью он пытался объяснить затмения, особенно большую частоту лунных затмений по сравнению с солнечными.

Если Земля вращается вокруг центра мира, очевидные движения звезд можно объяснить вращением Земли в противоположную сторону. Несмотря на это, Филолай допускал, что сфера стоящих неподвижно звезд вращается, как и прочие сферы. Вот хороший пример изрядной смелости в сочетании с робостью (явление настолько распространенное в истории науки, что его можно считать скорее правилом, чем исключением). В самом деле, было бы гораздо проще считать, что внешняя сфера не двигается. Филолай не мог до этого дойти – потому что все сферы вращаются… Не имевшее доказательства дополнительное осложнение, которое он, таким образом, представил, не обязательно противоречит действительности. Поскольку радиусы сфер возрастают, их угловая скорость уменьшается, и всегда можно рассчитать угловую скорость и Земли, и неподвижных звезд так, чтобы было скомпенсировано очевидное движение звезд. Само медленное движение, приписываемое внешней сфере, он мог допустить, чтобы объяснить предварение равноденствий, но, несмотря на долгие века египетских и вавилонских наблюдений, это явление было тогда неизвестно; оно оставалось неизвестным до Гиппарха (II – 2 до н. э.).

Гикет Сиракузский

Только что описанную систему приписал Филолаю доксограф Аэтий (Аэций). Диоген Лаэртский приписывал создание такой системы Гикету, а Аристотель – пифагорейцам в целом.

Даже если систему придумал Филолай, Гикет ее, возможно, усовершенствовал. Например, Гикет мог вывести, что Земля вращается вокруг своей оси, и, возможно, отказался от фантастической и ненужной концепции центрального огня и Антиземли. Доказал это Цицерон (I – 1 до н. э.); несмотря на то что Цицерон поздний свидетель, он опирался на текст Теофраста (IV – 2 до н. э.), который жил гораздо ближе к описываемым событиям. Годы жизни Гикета неизвестны; можно предположить, что он был младшим современником Филолая. По словам Теофраста, Гикет Сиракузский верит, что небо, Солнце, Луна, звезды и, наконец, все небесные тела не сдвигаются с места и во всей Вселенной не движется ничто, кроме Земли. Земля вращается вокруг своей оси с большой скоростью, и становятся видны все явления, которые были бы наблюдаемы, если бы Земля была неподвижна, а небо двигалось.

Утверждение Цицерона, что ничто во Вселенной не движется, кроме Земли, конечно, во всех отношениях неверно, но подобное вполне допустимо, ведь Цицерон не был астрономом и придавал слишком большое значение мысли, выраженной Гикетом и Теофрастом: не звездное небо, а Земля каждый день совершает оборот вокруг своей оси!

В силу этой традиции позволительно приписать Филолаю систему, в которой Земля – такая же планета, как другие; она вращается вокруг центрального огня с той же скоростью, что и Антиземля. У Гикета система заменила Землю в центре, а видимое вращение звезд объясняется настоящим вращением Земли вокруг своей оси.

Экфант Сиракузский

В завершение позвольте сказать несколько слов об Экфанте, хотя его уместнее отнести к следующему веку. Поскольку он был уроженцем Сиракуз и пифагорейцем, как Гикет, можно сделать вывод, что он был прямым или непрямым учеником последнего. Аэтий в своем труде De Placita Philosophorum пишет, что «Гераклид Понтийский и Экфант Пифагореец двигают землю, не в смысле перемещения, сдвига, но в смысле вращения, как колесо, закрепленное на оси, с запада на восток». Так по крайней мере Экфант (если не Гикет прежде него) недвусмысленно подтвердил ежедневное вращение Земли. То, что Аэтий объединяет его с Гераклидом и даже называет Гераклида первым, предполагает, что они были современниками (Гераклид Понтийский родился около 388 и умер около 315–310 г.). Говорят, что Экфант сочетал учение пифагорейцев и атомизм; еще и поэтому его уместнее рассматривать в IV в., даже во времена Гераклида.

Астрономические воззрения Левкиппа и Демокрита

Основатели теории атомизма были великими космологами, но плохими астрономами. Так, Демокрит считал, что миры «бесчисленны и различны по величине. В некоторых нет ни солнца, ни луны, в некоторых [они] больше наших, и в некоторых их большее число. Расстояния между мирами не равны, между некоторыми большие, между некоторыми – меньшие; одни миры еще растут, другие уже находятся в расцвете, а третьи разрушаются. Погибают они друг от друга, сталкиваясь [между собой]. Некоторые миры не населены животными и растениями и лишены влаги. Земля нашего мира возникла раньше светил. Луна расположена внизу, затем солнце и неподвижные звезды. Что касается планет, то они не находятся на равной высоте. Мир пребывает в расцвете до тех пор, пока в состоянии принимать что-либо извне. Он все смеялся, считая достойными осмеяния все человеческие дела»[55].

Эти замечания святого Ипполита Римского (ок. 170 – ок. 235), если в самом деле передают мысли Демокрита, весьма примечательны своей смелостью и добровольностью. Конечно, Демокрит ничем не мог подкрепить свои утверждения. Тем не менее его интуитивные догадки подтверждаются современной наукой. Например, мы знаем, что количество Вселенных, если и не бесконечно, во всяком случае, настолько велико, что это поражает воображение. Кроме того, мы знаем, что звезды бывают многих разных видов и находятся на разных стадиях эволюции. Одни образуются, другие затухают. Конечно, рассуждения Демокрита можно назвать не наукой, а скорее поэтической фантазией. Однако некоторые его космологические взгляды были такими же пророческими, как его теория атомизма. Невольно задаешься вопросом, как ему удалось сделать подобные догадки? И почему, несмотря на свое глубокое невежество, он отважился размышлять о таких вопросах?

С другой стороны, Демокрит не верил, что Земля круглая (концепция шарообразной, или сферической, Земли, очевидно, была монополией Пифагора, представители же других сект не смели посягать на права пифагорейцев). Какое-то время он провел на Востоке; во всяком случае, свои астрономические идеи он почерпнул из Вавилона. В одной из его тетралогий речь идет об уранографии (описании всего звездного неба), географии, полографии (описании полюсов) и метеорологии. Первую часть можно воссоздать по Витрувию; возможно, ее сопровождали планисферы, «на которых были изображены, в подражание вавилонянам, человеческие фигуры и фигуры животных, которые стали изображать созвездия». Несмотря на то что Демокрит считал Землю плоской, он допускал возможность «зон», хотя и на вавилонский манер. Вавилоняне делили небесную сферу на три концентрические зоны: Путь Ану, над полюсом, куда входили околополярные звезды; Путь Энлиля, средняя часть, или зодиак; Путь Эа (бога подземных вод и подземного мира). Вместо такого деления на три зоны Демокрит разделил небо на два полушария, Северное и Южное. Гипотеза, что существуют южные созвездия, которые отличаются от северных, была вполне правдоподобной: если плыть на юг, пересечь Средиземное море и подняться вверх по Нилу, можно увидеть на небе новые созвездия. Но как Демокриту удалось примирить такие взгляды с тем, что Земля плоская? Земля плоская, но не перпендикулярна оси небесной сферы. Такой путь был бесперспективным, хотя теории Демокрита подготовили путь для теорий Евдокса (IV – 1 до н. э.), а позже Арата из Сол (III – 1 до н. э.), получивших широкое распространение.

Кроме того, Демокрит был знаком с греческими астрономическими воззрениями, особенно Анаксагора, которому он следовал. Впрочем, между ними есть любопытное различие, связанное с расположением планет. Анаксагор размещал их в таком порядке: Луна, Солнце, пять планет, звезды; Демокрит же помещал между Луной и Солнцем Венеру. То есть он признавал в Венере «низшую» планету, хотя и не считал таковой Меркурий. Тем самым он проложил дорогу Гераклиду Понтийскому.

Энопид Хиосский

С именем математика Энопида, младшего современника Анаксагора, связаны два астрономических открытия. Первое – о наклонении орбиты. В общих чертах о том же писал Анаксимандр Милетский; более того, стало возможным не только прийти к такому выводу на основании наблюдений с помощью гномона (простейшего из астрономических инструментов), но и измерить наклонение. Даже если Анаксимандр и определял с помощью гномона величину солнечного склонения, едва ли он понимал все значение своих измерений, то есть понял, что это такое.

Самые ранние измерения наклонения орбиты, известные Евклиду (24°; истинная величина 23°27′), были проведены не Энопидом, а другими астрономами, которые последовали за ним. Предполагалось, что Евклид проявил интерес к определенным математическим задачам из-за их астрономического приложения; Прокл приводит в пример построенный Евклидом правильный многоугольник с 15 сторонами. «И когда мы вписали 15-угольную фигуру в круг через полюса, мы получили расстояние от полюсов и до экватора, и до зодиака, поскольку они отдалены один от другого стороной 15-угольной фигуры».

Его второе открытие связано с «большим годом» протяженностью в 59 лет; возможно, он почерпнул его в Вавилоне. Если учесть, что продолжительность года и месяца равны 365 и 297_2 дня, 59 – самое малое целое число лет, содержащееся в целом числе (730) месяцев. 730, а не 729, как считали Филолай (и Платон), утверждая, что куб 9 равен количеству месяцев большого года (9^3 = 729). Подобные нумерологические совпадения были очень приятны пифагорейцам. Второе открытие Энопида приводит в замешательство. Если египтяне уже во времена III династии (XXX в. до н. э.) знали, что продолжительность года составляет 365 дней, то вавилоняне знали 19-летний цикл с 747 г. до н. э. В их цикл входили «пустые» и «полные» месяцы, которые попеременно составляли 29 и 30 дней, + 7 вставленных месяцев. Вавилонская система была лучше египетской. 8-летний цикл Клеострата Тенедосского подразумевал год в 3657_4 или 3657_16 дня. Как Энопиду удалось настоять на 365 днях? По мнению Цензорина (III–I), Энопид считал, что продолжительность года составляет 365^22/59 дня. П. Таннери объясняет это противоречие следующим образом: после того как Энопид определил, что в большом году 730 месяцев [365 × 2], ему пришлось подсчитать количество дней. Он считал по афинскому календарю, определяя точную продолжительность синодических месяцев (от полнолуния до полнолуния или от первой четверти до первой четверти). У него получилось 21 557 дней; последнее число, разделенное на 59, дает 365^22/59. Следует отметить, что Энопид, как и Филолай, располагал довольно точными знаниями (в пределах 1 %) периодов обращения Сатурна, Юпитера и Марса; эти познания они могли почерпнуть в Вавилоне.

После 459 г. Энопид совершил поездку в Египет, и его реформа календаря, в которой вновь утверждался Пифагоров большой год протяженностью в 59 лет, была опубликована на большой бронзовой табличке, выставленной в Олимпии в 456 г. Все заинтересованные посетители Олимпийских игр могли узнать о реформе Энопида (судя по результатам, заинтересованных среди них было довольно мало).

Метон и Евктемон

Первые точные наблюдения солнцестояний были проведены Метоном и Евктемоном в Афинах в 432 г. Их наблюдения позволили определить продолжительность времен года с большей точностью. В том же году они предложили новый цикл, названный метоновым, период в 19 солнечных лет, эквивалентный 235 лунным месяцам. Это подразумевало, что продолжительность года составляла около 365^5/19 дня. Это гораздо более приближенная цифра, чем результаты, полученные Клеостратом и Энопидом, как показывает следующая таблица:

Наши сведения о наблюдениях, которые проводили Метон и Евктемон, получены из папируса, который сейчас находится в Лувре. Он носит название Папируса Евдокса. Вероятно, это записная книжка студента, который жил в Александрии около 193–190 гг.

Мы не можем уделять слишком много места календарю, который уводит нас от истории астрономии в смешанную область, где над астрономическими знаниями доминируют религиозные и политические потребности.

Техника и строительство

История искусств, ремесел, а также различных форм строительства и архитектуры почти бесконечна. Ограничимся несколькими важными примерами.

Артахей Перс

Одним из выдающихся инженерных предприятий V в. до н. э. стало строительство судоходного канала в самом узком месте полуострова Акта (ныне Айон-Орос) на северо-восточном побережье Греции. Канал проложили по приказу персидского царя Ксеркса I (485–465). Судоходство в районе этого гористого полуострова настолько опасно, что царь приказал прорыть канал, чтобы обеспечить безопасность прохождения своего флота. Подробности строительства описаны Геродотом.

Работами руководили два перса, Бубар, сын Мегабаза, и Арта-хей, сын Артея. Артахей пользовался благоволением царя; говорят, что он был самым высоким человеком в Персии (2,4 м)! Он умер во время прокладки канала или сразу после окончания работ; царь и армия оплакивали его. Ему устроили пышные похороны.

Ширина перешейка составляла 12 стадий (около 2,2 км). Следы работ можно было видеть столетие назад; возможно, они сохранились и по сей день. Канал представлял собой цепь водоемов глубиной от 0,6 до 2,4 м и шириной от 18 до 27 м. Его прокладывали в песчано-мергелевой почве; вероятно, в своем самом глубоком месте пришлось рыть не глубже 15 м от естественной поверхности земли; в наивысшей же точке ложе канала поднимается всего на 15 м над уровнем моря.

Агатарх Самосский

Об Анаксагоре выше говорилось, что он написал пособие по сценографии. Агатарх, родившийся около 490 г. и живший в Афинах в 460–417 гг., был художником, который воплощал новое искусство на практике и изготавливал декорации для Эсхила. Он – самый ранний известный нам художник, который применял метод линейной перспективы (в настенных росписях и сценографии, а не на вазах). Возможно, он занимался этим еще до того, как Анаксагор написал свой труд и рационализировал искусство, ибо Анаксагор ассоциируется с Еврипидом. Агатарх был не просто художником-практиком. Он написал трактат о сценических декорациях. Мы не можем сравнить его труд с книгами Анаксагора или Демокрита, поскольку все они утрачены. Как бы там ни было, примечательно, что три человека, жившие в одно время, Агатарх, Анаксагор и Демокрит, ассоциируются со сценографией. Поэтому можно смело утверждать, что искусство сценографии началось именно тогда, что вполне естественно, если не забывать, что то время считается золотым веком трагедии.

Гипподам Милетский

Зрелость Греции в то время подтверждается еще и появлением первого градостроителя. Гипподам был архитектором, который составил план строительства афинского порта, Пирея (до 466 г.) и афинской колонии Фурии в 443 г., но строительством на Родосе (408 г.) не занимался. Таким образом, можно сказать, что расцвет его деятельности пришелся примерно на середину века.

Он занимался не только физической структурой городов (улицами, площадями, расположением общественных зданий и т. д.), но и их нравственной структурой; он стал одним из предшественников Платона в области политической мысли. Он придумывал идеальное государственное устройство, которое безжалостно раскритиковал Аристотель. Впрочем, мнение Аристотеля о нем самом любопытно и живописно: «Гипподам, сын Еврифонта, уроженец Милета, он изобрел разделение полисов и спланировал Пирей, в образе жизни, движимый честолюбием, склонен был к чрезмерной эксцентричности, как некоторым казалось (он был очень занят своей густой шевелюрой и драгоценными украшениями, а также одеждой простой и теплой не только в зимнее, но и в летнее время), и желал показать себя ученым знатоком всей природы вещей, первым из не занимавшихся государственной деятельностью людей попробовал изложить кое-что о наилучшем государственном устройстве. Он проектировал государство с населением в десять тысяч граждан, разделенное на три части: первую образуют ремесленники, вторую – земледельцы, третью – защитники государства, владеющие оружием. Территория государства также делится на три части: священную, общественную и частную. Священная – та, с доходов которой должен отправляться установленный религиозный культ; общественная – та, с доходов которой должны получать средства к существованию защитники государства; третья находится в частном владении земледельцев. По его мысли, и законы существуют только троякого вида, поскольку судебные дела возникают по поводу троякого рода преступлений (оскорбление, повреждение, убийство)»[56] (далее следуют подробное описание и дискуссия).

Больше всего Аристотеля потрясло, что Гипподам не обладал опытом государственного деятеля и администратора; он был просто мечтателем-пифагорейцем. Однако некоторые его мечты оказались практичнее, чем казалось Аристотелю. Так, Гипподам хотел, чтобы в его полисе жили и земледельцы, которые владеют своими земельными участками на правах частной собственности и возделывают землю частным образом, для себя. «Чем полезны для государства земледельцы?» – спрашивал Аристотель. Гипподам, судя по всему, верил, что «город-сад» – более здоровое место для всех граждан, чем город, состоящий из домов и лавок. Разве он не был прав? Он в самом деле был мечтателем, но добрым мечтателем, отдаленным предшественником П. Геддеса (1854–1932), который пытался гармонизировать физические требования градостроительства с нравственными и общественными аспектами.

Лаврионские рудники

На юго-востоке Аттики, недалеко от мыса Сунион, находится гора Лаврион или Лаврий, богатая полезными ископаемыми. Рудники на участке площадью около 80 км^2 разрабатывали с незапамятных времен (примерно с начала железного века). Греки главным образом добывали там серебросодержащий галенит, руду, в которую входит 65 % свинца. Добывали и другие металлы: цинк и железо. В Лаврионе имелось даже золото, но его было слишком мало, чтобы извлекать его старыми способами. Благодаря Лаврионским рудникам Аттика стала единственным производителем свинца в Элладе. Однако главной целью афинян было получение серебра. Примерно в начале V в. до н. э. были открыты более богатые залежи руды. С VI в. до н. э. рудники перешли в собственность Афин. Эксплуатация оказалась настолько выгодной, что около 483 г. часть доходов стала распределяться между афинскими гражданами. Фемистокл, раньше других предчувствовавший угрозу со стороны Персии, понимал, как необходим полису сильный флот. Он убедил афинское правительство пустить доходы от рудников на эту насущную цель. Результатом такой политики стала победа при Сал амине (480). Позже лаврийское серебро помогло Периклу завершить величественную перестройку Афин. Когда мы восхищаемся Парфеноном, всегда нужно помнить, что его сделали возможным Лаврионские рудники и рабство. Неприятно сознавать, что одной гениальности оказалось недостаточно, и созданию шедевра способствовали эксплуатация месторождения и рабский труд, однако не упомянуть об этом было бы лицемерием.

В V в. до н. э. на рудниках наблюдался максимальный уровень производства. К середине следующего столетия открытыми оставались лишь старые выработки; новые разведочные работы не велись. Ксенофонт, написавший об этом, предлагает поистине социалистическую систему эксплуатации: из-за недостаточного притока частного капитала он предлагает государству сдавать рабов внаем по мере необходимости. Однако, судя по заявлениям просителей, в Афинах хватало денег для вложения в торговые и иные предприятия. Так что либо рудники уже не окупались, либо обнаружились более богатые залежи и имелся риск неудачи в новом предприятии. В III–II вв. делались попытки возобновить работы, но эти усилия сводились на нет беспорядками, а после восстания рабов в 103 г. они прекратились. При Страбоне (I – 2 до н. э.) афинянам уже приходилось обрабатывать камни и шлак, который ранее отбрасывался. Во времена Павсания (II – 2) рудники были совершенно заброшены. После 1860 г. благодаря изобретению новых методов добычи и новым целям стало выгодно перерабатывать шлаки с целью извлечения серебра и выплавки свинца, кадмия и марганца. Следы древних работ можно видеть на месте: узкие шахты, галереи, печи, цистерны, промывочные столы и прочее оборудование.

Конечно, добывающая промышленность и металлургия не были новыми для V в.; египтяне и другие народы начали заниматься тем же самым за несколько тысячелетий до греков. Не была чем-то новым и государственная монополия, а также эксплуатация рудников в военных и монументальных целях. Правители часто пользуются доставшимся им богатством в праведных и неправедных целях. Однако разработка Лаврионских рудников в V в. до н. э. – самый ранний пример такого рода деятельности, который подтверждается археологическими, политическими и экономическими подробностями. Очень важно помнить, что слава Афин в V в. опиралась не только на греческий гений, но и на эксплуатацию серебряных рудников. Душа человека неотделима от тела, красота – от тяжелого труда и страданий, как и прочие духовные творения – от крепостной зависимости и невыразимых мучений.

На территории Греции имелись и другие рудники, помимо Аттики. Геродот пишет о рудниках возле горы Пангей (в Македонии), во Фракии и на островах Сифнос и Тасос.

Что касается горных работ в Палестине и Западной Азии, в Книге Иова мы находим их дальние отголоски: «Так! у серебра есть неточная жила, и у золота место, где его плавят. Железо получается из земли; из камня выплавляется медь. Человек полагает предел тьме, и тщательно разыскивает камень во мраке и тени смертной»[57].

Последние слова подразумевают определенный объем горных работ – и даже металлургии. Такой опыт наверняка имелся в то время во многих странах по всему миру, но шахтеры и металлурги были людьми неграмотными; у них не было ни желания, ни сил описывать свои труды. Больше, чем любое другое ремесло, добыча руды всегда сочеталась с огромным невежеством и суевериями.

XII. Географы и историки V в

География

Слово «географы» в названии главы – не ошибка, однако дезориентирует и поэтому нуждается в разъяснении. Речь пойдет главным образом о четырех главах морских экспедиций (а также, конечно, о двух историках, Геродоте и Ктесии, труды которых полны географических сведений). Они были не географами в строгом смысле слова, а исследователями и искателями приключений. Можно назвать их и авантюристами. Они отправлялись в экспедиции с политическими и экономическими целями, но главным их результатом с нашей точки зрения стал рост знаний о поверхности Земли. Сведения об их четырех экспедициях правдоподобны, но не точны.

Два из этих четырех мореплавателей, Скилак и Сатасп, ходили в море под персидским флагом; двое других, Ганнон и Гимилькон, были карфагенянами, то есть фактическими, если не юридическими, союзниками Персии против Греции. На всем Средиземноморье издревле существовала острая конкуренция между греческими поселениями, с одной стороны, и финикийскими и карфагенскими поселениями – с другой. Исследования, описанные ниже, представляют в V в. до н. э. научный фасад вечного конфликта между Востоком и Западом.

Скилак Кариандский

Послушаем Геродота: «Бо́льшая часть Азии стала известна при Дарии. Царь хотел узнать, где Инд впадает в море (это ведь единственная река, кроме Нила, где также водятся крокодилы). Дарий послал для этого на кораблях нескольких людей, правдивости которых он доверял. Среди них был и Скилак кариандинец. Они отправились из города Каспатира в Пактии и поплыли на восток вниз по реке до моря. Затем, плывя на запад по морю, на тридцатом месяце прибыли в то место (как я сказал выше), откуда египетский царь послал финикиян в плавание вокруг Ливии. После того как они совершили это плавание, Дарий покорил индийцев и с тех пор господствовал также и на этом море. Таким-то образом было выяснено, что Азия (кроме восточной ее стороны), подобно Ливии, окружена морем»[58].

Таким образом, Скилак был уроженцем Карианды в Карии (на юго-западе Малой Азии). Он жил при царе Дарии I, который правил Персией в 521–485 гг. Наверное, многие зададутся вопросом, как он очутился в Афганистане, вдали от своей родины. В этом нет ничего невероятного. Персидский наместник, поставленный в область верховьев Инда, возможно, пожелал точно узнать, где река впадает в море и как по ней можно попасть на Запад. Если Скилаку повезло (с муссонами), плавание из дельты Инда к Красному морю было хотя и достаточно трудным и напряженным, но не невозможным – даже для небольших кораблей. Арабские легкие суда дау (или доу) совершали такие путешествия бесчисленное множество раз. Вероятность того, что Скилак в самом деле совершил такое плавание, косвенно подтверждается надписью Дария в Суэце, в которой царь объявляет, что он прорыл канал от Нила до Красного моря и отдал приказ кораблям идти из Суэца в Персию.

Путешествие Скилака вполне правдоподобно. Возможно, отчет о его плавании был составлен позже автором «Перипла Скилака Кариандского». В «Перипле» описывается плавание по Средиземному, Черному и другим морям. Автора можно называть псевдо-Скилаком, так как «Перипл», скорее всего, – более поздняя компиляция; он датируется приблизительно 360–347 гг. Однако существование апокрифа свидетельствует о том, что ранее был написан «Перипл» настоящего Скилака Кариандского, в котором содержались сведения о плавании последнего по Аравийскому морю.

Необходимо добавить: все сомнения относительно Скилака связаны с личностью самого мореплавателя, а не с его экспедицией. Можно с уверенностью утверждать, что и до V в. многие спускались в низовья Инда, пересекали Аравийское море и ходили по Красному морю. Скилак – первый из таких мореплавателей, о ком остались записи.

Сатасп Ахеменид

По словам Геродота, Сатасп был персом, принадлежавшим к царскому роду; его мать была сестрой Дария. После того как он «оскорбил насилием» знатную девушку, его хотели распять на кресте, но его мать умолила нового царя, Ксеркса (правил в 485–465), сменить наказание на другое, по ее мнению, более тяжкое: «…сын ее должен плыть вокруг Ливии, пока снова не прибудет в Аравийский залив. Ксеркс согласился. Сатасп же прибыл в Египет, снарядил там корабль с египетскими корабельщиками и затем отплыл к Геракловым столпам. Выйдя за столпы, он обогнул ливийский мыс под названием Солоент и потом взял курс на юг. Много месяцев плыл Сатасп по широкому морю, но путь был бесконечен. Поэтому Сатасп повернул назад и возвратился в Египет. Оттуда он прибыл к царю Ксерксу и рассказал следующее: очень далеко в Ливии им пришлось плыть мимо земли низкорослых людей в одежде из пальмовых листьев. Всякий раз, когда мореходы приставали к берегу, жители покидали свои селения и убегали в горы. Тогда персы входили в их селения, но не причиняли никому вреда, а только угоняли скот. Причиной же неудачи плавания вокруг Ливии Сатасп выставил следующее: корабль их не мог, дескать, идти дальше, так как натолкнулся на мель. Ксеркс, однако, не поверил правдивости этого рассказа. Он подверг Сатаспа прежнему наказанию: повелел распять на кресте за то, что тот не исполнил его царского приказа»[59].

Рассказ Геродота полон интереснейших деталей. Во-первых, мать Сатаспа явно имела в виду плавание вокруг Африки, и она не преувеличивала, назвав такое наказание более суровым, чем распятие. Все средиземноморские моряки боялись опасностей, подстерегавших их в океане. Во-вторых, сказано, что Сатасп нанял египетский корабль и «египетских корабельщиков»; скорее всего, он нанял в Египте финикийский корабль и финикийскую команду. С незапамятных времен египтяне и финикийцы наладили торговые отношения. Финикийские галеры ходили вверх по течению Нила уже при Тутмосе III (XV в. до н. э.). В-третьих, как далеко Сатасп прошел вдоль западного побережья Африки? Выйдя из Солоента, он плыл на юг «много месяцев», пока его корабль не мог идти дальше, так как сел на мель. Достиг ли он экваториальной штилевой полосы на широте Зеленого Мыса, или его остановили пассаты и северное течение у побережья Гвинеи? Есть одна причина верить, что он добрался до побережья Гвинеи, – странный отчет о «низкорослых людях в одежде из пальмовых листьев». Как бы там ни было, даже если он и дошел до указанных мест (скажем, до 10° северной широты), он по-прежнему находился очень далеко от цели. В древности люди не могли и представить, насколько огромен африканский континент. Мыс Доброй Надежды находится на 34°22′ южной широты. Даже Генрих Мореплаватель (1394–1460) не представлял себе размеров Африки, хотя был убежден, что древним удалось обойти вокруг нее.

Примерно в начале V в. карфагеняне решили исследовать океан, точнее, океанские побережья, и снарядили две экспедиции, которые должны были выйти из Гибралтара и проследовать соответственно налево и направо. Первую экспедицию возглавил Ганнон, а вторую – Гимилькон.

Ганнон Карфагенский

Плавание Сатаспа вдоль западного побережья Африки происходило при Ксерксе (486–465). Примечательно, что примерно в то же время или немного раньше похожую экспедицию снарядили в Карфагене.

Суффет[60] Ганнон покинул Карфаген с флотилией, состоявшей из 60 пентеконтеров (открытых 50-весельных галер), на которых плыли 30 тысяч мужчин и женщин. Судя по всему, карфагеняне намеревались не просто исследовать новые земли, но колонизировать их. Возможно, они следовали своему старинному обычаю селиться в удобных гаванях и устраивать там цепочки торговых станций (факторий), которые обеспечивали бы их торговые потребности и превосходство. После возвращения в Карфаген Ганнон написал на пуническом языке отчет о своем плавании, который высекли на плите, хранившейся в храме Мелькарта. До нас дошел перевод отчета на греческий язык под названием «Перипл Ганнона».

Их первым важным местом высадки стал остров Керна, который находился примерно на таком же расстоянии от Гибралтара, что и Карфаген, только с другой стороны; это помогает нам понять, что речь идет об острове Херне в области Рио-де-Оро (Западная Сахара). Основав базу на Керне, карфагеняне совершили оттуда еще две вылазки: первую – к реке Сенегал; вторую – к Зеленому Мысу (Дакар) и реке Гамбия, к заливу Бижагош и проливу Шербро (в Сьерра-Леоне; 7°30′ северной широты). Я даю современные названия, а не те, которые использованы в «Перипле», так как идентификация каждого места требует отдельной дискуссии, а топографические подробности нас не интересуют. Суть в том, что Ганнон шел вдоль побережья Западной Африки, преодолел около 2600 миль, возможно, добрался до мыса Пальмас, где береговая линия поворачивает на восток. Зашел ли Ганнон дальше, чем Сатасп? Может быть, хотя это не имеет значения. Обоим мореходам (по крайней мере одному из них) можно поставить в заслугу разведку северо-западного побережья Африки. Для того чтобы оценить их достижения, достаточно вспомнить, что исследование побережья Африки дальше к югу продолжилось лишь 2000 лет спустя португальскими мореплавателями примерно в середине XV в.

Можно ли верить отчету Ганнона? Да, просто потому, что в него включены факты, которые совпадают с современными наблюдениями и, скорее всего, не могли быть выдуманы. Правда, нельзя полностью полагаться на приведенные им данные о местонахождении того или иного населенного пункта или реки. Тем не менее все описания довольно внятны и точны. Столь же убедительны и антропологические описания (в целом), в том числе ссылка на «горящие деревья» и «дикарей с телами, заросшими шерстью», которых в греческом тексте называют «гориллами» (участники экспедиции поймали трех женщин и сняли с них шкуры, чтобы привезти в Карфаген). Отчет был слишком коротким, а более поздние авторы неверно его истолковывали. Так, Плиний (I – 2) утверждал, что Ганнон доплыл до Аравии. Эти неверные сведения в целом были приняты даже такими благоразумными людьми, как Генрих Мореплаватель и Ричард Хаклюйт.

Гимилькон Карфагенский

Гимилькон известен нам лишь благодаря краткой ссылке Плиния (1–2), который объединяет его с Ганноном, и латинской поэме Авиена (IV – 2), которая является переводом греческой поэмы Дионисия Периегета (1–2). Плиний и Дионисий жили в I в., поэтому в традиции остается большой пробел. Однако у нас нет причин сомневаться в реальности путешествия Гимилькона. Одним из исходных источников Авиена и Дионисия, вероятно, был отчет одного капитана из Массилии, который в конце VI в. посетил Тартесс, финикийскую колонию близ устья Гвадалквивира в Андалусии, и довольно хорошо знал побережье Испании. Путешествие Гимилькона состоялось вскоре после уничтожения Тартесса, то есть в начале V в.

Гимилькону поручили исследовать западное побережье Европы, и он достиг группы островов, называемых Эстримнидами, и мыса с таким же названием, то есть полуострова Арморика (Бретань) и некоторых островов, находящихся рядом с ним. Он ссылается на ремесла и искусство островитян. Их он называет искусными мореплавателями, несмотря на то что у них не было деревянных судов (как у финикийцев), а только «суда из сшитых вместе шкур» (кораклы); они ходят на острова Хиберниан и Альбион (Ирландия и Англия). Финикийские моряки и раньше добирались до этих островов с целью торговли (преимущественно оловом). Возможно, по пути в Бретань и за ее пределы или на обратном пути Гимилькона отнесло в ту часть океана, где не было ветров и где «посреди вихря вод вздымаются водоросли и часто, как подлесок, задерживают корабль». Некоторые историки усмотрели здесь ссылку на Саргассово море, большой массив относительно спокойной воды в Атлантике, где собираются водоросли, как могли бы при определенных условиях собираться в реке. Согласиться с таким предположением довольно трудно, потому что Саргассово море находится очень далеко от Европы. Финикийские мореходы вполне могли достичь Блаженных островов (Канарских островов или Мадейры), но трудно поверить, что они добрались до Азорских островов и Саргассова моря за ними.

В заключение можно сказать, что эти четыре отчета о плавании по Аравийскому морю и вдоль атлантического побережья Европы и Северной Африки скорее любопытны, чем удивительны. Достижения, описанные выше, куда менее примечательны, чем, скажем, размышления греков о бесконечности или иррациональных числах. То, что делали греки в области математики, поистине поражает воображение, ибо они доказали свое превосходство не только для своих, но и для большого количества наших современников. С другой стороны, у нас есть все основания ожидать, что древние мореплаватели, особенно финикийцы и их отпрыски, карфагеняне, совершали многое, сравнимое с описанными путешествиями и даже превосходящее их, причем не только в V в., но и задолго до того времени. Если вспомнить плавание вдоль побережья Марокко и основание факторий в Солунте (на Сицилии) и в других местах, становится ясным, что для этого требовалось больше смелости, чем знаний. Знаний и искусности карфагенских мореплавателей оказалось вполне достаточно для таких целей; они вполне могли продвинуться гораздо дальше вдоль африканского побережья и предвосхитить португальские достижения XV в. Однако карфагенская колонизация остановилась из-за борьбы Карфагена с Римом, которая велась не на жизнь, а на смерть, вынудила карфагенский флот оставаться в пределах Средиземного моря и окончилась в 146 г. падением Карфагена.

Одно последнее замечание: самым удивительным в четырех отчетах являются не столько достижения, о которых в них говорится, сколько сам факт того, что эти отчеты дошли до нас. Следует предположить, что в античные времена предпринимались и другие попытки того же рода или даже превосходящие их. Рассказы о них не сохранились, потому что путешественники погибли и не вернулись – а может быть, они не хотели известности или им недоставало красноречия, чтобы поведать о себе. Психология моряков и искателей приключений сильно отличается от психологии писателей. Более того, большинство из них вовсе не умели писать и не в состоянии были составить связный отчет. Скилака и Сатаспа, Ганнона и Гимилькона следует считать немногочисленными представителями гораздо более обширной группы, сохранившимися символами античной навигации.

Два отчета дошли до нас благодаря Геродоту, и его «История» содержит множество других фактов, представляющих географический интерес; некоторые из них мы обсудим, когда речь пойдет о нем самом. Главное географическое событие V в. до н. э. произошло в самом его конце (в 401 г.), когда Ксенофонт повел десять тысяч греческих наемников, оставшихся в затруднительном положении в верховьях Тигра после злополучной для них битвы при Кунаксе, через горы Армении и Каппадокии к Трабзону (Трапезунту) на Черном море. Это отступление, столь ярко описанное Ксенофонтом, – одно из выдающихся событий в памяти человечества. «Анабасис» или «Отступление десяти тысяч» Ксенофонта, произведение, написанное около 379–371 гг., – один из шедевров исторической и географической литературы. Хотя цель «Анабасиса» не имела отношения к географии, это произведение является самым ранним и достаточно подробным описанием большой области и живущих в ней людей. «Анабасис» – не только одна из лучших книг в своем роде, но и первая такая книга. Критики возражали, что описанию Ксенофонта недостает точности и по нему нельзя проложить на карте его маршрут. Подобные замечания едва ли справедливы, ведь путешествие в труднодоступных горах Армении невозможно описать с большой точностью в отсутствие вполне определенных (человеческих) вех. Более того, Ксенофонт достаточно хорошо описывает местность, по которой двигалась его армия. И пусть его маршрут не приложим к крупномасштабной карте, его вполне можно нанести на мелкомасштабную карту, что и делалось неоднократно.

Историки: Геродот, Фукидид, Ктесий

Во второй половине V в. до н. э. родилась историография, то есть наука о развитии исторического знания и о методах исторического исследования. Историография тесно связана с точным описанием человеческого опыта. Мои противники утверждали, что историографию нельзя назвать наукой, поскольку историческая правда слишком неопределенна и неуловима, и обвиняли меня в том, что я уделил ей такое большое место в своем «Введении в историю науки». Их возражения я считаю необоснованными, потому что цель научных исследований заключается в том, чтобы найти истину, насколько это возможно, и подойти к ней настолько близко, насколько позволяют обстоятельства. Достижимое или достигаемое приближение меняется от одной отрасли к другой. Научная природа наших усилий определяется качеством нашей цели и средств, а не степенью приближения наших результатов. Исторические явления неоднозначны, однако в V в. до н. э. они были менее туманными и менее шаткими, чем подавляющее большинство физических явлений.

Геродот Галикарнасский

Геродот, сын Ликса и Дрио, родился в Галикарнасе в Карии около 484 г. Кария, область на юго-западе Малой Азии, была колонизирована дорийцами, но наибольшее влияние на нее оказала более развитая культура расположенных рядом ионических городов. В V в. карийцы говорили на ионийском диалекте греческого языка. Во времена детства Геродота правящая Карией династия подчинилась Персии. Из-за политической нестабильности молодой Геродот вынужден был покинуть родину. Какое-то время он жил на Самосе, затем много путешествовал. Побывал он и в Афинах, где познакомился с Периклом и Софоклом. Конец жизни Геродот провел в Фурии (основанной в 443 г.), где и умер примерно в начале Пелопоннесской войны (431–404), около 426 г. В античные времена (вплоть до III в. н. э.) его часто называли Геродотом из Фурии.

За время своих многочисленных путешествий Геродот посетил Египет, поднялся по Нилу до Асуана и острова Элефантина. Возможно, он побывал в Кирене; он посетил Газу, Тир и спустился по Евфрату к Вавилону. Он был знаком с северным побережьем Эгейского моря вплоть до Тасоса. Что примечательнее всего, он посетил Скифию, земли, лежащие севернее Черного моря. Судя по всему, какое-то время он провел в Ольвии, в устье Гипаниса (Южный Буг), а также поднимался вверх по течению этой реки. Он собственными глазами видел многое из того, о чем писал. Кое о чем он сообщал по слухам, так как в некоторых местах, например в Афинах и Дельфах, он встречал людей из всех уголков Эллады.

Цицерон называл Геродота отцом истории; с тех пор почетное звание заслуженно закрепилось за Геродотом. Это не означает, что он первым написал историю. Не говоря уже о таких древнееврейских историках, как автор Книги Самуила (VII в. до н. э.), были хронисты и в Элладе. Мы уже говорили о другом персидском подданном, Гекатее Милетском, которого Геродот критиковал, хотя и во многом использовал его сведения. Имелись и другие «логографы», то есть летописцы, хронисты. Однако Геродот первым написал хорошо составленную и удобочитаемую книгу; более того, он сочинил первый шедевр греческой прозы (рис. 61).

Рис. 61. Первое печатное издание Геродота (Венеция; Альд Мануций, сентябрь 1502 г.); колофон и список тетрадей. Книга составлена из 17 тетрадей в 4 листа, помеченных АА, ВВ… RR, и одной сдвоенной тетради, помеченной SS. Таким образом, всего в книге (16 × 17) + (8 × 1) = 280 страниц, в том числе титульный лист и последняя страница, где дается имя издателя, Альд, и его логотип. Воспроизведена предпоследняя страница

Давайте же рассмотрим этот великий труд.

Перед нами рассказ о прошлом и настоящем Греции, Египта и Малой Азии. Главной целью Геродота было объяснить огромный конфликт между Азией и Грецией со времен Креза (царя Лидии, 560–546) до времен Ксеркса и конца греко-персидских войн, точнее, до захвата Сеста (479–478). Сеет – лучшая гавань на Дарданеллах, на северной (европейской) стороне. Именно туда Ксеркс привел свою армию, из Азии в Европу, по мосту из судов. Сеет стал первым городом, который афинский флот в 479 г. освободил от персов. Именно в то время начал свой рассказ Фукидид. «История» Геродота разделена на девять книг, каждая из них носит имя одной из муз. Возможно, такое разделение ввели александрийские грамматики. Во всяком случае, при Лукиане (120–200) оно уже существовало. Ссылаясь на собственный труд, сам Геродот никогда не упоминал отдельные книги, но называл свое сочинение logos (история). Необходимо помнить, что первых хронистов называли логографами.

Его цель лучше всего передают его же слова в самом начале книги: «Геродот из Галикарнасса собрал и записал эти сведения, чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности, в особенности же то, почему они вели войны друг с другом»[61].

Данное простое утверждение столь же внушительно, сколь и поучительно. Геродот поставил перед собой цель сохранить для потомства великие деяния, совершенные не только греками, но и варварами. Его замысел тем примечательнее, что некоторые чужеземцы, «варвары», о которых он ведет речь, были в давнем или недавнем прошлом врагами Греции в ужасной войне. Война близилась к завершению в то самое время, когда Геродот приступил к сочинению своего труда. Что на него нашло? Неужели ему недоставало патриотизма? Он был цивилизованным человеком, который честно старался понять представителей других народов. Следует отметить, что подобные космополитические взгляды были более естественны для Геродота, чем, скажем, для гражданина Фив или Афин, потому что он принадлежал к жителям Карии, основанной дорийцами, но подверженной сильному ионийскому и персидскому, то есть восточному, влиянию. Представители правящей карийской династии не были эллинами; царица Артемисия I, о которой Геродот отзывается благожелательно, была вассалом Ксеркса и сопровождала его в экспедиции с пятью кораблями – говорили, что они были лучшими в его флоте, почти такими же, как корабли Сидона. Плутарх (I – 2) написал книгу «О злокозненности Геродота», в которой обвинил отца истории в любви к варварам, что означало почти то же самое, что обвинение в «космополитизме» в Советском Союзе. Плутарх обвинял Геродота в несправедливости, так как Геродот был недостаточно предубежден. Он наводит на мысль о некоторых фанатиках наших дней, которые подозревают остальных в недостатке патриотизма. Добавьте еще одно примечание к перечню греческих чудес. Первую историю Греции написал человек, который был свидетелем многочисленных ужасных эпизодов греко-персидских войн, однако сумел рассказать обо всем спокойно, справедливо, без расовых предрассудков.

Отдав должное этому основополагающему достоинству Геродота, давайте рассмотрим подробнее его цель и средства.

Вначале еще несколько слов о его источниках. Главным источником, конечно, были сведения, которые Геродот собирал, странствуя по трем континентам. Он был настолько критичен, насколько могли быть критичными люди в его время. Так, нельзя ожидать, чтобы он не верил в пророчества. Однако Геродот показывает, что его доверие не было безусловным. Слова оракулов не всегда принимали за чистую монету; можно было задавать вопросы многим оракулам и выбирать. Прорицания тогда, как и в наши дни, чаще всего представляли собой своего рода мысли вслух и предположения, которые можно было истолковать по-разному. Геродот часто выражает свое недоверие или делает следующее примечание: «Я рассказал историю так, как ее рассказывали мне». Иногда он приводит несколько легенд и преданий, оставляя выбор читателю. Геродота можно назвать великим рассказчиком; предположительно, именно рассказами он зарабатывал себе на жизнь, что, впрочем, ничем не доказано. Мы не знаем, кем он был по роду занятий. Может быть, он был купцом; во всяком случае, его, как и большинство греков, очень интересовала торговля. Его книга полна занимательных историй и коротких рассказов, а также симпатичных авторских отступлений. Возможно, он держал в руках некоторые документы и видел надписи, но полагался главным образом на устные предания. Геродот умел искусно сравнивать свидетелей и проверять их слова. Благодаря ему мы словно видим этих свидетелей и слышим их подлинную речь. К услышанному автор добавляет свои размышления – добродушные, часто проницательные. Местами он напоминает Монтеня.

«История» Геродота – настоящая сокровищница греческого и ближневосточного фольклора. Ее можно сравнить с книгами таких великих путешественников, как Марко Поло (XIII – 2) и Ибн Баттута (XIV – 2). И судьба Геродота сравнима с их судьбами. То, что они рассказывали, было настолько необычайным, что многие отказывались им верить; люди улыбались и говорили: «Не может быть…» Те, кто склонен все принимать на веру, относились к чудесам и мифам без сомнений, зато подлинные истории казались им невероятными.

Геродот был мастером безыскусной греческой прозы; первым автором, благодаря которому греки осознали, что проза может быть не менее красивой и трогательной, чем поэзия. Это заметил еще один уроженец Галикарнаса, Дионисий (I – 2 до н. э.). Стиль Геродота очень легок, лишен какой бы то ни было манерности. Его рассказы откровенны; он любит отступления и намеренно включает их в повествование, как Гомер. Последний повлиял на Геродота, как на всякого грека. Кроме того, на Геродота оказали влияние великие трагики. Великодушный, беспристрастный, откровенный, умеренный, благоразумный, иногда он любознателен и наивен, как дитя. Ему очень нравились живописные подробности. Геродот давал себе волю в некоторых отступлениях, главным образом при перечислении всех народов, входивших в армию и флот Ксеркса; все они были одеты и вооружены по-разному, каждый в соответствии со своей расой и своими обычаями. Его перечень занимает не менее 38 глав; он начинается с персов и заканчивается царицей Артемисией и карийскими кораблями.

Его философия истории была такой же, как у великих поэтов и драматургов его времени. Основная мысль связана с превратностями судьбы. Подтверждение этому можно найти во всей книге, которая вполне уместно начинается с истории Креза и заканчивается историей Ксеркса. В каждом случае мы видим неумолимую Немезиду, которая наказывает гордыню (hybris). Время от времени у Геродота, как у Софокла и Еврипида, проскальзывает мысль о провидении. Несмотря на простоту и добродушие изложения, Геродот писал вполне серьезно. Я хотел бы дополнить его портрет сравнением, которое меня удивило: «Геродота постигла та же судьба, что и Моцарта. Его обаяние, остроумие и естественная свобода отвлекали внимание от глубокой печали и сожаления, нередко звучащих в его истории»[62]. Разумеется, весьма рискованно сравнивать двух людей, настолько далеких во времени, пространстве и образе жизни, как Геродот и Моцарт; и все же это сравнение мне понравилось, так как я люблю их обоих.

История античного Ближнего Востока крайне сложна. Хотя мы располагаем картами, синоптическими таблицами и словарями, которые направляют каждый наш шаг, иногда бывает очень трудно распутать клубок событий и понять, что же произошло на самом деле. Нельзя ожидать, что древний историк объяснит такие сложные вопросы ясно и точно. История Геродота содержит большое количество важных данных, но она несравнима – да и не может быть сравнима – с книгами, которые пишут сегодня и которые можно назвать плодом долгих веков. Больше всего путаницы содержится в Геродотовой истории Египта; она приобретает ценность лишь с началом XXVI (или Сансской) династии (663–525), основанной Псамметихом I (правил 663–609), и с началом персидского завоевания. Египет оставался персидской провинцией с 525 г. до Александра Македонского (332). Для Геродота, который родился персидским подданным, было вполне естественно посетить Египет. Бесчисленные чудеса этой страны распаляли его воображение. Большое впечатление на него произвели огромные храмы, покрытые длинными надписями. Не зная иероглифов, он вынужден был полагаться на милость драгоманов. Те тоже не могли прочесть древние надписи, однако с готовностью разъясняли, что в них написано. Тем не менее рассказ Геродота о Египте поистине драгоценен: перед нами единственный рассказ, написанный сторонним человеком, греком, к тому же умным и настроенным сочувственно.

Такой же критики заслуживает рассказ Геродота о Вавилоне. Судя по всему, он знал о вавилонских древностях примерно столько же, сколько образованные вавилоняне его времени. Возможно, у вавилонян – современников Геродота – имелись какие-то представления о традициях своего народа, однако они не могли знать историю древних династий так же хорошо, как ее знаем мы.

Рассказ Геродота о Псамметихе свидетельствует как о его доверчивости, так и о критичном отношении к услышанному. Некоторые утверждали, что фригийская культура древнее египетской. Чтобы узнать правду, Псамметих отдавал новорожденных детей пастуху, чтобы тот растил их в своем стаде. Детей надлежало хорошо кормить, но никто не должен был разговаривать с ними. Наконец, один из них выговорил слово becos (что означало «хлеб»). Это фригийское слово, и Псамметих сделал вывод, что фригийская культура древнее. Геродот собирал старинные предания, связанные с той же легендой, в Мемфисе, Фивах и Гелиополе. Он слышал много других историй, связанных с богами, но заметил: «Впрочем, то, что мне рассказывали о богах, я не намерен передавать, за исключением только имен богов, так как, по моему мнению, о богах все люди знают одинаково мало»[63].

Философская и религиозная модель в сознании Геродота представляла собой сочетание идей пифагорейцев с восточными идеями. Он приписывал египтянам веру в метемпсихоз, добавив, что ее разделяют некоторые греки, которых он может назвать. Такие утверждения вполне правдоподобны, хотя познания греков, о которых идет речь, скорее пришли, прямо или косвенно, из Индии (самсара), чем из Египта. Геродот путал Деметру и Диониса, правителей подземного мира, с Исидой и Осирисом, но это было естественно.

Геродот, видимо, не получил никакой математической подготовки; его познания в области астрономии можно назвать зачаточными. Он заметил бурное развитие египетской астрологии и предсказаний, высоко оценил их измерения и деление года, (30 × 12) + 5 = 365 дней по 24 часа в каждом. Однако в результате собственных подсчетов у него получилось, что в среднем году 375 дней! Он описывает затмение, которое видели перед Саламинским сражением, однако именно в том (480) году никакого затмения не было.

Поскольку его история энциклопедична, можно без конца сетовать на излишнее внимание к отдельным темам и пропуск других, связанных с тремя царствами природы. Ограничимся несколькими примерами.

Геродот знал, каким способом в Вавилоне добиваются плодоношения пальмовых деревьев; кроме того, он обратил внимание на капрификацию (метод опыления фиговых деревьев). В ходе своего повествования он смешивает два этих метода, что доказывает – он слышал об обоих и, возможно, был свидетелем двух этих процессов, не понимая их до конца, а позже его подвела память. Данный вопрос гораздо лучше объяснил Теофраст, или Феофраст (IV – 2 до н. э.). Перед нами один из самых интересных сюжетов во всей истории науки, сочетание фольклора с религией и доказательство любопытной инерции человеческого разума. Достаточно будет заметить, что сексуальная теория оплодотворения высших растений нашла внятное научное разъяснение лишь в 1694 г. и в целом довольно долго встречала упорное сопротивление. Капрификацию фиговых деревьев объяснили гораздо позже.

Описывая скифские реки, Геродот говорит об «огромных бескостных рыбах под названием антакеи»[64], которые водятся в устье Гипаниса. Он пишет, что рыбу эту солят, однако не упоминает о том, что из этих рыб получают икру, хотя трудно поверить, что скифы или греческие колонисты тогда еще не открыли ее в какой-либо форме.

Свои наблюдения за Нилом в Египте Геродот завершил фразой, которая у него часто повторяется: Египет – дар реки. Свое утверждение он обосновывал. Хотя он не мог правильно объяснить ежегодные разливы реки, зато заметил ежегодные отложения ила. Он видел окаменевшие морские раковины в горах и, судя по ним и по слою соли на земле, заключил, что когда-то на месте тех областей было море. Нижний Египет когда-то находился под водой; по берегам реки образуется все больше наносов, и ее дельта выдается в море. Обратив внимание на неравномерное распределение земли и воды в Фессалии, Геродот приписал образование узкого ущелья в Темпи (в Фессалии) землетрясению: «Сами же фессалийцы утверждают, что ущелье, по которому течет Пеней, проломал Посейдон. И они, вероятно, правы. Ведь если верить, что Посейдон производит землетрясение, и приписывать этому богу возникшие от землетрясений расселины, то, конечно, посмотрев и на эту расселину, можно счесть и ее делом Посейдона. Расселина эта между горами, по-видимому, возникла под действием землетрясения» [65].

Превосходное сочетание великолепных геологических догадок с мифологией! Геродот признавал, что землетрясения способны менять ландшафт, но считал, что землетрясения вызывает Посейдон. Наверное, этому не приходится удивляться, если вспомнить многочисленные геологические особенности Греции – горячие и минеральные источники, узкие ущелья, подземные реки, землетрясения. Тем не менее большинство людей воспринимают чудеса природы как данность и даже не пытаются их объяснить. У Геродота научные объяснения сочетаются с мифологическими; то же допускают многие и в наши дни. Рационализм у них всегда условен и ограничен.

Геродота нельзя назвать географом в строгом смысле слова; во-первых, для верного географического чутья он не обладал достаточными математическими познаниями; во-вторых, его мысли стремились в другую сторону. Тем не менее он много путешествовал по трем континентам, и его опыт, дополненный опытом других, позволял ему неплохо представлять населенный мир (ойкумену). Сам он не желал обобщать и рационализировать такие познания, заметив: «Смешно видеть, как многие люди уже начертили карты Земли, хотя никто из них даже не может правильно объяснить очертания Земли. Они изображают Океан обтекающим Землю, которая кругла, словно вычерчена циркулем. И Азию они считают по величине равной Европе»[66].

Его первую книгу по истории можно назвать также первой книгой по географии, так как в нее включены географические описания ойкумены в целом и многих ее частей. Большое место в его описаниях всегда занимают люди. Геродот куда больше интересовался людьми, чем абстрактными явлениями; его больше интересовала не математическая, а человеческая составляющая, а история человечества – больше, чем естественная история. Поскольку у него не было карт, во всяком случае, хороших карт, нет ничего удивительного в том, что его отчеты часто ошибочны; скорее, удивительно, что ошибки не такие грубые и встречаются не так часто. Во многих случаях Геродот сознавал, что у него недостаточно сведений, и не желал себя компрометировать. Например, он пишет: «Что же до самых отдаленных стран Европы, именно на западе, то я не могу сообщить о них ничего определенного. Я-то ведь не верю в существование реки, называемой у варваров Эриданом, которая впадает в Северное море (оттуда, по рассказам, привозят янтарь). Я ничего не знаю также, существуют ли действительно острова Касситериды, откуда к нам привозят олово. Ведь само название Эридан оказывается эллинским, а не варварским, и придумано каким-нибудь поэтом. С другой стороны, несмотря на все мои старания, я не мог ни от одного очевидца узнать подробности об этом море на севере Европы. Впрочем, верно то, что олово и янтарь привозят из самых далеких стран»[67].

Его самые любопытные и грубые ошибки связаны с течением Дуная и Нила. Геродот считал, что верхний Нил течет с запада на восток, подобно тому как Дунай течет с запада на восток Европы. Более того, он путал верхний Нил с Нигером. Такая путаница вполне простительна, если вспомнить, что она в том или ином виде просуществовала до конца XVIII в. Здесь очевиднее всего заметно, насколько важны атласы и как полезно накапливать знания с их помощью. В наши дни любой ребенок, глядя на простую, но точную карту Африки, может проследить за течением великих рек – Нила, Нигера, Конго – от истоков к морю и сразу же оценить, насколько близко друг к другу они расположены. Для современных детей данный вопрос не представляет трудности и исключает путаницу.

Персидская империя была разделена на двадцать сатрапий или провинций. Царский путь из Сард в Сузы описан подробно[68]. Его протяженность составляла 450 парасангов или 13 500 стадиев (1 парасанг = 30 стадиям), или 90 дней (по 150 стадиев в день). Стоянки включены в подсчеты. Расстояние от Эфеса в Сарды составляет 540 стадиев. Поэтому общее расстояние от «Эллинского моря» до столицы составляло 14 040 стадиев, или 93 дня. Описание Геродота содержит различные ошибки, но в том виде, в каком оно представлено, оно предполагает существование царского пути, который пересекает всю империю и поделен на отрезки. Это подразумевает, что тогда уже существовала в том или ином виде почтовая служба; более того, без такой службы правительство огромной страны, ограниченное официальными функциями и «шпионажем и разведкой», было бы бесполезно. Дорога, описанная Геродотом, гораздо длиннее и извилистее, чем можно себе представить, отчасти потому, что ее проложили поверх более древних (хеттских) дорог.

Описание Индии, самой дальней сатрапии империи, Геродот приводит с чужих слов. Его описание доходит только до Инда и весьма неполно. Однако оно очень любопытно, поскольку он первым описал Индию в литературе на греческом языке. Наверное, самый большой интерес представляет первое упоминание хлопка. В Индии, пишет Геродот, «плоды дикорастущих деревьев дают… шерсть, по красоте и прочности выше овечьей шерсти. Одежды индийцев [в армии Ксеркса] изготовляются из этой древесной шерсти» [69].

Однако величайшую славу Геродота составляет описание представителей различных народов, их обычаев и обрядов. Даже если его нельзя назвать отцом истории, он явно был отцом этнологии. Главная ценность его описания – этнологическая, ибо, учитывая его источники информации (непосредственные наблюдения, устные предания), вероятность ошибки в этой области гораздо ниже, чем при записи древних исторических событий или сложных географических явлений (например, общие схемы расположения рек и гор). Рассказывая о варварах, Геродот отдельно пишет о том, какую они ели пищу, упоминает об их браках и прочих сексуальных обычаях, о том, из чего они строят жилища, об их языке и религии. Лучший пример этнологического описания связан со скифами, которые жили к северу от Черного моря. Его подробное описание служит таким же основополагающим документом по истории Северного Причерноморья, как описание, сделанное пять с половиной столетий спустя Тацитом (I – 2), – по истории Германии. Геродот начинает с общего обзора местности и ее климата; затем рассказывает о скифских богах, приводя их имена на скифском языке (который мы в ином случае едва ли бы знали). Он описывает религиозные обряды и виды жертвоприношения, военные традиции, способы предсказания, внешний вид и поведение шаманов, казнь преступников, похоронные обряды. Этнологи и археологи подтвердили описания Геродота по всем пунктам. Раскопки, проведенные в наши дни, доказали истинность его рассказа о похоронах скифских царей и о том, какие вещи хоронили вместе с ними. Скифы очень широко использовали коноплю там, где другие народы использовали лен; они бросали семена конопли на раскаленные камни и вдыхали их пары, устраивая своеобразную баню[70]. Это первая ссылка на растение (cannabis sativa, indica), которое широко применяли народы разных стран, особенно на Ближнем и Среднем Востоке, с древнейших времен до наших дней. История каннабиса – одна из длиннейших глав в истории стремления человека к интоксикации.

Кратко рассмотрим еще несколько примеров. Со швейцарца Ф. Келлера в 1854 г. берет начало новая отрасль доисторической археологии – озерная. Геродот описал озерные жилища на озере Прасиада в Македонии, а также обряды и обычаи озерных жителей. Более кратко озерных жителей Колхиды (область в восточном Причерноморье) описал современник Геродота, Гиппократ Косский.

Геродот упоминает пигмеев Ливии [71]. Хотя он не первый, кто рассказал о них, его рассказ подробнее и убедительнее, чем у его предшественников. Существование племен пигмеев полностью и неоднократно подтверждалось современными исследователями.

Геродот описывает обычай клятвы на крови: «Скрепленные же клятвой договоры эти народы [лидийцы и мидяне] заключают так же, как и эллины, и, кроме того, слегка надрезают кожу на руке и слизывают друг у друга [выступившую] кровь»[72]. Такой обычай часто наблюдают современные этнологи.

Он упоминает священные татуировки: «На берегу стоял (да и поныне еще стоит) храм Геракла – убежище для всех рабов, которые бежали от своих господ. Если раб, чей бы то ни было, убежит сюда и посвятит себя богу наложением священных знаков, то становится неприкосновенным»[73]. Можно заметить, что следует различать татуировку и клеймение.

Геродот описывает обычай египтян поклоняться животным[74]. Его рассказы – не выдумка; их подтвердили археологические раскопки и изучение тотемизма, отрасли этнологии, возникшей лишь в последней четверти XIX в.

Этнологические замечания составляют самую любопытную часть труда Геродота, настолько оригинальную, что ее оценили по достоинству лишь в наши дни. Самые лучшие комментаторы XIX в. не обращали на них внимания, потому что тогда этнологии еще не существовало или она была недостаточно четко сформулирована, а если что-то и существовало, то было им неизвестно. Тогда Геродота комментировали археологи, специалисты по античной политике и религии; они не в состоянии были признать ценность встреченных в тексте этнологических находок. Темы, которые нынешние этнологи охотно признают (анимизм, табу, тотем, озерные жилища и т. д.), считались странностями или выдумками. Геродот заложил основы науки, которая вскоре после его смерти оказалась заброшена; и дело вовсе не в том, что греки были равнодушны к людям. Они глубоко интересовались тайнами жизни, но под влиянием Сократа и Платона привыкли уделять больше внимания внутренней природе человека, этическим и политическим проблемам и пренебрегать изучением человеческих традиций и обычаев. Как люди живут и решают повседневные задачи? Как они питаются? Какую шьют и носят одежду, какие строят дома? Каковы их сексуальные привычки и семейные связи? Почему они ведут себя так, а не иначе? Как происходит переход от детства к отрочеству, от целомудрия к браку, от зрелости к старости? Как они обращаются с больными и безумцами? Как хоронят мертвых?.. Геродот пытался ответить на такие вопросы, которые оставляли без внимания многие его последователи. Некоторый интерес к «этнологии» возник в XVIII в., но этнология как наука утвердилась лишь в конце XIX – начале XX в. Многое из того, на что ссылается «отец истории» и что казалось несущественным нашим дедам, подтвердилось современными этнологами и приобрело статус значительной ценности. Как заметил один из ведущих этнологов нашего времени А. ван Геннеп, «Геродот побеждает день за днем». «Отца истории» часто называли «отцом лжи», но многие ложные утверждения, которые приписывают Геродоту, связаны не с его измышлениями, а с пробелами в наших собственных познаниях. Значение Геродота растет пропорционально тому, как уменьшается наше невежество в этнологии.

Фукидид Афинский

Мы почти не говорили о Спарте, потому что историю греческой науки можно почти без потерь написать, вовсе не упоминая Спарты. Тем не менее стоит вкратце рассказать о ней, не ради нее самой, но ради лучшего понимания Афин – великого соперника и врага Спарты.

Спарта (или Лакедемон) в Лаконии – главный город-государство Пелопоннеса. Пелопоннес был завоеван дорийцами, которые стали правящим классом; местных жителей отодвинули на второй план, многие из них даже стали рабами. Во время персидского вторжения они были сильнейшим народом Греции, однако победа была во многом одержана благодаря инициативе афинян, что усилило рост Афин. В течение полувека относительного мира после Саламинского сражения (480) Афины расцвели и утвердили свое нравственное превосходство. Жителей Лакедемона это все больше раздражало, что и стало главной причиной Пелопоннесской войны (431–404).

Можно также сказать, что главная причина войны гораздо глубже – абсолютная несовместимость темперамента и идеалов Спарты и Афин. То был конфликт между ионийцами и дорийцами, между демократией и олигархией или между морской и сухопутной державами. Два соперничающих полиса стремились укрепить свою силу, заручившись союзом соседей. Постепенно Грецию и Ионию охватили две системы союзов; Эллада разделилась на две враждующие группировки, и разница их потенциалов неуклонно нарастала. В конце концов напряжение вылилось в войну. Пелопоннесская война стала схваткой не на жизнь, а на смерть, которая калечила обе державы и, в конце концов, положила конец независимости Греции. Вдаваться в подробности нет смысла, но историю войны можно вкратце изложить следующим образом.

Вначале казалось, что все козыри на руках у Афин; гегемония Афин подкреплялась владычеством на море. Первоначальное преимущество было потеряно из-за чумы (430–429). Эпидемия косила население Афин, а выжившие утратили силу духа. Первые десять лет непрерывной войны завершились Никиевым миром. Никий (ок. 470–413) был афинским аристократом и военачальником, который вел мирные переговоры. Хотя Никиев мир продолжался 50 лет, он оказался непрочным. Сицилийская экспедиция, предпринятая афинянами в 415 г. (134 триремы с 4000 гоплитов) окончилась сокрушительным разгромом афинских флота и армии при Сиракузах в 413 г. Последние десять лет войны, 413–404, привели к поражению и унижению Афин.

Афины были разбиты; Спарта торжествовала. Однако на фоне вечности Спарта не победила, а Афины бессмертны. Победа Спарты не остановила интеллектуальное развитие Афин, и Афины оставались школой для Греции и для всей Европы. Слава Греции – это слава Афин, а не Спарты.

Более того, спартанцы недолго сохраняли военное превосходство, поскольку в 371 г. были разбиты фиванцами в битве при Левктрах. Поколением позже разобщенные греки вынуждены были сдаться македонцам после того, как армия Филиппа II в 338 г. разбила их в битве при Херонее.

Таким образом, можно сказать: в то время как греко-персидские войны спасли Грецию от варварства, Пелопоннесская война подготовила ее разложение и падение.

Первые войны вдохновляли Геродота; благодаря второй войне мир познакомился еще с одним великим историком, одним из величайших историков всех времен – Фукидидом.

Фукидид, сын Олора, был афинянином. Мы чрезвычайно хорошо знаем его личность, но не обстоятельства его жизни. Невозможно точно сказать ни когда он родился, ни где и когда умер. Вероятнее всего, родился он около 460 г., а умер около 400 г. (или чуть позже, то есть можно сказать, что он жил в 455–395 гг.). Он болел чумой, но выздоровел; значит, в 430–429 гг. он находился в Афинах. Можно предположить, что он был человеком состоятельным, так как обладал правом на разработку золотых приисков во Фракии. Судя по всему, Фукидид обладал независимыми средствами и мог посвятить жизнь написанию своей истории. Скорее всего, часть жизни он посвятил политике и военному делу, так как в 424 г. его назначили стратегом. В должности он пробыл не очень долго, поскольку в том же году не сумел предотвратить переход Амфиполя на сторону спартанского полководца Брасида и потому вынужден был 20 лет провести в изгнании. Благодаря изгнанию у него появился досуг для занятий литературным трудом. Возможно, часть из этих двадцати лет Фукидид путешествовал и собирал необходимые сведения. Скорее всего, большую часть времени он провел в своем поместье во Фракии, где чувствовал себя дома и находился достаточно далеко от войны, что позволило ему относиться к ней с известной степенью отчужденности и работать на покое. Если именно тогда, как мы полагаем, Фукидид написал свой труд, его фракийское имение – священное место. Однако, судя по его собственным словам, он приступил к работе вскоре после начала войны (431) и еще занимался ею после поражения афинян (404). Таким образом, даже если он провел 20 лет (424–404) или большую их часть в своем фракийском имении, он начал свой труд до изгнания, а завершил после него.

Его «История» начинается так (рис. 62): «Фукидид афинянин описал войну пелопоннесцев с афинянами, как они воевали между собой. Приступил же он к своему труду тотчас после начала военных действий, предвидя, что война эта будет важной и наиболее достопримечательной из всех, бывших дотоле. А рассудил он так, потому что обе стороны взялись за оружие, будучи в расцвете сил и в полной боевой готовности; и, кроме того, он видел, что и остальные эллинские города либо уже примкнули к одной из сторон сразу после начала войны, либо намеревались сделать это при первой возможности. И в самом деле, война эта стала величайшим потрясением для эллинов и части варваров и, можно сказать, для большей части человечества»[75].

Автор всецело сознавал огромную важность своей задачи; скорее всего, он понимал ее с самого начала, потому что война назревала долго. Пелопоннесская война была не просто гражданской войной в пределах одного народа, так как в ней участвовали многие другие народы (спартанцы в конце концов победили с помощью Персии). Для философа всякая война гражданская; особенно это верно в связи с Пелопоннесской войной, которая разделила человечество на части. После 404 г. Фукидид отредактировал свой труд и написал нечто вроде нового предисловия: «И эту войну также описал Фукидид афинянин, последовательно, по ходу событий, которые он считал из года в год по летам и зимам, пока лакедемоняне и союзники не сокрушили афинскую державу, захватив Пирей и Длинные стены. Вплоть до этого момента война продолжалась в течение 27 лет. И ошибется тот, кто не сочтет войной промежуток времени между двумя периодами открытой войны. Достаточно бросить взгляд на события, которые я описал, чтобы убедиться, что вряд ли можно говорить о мире, когда обе стороны не возвратили и не получили назад всего, что было обусловлено договором. Кроме того, в мантинейской и эпидаврийской войне и в других делах были также допущены нарушения пунктов договора. Союзники с фракийского побережья не менее враждебно относились к афинянам, а беотийцы соблюдали перемирие, которое должно было возобновляться каждые десять дней.

Рис. 62. Первое печатное издание Фукидида (ин-фолио; Венеция, Альд Мануций, май 1502). Интересно, что первые издания на греческом языке трудов Геродота и Фукидида предпринял Альд Мануций в одном и том же году – 1502. Воспроизводим первую страницу собственно текста, который начинается со знаменитых слов: «Фукидид афинянин описал войну…» Пустое место наверху слева было оставлено для иллюстратора, который должен был вставить буквицу. В помощь ему оставили маленькую букву «тэта», с которой начинается имя «Фукидид»

Итак, если, считая по зимам и летам, прибавить срок первой 10-летней войны к продолжительности последовавшего за ней сомнительного перемирия и дальнейших военных лет, то получится указанное мной точное количество лет с несколькими лишними днями. Можно убедиться также, что из всех делавшихся предсказаний о длительности этой войны оправдалось только это одно. Сам я хорошо помню, как с начала и до конца войны многие часто повторяли предсказание, что война должна продлиться трижды девять лет. Я пережил всю войну уже в зрелом возрасте и внимательно следил за событиями, прилагая старания, чтобы в точности узнать их»[76].

История осталась незавершенной; несмотря на приведенную выше цитату, Фукидид довел свой рассказ лишь до 411 г. Скорее всего, на 8 книг труд Фукидида разделили александрийские ученые. Подлинность Книги VIII неоднократно подвергалась сомнению; тот текст, которым мы располагаем, приписывали дочери Фукидида, Ксенофонту и Феопомпу с Хиоса. Наверняка известно, что двое последних написали «Элленику», в продолжение Фукидида; в утраченном труде Феопомпа охвачены годы с 411 до 394; в сохранившемся труде Ксенофонта рассматривается более долгий период, с 411 г. до второго сражения при Мантинее (362). Книга VIII имеет все признаки авторства Фукидида, за исключением того, что в нее не включены речи.

Первые 23 главы Книги I – вступление, очерк древнейшей истории Греции; там вкратце описываются события с 479 по 440 г., что связывает «Историю» Фукидида с «Историей» Геродота, излагаются поводы к войне и ее действительные причины. В остальной книге речь идет собственно о войне. События изложены сдержанно и объективно, в строгом хронологическом порядке. Первый год войны (431) обусловлен перечислением высших должностных лиц: эфоров в Спарте и архонтов в Афинах (по одному из пяти эфоров и архонтов были эпонимами, то есть их именами назывался год). Однако после первого года эпонимы и афинские месяцы уже не называются. Разные календари, существовавшие во времена Фукидида, становились источником путаницы, и он не обращал на них внимания. В каждом году он различает хорошее (theros) и плохое время года (cheimon). В тех случаях, когда требуется большая точность, он ссылается на такие аграрные события, как начало весны, прорастание злаков, время, когда пшеница начинает колоситься, сбор урожая, последние погожие дни. Его рассказ полностью умещается в жесткие хронологические рамки. Фукидиду часто приходится внезапно перескакивать из одной части Греции в другую, что раздражает читателя, но мы понимаем, что он прав. Он жертвует единством места ради хронологии, что является лучшим руководством и защитой ученого-историка. Я намеренно называю его «ученым», ибо Фукидид был в полном смысле слова ученым, первым в мировой истории. Его книга – первый шедевр аттической прозы («История» Геродота написана на ионийском диалекте), но дело не только в этом. Фукидид предпринял первую попытку описать войну, ее причины и ход так, как полагается ученому или, скажем, как врач описал бы течение болезни. Он избегал выдумки и двусмысленностей; как он гордо пишет, «мое исследование при отсутствии в нем всего баснословного, быть может, покажется малопривлекательным, но если кто захочет исследовать достоверность прошлых и возможность будущих событий (могущих когда-нибудь повториться по свойству человеческой природы в том же или сходном виде), то для меня будет достаточно, если он сочтет мои изыскания полезными. Мой труд создан как достояние навеки, а не для минутного успеха у слушателей»[77]. При этом Фукидид не стремился к личной славе; как подобает хорошему ученому, он заботился об аргументированности своего труда. Он затратил много сил ради того, чтобы получить результаты, которые имеют непреходящую ценность.

Источниками для него послужили его собственный опыт и сведения, полученные от других очевидцев. В отдельных случаях Фукидид пользовался определенными документами, которые он включает в повествование; например, текст мирного договора 421 г. (Никиев мир) цитируется дословно, как и договор о союзе между афинянами, аргосцами, мантинейцами и элейцами. Часть этого договора в 1877 г. обнаружили представители Афинского археологического общества; текст оказался выбит на мраморной плите близ Акрополя. Он совпадает с текстом, приведенным Фукидидом, и стал прекрасным подтверждением его достоверности. Несмотря на свою преданность Периклу, Фукидид не занимал ничью сторону. Позвольте выразиться по-другому: его поддержка была умеренной, и он всегда был способен выслушать и понять взгляды другой стороны. Он излагает их честно и даже сочувственно. Благодаря либеральному образованию, какое давали софисты, афиняне научились рассматривать любой вопрос и любую личность с разных сторон. Конечно, не всякому афинянину такое образование шло на пользу, но душа Фукидида была приспособлена к нему на удивление хорошо.

Фукидид стремился к тому, чтобы быть по возможности правдивым – любой ценой. Он понимал чувства ученого, вынужденного описывать неудачные эксперименты; неудача раздражает, однако есть какое-то удовольствие в том, чтобы правдиво ее разъяснить. Он рисует превосходные портреты ведущих государственных деятелей; его портрет Перикла – наш лучший источник для изучения его личности, главным образом в его последние годы (433–429). Фукидид показывает человека, который как будто способен достичь невозможного: Периклу удалось урезать доходы граждан, не ограничивая их свободы. То есть ему удалось заставить их смириться с необходимой дисциплиной, как если бы граждане сами выбрали такой путь. Фукидид с удовольствием разъяснял политический гений Перикла, которым он так восхищался. Вместе с тем он отдавал должное и тем, кто ему не нравился. Он описал жестокость Клеона, робкую честность в сочетании с суеверностью Никия, блестящее безрассудство Алкивиада. Его мнение о людях, по большому счету, не зависело от их успехов или неудач; хорошему человеку могло не повезти, однако его характер все же проявлялся определенным образом.

Бесстрастность, объективность и честность Фукидида ярче всего проявляются при обсуждении основополагающего вопроса: сравнительные ценности афинской демократии и тоталитаризма лакедемонян. Демократию блестяще защищает Перикл, произнося речь в честь павших, одну из благороднейших политических речей. Это бессмертная дань памяти не только Периклу, который произнес речь, но и афинянам, которые слушали его, и их родине, Афинам. Насколько велики были люди, которые слушали и воспринимали столь великодушное послание! Речь слишком длинна для того, чтобы цитировать ее целиком, но я не могу удержаться от того, чтобы не привести несколько отрывков: «Мы развиваем нашу склонность к прекрасному без расточительности и предаемся наукам не в ущерб силе духа. Богатство мы ценим лишь потому, что употребляем его с пользой, а не ради пустой похвальбы. Признание в бедности у нас ни для кого не является позором, но больший позор мы видим в том, что человек сам не стремится избавиться от нее трудом. Одни и те же люди у нас одновременно бывают заняты делами и частными, и общественными. Однако и остальные граждане, несмотря на то что каждый занят своим ремеслом, также хорошо разбираются в политике. Ведь только мы одни признаем человека, не занимающегося общественной деятельностью, не благонамеренным гражданином, а бесполезным обывателем»[78].

И последние слова речи Перикла: «Итак, подобно своим предшественникам, я, по обычаю, высказал в своей речи то, что считал необходимым сказать в честь погибших героев. Отчасти мы уже воздали павшим почести погребения, а наш город возьмет на себя содержание их детей до поры возмужалости – это высокая награда, подобная венку, пожалованному осиротевшим детям героев за столь великие подвиги. Ведь в городе, где за военную доблесть положена величайшая награда, там и граждане самые доблестные. А теперь, оплакав должным образом своих близких, расходитесь» [79].

Читая эти слова, американцы невольно вспоминают Геттисбергскую речь Линкольна, и к вечной чести обоих государственных деятелей – очень далеких друг от друга во времени и пространстве – служит то, что их речи в память павших так близки своим благородством и самообладанием.

Позицию другой стороны Фукидид приводит, цитируя слова «Клеона, сына Клеенета, который на предшествующем собрании провел решение, осуждавшее митиленцев на смерть. Этот человек вообще был самым неистовым из граждан и в то время обладал наибольшим влиянием в народном собрании»[80].

Клеон сказал: «Мне и прежде уже нередко приходилось убеждаться в неспособности демократии властвовать над другими государствами»[81], – и далее он объясняет, что демократия и империя несовместимы. Таким образом, перед афинянами в конце V в. до н. э. встала та же дилемма, что и перед Великобританией, Францией, Голландией и Америкой в наши дни. Горько читать Перикла и Клеона сегодня, когда демократия сталкивается с новыми испытаниями. Очень важно обдумать бессмертные слова Перикла, но не менее важно уделить внимание и консервативным предостережениям Клеона.

Фукидид помогал своим современникам – как помогает и нам – понять основополагающие различия между людьми. Одни из них врожденные, другие возникают под влиянием среды, однако глубоко укореняются. Он видел свой долг в том, чтобы сравнить двух непримиримых врагов, Афины и Спарту. Афиняне характеризуются (в частности, в речи Перикла в память павших) своим стремлением к знаниям и любопытством, экспансивностью, гостеприимством, изяществом и вкусом, щедростью и неугомонностью; лакедемоняне были сравнительно бедны, серьезны, эгоцентричны, неторопливы, тихи, консервативны, осторожны, ревнивы, упорны и терпеливы. Иметь врагами таких людей (хороших по-своему) было ужасно. Два типа людей по-прежнему существуют, и битва между Афинами и Спартой еще идет – возможно, она никогда не будет закончена. Научное описание, которым снабдил нас Фукидид, ярче, чем если бы он попытался для красоты писать речи, подобные речи защитника на суде, не такие объективные и беспристрастные. В конце концов, нет ничего более трогательного, чем правда.

Можно пожалеть о том, что Фукидид был настолько поглощен своей задачей, что не обращал внимания на все остальное. Он не описал ни современное ему общество, ни несравненные достижения греческих художников и мыслителей. То была одна из золотых эпох, и ее описание таким умным и чутким свидетелем, как Фукидид, было бы поистине драгоценно! Он, однако, был ученым (не могу не твердить об одном и том же), который понимал, что у научного исследования должна быть тема, не слишком неохватная и четко очерченная. Фукидид не нарисовал картину золотого века Афин, зато со всей возможной точностью и правдивостью дал описание смертельной схватки Афин с безжалостным врагом. В том заключалась его задача, и ничто не могло отвлечь его от нее.

Неоднократно выдвигались возражения, что метод и взгляды Фукидида менялись за тридцать лет работы; филологи пытались доказать это с помощью внутреннего анализа текста. Если помнить о том, что Фукидид то и дело перечитывал и редактировал свой труд и что часть Книги I могла быть отредактирована так же поздно, как и часть Книги VII, становится ясно, что подобный анализ ненадежен. Тем не менее мы готовы согласиться с общим мнением. Хотя, приступая к своему труду, Фукидид был уже зрелым человеком, его опыт и восприятие менялись. Должно быть, он испытал разочарование после нарушения Никиева мира и неудачи сицилийской экспедиции. Он не мог одинаково смотреть на вещи до и после этих ужасных событий. Должно быть, события повлияли на него, как на любого ученого, который долго занят своим трудом: он не мог не меняться с течением жизни, по мере написания своей книги.

Мы должны ненадолго вернуться к первым главам книги Фукидида, к его вступлению, посвященному древнейшей истории Греции. Чрезвычайно важно, что он счел необходимым написать такое вступление. Дело в том, что Фукидид (как Гиппократ Косский, что мы увидим позже) был человеком современным; он так же сознавал свою современность и свое соответствие современным требованиям, как мы сейчас. И он понимал, что текущую обстановку постепенно создавали события начиная с далекого прошлого. Вот почему краткое изложение прошлых событий было необходимым. И все же мы невольно испытываем изумление, узнав, что Фукидид в некоторой степени (учитывая свои средства) подходил к делу так, как мы подошли бы сейчас. Так, он заключил, что рассказ Гомера о Троянской войне, хотя и украшенный его поэтическим воображением, должен быть основан на реальных событиях. Говоря об островах в Эгейском море, он замечает: «Но разбойниками были островитяне – карийцы и финикияне, поселения которых находились на большинстве островов. Вот доказательство этого. Когда афиняне в эту войну произвели очищение Делоса и все гробницы были увезены с острова, то свыше половины покойников оказались карийцами: их опознали по оружию, погребенному вместе с ними, и по способу захоронения, существующему у них и поныне»[82].

Фукидид – единственный античный писатель, который доказывал происхождение греков с помощью археологических свидетельств. Его можно назвать отцом археологии, как Геродота – отцом этнологии. Вступление проливает некоторый свет и на его философию истории. Он – сторонник концепции прогресса, а не идеи регресса, выраженной Гесиодом, что вплоть до XVII в. было более распространенной точкой зрения. Однако его слова, процитированные выше, предполагают возможность повторов в истории человечества. Фукидид не уточняет свое предположение, и потому никто не имеет права сравнивать его взгляды с идеей Платона о повторяемости (или цикличности) и о вечном возвращении. Возможно, Фукидид имел в виду просто следующее: при повторении сходных обстоятельств следует ожидать сходных результатов. К обстоятельствам, которые историк должен учитывать непременно, относятся человеческие страсти, и они не сильно изменяются в зависимости от времени и места. Таким образом, изучение прошлого способно помочь историкам предвидеть последствия человеческих конфликтов, как изучение историй той или иной болезни помогает врачам предсказать вероятное ее течение.

Фукидид распространял бесстрастность и объективность на себя самого: он почти не говорил о своих осуждениях и ссылке, не оправдывался. Что это – презрение или реакция спокойной и гордой совести? Или научная объективность? Может быть, в данном случае все три фактора объединились, но главным образом речь идет о третьем из них.

Где истоки научного кругозора Фукидида? Объективность и беспристрастность, сделавшие возможным такой кругозор, несомненно, у него имелись, однако внешние обстоятельства могли как подхлестнуть, так и замедлить его развитие. Кругозору способствовало его образование. Фукидид учился у Антифона из Рамноса и других софистов. К софистике привыкли относиться с такой неприязнью, что нам, вероятно, трудно понять, насколько полезной была она в V в. до н. э. Во-первых, необходимо помнить, что большинство афинян в силу необходимости придерживались реалистичной концепции правды. Участникам народного собрания приходилось определять сравнительную ценность различных просьб и исков. Как этого добиться? Как выбрать между двумя ораторами, отстаивающими противоположные точки зрения в политическом противостоянии? Редко бывает так, что одна сторона совершенно белая, а другая – черная. Вопросы не настолько просты. Конечно, сторонники той или иной партии слепо голосуют за свою партию. Софисты же, во всяком случае лучшие из них, учили молодых людей избегать предубеждений и прочих предвзятых мнений, презирать ложь и суеверия. Неплохая подготовка для рационального и научного мышления! Софисты, распространявшие учение об относительности правды, не обязательно были циниками или скептиками; благодаря своему политическому опыту они прекрасно сознавали, какие трудности могут вызывать предубеждение и зашоренность мышления. В чисто научных спорах сравнительно просто выбрать правильный путь, но в политике первыми предпосылками к обнаружению истины являются достаточная объективность, терпимость и сочувствие к противнику. Благодаря своей гениальности Фукидид оказался на удивление хорошо подготовленным к тому, чтобы понимать такое учение. Он отличался редкой широтой мышления и объективностью.

Любовь к истине позволяла ему видеть текущую обстановку, беспристрастно записывать и классифицировать свои наблюдения; он обладал способностью видеть вещи такими, какие они есть, однако смотрел на них с точки зрения вечности. В целом Фукидид не считался с нравственностью событий; достаточно было их описывать. Тем не менее он сообщал об упадке и развращенности, которые сопровождали чуму и прочие невзгоды бесконечного конфликта. Эта тема хорошо знакома тем, кто изучает любую войну.

Стиль его столь же честен и суров, сколь и его мысли; он писал серьезно, кратко, точно, ясно и пылко. Он старался по возможности точно излагать подробности, и в целом его повествование кажется взвешенным.

Один композиционный прием Фукидида особенно часто и многословно обсуждается всеми критиками: его привычка (которую он разделял с другими античными историками) включать в свое повествование речи. Послушаем его самого: «Что до речей (как произнесенных перед войной, так и во время ее), то в точности запомнить и воспроизвести их смысл было невозможно – ни тех, которые мне пришлось самому слышать, ни тех, о которых мне передавали другие. Но то, что, по-моему, каждый оратор мог бы сказать самого подходящего по данному вопросу (причем я, насколько возможно ближе, придерживаюсь общего смысла действительно произнесенных речей), это я и заставил их говорить в моей истории»[83].

Разве он выразился недостаточно ясно? Как только поняли, что речи не следует понимать буквально, уже не столь важно, записаны они прямо или косвенно, в кавычках или без них. Само по себе написание речей было условностью, которая никого не обманывала. Это было необходимым или, по крайней мере, оправданным обычаем, потому что древние не могли знать подлинные слова того или иного человека, если не присутствовали при событии и не обладали хорошей памятью; в наши дни подобный обычай отмер, поскольку можно без труда получить буквальные отчеты о тех или иных речах.

Последний вопрос, который может задать думающий читатель: как стало возможным, чтобы афинянин-патриот столь бесстрастно описывал события, приведшие к ужасному поражению его родины? Ответ уже был дан – по крайней мере, отчасти. Фукидид, конечно, был патриотом, он пылко любил афинскую демократию, но, помимо того, он был и ученым. Превыше всего остального он ценил верность истине. Во-вторых, его вера в демократию была настолько глубокой, что он не признавал поражение Афин окончательным. После этого поражения Афины оставались – или могли остаться – тем, чем были прежде: школой Греции, «школой всей Эллады»[84]. Как объяснил Перикл в своей речи в память о павших, главный плод демократии – не продуктивность, а образование. Несмотря на превратности судьбы, Афины продолжали образовывать Грецию и весь западный мир; вера Перикла и Фукидида нашла достаточно оправданий.

Афинская чума (430–429). Через год после начала войны спартанцы вторглись в Аттику, и ее обитатели устремились в Афины. Город оказался переполнен, санитарные условия были плохими. Создалась, можно сказать, благоприятная обстановка для распространения эпидемии. Начавшаяся эпидемия была ужасной. Процитируем отчет Фукидида, первое подробное описание чумы в мировой литературе:

«Тотчас же в начале лета две трети боевых сил пелопоннесцев и союзников, как и в первый раз, совершили вторжение в Аттику во главе с царем лакедемонян Архидамом, сыном Зевксиппа. Разбив лагерь, они начали разорять страну. Враги находились всего лишь несколько дней в Аттике, когда в Афинах появились первые признаки заразной болезни, которая, как говорят, уже раньше вспыхивала во многих местах, особенно на Лемносе и в других местах. Но никогда еще чума не поражала так молниеносно и с такой силой и на памяти людей нигде не уносила столь много человеческих жизней. Действительно, и врачи, впервые лечившие болезнь, не зная ее природы, не могли помочь больным и сами становились первыми жертвами заразы, так как им чаще всего приходилось соприкасаться с больными. Впрочем, против болезни были бессильны также и все другие человеческие средства. Все мольбы в храмах, обращения к оракулам и прорицателям были напрасны. Наконец люди, сломленные бедствием, совершенно оставили надежды на спасение.

Впервые, как передают, болезнь началась в Эфиопии, что над Египтом. Оттуда она распространилась на Египет, Ливию и на большую часть владений персидского царя. Совершенно внезапно болезнь вспыхнула также и в Афинах; первые случаи заболевания появились среди населения Пирея (жители Пирея даже пустили слух, что пелопоннесцы отравляли цистерны; ведь тогда в Пирее еще не было колодцев). Позднее болезнь проникла также и в верхний город, и тогда стало умирать гораздо больше людей. Я предоставляю каждому (будь то врач или человек, не сведущий в медицине) судить об этой напасти, то есть о вероятных причинах ее возникновения и о том, почему следствием ее были столь удивительные перемены в состоянии здоровья. Скажу только, каким образом эта болезнь возникла, и опишу ее проявления, чтобы, исходя из этого, в случае если она снова возникнет, ее можно было бы распознать. Я ведь сам страдал от этой болезни и наблюдал ее течение у других.

В этот год до вспышки повальной болезни (по всеобщему признанию) в городе почти не было других заболеваний. Если же кто-нибудь ранее страдал каким-либо недугом, то теперь все переходило в одну эту болезнь. У других же, до той поры совершенно здоровых, без всякой внешней причины вдруг появлялся сильный жар в голове, покраснение и воспаление глаз. Внутри же глотка и язык тотчас становились кроваво-красными, а дыхание – прерывистым и зловонным. Сразу же после этих явлений больной начинал чихать и хрипеть, и через некоторое время болезнь переходила на грудь с сильным кашлем. Когда же болезнь проникала в брюшную полость и желудок, то начинались тошнота и выделение желчи всех разновидностей, известных врачам, с рвотой, сопровождаемой сильной болью. Большинство больных страдало от мучительного позыва на икоту, вызывавшего сильные судороги. Причем у одних это наблюдалось после ослабления рвоты, у других же продолжалось и позднее. Тело больного было не слишком горячим на ощупь и не бледным, но с каким-то красновато-сизым оттенком и покрывалось, как сыпью, маленькими гнойными волдырями и нарывами. Внутри же жар был настолько велик, что больные не могли вынести даже тончайших покрывал, кисейных накидок или чего-либо подобного, и им оставалось только лежать нагими, а приятнее всего было погрузиться в холодную воду. Мучимые неутолимой жаждой, больные, остававшиеся без присмотра, кидались в колодцы; сколько бы они ни пили, это не приносило облегчения. К тому же больной все время страдал от беспокойства и бессонницы. На протяжении острого периода болезни организм не слабел, но сверх ожидания сопротивлялся болезни, так что наступала смерть либо в большинстве случаев от внутреннего жара на девятый или седьмой день, когда больной был еще не совсем обессилен, либо если организм преодолевал кризис, то болезнь переходила в брюшную полость, вызывая изъязвление кишечника и жестокий понос; чаще всего люди и погибали от слабости, вызванной этим поносом. Так недуг, очаг которого первоначально находился в голове, распространялся затем сверху донизу по всему телу. И если кто-либо выживал, то последствием перенесенной болезни было поражение конечностей: болезнь поражала даже половые органы и пальцы на руках и ногах, так что многие оставались в живых, лишившись этих частей, а иные даже слепли. Некоторые, выздоровев, совершенно теряли память и не узнавали ни самих себя, ни своих родных.

Необычность этой болезни, превышающая любые средства выражения, проявлялась не только в том, что болезнь поражала людей с такой силой, которую не могла вынести человеческая природа, но и в том, что, в отличие от всего наблюдавшегося ранее, птицы и четвероногие животные, питающиеся человеческими трупами, вовсе не касались трупов (хотя много покойников оставалось непогребенными) или, прикоснувшись к ним, погибали»[85].

Это не конец описания, но мы процитировали самое основное, что касается медицинской стороны. Примечательно, что афиняне вначале объясняли чуму тем, что враг намеренно отравлял цистерны. То же самое повторяется во многих рассказах о чуме вплоть до XVII в. Медицинское описание, данное Фукидидом, может показаться людям несведущим вполне ясным, однако его недостаточно для точного диагноза. Эпидемия, возможно, была новой, то есть была вызвана появлением нового микроба или вируса, к которому организмы афинян оказались не готовы. Этим объясняется стремительность распространения и смертельный характер болезни (хотя скученность, полуголодное существование и отсутствие гигиены способны объяснить многое, даже если микроб не был новым). Нам известно, что болезни, проникающие на девственную территорию, сеют огромные разрушения. Так было с «черной смертью» в середине XIV в.; с сифилисом в конце XV в.; эпидемией оспы среди ацтеков в 1520 г.; европейской пандемией холеры 1831–1832 гг.; эпидемией кори на островах Фиджи в 1875 г. Сходные примеры можно взять из истории эпидемий, поражавших растения и животных: например, внезапное и катастрофическое появление шелкопряда непарного в Массачусетсе в 1889 г.; нашествие щитовок Сан-Хосе в восточных штатах США в 1893 г.; долгоносика хлопкового в Техасе в 1894 г. и т. д. Вполне возможно, что афинская чума была первой в своем роде и что она никогда в точности не повторялась; более того, реакция людей, не перенесших заболевание, отличается от реакции тех, кто, так сказать, «потерял девственность» до болезни и приобрел некоторую степень иммунитета.

Делалось много попыток определить, какая именно болезнь поразила афинян. Многочисленность версий доказывает их ненадежность. Ни одну версию нельзя назвать убедительной; это вопрос большей или меньшей вероятности, а не уверенности. Была это бубонная чума, оспа, брюшной тиф? Дж. Ф.Д. Шрусбери предполагает, что Афины поразила эпидемия кори, что вполне правдоподобно. В другом исследовании высказывается (точнее, несколько раз повторяется) предположение, что эпидемия была вызвана не какой-то заразной болезнью, а отравлением спорыньей. Возможно, корь – наилучшая догадка, но наверняка мы вряд ли что-то узнаем.

Многие историки с ненаучным складом ума, даже наши современники, считают описание Фукидидом признаков болезни своего рода отступлением. Для научного ума Фукидида в описании болезни вовсе не было отступления; напротив, оно точно соответствовало теме. Физические последствия эпидемии были ужасны, нравственные последствия оказались еще хуже. Можно сказать, что именно эпидемия нанесла Афинам сокрушительный удар. Разве в таком случае не стоило выяснить, в чем была причина эпидемии?

Почему она возникла? Как прекратилась? Вот ясный пример «прогноза, диагноза, терапии». Не вина Фукидида в том, что его анализ оказался не слишком полезным; во всяком случае, он исполнил свой долг – долг ученого-историка.

Типично, что величайший поэт-философ античности Лукреций (I – 1 до н. э.) признавал огромную важность этого описания. Ужасающий рассказ об афинской чуме, которым он завершает свою поэму «О природе вещей», повторяет текст Фукидида.

Мы привели столь подробную цитату, посвященную эпидемии, так как это почти единственная часть труда Фукидида, которая сразу же вызывает интерес историка науки. Ссылка на сигнальные костры в горах может заинтересовать историков техники и технологии, но такой простой телеграф, скорее всего, был известен задолго до Фукидида. Более того, известно, что многие примитивные народы имеют обыкновение передавать сообщения при помощи костров или барабанов; барабаны в особенности позволяют передавать сигналы высокой сложности.

Помимо всего прочего, в «Истории» Фукидида имеются ссылки на три затмения – солнечное затмение 3 августа 431 г., кольцевое солнечное затмение 21 марта 424 г. и лунное затмение 27 августа 413 г.; эти затмения, происходившие на самом деле, подтверждают достоверность рассказа.

Геродот и Фукидид

Познакомившись с двумя самыми ранними и величайшими историками Эллады, мы можем ненадолго остановиться и сравнить их. Каждый из них был первым в своем роде. Примечательно, что их подарил человечеству один и тот же народ в пределах полувека.

Оба прожили почти одинаково долгую (ко времени смерти им было за шестьдесят) жизнь. Они следовали друг за другом с интервалом в 20 лет; они были современниками в том смысле, в каком современниками можно назвать отцов и сыновей. 20 лет в ту героическую эпоху составляли большой промежуток, но не чрезмерно большой. Главная разница между ними с точки зрения внешних обстоятельств заключается в том, что Геродот был детищем грекоперсидских войн, в то время как Фукидид был свидетелем Пелопоннесской войны. Кроме того, Геродот был карийцем, писал на ионийском диалекте, Фукидид же был афинянином и основоположником аттической прозы. Первый был родом с окраины эллинского мира, второй – из самого его сердца.

Геродот вначале получил практическое, возможно коммерческое, образование. Фукидид был учеником афинских софистов; по сравнению со своим предшественником он был больше похож на университетского преподавателя.

Контраст между их личностями, однако, разительнее контраста между обстоятельствами их жизни. Да, у каждого из них имелись возможности, так сказать, пожить жизнью другого. Фракия была такой же пограничной областью, как и Кария. Одна война была такой же тяжелой, как другая. Оба они путешествовали и были знакомы с самыми разными людьми.

Конечно, Геродот путешествовал значительно больше, и объем его путешествий определил объем его труда. Он имел дело с гораздо более долгим прошлым, с более обширным миром (со всей ойкуменой) и писал свою картину более крупными мазками. По сравнению с ним Фукидид напоминает живописца, который рисует миниатюры рядом с тем, кто рисует огромные фрески. Его занимала только Эллада и период продолжительностью в 27 лет. Если не считать вступления, его большая книга охватывает не более 20 лет – против тысячелетий у Геродота, и только Грецию, а не весь обитаемый мир.

Геродот был добродушным и сравнительно хорошо информированным рассказчиком, любознательным и по-детски восторженным пифагорейцем, выходцем с Востока. Он любил чудеса и диковины; его стиль легок, плавен и приятен. Фукидид не только ограничился более узкой темой, но и ревностно следовал ей. Его разум и его стиль одинаково суровы; смех у него неуместен. Он политический реалист, позитивист, настоящий ученый.

Их стандарты точности сильно отличались. Геродот очень старался найти истину и рассказывал о ней беспристрастно, не без критики; но можно ли знать географию всего мира и античную историю Ближнего Востока? С другой стороны, точная передача военных и политических событий двух ведущих народов Греции во время краткого интервала в тридцать лет была задачей хотя и непростой, но вполне возможной. Обоих глубоко интересовали люди – Геродот интересовался ими как образованный путешественник, Фукидид – больше как софист и политик.

Последний результат любопытен. История Геродота содержит гораздо больше интересного для историков науки, в то время как история Фукидида представляет больший интерес для тех, кто изучает политическую историю. Историк науки может испытывать соблазн не обратить на нее внимания, но в таком случае он будет не прав. В целом история Фукидида – это памятник исторической науки, первый в своем роде и по сей день один из благороднейших примеров применения научного метода к изучению прошлого.

Если не считать математических идей и медицинских исследований, «История» Фукидида – величайшее научное достижение золотого века Древней Греции.

Ктесий Книдский

Стоит познакомить читателей и с третьим историком, Ктесием Книдским. Он играл куда менее важную роль, чем Геродот и Фукидид, и не так известен; в то время как труды первых двух дошли до нас в своей целостности, мы располагаем лишь фрагментами из Ктесия. Тем не менее он – весьма примечательная личность во многих отношениях. Во-первых, Ктесий помогает понять, что Персия и Греция, несмотря на все различия и даже враждебность, не были полностью разделены – так же как сама Персия не была отделена от Индии. Люди ездили из каждой из этих стран в другие страны, как в наши дни, несмотря на ограничения, ездят из России на Запад и обратно.

Более того, Ктесий был политиком. Он родился в Книде, на узком полуострове на юго-западе Малой Азии, недалеко от Галикарнаса и Коса. Там находилась блестящая медицинская школа. Не только сам Ктесий был профессиональным врачом, но врачами были также его отец и дед. Около 417 г. Ктесий попал в плен к персам и стал придворным лекарем. Он был личным врачом Дария II (годы правления 424–404) и Артаксеркса II (годы правления 404–358). Главной его покровительницей была Парисатида, царица и сводная сестра Дария. Ктесий сопровождал Артаксеркса в сражении при Кунаксе в 401 г., а вскоре после того его отправили посланником к греческим правителям Кипра. Оттуда он не вернулся в Персию, а отправился в родной Книд (ок. 398), который находился сравнительно недалеко. Именно в Книде Ктесий написал свои труды и, возможно, там же провел последние годы жизни. Таким образом, его труды написаны в начале IV в., но мы рассказываем о нем в этой главе, потому что его труды стали плодами его опыта на Востоке, плодами, собранными в предыдущем столетии.

Рис. 63. Первое печатное издание Ктесия (Париж, 1557). Титульный лист; первое издание на греческом языке не только Ктесия, но и отрывков из Агатархида Книдского (II – 1 до н. э.), Мемнона из Гераклеи Понтийской (I?) и Аппиана Александрийского (II – 2). Анри II Этьен (Париж, 1531 – Лион, 1598), редактор и издатель книги, был выходцем из яркой французской семьи печатников, гуманистов и книгопродавцев

Его главные произведения – «Персика», история Ассирии и Персии в 23 книгах, и «Индика», единственная книга, в которой речь идет об Индии (рис. 63). Эти книги частично сохранили Диодор Сицилийский (I – 2 до н. э.), Николай Дамасский (I – 2 до н. э.) и другие, но главным образом Фотий Константинопольский (IX – 2). Фотий может показаться очень поздним свидетелем, но время не имеет такого значения, поскольку очевидно, что в руках у Фотия были оригиналы. В своей «Библиотеке» или «Мириобиблоне» (труде, завершенном до 857 г.) Фотий собрал резюме или обзоры на 280 с лишним трудов, многие из которых утрачены. Например, его статья о «Персике» начинается так: «Читайте труд Ктесия Книдского, „Персика“, в 23 книгах. Впрочем, в первых шести речь идет об Ассирии и других событиях, которые имели место до персидских». Статья на греческом языке занимает около 850 строк.

Примерно так же начинается и его отчет о втором труде: «Читайте „Индику“ того же автора в одной книге. Сочиняя ее, он больше пользуется ионийским диалектом». Эта аннотация короче; греческий текст занимает около 442 строк.

Первые шесть книг «Персики», посвященные истории Ассирии, более или менее сохранены Диодором Сицилийским; Николаю Дамасскому мы обязаны рассказами о поражении Астиага, царя Мидии, нанесенном Киром в 549 г., и о начале персидского владычества. Вся остальная история Персии (до 398 г.) вкратце пересказана Фотием, который сравнивал автора «Персики» с Геродотом. Знание истории Персии почерпнуто Ктесием у Геродота, которого он часто критиковал, но к его основе он добавил много сведений, полученных во время долгого пребывания при персидском дворе. Можно предположить, что многое ему рассказывали царь и его приближенные или властная Парисатида и ее придворные дамы. Однако по большей части все сведения, приведенные Ктесием, – не более чем слухи и сплетни. Его труд настолько ненаучен, что Ктесия можно назвать не отцом истории, как его соперника, а отцом исторического романа, что далеко не так хорошо. Однако и исторические романы могут оказаться полезными в тех случаях, когда недоступны «чистые» сведения. Сведения, приведенные Ктесием, часто весьма любопытны, а когда он противоречит Геродоту, не стоит поспешно заключать, что прав именно Геродот, хотя в целом он гораздо больше заслуживает доверия.

Хорошим примером крайней некритичности Ктесия служит его рассказ о Бехистунской надписи. Она была выбита в 516 г. в честь победы Дария над мятежными вассалами; текст написан клинописью на трех языках – персидском, эламском и аккадском. Бехистунская надпись имеет огромное значение для филологов, так как параллельные тексты помогли расшифровать неизвестные ранее языки; ее называли «Розеттским камнем клинописи» (или ассириологии). Ктесий, живший почти 100 лет спустя после сооружения этого памятника, когда предания, связанные с ним, были еще живы, утверждал, что текст написан сирийскими (ассирийскими) буквами, и приписывал его царице Семирамиде! Можно подумать, что персидские придворные лучше знали обстоятельства создания памятника. И все же главной героиней «ассирийского романа» Ктесия стала легендарная Семирамида.

Геродот описал царскую дорогу Персидской империи от Эфеса до Суз; Ктесий продолжил рассказ о дороге от Суз до Бактрии и Индии (этот текст утрачен).

Еще одна история, рассказанная Ктесием, заслуживает доверия; она касается наличия в Вавилоне асфальта и бензина: «Хотя в Вавилоне много несравненных достопримечательностей, не последнее чудо – огромное количество битума (асфальта), который производят в этой стране; так велики его запасы, что их не только хватает для строительства зданий, многочисленных и больших, но и простые люди также, собравшись на месте, берут его без ограничений и, высушив, жгут вместо дров. Бесчисленное количество людей, которые берут асфальт, но его количество не уменьшается, как будто он происходит из какого-то огромного источника. Более того, рядом с этим источником есть отдушина, небольшая, но весьма мощная. Ибо она испускает адские пары, которые несут смерть всем живым созданиям, которые к ней приближаются, и их ждет быстрый и странный конец; после задержки дыхания наступает смерть, как будто дыхание им затрудняет некая сила… тело же сразу раздувается, особенно в области легких. А на другом берегу реки есть также озеро с прочными берегами, и если какой-либо человек, незнакомый с ним, войдет в озеро, он плывет короткое время, но ближе к центру его утягивает на дно, как будто неведомой силой; а когда он начинает барахтаться и хочет снова повернуть к берегу, хотя пробует выпутаться, его как будто тащит на дно; и сначала у него немеют ноги, затем бедра до паха, и, наконец, когда все его тело немеет, его утягивает на дно, а позже выбрасывает наверх мертвым»1.

Это подтверждается рассказом Геродота о залежах асфальта у города Ис[86] [87].

Описание Индии еще более баснословно, чем описание Персии. В Персии Ктесий хотя бы провел много лет, жил среди персов; но в Индии он никогда не бывал, и его рассказы представляют персидский взгляд на Индию. Под Индией он понимал главным образом область между Индом и Джеламом (Гидаспом). Любопытно, что Ктесий не пишет о Таксиле (Такшашиле), который тогда уже был главным городом региона (Пенджаб). «Индика» тем не менее имеет большое значение; на протяжении долгого времени сочинение Ктесия считалось на Западе главным источником знаний об Индии.

Поскольку Ктесий был врачом, интересна глава, связанная с морозником (чемерицей); после Ктесия она попала в «Медицинский сборник» Орибасия. Вот выдержки из главы: «Мои отец и дед не смели прописывать чемерицу, потому что понятия не имели, как готовить отвар и какова правильная дозировка; если нужно было дать пациенту выпить чемерицы, вначале ему советовали написать завещание. Среди людей, которые пробовали отвар, многие задохнулись, а выжили немногие. В настоящее время ее использование вполне безопасно».

Отрывок очень поучителен, так как показывает развитие фармакологических знаний в Книде в течение трех поколений; книдские врачи проводили медицинские опыты и записывали результаты.

Судя по количеству ссылок на Ктесия во многих греческих и византийских трудах, он принадлежал к числу любимых авторов; возможно даже, что его читали охотнее, чем Геродота. Даже Платон и Аристотель были с ним знакомы; можно предположить, что самый знаменитый ученик Аристотеля, Александр Македонский, тоже читал Ктесия. Более того, сподвижник Александра полководец Неарх (IV – 2 до н. э.) утверждал (по версии Страбона), что царя привлекали истории о Семирамиде и Кире. Скорее всего, воображение военных воспламеняли мифы, а не научные отчеты. Наверное, Геродот казался великому царю слишком научным, поэтому ему больше нравился Ктесий. Таким образом, на Ктесии лежит доля ответственности за азиатские походы Александра.

XIII. Греческая медицина в V в., главным образом Гиппократова

Хотя настоящая книга – не история медицины, в ней уже было сделано много ссылок на медицинские темы. Как ни странно, значительный прогресс медицины в Древнем мире наблюдался за тысячу лет до указанного времени. В Египте расцвет медицины пришелся на XVII в. и раньше. Слава египетской медицины достигла Греции; свидетельства можно найти в «Одиссее», у Геродота и в сочинениях Гиппократа. Правда, ко времени Дария (который правил Персией и Египтом в 521–485 гг. до н. э.) египетские врачи были уже не такими, как в свой золотой век; врачей, пользовавших царя, посадили бы на кол, если бы не заступничество Демокида. С другой стороны, известно, что Дарий восстановил египетскую медицинскую школу в Саисе. Возможно, какие-то медицинские знания греки почерпнули и из Вавилона. Как бы там ни было, после Гомера греки накопили много собственных знаний, а ко второй половине или к концу V в. до н. э. медицина поднялась на новый уровень, гораздо более высокий, чем существовал когда-либо в Египте и Месопотамии. Чтобы объяснить эту революцию, совершенную Гиппократом, необходимо вкратце вспомнить долгий путь, который к ней привел.

От Гомера до Гиппократа

В «Илиаде» содержится довольно много медицинских (главным образом хирургических) сведений и названы два древних целителя, Подалир и Махаон, хорошие врачи, «Асклепия мудрые чада»[88]. Сам же Асклепий считался сыном Аполлона, что возвращает нас к религиозному происхождению медицинских знаний. Во времена Гомера Асклепий считался уже не богом, а безупречным врачом; позже культ Асклепия расцвел во многих храмах. В Элладе насчитывалось около 320 его святилищ – асклепионов. В число ритуалов входили очистительные купания и ночь, проведенная в святилище (инкубация), во время которой больной видел сны. Толкование таких снов способствовало исцелению. Исцелившиеся пациенты, по обещанию, приносили храму дары; многие из таких даров сохранились до наших дней. После обожествления Асклепия изображали с головой, похожей на Зевса, с посохом, вокруг которого обвивалась змея. Змея – символ и доказательство античного хтонического культа, с которым отождествлялся Асклепий.

Обряд сна в храме существовал уже в Древнем Египте; возможно, греки позаимствовали его оттуда. Впрочем, он мог появиться у греков и независимо в силу своей естественности. Больные во всем мире просят у богов здоровья и плодородия. В странах с жарким климатом больные склонны спать в храмовом дворе. Если при святилище служат умные жрецы, они наверняка постараются сделать условия такого сна как можно лучше: отдых, размышления, полный покой… На следующее утро больные охотно рассказывают о том, что видели во сне, считая, что провели в святилище чудесную ночь. Главными событиями такой ночи считались сны, которые истолковывали жрецы. В соответствии со своими толкованиями они давали больным рекомендации. Детали менялись в зависимости от места, а назначения зависели исключительно от мудрости служителей культа. Иногда лечение было основано на примитивном суеверии. Конечно, самые суеверные обращались не в асклепионы, а в те места, где проходили мистерии, или, например, в храм Амфиарая с оракулом сновидений в окрестностях древнего Оропа, или в пещеру оракула Трофония в Лебадии (в Беотии). В отдельных храмах применялся почти научный подход. Доподлинно известно, что практика сна в святилище, в ее лучшем виде, была превосходной: при ней задействовались все ресурсы внушения и самовнушения. Едва ли можно было придумать лучшее средство для восстановления силы духа больного и его воодушевления.

Культ появился довольно поздно. Возможно, он начался в Эпидавре (незадолго до 500 г.), где оставалось главное святилище Асклепия. Впоследствии, помимо Эпидавра, появились асклепионы в Книде, Косе, на Родосе и в Кирене. Трудно переоценить значимость этих храмов для развития древнегреческой медицины. Даже если при них не было служителей-медиков, умные жрецы собирали истории болезни и, скорее всего, вели записи. Возможно, они даже начали более или менее сознательно классифицировать болезни и постепенно накопили сокровищницу медицинского опыта. Истолкование снов давало возможность для задушевной беседы жреца и пациента, сравнимой с современной исповедью или сеансом у психоаналитика. Впрочем, не следует забывать, что рациональное лечение могло сочетаться – и наверняка сочеталось – с определенными иррациональными практиками. Многие больные нуждались в таких практиках и получали то, что хотели.

Более того, лечение при храмах, каким бы рациональным оно ни было, во многом сводилось к психологическим средствам. Иногда больному прописывали те или иные снадобья, но ни о каких хирургических или акушерских операциях не могло быть и речи. Небольшие операции и прочие виды вмешательства (кровопускание, скарификация, массаж) проводили миряне, трудившиеся в других местах. Поэтому медицинский опыт, который мог накапливаться в отдельных храмах, почти исключительно сводился к психологии, огромной области, которой греческие врачи всегда уделяли должное внимание.

На то медицинское учение, которое дошло до нас, вначале могли оказать влияние храмовые практики. При этом следует подчеркнуть, что труды Гиппократа, за редкими исключениями, характеризуются светскостью и рациональностью; в них присутствуют лишь следы суеверий.

Главные сведения о лекарственных снадобьях веками накапливались целителями-травниками и собирателями корней. Судя по огромному количеству эмпирических знаний и крайней медлительности эмпирических методов, работа, скорее всего, продолжалась на протяжении многих поколений. Целители испытывали множество растений, поняли некоторые их целебные свойства и выработали способы сбора самых полезных трав. Они не могли дать никакого рационального объяснения пользе той или иной травы, поэтому их область знаний буквально напичкана магией. Невозможно углубиться в эту область, не заблудившись в густой поросли суеверий. Достаточно сказать, что фармакодинамические свойства многих растений были известны собирателям корней задолго до зарождения научной медицины. Врачи эпохи Гиппократа получили от своих анонимных предшественников настоящую сокровищницу в виде снадобий. Нужные им лекарственные растения собирали для них профессиональные травники, которые в своей работе соблюдали всевозможные суеверные обряды. Например, им предписывалось соблюдать церемониальную чистоту, иначе собранные ими растения не подействуют. Одни растения следовало срезать только в темноте, другие при растущей (или убывающей) Луне и т. д.; во время сбора необходимо было произносить различные заклинания, пользоваться определенными орудиями. Собранные растения обрабатывались также предписанными ритуальными способами. Каждый этап работы оговаривался магическими формулами. Как выразился К. Зиркл, «собирание трав или выкапывание корней из лона матери-Земли считалось отдаленно сродни вырыванию шерсти со спины спящего тигра. Опасное занятие, если не принимать определенные меры предосторожности». Как бы там ни было, новым врачам не приходилось искать растения или корни; они у них уже были, и их задача состояла просто в том, чтобы заново исследовать их свойства и найти для каждого из них надлежащее применение и дозировку.

Пока жрецы Асклепия (асклепиады) накапливали опыт психологической защиты человека от болезни, а травники собирали и испытывали корни, стебли, листья, цветы и плоды растений, различные философские школы разрабатывали теории. Давайте кратко вспомним философские течения, которые могли приходить и приходили из четырех частей Эллады: с юга Италии (из Великой Греции), с Сицилии, из Ионии и Фракии.

С юга Италии пришли мистические учения Пифагора и его школы. Главным врачом этой школы был Алкмеон Кротонский, которого посетил ряд гениальных озарений. Так, он сознавал ценность мозга как центра ощущений и считал, что здоровье сохраняется при равновесии сил. Демокид перенес кротонский опыт в Сузы, к персидскому двору. Филолай, хотя он главным образом занимался астрономией, вынашивал и некоторые медицинские идеи. Он первым провел различие между чувственными, животными и вегетативными функциями, которые сосредоточены соответственно в мозге, сердце и пупе (неплохо, если не считать третьего предположения!). Более влиятельными, чем медицинские подробности, были общие идеи, которые никогда полностью не иссякали и более-менее окрашивали мышление не только врачей, но и философов.

Главой «сицилийской школы» считался Эмпедокл. Он глубоко интересовался физиологией и медициной, но был слишком поэтом и провидцем (своего рода греческим Парацельсом). Основными его учениками были Акрон из Агригента (V в. до н. э.) и немного позже Филистион Локройский (IV – 1 до н. э.). Оба придавали особое значение воздуху – как внутри, так и снаружи тела. Акрон проводил различия между различными воздушными течениями, как полезными, так и неполезными для человека. В «Суде» утверждается, что он составил режим для здоровых людей. Плутарх пишет, что во время афинской чумы Акрон приказывал жечь костры, чтобы очистить воздух. Последнее вызывает сомнения. Фукидид не пишет ни о таком нововведении, ни об Акроне. Мысль о том, что чума передается по воздуху и ее можно отогнать, очищая воздух, была, впрочем, здравой и периодически возникала при каждой новой эпидемии вплоть до XIX в.

Третьей колыбелью теории медицины была Иония (или Малая Азия). Следует ограничиться тем, что мы вспомним имена Анаксимена Милетского, Гераклита Эфесского, Анаксагора Клазоменского, Архелая Милетского, к которым, возможно, следует присоединить и Диогена из Аполлонии. Все они были физиологами в прежнем, а некоторые – в новом смысле слова. Их космологические теории имели физиологическое приложение. Анаксагор и Диоген производили анатомические вскрытия. Диоген развил «воздушные» теории Анаксимена и сицилийцев.

Наконец, влияние на медицину оказали и представители Фракии – Демокрит Абдерский, которого Гиппократ знал лично, и Геродик из Селембрии, который, по слухам, был его учителем. Геродик придавал большое значение гимнастике и утверждал, что физическая активность и диета должны дополнять и уравновешивать друг друга (это стало одной из центральных доктрин Гиппократа). Что же касается Демокрита, мы располагаем несколькими любопытными посланиями из переписки Демокрита и Гиппократа. Хотя письма явно апокрифичны, они свидетельствуют о популярности обоих и позволяют лучше изучить мифологию, связанную с Гиппократом, которая начала складываться очень рано. Речь в этих письмах идет о безумии и применении чемерицы; известно, что Демокрит очень интересовался задачами, которые можно назвать психомедицинскими или, используя уродливый современный термин, психосоматическими. Лучшим греческим лекарством определенно следует считать психосоматику, что неудивительно, учитывая ее истоки, описанные выше (сон при храме, философия). Энциклопедические склонности Демокрита подтверждают широту его медицинских интересов; ему приписывают различные анатомические исследования. Он пытался объяснить воспаление, водобоязнь, эпидемическое заражение и приступал к решению многих трудных задач, например природы воодушевления, художественного творчества, гениальности и безумия. Очевидно, уже в то время в асклепионах предпринимались попытки лечить пациентов с помощью музыки, так как Демокрит пытался объяснить случаи исцеления, полученные таким способом. Музыка применялась главным образом для лечения психологических проблем, но иногда ею лечили и в других случаях, например укушенных змеями. Правда, в Корпусе Гиппократа указаний на это нет. Попытки Демокрита объяснить все особенности и загадки психологии были, скорее всего, преждевременными – и по сей день наше невежество в подобных вопросах глубоко, – но таковы были и все научные усилия его современников. Проще задать вопросы, чем найти на них ответы. Тем не менее людей, обладавших богатым воображением и мудростью, уже привлекали подобные вопросы. Как это типично для греческого гения!

Перейдем к двум местам, в которых вызревала медицинская мысль, – Книду и Косу. Они находятся в одной области, Карии, в юго-западной части Малой Азии. Кос – остров, а Книд – город, стоящий на очень длинном мысу, то есть практически тоже на острове. Не случайно две главные медицинские школы появились в одном и том же месте. Если взглянуть на карту, можно увидеть: северо-западнее Коса находятся острова Ионийского моря, а южнее – Родос. От Родоса можно добраться до Кипра, Финикии, Египта, Киренаики – и вернуться на Крит. Кикладские острова также находятся неподалеку от Греции. Можно переплыть Эгейское море, почти не теряя из виду землю. Кария, «повернутая спиной» к Азии, сравнительно близка к Криту, Кипру и Египту. Эта историческая область представляла собой важное место интеллектуального обмена. Конечно, Книду и Косу не обязательно было находиться вблизи друг друга, и такую близость объяснить трудно. Возможно, одна школа выросла из другой, хотя наверняка этого никто не знает. Обе школы появились примерно в одно и то же время, после некоторого подготовительного периода, который мог в обоих случаях продолжаться в течение двух или трех поколений.

Как бы там ни было, продолжительность подготовительного периода измерить невозможно.

Так как эта и следующая главы посвящены в основном косской школе, поговорим вначале о ее сопернице.

Книдская школа

Главная разница между книдской и косской школами заключается в том, что представители последней больше интересовались болезнью в целом, а представители первой – отдельными болезнями. Если употребить современные термины, можно сказать, что косские врачи главным образом занимались общей патологией, а их книдские коллеги – специальной патологией. Обе тенденции имели право на существование, и можно возразить, что вторая по крайней мере столь же полезна, сколь и первая, хотя и была преждевременной. По словам Галена, книдские врачи различали семь болезней желчи и двенадцать болезней мочевого пузыря; очевидно, подобное разделение было искусственным. Средствами тогдашней диагностики невозможно было точно распознать характерные симптомы, то есть различать специфические и неспецифические симптомы. Книдяне еще не были в состоянии проводить подобные различия; они придавали слишком много значения несущественным подробностям и таким образом создавали «болезни-призраки» (вкратце в этом заключалась критика со стороны их косских коллег).

Мы уже познакомились с одним книдским врачом, историком Ктесием, который долгое время жил при персидском дворе. Однако главным представителем книдской школы считался Еврифон Книдский, возможно, автор или составитель сборника афоризмов «Книдские сентенции» и других трактатов, сохранившихся в составе Корпуса Гиппократа. К сожалению, «Сентенции» до нас не дошли, поэтому мы лишены средства, с помощью которого можно уверенно разграничить две медицинские школы. Различить методы двух школ непросто, ведь различия скорее количественные, чем качественные. Соперничающие медицинские школы никогда не бывают взаимоисключающими, и между ними непременно должно быть больше сходства, чем различий. Судя по всему, книдяне больше, чем уроженцы Коса, уделяли внимания акушерству и гинекологии. Однако очевидно, что и последние не могли совсем пренебрегать лечением женщин. Очень много изречений Гиппократа посвящены гинекологии, акушерству и педиатрии. Ссылки на эти темы имеются и в других сочинениях Гиппократа.

Еврифон проводил вскрытия и написал книгу о «злостной лихорадке»; плеврит он объяснял поражением легких, а чахотку лечил молоком и раскаленным железом. Третий книдский врач, Хрисипп Книдский, жил немного позже; так как он был учеником не только Евдокса, но и Филистиона, он сочетал косское и сицилийское учения.

Книд стал родиной не только врачей Еврифона, Ктесия и Хрисиппа, но и архитектора Сострата (III – 1 до н. э.), строителя Александрийского маяка, и географа Агатархида (II – 1 до н. э.). Однако самым известным сыном Книда стал Евдокс (IV – 1 до н. э.). Во второй половине IV в. многие паломники стремились в Книдский храм, чтобы посмотреть статую Афродиты, один из шедевров Праксителя.

Косская школа

Одновременно с тем, как книдские врачи практиковали и медитировали на своем мысу, на близлежащем острове возникла еще одна медицинская школа. Если мы снова посмотрим на карту, то увидим, что остров Кос расположен у входа в залив Гёкова (Керамический залив). У входящих в бухту с моря слева будет Галикарнас, а справа – Книд. Таким образом, когда-то Геродот, Еврифон и Гиппократ были близкими соседями. Кос – остров маленький (287,6 км^2), но плодородный и красивый, выгодно расположенный; там производили вино, притирания и шелк. Косский шелкопряд жил на листьях дуба, осины и кипариса, а не на шелковице, как тутовый шелкопряд. И получаемые ткани отличались от китайского шелка. Одна уроженка Коса по имени Памфилия, дочь Платея, придумала, как добывать и прясть местный шелк, из которого получались тонкие, почти прозрачные ткани, считавшиеся в золотой век одним из главных предметов роскоши. Кос, где в изобилии рос виноград и производили шелк, был благословен и талантами. Остров стал родиной (или местом проживания) трех поэтов III в. до н. э.: Филета, Герода и Феокрита, а также великого художника Апеллеса (его расцвет пришелся на 336–306 гг.). Апеллес нарисовал для местного храма знаменитую Афродиту, выходящую из моря (Афродита Анадиомена). Отрадно представлять себе Гиппократа и его учеников среди виноградников и тутовых рощ и объединять воспоминания о нем с воспоминаниями о прославленном художнике и поэтах. Приятно думать, что паломники стремились на остров не только к Афродите, но и к Асклепию. Конечно, для нас

Кос – главным образом родина величайшей античной медицинской школы. Гиппократ не был ее основателем, но настолько высоко вознесся над прочими врачами – уроженцами острова, что косская медицина и Гиппократова медицина стали синонимами. Кто же такой Гиппократ?

Гиппократ Косский

На то, чтобы вспомнить все, что известно о Гиппократе, не понадобится много места. Он родился на острове Кос около 460 г.; искусству врачевания его учили отец, Гераклид, и Геродик Селембрийский. Гиппократ много путешествовал по Греции. Например, болезни, описанные в «Эпидемии-1 и III», он наблюдал на острове Тасос, в фессалийской Лариссе, фракийской Абд ере (возможно, именно там или в Афинах (?) он познакомился с Демокритом), магнесийской Малибее (к востоку от Фессалии), в Кизике южнее Мраморного моря и других местах. Его совета искали Пердикка II (царь Македонии, около 450–413) и Артаксеркс II Мнемон (царь Персии, 405–359). Гиппократ дожил до очень преклонного возраста и умер в городе Ларисса. Если дата его рождения – 460 г. – верна, и он дожил почти до 85 лет, значит, умер он около 375 г., то есть жил и в IV в. Вероятно, надежнее будет считать, что он умер между 380 и 370 гг.

Существует три античные биографии Гиппократа. Самую раннюю написал Соран (II – 1). Однако о Гиппократе писали задолго до того, в первую очередь его младший современник Платон. В «Протагоре» Платон говорит о некоем молодом человеке, который навещает Гиппократа Косского, одного из асклепиадов, чтобы сделаться врачом. В «Федре» обсуждается один аспект учения Гиппократа: потребность понять природу, чтобы понять тело и душу человека. По этим двум ссылкам можно заключить, что Гиппократ Косский принадлежал к семейству асклепиадов (значение этого слова мы сейчас разъясним), что он преподавал медицину и уже при жизни был окружен славой. Аристотель в «Политике» пишет о величии Гиппократа как врача. Какие же нужны еще доказательства при наличии слов Платона и Аристотеля?

Как ни странно, нет ранних ссылок на его труды. Виламовиц-Мёллендорф называл Гиппократа «именем без сочинений». Тем не менее сомневаться в существовании многочисленных трудов Гиппократа не приходится. Их подлинность мы обсудим в следующей главе.

Гиппократ принадлежал к роду (врачевателей) асклепиадов; и его дед, Гиппократ, и его отец, Гераклид, занимались медициной. Естественно, отец стал его первым учителем. Гиппократу II наследовали его сыновья Фессал и Драконт Косские, а также зять Полибий Косский.

Хирургические трактаты «О переломах» и «О суставах», которые составляют славу Гиппократовой медицины, когда-то приписывали его деду, Гиппократу, сыну Гносидия; хотя в наши дни от подобных взглядов отказались, это доказывает, что и дед его был довольно выдающимся врачом.

Фессал процветал при дворе Архелая, царя Македонии в 413–399 гг.; он стал одним из основателей догматической школы медицины. Ему безо всяких доказательств приписывали издание II, VI и даже IV книг «Эпидемий»! Гален называл его самым выдающимся из сыновей Гиппократа.

Полибий (IV – 1 до н. э.) был величайшим из последователей Гиппократа; возможно, он, как предполагал Аристотель, является автором трактата «О природе человека».

О внешнем виде Гиппократа нам известно только одно: как и многие другие великие люди, он был невысокого роста.

Гиппократова медицина

Лучше всего изучать сочинения Гиппократа так же, как мы поступили с «Илиадой» и «Одиссеей», то есть вначале рассмотреть их содержание и цель, а размышления об авторстве отложить на потом. В самом деле, сами сочинения куда важнее, ведь они по своей природе вечны, в то время как авторы, кем бы они ни были, давно отошли в мир теней.

Ради ясности рассмотрим идеи Гиппократа в ряду отдельных тем.

1. Анатомия и физиология. Анатомия находилась в зачаточном состоянии. Возможно, врачи эпохи Гиппократа, особенно хирурги, неплохо разбирались в костях, но познания о внутренних органах, кровеносных сосудах, сухожилиях и нервах были крайне туманными. Конечно, им требовались какие-то сведения по анатомии и физиологии; поэтому они поступали так же, как прочие ученые целители в тех же условиях. Они изобретали или постулировали систему общей физиологии. К счастью, их путь по этой опасной наклонной плоскости сдерживался несколькими осторожными наблюдениями, а их фантазия ограничивалась греческим здравым смыслом и умеренностью. Что произошло бы без таких ограничений, хорошо проиллюстрировано на примерах развития индийской и китайской медицины.

Их общей физиологией стала так называемая гуморальная теория, которую в общих чертах сформулировали за много веков до них. Очевидно, что в теле человека (или других животных, которых легче было наблюдать) текут разные жидкости, обладающие определенным значением: кровь, флегма (слизь), желтая и черная желчь. Некоторые болезненные состояния доказываются наличием жидких выделений, например слизистых выделений из носа, если человек застудил голову, а также выделением мокроты, жидкого стула. Пифагореец Алкмеон Кротонский (VI в. до н. э.) первым приравнял здоровье к телесному равновесию, а болезнь – к нарушению этого равновесия (isonomia против monarchia). Естественно, подобные представления сосредотачивались на жидких и изменяемых элементах тела, а не на постоянных органах. Подобные взгляды развивал и Эмпедокл, который утверждал, что здоровье (или болезнь) зависит от равновесия (или неравновесия) четырех элементов или стихий (огня, воздуха, воды, земли), из которых состоит человеческое тело (как и все прочее). За теорией четырех стихий следовала дополнительная теория четырех качеств (сухое и влажное, горячее и холодное), на которую имеются ссылки в «Древней медицине» и «Священной болезни». Еще позже появилась теория четырех туморов (флегма, кровь, черная желчь, желтая желчь). Первое разъяснение гуморальной теории (куда входили и четыре стихии, и четыре качества, и даже четыре времени года) можно найти в трактате «О природе человека», который Аристотель приписывал Полибию. Как ни странно, в трактате Гиппократа «О влагах» (или «О гуморах») нет разъяснения гуморальной теории. В довершение этой пирамиды четверок была разработана теория четырех темпераментов. Впервые ее изложил Гален (II – 2); и после него она главенствовала в медицине до XIX в. Жива она и в наши дни, по крайней мере, в немедицинском мире.

Однако между последней теорией о четырех темпераментах и предыдущими теориями прослеживается фундаментальное различие. Четыре стихии, четыре качества и четыре гумора присутствуют в любом теле, и здоровье подразумевает их равновесие. Теория же темпераментов относится к антропологии, это средство классификации людей: каждого характеризует определенный темперамент, и о равновесии темпераментов можно говорить лишь в социально-политическом смысле.

Интересно было бы сравнить эти четверки с другими физиологическими теориями: теорией тридоши и панчабхуты в Аюрведе, буддистской теорией четырех стихий, китайскими инь и ян. Все они демонстрируют тягу к симметрии, которая руководила учеными по всему миру – и иногда вела их в неверном направлении.

2. Прогноз против диагноза. Как уже было отмечено выше, в то время как книдские врачи пытались разграничить (или диагностировать) отдельные болезни, их соперников с Коса больше интересовала общая патология. Последние стремились отнести все болезни к одной из двух групп (см. раздел 4 ниже) или даже к одной группе. Следовательно, для них был важен прогноз, способность предсказать развитие болезни и то, будет ее исход фатальным или нет. Необходимо помнить, что в V в. до н. э. диагнозов почти не ставили, а пациентов больше заботило состояние их здоровья, чем медицинские ярлыки. Они обращались к врачу иногда в том же духе, как обращались к оракулу. Будут ли они живы и здоровы? Сколько продлится действие притирания? Такими были вопросы.

Прогноз позволял врачу распознать, а затем, по мере накопления опыта, и предсказать различные стадии в течении болезни. На первой стадии (сегодня мы называем ее инкубационным периодом) туморы постепенно расстраиваются и их равновесие нарушается. Гиппократ называл эту стадию «стряпней» (pepsis), воспользовавшись «домашней» метафорой, образованной от обычая стряпать еду или настаивать напитки. Через несколько дней «стряпня» завершалась и наступал кризис, то есть разрешение болезни. Это разрешение не всегда было окончательным; даже если кризис оказывался благоприятным, за ним мог последовать рецидив, извержение или нагноение (апостаз) вызывающих болезнь веществ (в виде абсцесса или опухоли). Более того, многие болезни, которые наблюдались греческими врачами, например малярийные лихорадки, имели ритмическое течение, которое важно было распознать очень рано. То есть новые кризисы повторялись периодически, в «критические дни». В «Прогностике» критическими называются 4, 7, 11, 14, 17, 20, 34, 40, 60-й дни; в «Эпидемиях» – 4, 6, 8, 10, 14, 20, 24, 30, 40, 60, 80, 120-й (все четные дни) или 3, 5, 7, 9, 11, 17, 21, 27, 31-й (все нечетные).

Хороший врач тот, кто сумеет сформировать общее мнение о болезни на ее ранней стадии и предсказать лежащие впереди опасности (критические дни) и таким образом подготовить к ним пациента и укрепить его дух.

3. Какие болезни знали врачи эпохи Гиппократа? Во-первых, они распознавали основополагающий симптом нарушения равновесия в человеческом организме: лихорадочное состояние. Они не умели измерять температуру, как это делаем мы, но могли ее оценить, причем иногда делали это искуснее, чем мы сегодня. Они осматривали кожу, язык, глаза, пот, мочу и стул; они различали разные виды лихорадок. Возможно, некоторые из таких различий были искусственными; но многие различия на самом деле оказывались существенными. Замечали ли они учащение пульса? Очевидно, еще нет – или неотчетливо. Кстати, пульс – одна из главных загадок сочинений Гиппократа. Пульс в них почти нигде не упоминается. Трудно поверить, что древнегреческие врачи не щупали пульс своим пациентам, так как пульсацию (на руке или ноге) неизбежно рано или поздно замечает каждый умный человек.

Вопрос с пульсом настолько странен, что стоит ненадолго остановиться и рассмотреть его подробнее. Древнеегипетские врачи были прекрасно осведомлены о пульсе. Куда подевались эти знания? Демокрит ссылается на биение пульса, но в Корпусе Гиппократа содержится лишь одно упоминание о пульсе, в трактате «О диете при острых болезнях»: «Большинство из этих больных имеют следующие симптомы: красноту лица, неподвижность взгляда, растяжение рук, скрежет зубов, пульсацию, сжатие челюстей, охлаждение конечностей»[89]. Это достаточно скупое описание; сочетание пульсации со скрежетом зубов и охлаждением конечностей встречается при множестве болезней. Изучение пульса приписывалось некоему Эгимию из Элиды, современнику Гиппократа, а также Праксагору Косскому (IV – 2 до н. э.). Однако мы ступаем на твердую почву лишь после великого эллинского анатома Герофила из Халкидона (III – 1 до н. э.). Начиная с того времени (правда, мы очутились в совершенно другом мире, эллинистическом, с центром в Александрии) познания греков в области пульса значительно продвинулись вперед. Результаты исследований, опубликованные Галеном (II – 2), стали основой учения о пульсе до Новейшего времени.

Возвращаемся к врачам эпохи Гиппократа. Они знали о случаях различных лихорадок, даже если не умели измерять температуру и сосчитать пульс. Лихорадки сильно различались с точки зрения прогноза, поскольку каждая развивалась по-своему, в своем ритме, со своими критическими днями. Рассмотрим это перечисление в «Эпидемиях»: «Одни лихорадки носят постоянный характер, у других наблюдается приступ в течение дня и перерыв в течение ночи или снижение температуры в течение ночи и перерыв днем; бывают лихорадки по полтора дня, трехдневные, четырехдневные, пятидневные, семидневные и девятидневные. Самые острые, самые тяжелые, трудно поддающиеся лечению и смертельные – постоянные лихорадки. Наименее смертоносной и наименее трудной из всех, но самой длинной является четырехдневная лихорадка. Она такова не только сама по себе, но и оканчивает прочие, и серьезные, заболевания. При лихорадке, называемой полуторадневной, более смертоносной, чем любая другая, возникают также острые заболевания, хотя чаще всего она случается у чахоточных и у страдающих другими, более длительными, заболеваниями. Ночная лихорадка не очень опасна, но продолжительна. Дневная лихорадка еще дольше и иногда сопровождается склонностью к чахотке. Шестидневная лихорадка долгая, но не смертельная. Девятидневная еще длиннее, но не смертельна. У трехдневной лихорадки быстро наступает кризис; она не бывает смертельной. Худшая из всех – пятидневная лихорадка. Ибо, если она предшествует чахотке или случается во время чахотки, пациент умирает»[90].

Значение всего этого очень хорошо объяснил У.Г.С. Джонс в своих книгах, посвященных малярии и истории Греции. Самыми распространенными болезнями во времена Гиппократа были болезни груди и малярия. В обоих случаях туморы были очевидны: слизь, мокрота, кровь (кровотечение), черная и желтая желчь (в рвотных массах при перемежающейся лихорадке, малярии). Главенствующим фактором была малярия. По мнению Джонса, «в малярийных странах все болезни, а не только малярия, имеют тенденцию протекать периодически более сурово; более того, латентная малярия окрашивает все остальные болезни».

Понятен интерес Гиппократа к прогностике (а не диагностике): опытный врач наверняка признает сходство по сути большинства недугов, несмотря на разную их ритмичность и прочие различия. Таким образом, Гиппократ склонен был придавать больше значения болезни в целом (противопоставленной здоровью), чем отдельным видам болезней.

Под лихорадками в Корпусе Гиппократа по большей части подразумеваются малярийные лихорадки – сами по себе или в сочетании с пневмонией, плевритом, чахоткой. Гиппократ не упоминает об оспе, кори, скарлатине, дифтерии, бубонной чуме, сифилисе. Мы почти уверены в том, что сифилис был завезен из Америки лишь в конце XV в., но как же остальные болезни? Неужели в Античности их не было? А если были, почему древние врачи не распознавали некоторые их весьма характерные симптомы? Как всегда, сочетание глубоких познаний и мудрости с крайним невежеством непостижимо!

Еще одна загадка: несмотря на катастрофические последствия, вызванные афинской чумой, ни ясного описания эпидемии, ни даже упоминания о ней нет в медицинских сочинениях того времени. Мы даже не узнали бы о страшной эпидемии, если бы не книга Фукидида, который не был врачом!

В Корпусе Гиппократа можно найти много ссылок на воспалительные заболевания глаз, что неудивительно, так как на Ближнем Востоке всегда были распространены различные глазные болезни. Однако подробности при описании таких болезней почти не встречаются. Неплохо описаны малярийные лихорадки, как и состояние общего недомогания и упадка духа, к которому иногда вели подобные лихорадки. Речь идет о так называемой малярийной кахексии, которая проявляется слабостью, анемией, потемнением кожи лица и увеличением селезенки. Описаны и случаи бреда и различных психических расстройств; такие заболевания невозможно было игнорировать, ибо они говорят сами за себя.

4. Гигиена и терапия. Научность трудов Гиппократа отчетливо проявляется в подходе к лечению болезней. Настоящий ученый отличается от невежды тем, что всецело сознает свое невежество, в то время как невежда «знает» (в этом отношении Сократа можно назвать ученым). «Я знаю все» – вот девиз грубого невежества. Так же можно сказать, что основное отличие честного врача от шарлатана заключается в том, что последний обещает исцеление, в то время как первый куда осторожнее. Неправда, что все шарлатаны – мошенники, которым важны только деньги, а некоторые врачи жадны, как шарлатаны. Разница между ними не столько в жадности, сколько в некритичном подходе к себе. Шарлатаны часто бывают людьми добродушными и благожелательными. Они желают помочь как можно большему числу своих соседей. Их стремление исцелить равно стремлению обычного человека знать всё. В обоих случаях чего хочется, тому верится. Гиппократ отличался крайней осторожностью и крайней скромностью. Он прекрасно понимал, что в его распоряжении очень мало терапевтических средств, а те, что имеются, не слишком действенны. Он применял слабительные; рвотные; средства, вызывающие менструацию; ставил клизмы и клистиры; практиковал кровопускание; предписывал лечебное голодание с целью очищения организма; припарки и ванны; растирания и массаж; вливания ячменной воды и жидкой ячменной кашицы; вино; гидромель (мед, разведенный водой); оксимель (мед с уксусом). (Не забываем, что сахара у греков не было, зато был мед. Сахарный тростник был почти неизвестен западнее Индии до первых исламских завоеваний (VII – 1). В Египте сахар появился в 643 г., в Сирии (Дамаске) в 680 г., на Кипре в 700 г., в Испании в 714 г., в Провансе в 750 г., на Крите в 818 г., на Сицилии – в 827 г.) Лучшее, на что мог надеяться врач, – по возможности облегчить боль и укрепить тело и дух пациента.

Главная мысль Гиппократа хорошо выражена на латыни: vis medicatrix naturae (целебная сила природы). Выражаясь современным языком, здоровье – состояние устойчивого равновесия, болезнь – нарушение этого равновесия; если нарушение не слишком большое, равновесие автоматически стремится к восстановлению. Телесный и душевный покой пациента следует охранять таким образом, чтобы целебная сила природы могла отстоять свои права и действовать без помех, и тогда здоровье (состояние равновесия) быстро восстановится. Главный долг врача – поддерживать пациента и помогать природе.

Поэтому терапия – вопрос не столько лекарств, сколько диеты. Главная гарантия здоровья – правильный образ жизни (режим), в котором умеренный объем питания сочетается с умеренным объемом упражнений. Ходьба – один из лучших видов упражнений для людей, ведущих сидячий образ жизни. Эти взгляды изложены в трактате «О здоровом образе жизни» III–IV и, вскользь, в других сочинениях Гиппократа.

5. Медицинская климатология. Один из трактатов Гиппократа, подлинность которого почти не подвергается сомнению, называется «О воздухах, водах и местностях» (Peri aeron, hydaton topon). Очевидно, это первое пособие по медицинской климатологии. В нем описывается воздействие топографии и климата на здоровье и характер.

За исключением бальнеологов и других врачей, привязанных к водолечебницам, современные врачи не так заботятся о климате, как их коллеги в Античности и Средневековье. Отчасти это связано с тем, что наши далекие предки больше зависели от милостей природы, чем мы, особенно в городах, где, собственно говоря, приходится жить в искусственном климате. Возможно, все объясняется также все большим пренебрежением и невежеством по отношению к климату из-за большего внимания к другим факторам. Весьма вероятно, климат заслуживает большего внимания. Некоторые болезни излечиваются быстрее и проще в определенных местах, что общепризнано, по крайней мере, в связи с одним заболеванием – туберкулезом.

Изучение связи климата и здоровья всегда особенно интересовало историков медицины, отчасти по примеру Гиппократа, отчасти благодаря бальнеологическим традициям, но главным образом из-за влияния климатических и топографических факторов на распространение эпидемий. С другой стороны, вплоть до недавнего прошлого европейские педагоги считали историю и географию параллельными дисциплинами. Поэтому нет ничего удивительного в том, что одни и те же ученые склонялись изучать «географию медицины» так же, как «историю медицины».

6. Научные аспекты учения Гиппократа. Некоторые научные аспекты уже были рассмотрены в предыдущих разделах, но мы должны к ним вернуться, поскольку они играют чрезвычайно важную роль. Если попытаться охарактеризовать Гиппократову медицину кратчайшим образом, можно сказать, что это научная медицина, впервые в Греции, если не во всем мире.

Гиппократ поставил перед собой цель решать медицинские проблемы рациональным образом. Более того, иногда современники обвиняли его в том, что он меньше заботился об исцелении отдельных пациентов, чем о знаниях. Его равнодушие к пациентам ничем не подтверждается, кроме того, что записанные им истории болезней бесстрастны. Но ведь такими они и должны быть! То, что эти истории не содержат не относящихся к делу эмоций, не доказывает, что он был бесчувственным и не страдал, когда умирали его пациенты. Примеры таких клинических историй будут приведены в следующей главе. Они поразительны. В «Эпидемиях-1 и – III» Гиппократ описывает истории болезни так, как это делают наши современники; он упоминает только то, что считает существенным. Описаны 42 истории болезни, 25 из которых окончились смертью. Будучи истинным ученым, Гиппократ понимал, что правда важнее всего остального; поэтому он фиксировал свои неудачи также подробно, как и успехи (шарлатан, скорее всего, скрыл бы неудачи, не обязательно потому, что он бесчестен, а потому, что медицинское шарлатанство непременно подразумевает чрезвычайную уверенность).

Научная природа гения Гиппократа проявляется в его тщательных наблюдениях, сдержанности суждений, любви к истине, а также – косвенно – в отказе от суеверий, излишней философии и риторики.

7. Психологическое исцеление. Когда Гиппократ писал о том, как важно поддерживать исцеляющую силу природы, он сознавал, что поддерживать природу можно не только физическими, но и психологическими средствами. Недостаточно позволить отдых телу (постельный режим, очень легкая диета). Отдыхать должна и душа (тишина). Душевные силы следует укреплять ободрением и надеждой. Врач должен обращаться с пациентом очень мягко.

Вот типичный абзац из «Наставлений», сравнительно позднего литературного монтажа, взятого, впрочем, из надежных Гиппократовых источников: «И я советую, чтобы ты не слишком негуманно вел себя, но чтобы обращал внимание на обилие средств (у больного) и на их умеренность, а иногда лечил бы и даром, считая благодарную память выше минутной славы. Если же случай представится оказать помощь чужестранцу или бедняку, то таким в особенности должно ее доставить, ибо где любовь к людям (филантропия), там и любовь к своему искусству (филотехния). Ведь некоторые больные, зная, что они одержимы болезнью весьма тяжелою, и вполне доверяя надлежащему уходу врача, возвращаются к здоровью. Хорошо руководить больными ради здоровья; заботиться о здоровых ради того, чтобы они не болели; заботиться о здоровых и ради благоприличного поведения!»

Интерес Гиппократа к психологическому исцелению был вполне естественным, если он был свидетелем (как, вероятно, и происходило в действительности) инкубации в асклепионах или иных храмах. Он наверняка слышал о случаях чудесного исцеления, о которых не молчали жрецы и паломники, и высоко оценил подобные методы. Тело и душа очень тесно взаимосвязаны; ни одна часть не может быть здорова без другой, и врач не может исцелить одно, пренебрегая другим; поэтому он должен стремиться укрепить и то, и другое.

Очень хочется сравнить эти взгляды с выдержкой из книги Платона «Хармид, или О благоразумии». Там Сократ ссылается на фракийского врача Залмоксида, который, по слухам, способен дать «людям бессмертие. Так вот, фракиец этот говорил, будто эллинские врачи правильно передают то, что я тебе сейчас поведал; но Залмоксид, сказал он, наш царь, будучи богом, говорит: „Как не следует пытаться лечить глаза отдельно от головы и голову – отдельно от тела, так не следует и лечить тело, не леча душу, и у эллинских врачей именно тогда бывают неудачи при лечении многих болезней, когда они не признают необходимости заботиться о целом, а между тем если целое в плохом состоянии, то и часть не может быть в порядке. Ибо, – говорит он, – всё – и хорошее и плохое – порождается в теле и во всем человеке душою, и именно из нее все проистекает, точно так же как в глазах все проистекает от головы. Потому-то и надо, прежде всего и преимущественно, лечить душу, если хочешь, чтобы и голова и все остальное тело хорошо себя увствовали“»[91].

Такая критика, приписанная Залмоксиду, вполне возможно, относится к конкретным греческим врачам, но явно не к Гиппократу.

Достижения Гиппократа

Главными достижениями Гиппократа стали внедрение научной точки зрения и научного подхода к лечению болезней. Кроме того, при нем появились научная медицинская литература и клинический архив. Важность его достижений трудно переоценить. Хотя о личности Гиппократа известно очень мало, он символизирует одну из величайших инициатив в истории человечества. Восхваляя его, достаточно сказать, что он делал все, что можно было сделать в его время, благодаря своей гениальности, не располагая лекарствами и орудиями более поздней эпохи. Примечательно, что мысль записывать и собирать истории болезней, как в «Эпидемиях», после Гиппократа не получила продолжения. Истории, записанные Галеном, по духу значительно уступают Гиппократовым. Они больше похожи на саморекламу, чем на простое и честное изложение в духе Гиппократа. Гален больше стремился укрепить собственную репутацию. После Галена мы не находим историй болезни до ар-Рази (IX – 2), а после него могу вспомнить лишь немногочисленные средневековые предписания по режиму и посмертные анализы флорентийца Антонио Бенивьени (ум. 1502). Однако Бенивьени жил почти на два тысячелетия позже Гиппократа!

Хотя Гиппократа больше интересовала общая, а не специальная патология, он подробно описал клиническую картину туберкулеза, эклампсии и эпилепсии. Кроме того, он описал типичное выражение лица умирающего или человека, изнуренного голодом, чрезмерным очищением, долгой болезнью и страданием. Данное выражение и в наши дни называют «маской Гиппократа». Говорят также о «пальцах Гиппократа», симптоме некоторых хронических заболеваний сердца; речь идет о колбовидном утолщении концевых фаланг пальцев и характерной деформации ногтевых пластинок в виде часовых стекол.

Рассмотрим историю болезни, описанную в «Эпидемиях»: «На Фасосе жена Делеарка, жившая в долине, была охвачена после печали лихорадкой трясучей и общей. Сначала она натягивала на себя свое одеяло, все время, до конца сохраняя молчание; она руками щупала, выдергивала, царапала, собирала волосы; слезы, сменяемые по временам смехом; не спала; раздражение со стороны кишечника; отсутствие стула. Пила мало, даже при напоминании об этом. Моча тонкая и малообильная; судя по руке, лихорадка была легкая; холод конечностей. На 9-й день много бредила, потом приходила в себя; молчаливость. На 14-й день дыхание по временам редкое и глубокое и снова делающееся коротким»[92].

Дыхание, описанное в последних строках, сейчас называется дыханием Чейна – Стокса. Дж. Чейн впервые описал такой тип дыхания у больного инсультом (1818); У. Стокс более подробно описал такой тип дыхания у больного с заболеванием сердца. Обе работы были опубликованы в Дублине.

Здравый смысл, мудрость и скромность Гиппократа иногда забывались и затенялись чрезмерной гордыней современников Галена и арабских врачей. Однако подлинные гении всегда отдавали должное «отцу медицины» и пытались ему подражать. Сейчас я имею в виду не медицинских филологов вроде Ануция Феса (1528–1591) из Метца или голландца ван дер Линдера, чьи издания трудов Гиппократа (вышедшие соответственно в 1595 и 1665 гг.) широко применялись студентами и врачами, а скорее таких клиницистов, как Т. Сиденхем (1624–1689). В конце XIX в. благодаря достижениям бактериологии поднялась новая волна медицинской самонадеянности. Какое-то время многих врачей до того завораживали микробы, что они отказывались рассматривать пациента в целом. В сочетании с прочими факторами это стало причиной возрождения Гиппократа, которое иногда заходило слишком далеко. Тем не менее умные врачи различают знания и подлинную мудрость и признают, что, несмотря на огромный и почти невероятный прогресс медицины, в чем-то превзойти успех Гиппократа невозможно.

Асклепиады

Один из немногочисленных фактов, который известен о Гиппократе, состоит в том, что он принадлежал к семейству асклепиадов (так говорит Платон). С другой стороны, нам известно, что в Древней Греции имелись асклепионы, храмы, посвященные Асклепию, покровителю и богу медицины. Кто такие асклепиады? В первую очередь в голову приходит мысль о том, что так называли жрецов, служителей при асклепионах. Умные жрецы асклепионов могли накапливать медицинские знания без особого труда, почти бессознательно. Вероятно, помимо жрецов-целителей, в таких центрах, как Книд и Кос, имелись также профессиональные врачи, которых называли асклепиадами, либо потому, что считали их потомками бога или героя Асклепия, либо потому, что они исполняли свой долг во имя этого бога.

Профессия врача, как правило, ограничивалась отдельными семьями, поскольку естественно было, что отец учил сына и передавал ему свой опыт и свою практику. Мы уже знакомы с двумя медицинскими династиями – семьей Ктесия Книдского и семьей Гиппократа Косского. Гиппократа учил его отец Гераклид; по стопам самого Гиппократа пошли его сыновья и зять.

Такие медицинские династии объединяли общие интересы; возможно – по крайней мере, в некоторых местах, – их единство скреплялось правилами и установлениями, писаными и неписаными. Асклепиады, жившие в том или ином месте, могли входить в профессиональное объединение, своего рода цех, связи с которым могли быть как прочными, так и свободными. Цели у такого объединения могли быть самыми разными: от чисто экономических, социальных, научных до религиозных. Скорее всего, в них сочетались все указанные факторы.

Присутствие в Корпусе Гиппократа ряда сочинений по деонтологии не доказывает наличия медицинских цехов. Если же такие объединения существовали, там наверняка приветствовали сочинение книг, в которых разъяснялись и определялись обязанности и поведение врача. В число пособий по деонтологии входят «Клятва», «Закон», «О благоприличном поведении», «Наставления», а также первая глава трактата «О враче». Хотя некоторые из указанных сочинений написаны позднее, они олицетворяют более ранние традиции, а именно такие традиции нас сейчас занимают.

Короткий текст под названием «Клятва» включает профессиональную клятву (или присягу) и своего рода контракт, который связывает студентов-медиков и их учителей. В свод законов всякого цеха входит и то и другое; подобные законы призваны объединять членов цеха, оговаривать соответствующее образование и принятие в цех новичков, обеспечивать защиту и продолжение традиций. Профессиональное объединение, скорее всего, было тайным. Оно не было связано с государственной службой; его законы касались только входивших в общество. Объединение призвано было защитить членов от конкурирующих обществ, а также от чужаков-непрофессионалов. Однако здесь необходимо соблюдать осторожность и не слишком увлекаться современной терминологией. Все виды деятельности современных профессиональных объединений потенциально могли быть свойственны таким же объединениям в Античности, однако они не были сформулированы и формализованы. Возможно, по особым случаям (принятие новых членов или похороны умерших) цех проводил некие ритуалы.

Нам ничего не известно наверняка. Отсутствие документов как будто доказывает: даже если асклепиады были организованы, влияние их объединений вряд ли было значительным. Если в Косе и других местах и существовали медицинские объединения, их влияние ограничивалось небольшой местностью и непродолжительным периодом.

XIV. Корпус Гиппократа

Ниже мы вкратце рассмотрим издания трудов Гиппократа, но в самом начале главы считаю своим долгом объявить, что до недавнего времени мои познания ограничивались лишь превосходным изданием Э. Литтре (1801–1881), в десятом томе которого имеется подробный указатель. Филологи, усердно готовящие очередное издание текстов Гиппократа, могут как угодно плохо отзываться о Литтре, но их критика не умаляет его величия и нисколько не возвеличивает их самих. За последние 30 лет через мои руки прошло немало изданий, переводов и монографий, связанных с Гиппократом. Некоторые из них были проанализированы в журнале «Исида». При написании этой главы, чтобы освежить память, я очень внимательно изучил избранные произведения Гиппократа, изданные в серии Loeb Classical Library. Литтре не был педантом-филологом, зато он очень хорошо знал греческий и медицину. Во многом его труд можно назвать превосходным руководством. Джонс и Уитингтон обладали тем преимуществом, что работали на четверть века позднее. Я очень им сочувствую и в целом склонен соглашаться с ними в спорных вопросах, например в вопросе о пагубных и далекоидущих последствиях малярии в античном мире. Уитингтону я благодарен главным образом за его этюды по истории медицины и – косвенно – за его медицинский вклад в переиздание «Греко-английского лексикона» Г. Лидделла и Р. Скотта.

Полная или частичная подлинность сочинений Гиппократа

Книги, на которые ссылаются Платон и Менон, невозможно идентифицировать с уверенностью, поэтому скептики часто утверждают, что «Гиппократ» – это «имя без сочинений» и что ни одно сочинение Гиппократа нельзя считать совершенно подлинным. Таким образом, вопрос о подлинности трудов Гиппократа в корне отличается от вопроса о подлинности трудов Платона или Аристотеля. В нашем распоряжении имеется достаточно книг Платона и Аристотеля, в подлинности которых сомневаться не приходится и которые могут служить образцами; скорее уж можно усомниться в авторстве «Илиады» и «Одиссеи». О подлинности многих сочинений Гиппократа можно рассуждать в том же духе и с теми же оговорками, что и в случае поэм Гомера. Однако личность Гиппократа гораздо более осязаема, чем личность Гомера.

В практических целях этого хватит; тем не менее необходима известная осторожность. Общий дух и методика Гиппократа определены на основе нескольких сочинений. Не затевая бесконечных споров, невозможно с уверенностью утверждать, что какие-то из этих сочинений непременно подлинные, поскольку отражают качества Гиппократа. Думаю, что утверждений Платона и Менона достаточно для того, чтобы определить главнейшие характеристики учения Гиппократа. Они помогают расположить сочинения Гиппократа в порядке их вероятной подлинности. Большего мы сделать не можем, но для нашей основной цели этого достаточно.

Независимо от того, подлинны они или нет, доступные нам труды Гиппократа отличаются разной степенью композиционной стройности и сохранности. Одни написаны хорошо, другие не очень. Некоторые труды приводятся в виде набросков или ^отредактированных заметок. Композиция некоторых книг (например, «О соках») крайне небрежна. Более того, отдельные сочинения не дошли до нас в своей первозданной целостности. Самые ранние произведения были найдены в виде свитков, более хрупких, чем книги в привычной нам форме. Особенно хрупкими были окончания свитков – они легко отламывались. Поэтому в сочинениях Гиппократа, как и во многих древних рукописях, отсутствует либо начало, либо конец. Если речь шла о литературных текстах, как правило, их целостность соблюдалась или восстанавливалась. В случае с медицинскими сочинениями, смысла и структуры которых часто не понимали библиотекари и издатели, пропавшие куски иногда произвольно заменялись другими отрывками. Иногда свиток разрезали на несколько частей; в других случаях объединяли фрагменты разных свитков. Только так можно объяснить странную композицию отдельных сочинений Гиппократа. Короче говоря, одни тексты написаны плохо; другие дошли до нас не целиком. Иногда части распавшихся свитков соединяли, не особо заботясь о соответствии текстов.

Содержание книг Гиппократа столь же разнообразно, сколь и их форма. Одни трактаты предназначены для врачей и студентов-медиков, другие – для мирян. Третьи представляют собой небрежные заметки, кое-как нацарапанные планы лекций, шпаргалки, сделанные студентами-медиками. Среди них попадаются и своего рода записные книжки, в которые врач вносил результаты своих наблюдений. Есть и черновики, призванные подготовить к диспуту. В большинстве книг изложено учение косской школы, но часть из них передает идеи конкурирующей книдской школы. В ряде сочинений отражены взгляды посторонних. Разобраться в произошедшем несложно, если допустить, что дошедший до нас корпус (или его часть) изначально представлял косскую библиотеку. В косском храме, школе или профессиональном объединении наверняка имелась библиотека, где хранились не только труды местных врачей, но и другие книги, подаренные авторами или приобретенные косскими врачами из интереса к другим методикам или из любопытства.

При наличии такого многообразия формы и содержания понимаешь огромную трудность, точнее, невозможность установить подлинность каждого отдельного сочинения. Можно ли приписать ту или иную книгу Гиппократу, его непосредственным или позднейшим ученикам, или она была написана неким софистом, который интересовался медициной, или философом, которого меньше заботила медицина, чем общие идеи? В последнем случае более позднее происхождение можно установить по определенным оттенкам, скажем, эпикурейским или стоическим. Вопрос конкретного авторства сравнительно не важен. Куда важнее отличие трудов Гиппократа от сочинений представителей других школ, а также расположение их в примерном хронологическом порядке. Одни книги, судя по всему, древние и написаны до Гиппократа; другие, независимо от того, написаны ли они самим Гиппократом или нет, принадлежат к его эпохе и его школе; третьи явно написаны после Гиппократа, однако верны его учению. Задача осложняется тем, что более поздние сочинения могли включать в себя ядро более раннего учения. Многие древние книги похожи на памятники, разные части которых строились и перестраивались в разные периоды. Поэтому вопрос датировки того или иного памятника в целом становится почти бессмысленным. Необходимо лишь как можно точнее датировать различные его слои. И даже при таком подходе ни о какой точности в датировке произведений Гиппократа не может быть и речи. Поэтому не будем стремиться к невозможному. Необходимо довольствоваться тем, что есть.

Филологи надеются решить подобные задачи с помощью анализа текста, то есть исследуя язык, но здесь их ждут вопросы такого же рода. Как можно быть уверенным в том, что язык, который до нас дошел, и есть исходный язык? Стремление точно воспроизвести все лингвистические особенности текста – современная идея; древние редакторы (скажем, эпохи эллинизма) больше заботились о содержании, чем о форме медицинских текстов. Они, не колеблясь, осовременивали старинные тексты, если им этого хотелось. К счастью, для полной переделки им часто не хватало времени или желания; поэтому они, идя по пути наименьшего сопротивления, все же воспроизводили более или менее оригинальный текст.

Есть одна особенность, свойственная всем античным медицинским текстам: все они написаны на ионийском диалекте. Это очень примечательно, потому что Кос (а также Книд) часто находились под властью дорийцев. Тем не менее интеллектуальный престиж соседних ионийских колоний был настолько высок, что ионийский диалект считался показателем знаний и утонченности. Кстати, и Геродот, который был не больше ионийцем, чем Гиппократ, также писал на ионийском диалекте. Данная особенность помогает, но не очень. То, что медицинская книга написана на ионийском диалекте, не обязательно доказывает, что она принадлежит эпохе Гиппократа, так как язык, который ассоциируется с тем или иным жанром, еще долго использовался при написании сходных произведений. Хотя различные тексты Корпуса Гиппократа написаны на ионийском диалекте, во многих присутствуют отклонения от нормы (как и у Геродота). Ионийский диалект был для авторов чем-то искусственным, он отличался от языка, на котором они говорили. Язык авторов, живших на юго-западе Малой Азии, подвергался стольким влияниям (дорийскому, критскому, карийскому, ионийскому, аттическому), что их диалект без труда принимал различную окраску.

Ранние комментарии

Изучение трудов Гиппократа облегчается благодаря ранним комментаторам. К сожалению, самый ранний из них, Герофил Халкедонский (III – 1 до н. э.), жил уже поздно, слишком поздно для того, чтобы помочь нам отделить сочинения IV в. от сочинений предыдущего столетия. Более того, Герофила нельзя назвать «чистым» комментатором. Он был анатомом – величайшим анатомом Античности. За ним следуют два его ученика, Вакх из Танагры и Филин Косский. Вакх редактировал Третью книгу «Эпидемий», написал аннотации еще к трем сочинениям Гиппократа и составил глоссарий; Филин (который считается основателем эмпирической школы медицины), по некоторым сведениям, написал комментарии к Корпусу Гиппократа и шесть книг, направленных против Вакха. Поучительно было бы узнать различные взгляды комментаторов Гиппократа, живших в III в., но их тексты утрачены.

Три выдающихся комментатора жили в первой половине I в. до н. э. – Гераклид Тарентский, Главк Тарентский и Аполлониос Китионский. В I в. н. э. сочинениями Гиппократа широко пользовался Цельс (I – 1), а глоссарии собирали Эротиан (I – 2) и Геродот Римский (1–2). Самым влиятельным, а также самым плодовитым из античных комментаторов был Гален (II – 2). Гален написал столько комментариев к Гиппократу, что их имена часто объединяют. Многие ученые, незнакомые с историей медицины, говорят о них вместе – Гиппократ-Гален, как если бы они были братьями-близнецами, представителями одного периода и одной школы. Это глупо, ведь Гиппократа и Галена разделяют шесть веков. Гален примерно так же близок к отцу медицины, как мы – к отцу английской поэзии Джеффри Чосеру, жившему в XIV в.

В одном из своих трудов, «О подлинности рукописей Гиппократа» (De genuinis scriptis Hippocratis), Гален пытался разобраться, какие книги Гиппократа подлинны, а какие нет. Труд этот до нас не дошел, но из каталога Хунайна ибн Исхака (IX – 2) известно, что у Хунайна был манускрипт Галена и он подготовил его перевод на сирийский язык и вкратце изложил его содержание для персидского врача Абу Сахл Масихи (ум. 888).

Вакху было известно около 23 сочинений Гиппократа, а Эротиану – 49; в издание Э. Литтре входит 70 книг. Судя по тому, что Эротиан знал целых 49 трудов, уже в его время существовал некий Гиппократов канон. Вероятно, в античные времена сочинения Гиппократа представляли собой совокупность или коллекцию трудов, примерно разделенных по темам. Их можно было найти в библиотеках. Некоторые такие коллекции были известны византийским ученым VII в., а может, и раньше. Позже всю коллекцию или ее часть перевели на сирийский и арабский языки.

Возвращаемся к греческой традиции. Рукописи должны предоставлять больше сведений; к сожалению, те, что сохранились, очень поздние. Ни одна из них не датируется ранее X в. Ранние рукописи содержат перечни трудов Гиппократа. В самом раннем манускрипте, Vindobensis med. IV (X в.), перечислено всего 12 сочинений; в Marcianus Venetus 269 (XI в.) насчитывается 59 текстов; в Vaticanus Graecus 276 (XII в.) – 62 текста.

Печатные издания. Первые печатные издания трудов Гиппократа представляли собой переводы на латынь отдельных или нескольких трактатов. Лучшим примером служит Articella (1476–1500), сборник медицинских текстов под одним переплетом. Сборник одновременно служил учебным пособием и справочником. Сочинения Гиппократа принадлежали к числу самых популярных научных инкунабул. Условный «Гиппократ» считался третьим автором по популярности; впереди (со значительным отрывом) шли сочинения Альберта Великого и Аристотеля.

Первыми общими изданиями Гиппократа стали книга на латыни, подготовленная Марком Фабием Кальвом (723 с.; Рим, 1525), и издание Альдине на греческом (233 с.; Венеция, 1526). Обе книги в формате ин-фолио. Книга Альдине стала поистине первым печатным изданием (рис. 64), положившим начало целой серии. Самыми важными из ранних изданий можно считать второе издание на греческом, выполненное Яном Корнарием (Базель, 1538) (рис. 65); Greek-Latin one by Алисе Foes (Франкфурт, 1595; книга очень часто переиздавалась). Их лучше читать со словарем А. Феса Oeconomia Hippocratis alphabet! serie distincta (Франкфурт, 1588) (рис. 66). Важным считается и греко-латинское издание, подготовленное А. ван дер Линденом (в 2 т.; Лейден, 1665). Среди позднейших изданий достаточно упомянуть греко-французское издание Э. Литтре (в 10 т.; Париж, 1839–1861) (рис. 67), а также издание на греческом языке, выполненное Ф.З. Эрмеринсом (в 3 т.; Утрехт, 1859–1864) и X. Кюлевайном (в 2 т.; 1894–1902).

Сборник Corpus medicorum graecorum, издающийся немецкой Академией наук, естественно, включает в себя труды Гиппократа, но вышла лишь одна часть Корпуса Гиппократа, 12 сочинений под редакцией Г. Дильса и Й.Л. Гейберга (Лейпциг, 1927)[93]. В издании воспроизводится пагинация Литтре; тем самым составители отдают ему дань.

Короче говоря, строгого Гиппократова канона не существует. Есть только собрания сочинений, содержание которых меняется от рукописи к рукописи и от одного издания к другому. Подлинность каждого сочинения следует обсуждать отдельно; полной уверенности нет ни в одном случае, но отдельные тексты явно апокрифические. Таким образом, вероятность подлинности той или иной работы варьируется от 0 до более или менее 100 %.

Рис. 64. Титульный лист первого печатного издания на греческом языке Omnia opera Hippocratis, где содержится греческий текст 59 сочинений Гиппократа с переводом на латынь под редакцией Ф. Асулана. Книга издана Альдом Мануцием и Андреа Торрезани (Венеция, 1526). Этот великолепный фолиант начинается с письма папы Климента VII (Джулио де Медичи) сыновьям Андреа Торрезани и наследникам Альда Мануция

Когда мы изучаем таких людей, как Геродот и Фукидид, каждый из которых оставил всего одну книгу, все утверждения общего характера по необходимости относятся только к этой книге. С Гиппократом все по-другому; ему и его школе, справедливо или нет, приписывают множество трудов, которые настолько различны, что их необходимо рассматривать отдельно – не все, так как это заняло бы слишком много места, да в том и нет необходимости, а около тридцати из них. Читатель, который последует за мной в анализе этих книг, получит более ясное представление о Корпусе Гиппократа.

Рис. 65. Титульный лист второго издания на греческом языке (ин-фолио) сочинений Гиппократа, подготовленного Яном Корнарием (Иоганном Гагенблутом из Цвикау) и напечатанное Фробениусом (Иоганном Фробеном) в Базеле (1538). Базельские гуманисты всегда соперничали со своими венецианскими современниками

Не следует придавать слишком большое значение порядку, в котором разбираются труды. Хронологический порядок, самый естественный, установить невозможно. Скорее всего, некоторые сочинения – в частности, «О седьмерицах» (De hebdomadibus), «Предсказания» (Prorrheticum), «Косские прогнозы» (Praenotiones Соасае), а также текст «Клятвы» – написаны до Гиппократа.

Рис. 66. Титульный лист «Гиппократовой энциклопедии и словаря» Ануция Феса из Метца (1528–1595), памятник медицинским знаниям, по-прежнему важное средство для изучения древнегреческой медицины (ин-фолио; Франкфурт, 1588). Несмотря на размер, книга была переиздана (репринт) в Женеве в 1662 г.

Рис. 67. Титульный лист первого тома издания Э. Литтре (в 10 т.; Париж, 1839–1861)

Мы рассмотрим 30 сочинений, примерно разделенных следующим образом: 1–6. Медицинские сочинения общего характера; 7—11. Хирургия; 12–20. Медицинская философия и эссе; 21–24. Афоризмы; 25–29. Деонтология; 30. Переписка.

Медицинские сочинения общего характера

1. «О священной болезни», De morbo sacro, Peri hieres nosu. (Труды Гиппократа лучше всего известны под латинскими названиями.) Это ни в коей мере не самое популярное сочинение Гиппократа, однако одно из выдающихся с точки зрения истории медицины. Вероятно, оно подлинное и, скорее всего, написано во времена Гиппократа. «Священной болезнью» называли эпилепсию (падучую болезнь), но в трактате рассматриваются и другие виды судорог и прочих психических недугов. Считалось, что болезнь зарождается в мозгу, а непосредственной причиной судорог является закупорка воздуха в кровеносных сосудах слизью, идущей из головы. Объяснение, связанное с органами дыхания, возможно, идет от современника Гиппократа Диогена Аполлонийского. Вместилищем сознания считался мозг (а не сердце и не диафрагма). Похоже, что это воззрение взято у Алкмеона (VI в. до н. э.); Платон соглашался с ним, а Аристотель отвергал (одна из грубейших ошибок Аристотеля), поэтому для того, чтобы заново его открыть, понадобилось много времени.

Самой поразительной особенностью книги является отрицание общепринятого для эпилепсии названия «священной болезни». Гиппократ утверждает, что нельзя делить болезни на «естественные» и «священные», или «человеческие» и «божественные»; все они естественны и в каком-то смысле все божественны. Вот его собственные поразительные слова: «Относительно болезни, называемой священною, дело обстоит таким образом: нисколько, мне кажется, она ни божественнее, ни более священна, чем другие, но имеет такую же природу происхождения, какую и прочие болезни. Природу же ее и причину люди назвали каким-то божественным делом вследствие неопытности и удивления, потому что она нисколько не похожа на другие болезни. И вот, вследствие невежества этого, чего не знают, у них предоставляется ей божественное свойство; вследствие же знания способа лечения божественность отнимается. Ведь если бы она считалась божественной потому, что удивительна, многие болезни были бы священными, а не одна, как я докажу, и другие нисколько не менее чудесны, которые никто божественными не считает. Да, вот именно лихорадки ежедневные, трехдневные, четырехдневные нисколько не менее кажутся мне священными и происходящими от бога, чем эта болезнь, а им, однако, не удивляются. Я наблюдаю людей безумствующих и бредящих без какой-либо ясной причины, делающих многое некстати. Я знаю, что многие во сне рыдают и кричат, другие задыхаются, иные соскакивают с постели и бегут вон и бредят, пока их не разбудят, а потом здоровы, в рассудке, как и прежде, но бледны и слабы; и это не один раз, но часто. И много другого есть разнообразного; обо всем этом пришлось бы долго говорить. Мне кажется, что первые, признавшие эту болезнь священною, были такие люди, какими и теперь оказываются маги, очистители, шарлатаны и обманщики, которые представляются весьма благочестивыми и понимающими больше других. И действительно, прикрывая и оправдывая божественностью свою несостоятельность, они за неимением средств, чем бы действительно могли помочь, из опасения, чтобы не сделалось явным их полное невежество, провозгласили, что эта болезнь священна…» Сходные идеи высказаны в главе 22 книги «О воздухах, водах и местностях», где говорится о так называемой скифской болезни, женоподобии некоторых мужчин. Такое сходство наводит на мысль о том, что трактаты «О священной болезни» и «О воздухах, водах и местностях» написал один и тот же человек.

Сведения об анатомии кровеносных сосудов весьма скудны; имеются хорошие клинические наблюдения, но определение эпилепсии кажется недостаточным. Впрочем, не следует относиться к автору слишком строго. Несмотря на очень сложные современные методы исследований (электроэнцефалография), нам пока не удается объяснить причины «священной болезни». Нынешние врачи пока не в состоянии ни полностью излечить ее жертв, ни даже особенно помочь им.

Мы редко забываем свои первые впечатления. Трактат «О священной болезни» стал первым прочитанным мною научным трудом на древнегреческом языке, и его дух глубоко затронул меня. Так произошла моя инициация как историка науки. В Гентском университете мы с однокурсниками под мудрым руководством Ж. Байдеса читали сокращенное издание труда «О священной болезни», включенное в «Книгу для чтения на греческом языке» Виламовица.

2. «Прогностика», Prognostica sive praenotiones, Progndsticon. По традиции этот труд все без исключения ученые приписывают Гиппократу. Описание острых болезней призвано помочь врачу предсказать развитие болезни после ее начала. Этот труд оставался в практическом употреблении до середины XVII в. и потому представлен большим количеством рукописей и печатных изданий на многих языках.

В первой главе написано: «Мне кажется, что для врача самое лучшее – позаботиться о способности предвидения. В самом деле, когда он будет предузнавать и предсказывать у больных и настоящее, и прошедшее, и будущее, и все то, что больные опускают при своем рассказе, то, конечно, ему будут верить, что он больше знает дела больных, так что с большею доверчивостью люди будут решаться вручать себя врачу. А задача лечения наилучше будет совершаться, если он из настоящих страданий предузнает будущие. Да и в самом деле, сделать всех здоровыми невозможно; конечно, это последнее далеко было бы превосходнее, чем предузнавать последствия будущего. Но так как люди умирают, одни прежде, чем пригласят врача, по причине силы болезни, а другие вскоре после приглашения. Одни, проживши один день, другие несколько дольше, – прежде чем врач благодаря своему искусству мог бы воспротивиться каждой болезни, то должно врачу узнавать природу таких страданий, именно насколько они преодолевают телесные силы (а вместе с тем если есть что в болезнях божественного), и научаться предвидению этого. Этим именно способом он по заслуге приобретет себе уважение и будет хорошим врачом, ибо тех больных, которые могут побороть болезнь, он, конечно, сможет уберечь гораздо лучше, задолго предусматривая каждый отдельный случай, а предузнавая и предсказывая, кто из больных умрет, кто останется в живых, поставит себя вне всякого нарекания».

Самое последнее предложение как будто написано в возражение врачам книдской школы: «Не следует спрашивать названия ни одной болезни, которое здесь не будет написано, ибо все те болезни, которые имеют кризис в вышесказанные времена, ты узнаешь на основании тех же самых признаков».

3. «О диете при острых болезнях», De diaeta (De ratione victus in acutis), Peri diaitds oxedn nosematdn. Подлинность этого трактата никогда не подвергалась сомнению. Это своего рода приложение к «Прогностике». Острые болезни, сопровождаемые лихорадкой, о которых пишет автор, – заболевания органов грудной клетки и перемежающаяся лихорадка (малярия). Как указывает название, предписывается очень мягкое лечение с упором на диету. Гиппократ рекомендует давать больным жидкую кашицу или раствор ячменя, делать горячие припарки, ванны и растирания, давать напитки на основе вина и меда и так далее; упомянуто очень мало лекарств.

«Но я наибольше одобрил бы того врача, который в острых болезнях, от силы которых большинство людей умирает, ведет себя далеко лучше прочих. Эти острые болезни, насколько их древние выразили именами, суть: плеврит, перипневмония, френит, горячка и другие близкие болезни, лихорадки которых в общем непрерывны, ибо, когда не свирепствует какой-либо общий вид губительной болезни эпидемически, но когда спорадически происходят указанные более многочисленные болезни, – от них умирает больше людей, чем от всех прочих, взятых вместе».

Данный трактат известен и под другими названиями: «О птизане» (De ptisana), благодаря большому значению, какое в нем придается птизану, и «Против Книдских изречений», поскольку в первых трех главах критикуются книдские врачи.

4. «Предсказания», кн. II (Prorrhetic II, Praedicta II, Prorrheticon b'). Мы помещаем эту книгу здесь, несмотря на то что Эротиан и Гален отказывали ей в подлинности. Однако у нее имеются все признаки того, что она принадлежит к раннему Гиппократову периоду. Мы помещаем ее здесь, потому что она в некотором отношении сравнима с трактатом «О диете при острых болезнях»; ее можно было бы озаглавить «О диете при хронических болезнях».

Вторая книга «Предсказаний» очень отличается от первой, которая представляет собой сборник афоризмов (числом 170). Вторая книга «Предсказаний» разделена на 43 главы; некоторые из них несколько длинны. В ней содержится довольно много медицинских наблюдений и два любопытных утверждения. Так, в главе 3 читаем: «…ощупывая руками живот и вены, меньше можно ошибиться, чем если их не трогать». Здесь, скорее всего, содержится ссылка на пульс. Врачи эпохи Гиппократа почти ничего не знали о пульсе, но наверняка наблюдали пульсацию (да и как могли они ее не заметить?). В главе 17 имеется ссылка на пиявку (bdella), скрытую в горле, которая может быть причиной кровотечения. Врачи эпохи Гиппократа не занимались гирудотерапией, так как им было известно, какой вред можно причинить неосторожным лечением; весьма уместное наблюдение в стране, где водятся пиявки.

5. «Эпидемии», кн. I и III, Epidemicorum, libri I et III, Epidemidn biblia a’, g'. Это один из шедевров греческой науки; трактат не отличается изяществом изложения, поскольку его автор вряд ли об этом заботился. Перед нами собрание «состояний» (погоды) и историй болезни. «Состояния» описывают общие черты климата и заболеваний в определенных местах; три относятся к острову Фасос, с которым, как можно предположить, автор (Гиппократ?) был хорошо знаком. Историй болезни всего 42, причем 25 из них окончились смертью.

«Эпидемии», кн. I. Первое состояние. Это описание эпидемического паротита (свинки); оно представляет особый интерес, потому что в нем упоминается орхит, который может быть одним из осложнений свинки (orchitis parotidea):

«На острове Фасос к осени, около равноденствия и во время восхождения Плеяд, были многие непрерывные и тихие дожди при южных ветрах. Зима южная; малые дуновения северных ветров, сухость; в целом зима была похожа на весну. Весна также южная, холодная, имевшая небольшие дожди. Лето в большей части облачное, при отсутствии дождей. Этезии дули мало, легко и разрозненно. Итак, при южном направлении погоды в целом вместе с сухостью, когда в начале весеннего времени состояние атмосферы сделалось почти противоположным и северным, у некоторых появились жгучие лихорадки с весьма легким течением, причем у немногих только были кровотечения из носа, и никто из больных не умер. Но у многих стали появляться опухоли около ушей (заушницы) на одной стороне и на двух; большинство переносило их без лихорадки и на ногах; некоторые, однако, немного чувствовали жар. У всех без вреда эти опухоли разошлись и ни у кого не произвели нагноений, подобных тем, которые происходят от других причин. По виду они были мягкие, большие, разлитые, без воспаления и боли; у всех исчезли постепенно и без всякого следа. Возникали они у подростков, юношей и у людей цветущего возраста, из последних наиболыпе у тех, которые упражнялись в борьбе и гимнастике; но у женщин случались у немногих. У большинства больных кашель сухой: кашляют и ничего не выделяют; голос хриплый. Вскоре (а у некоторых после известного промежутка времени) появились воспаления с болью в яичке с одной стороны, а у некоторых и в обоих. Одни лихорадили; другие нет. Большинство переносило это очень тяжело. От всего прочего, что требует лечебницы, жители были свободны».

«Эпидемии», кн. I. Конец второго состояния:

«Боли и тяжести с болями в голове и шее бывают без лихорадок, и также во время самих лихорадок они у френитиков предвозвещают конвульсии, рвоту ржавчинными массами; некоторые из больных быстро умирают. В жгучих и других лихорадках, у кого делается боль шеи и тяжесть висков, темные пятна перед глазами и напряжение подреберья без боли, у тех кровь изливается из носа. Но которые чувствуют тяжесть во всей голове, с желудочною болью и тошнотой, эти выбрасывают рвотой все желчное и слизистое.

В этих случаях часто у детей бывают конвульсии, у женщин случается и это, и, кроме того, боли, происходящие от матки. У пожилых же и у кого недостает теплоты, случаются или параличи, или мании, или слепота глаз».

Первая книга «Эпидемий» оканчивается 14 историями болезней (arrostoi tessarescaideca). Приведем полностью историю второго больного:

«Силена, который жил на площади возле дома Евалкида, вследствие утомления и трудов, а также несвоевременных гимнастических упражнений схватила сильная лихорадка. Начало болеть с поясницы; тяжесть в голове, напряжение шеи. В первый день из кишечника вышло много желчных, несмешанных, пенящихся и весьма сильно окрашенных испражнений. Моча черная, с черным осадком; больной чувствовал жажду; язык сверху сухой; ночью нисколько не спал. На другой день лихорадка была острая, много извержений – жидких, пенистых, моча черная, ночь беспокойная и трудная; несколько бредил. В 3-й день все обострилось, напряжение подреберий с обеих сторон к пупку слегка мягкое, испражнения жидкие, черноватые; моча мутная, черноватая, ночь совсем не спал; многословие, смех, пение, больной не мог сдерживаться. Весь 4-й день то же самое. 5-й день испражнения несмешанные, желчные, гладкие, жирные; моча тонкая, прозрачная; больной немного пришел в сознание. На 6-й день на голове появился небольшой пот, конечности холодные, синеватые; беспокойное метание; желудок не действовал совсем; моча остановилась, острая лихорадка. На 7-й день безгласие (афония); конечности не могли согреться; мочи вовсе не было. На 8-й день холодный пот по всему телу; с потом высыпи красные, круглые, небольшие, как угорьки; они оставались, не уменьшаясь. Со стороны желудка после небольшого раздражения испражнения жидкие, как бы непереваренные; подействовал много, с болью. Мочился с болью едким; конечности понемногу согревались; сон легкий и как бы коматозный; безгласен; моча тонкая и прозрачная. На 9-й день то же самое. На 10-й больной не принимал питья; коматозное состояние; легкий сон; испражнения, подобные прежним; мочился часто, довольно густым, при стоянии в моче осадок, похожий на грубую ячменную муку, белый; конечности снова холодные. На 11-й день скончался. У него с начала до конца дыхание было редкое и глубокое и постоянное биение подреберья; по возрасту был около 20 лет».

Шестой больной:

«Клеанактида, который жил выше храма Геркулеса, схватила лихорадка блуждающего характера. Сначала была боль в голове и

левом боку, а также и боли в прочих членах, как бы от утомления. Лихорадочные пароксизмы, когда так, когда иначе, без всякого порядка; пот то появлялся, то нет. Пароксизмы лихорадки наступали наибольше в дни критические. К 24-му дню концы рук стали болеть; больного рвало желчными желтыми обильными массами, а немного спустя ржавыми; больному во всех отношениях стало легче. Около 30-го дня начала течь кровь из обеих ноздрей и тоже непостоянным образом, понемногу, до кризиса; больной не отказывался от пищи и все время не чувствовал жажды и не мучился бессонницей; моча была тонкая, не бесцветная. К 40-му дню выделил мочу красную, с большим красным осадком; чувствовал себя легче. Но после этого моча бывала разнообразною так, что иногда имела осадок, а иногда нет. На 60-й день осадок мочи был обильный – белый и гладкий; все облегчилось; лихорадка оставила. Моча опять была тонкая, однако хорошего цвета. На 70-й день лихорадка; перемежка 10 дней. На 80-й день, после появления озноба, острая лихорадка; был обильный пот, а осадок мочи красный, гладкий. Болезнь совершенно разрешилась».

Одиннадцатая история болезни:

«Жену Дромеада, после того как она родила дочь и когда все прочее проходило правильно, на другой день схватил озноб с острой лихорадкой. На первый же день наступила боль вокруг подреберья, тошнота, дрожь от сильного беспокойства и в последующие дни не спала. Дыхание было редкое, глубокое и быстро прерывавшееся. Назавтра от того дня, когда начался озноб, из желудка прекрасно вышли испражнения; моча густая, белая, мутная, какою обыкновенно делается от осадков, когда после долгого стояния взбалтывается, и не оседала; ночью больная нисколько не спала. На 3-й день к полудню после озноба острая лихорадка; моча такая же; боль в подреберье, тошнота; ночь была трудною, и больная не спала; пот холодный выступил по всему телу, но вскоре она опять разогрелась. На 4-й день боль в подреберье несколько облегчилась, но тяжесть головы вместе с болью, глубокий сон короткое время; немного крови из носа; язык сверху сухой; жажда; моча тонкая, маслянистая; больная немного спала. На 5-й день чувствовала жажду, страдала тошнотой; моча та же; из желудка ничего не вышло; около полудня сильно галлюцинировала и вскоре опять немного возвратилась к сознанию; когда вставала, то одержима была сонливостью; немного зябла; ночью несколько спала, галлюцинации. На 6-й день утром появился новый озноб и скоро перешел в жар; пот по всему телу; конечности стали холодеть; бредила; галлюцинации; дыхание было редкое и большое. Немного спустя начались конвульсии с головы; вскоре скончалась».

Ясно, что книгу не готовили к публикации; вряд ли ее собирались опубликовать или использовать за стенами медицинской школы. Возможно, она предназначалась для личного использования Гиппократом – правда, в таком случае она написана слишком хорошо.

Учение о темпераментах в общих чертах изложено в III книге «Эпидемий»:

«Чахотка свирепствовала среди мужчин, тело которых было без волос, кожа беловатая, цвет бледный, розоватый, глаза светлые, мышцы мягки и одутловаты, лопатки выступали подобно крыльям; то же относится и к женщинам. Что же касается меланхолических и немного сангвинических комплекций, они были поражены горячками, френитами и дизентериями. Молодые люди флегматики были поражены тенезмами; желчные – продолжительным поносом и стулом едким и жирным».

6. «Эпидемии», кн. II, IV–VII, Epidemiorum, libri II, IV, V, VI, VII, Epidlmidn biblia b', d'—z'. По традиции эти пять книг «Эпидемий» принято отделять от прочих двух (I и III). В их подлинности издавна сомневались; античные критики приписывали I и III книги самому учителю, а прочие книги другим последователям Гиппократа. Иногда «Эпидемии», книги II, VI и IV (?), приписывали сыну Гиппократа, Фессалу; книгу VI комментировал один из античных врачей, Главк Тарентский (I – 1 до н. э.).

В одном существенном отношении пять книг, которые нам предстоит рассмотреть, похожи на две оставшиеся: все они представляют собой сборники историй болезни и медицинских заметок различной степени сложности. Книги I и III близки к совершенству; чуть дальше от идеала книги V и VII; книги II, IV и VI идеальными назвать трудно. И все же общая цель у всех книг одна.

Пять книг представляют собой лабиринт разнообразных клинических записей. Одни написаны хорошо (лучшие приближаются к историям болезни в I и III книгах), другие записаны весьма поспешно; видно, что некоторые заметки писались сразу после того, как были произведены те или иные наблюдения, не дожидаясь продолжения и исхода болезни; отдельные записи сделаны с ошибками и поправками, кое-какие совершенно туманны. Отдельные истории болезни без труда признают современные врачи; прочие же загадочны.

Создается впечатление, что эти заметки изначально служили архивом одного или нескольких врачей. Они были записаны на отдельных кусках папируса. В какое-то неизвестное нам время все куски свели воедино и «отредактировали», если можно применить это слово к столь небрежной работе. По-моему, отрывки свели сравнительно поздно (скажем, в III в.), когда школа Гиппократа уже приобрела значительную славу. «Редактор» настолько почтительно отнесся к этим отрывкам, что не решился ничего в них менять и опубликовал их в том виде, в каком получил. В этом он был прав; однако он был не прав в том, что оставил их в большом беспорядке и с многочисленными ошибками, например, поставил книгу VI между V и VII, которые, очевидно, составляли одно целое.

Возможно, нам повезло в том, что этим сырым заметкам удалось дойти до нас, потому что их изучение позволяет воссоздать жизнь и опыт врачей эпохи Гиппократа. Мы словно наблюдаем их за работой; мы можем вкратце познакомиться с их размышлениями. В книге V приводится много примеров самокоррекции; врач приходит к выводу, что его предыдущее суждение о той или иной болезни и назначенное им лечение оказались ошибочными. В книге IV (6), описывая выкидыш, врач замечает: «Правду ли говорила женщина, – не знаю».

Три врача названы по имени: Геродик, чьи методы лечения осуждаются, Питоклес, который давал больным молоко, разведенное в большом количестве воды, и консультант Мнезимах. На многих других врачей содержатся ссылки без имен.

Небрежность составителя подтверждается обилием повторов, особенно во II, IV, VI книгах, а также в V и VII. Может показаться, что некоторые заметки записаны не однажды и таким образом представлены на разных кусках папируса; все их оставили на месте, а писец, который переписывал их на один свиток, не заметил повторов или не стал ничего с ними делать.

Повторы касаются не только историй болезней, но и других произведений в Корпусе Гиппократа. Литтре тщательно пометил все фрагменты, идентичные или очень сходные с теми, какие можно прочесть в «Афоризмах», «Предсказаниях I», «Прогностике», «О воздухах, водах и местностях», «О диете при острых болезнях», «О врачебном кабинете» и т. д. Это крайне поучительно. Получается, что часть Корпуса Гиппократа была доступна для справок в то время, когда врачи вели свои клинические заметки, или что эти заметки и различные другие книги из Корпуса Гиппократа писали одни и те же люди. Иными словами, «Эпидемии» помогают понять целостность большой части Корпуса Гиппократа.

Учитывая отсутствие четкого порядка и разнородность каждой книги «Эпидемий», их трудно датировать. Достаточно общего вывода: в целом «Эпидемии» увековечили наблюдения определенной группы врачей косской школы в течение сравнительно короткого периода времени, примерно полувека.

Для того чтобы подробнее обсудить различные особенности медицины в эпоху Гиппократа, стоило бы подготовить новое издание «Эпидемий», по возможности организованное тематически. Ввиду того что существующий текст составлен случайным образом, составитель получил бы право не обращать внимания на случайную последовательность записей и предположить, что изначальный сборник кусков папируса дошел до нас в своем первозданном беспорядке. Далее пришлось бы заново отредактировать его, но с умом; то есть мы бы начали с распределения, по возможности, фрагментов текста, соединяя те, которые подходят друг другу. Например, все куски, где речь идет об эпидемиях, имевших место в Перинфе зимой неназванного года: кашель в сочетании с другими болезнями (грудная жаба, куриная слепота, паралич конечностей). Болезнь принимала различные формы в зависимости от профессии и возраста больных. Например, городские глашатаи и певцы страдали грудной жабой; у работавших руками были парализованы руки и т. п. Сравните с утверждением в «Афоризмах»: «Но также если какая-либо часть будет страдать до болезни, там фиксируется болезнь»[94]. Возможно, предложенный мною способ редактирования можно распространить и на другие части Корпуса Гиппократа. Редактором должен стать не филолог-педант, а опытный врач, а также, но лишь во вторую очередь, хороший эллинист. Нужен редактор, подобный Литтре или Петрекену. Всегда следует помнить, что реалии невозможно выучить по книгам; их можно узнать только на практике.

Многие наблюдения, зафиксированные в «Эпидемиях», необычны; вместе с тем у них все признаки подлинности. Вот одно из них, пожалуй самое необычное из всех: «В Абдерах Фаэтуза, жена Пифея, домоседка, раньше имела детей, но после того, как ее мужа изгнали, месячные задержались на долгое время, после чего возникли боли и краснота суставов. Когда это произошло, тело приняло мужской вид; женщина повсюду обросла волосами, у нее появилась борода, голос стал грубым, и, хотя мы испытывали все средства, которые могли быть полезны для вызова месячных, они не появлялись. Женщина умерла, прожив после этого недолгое время. То же самое случилось с Нанно, женой Горгиппа в Фазосе; все врачи, которых я встречал, видели единственную надежду обратить ее снова в женщину – это вернуть месячные соответственно природе. Но у нее также, что ни делали, месячные не появлялись. Эта женщина немного спустя скончалась»[95].

Несмотря на свою необычность, перед нами типичный пример истории болезни в «Эпидемиях» (всего их около 567). Одни длиннее, другие намного короче и сведены к афоризмам. Тон строго медицинский, научный, автор стремится избегать не относящихся к делу подробностей.

Труды по хирургии

Труды по хирургии играют в медицине Гиппократа не менее важную роль, что и трактаты, которые мы обсуждали выше, но они содержат слишком много технических подробностей для широкой массы читателей, и потому мы не можем уделять им много места. Каждый умный человек способен оценить мудрость Гиппократовой медицины, раскрытой в трактате «О диете при острых болезнях», но оценить в полной мере тонкости хирургии Гиппократа способен только хирург, а прочим читателям никакие разъяснения верно судить о них не помогут.

Несмотря на их сравнительное превосходство, трактаты по хирургии не так поражают воображение, как прочие медицинские пособия. Ремесло хирурга в Греции известно с глубокой древности (не говоря уже о египетской традиции, которая была старше на много веков). Уже в поэмах Гомера приводятся доказательства хирургических знаний. Небезынтересно, кстати, сравнить их с этой точки зрения со средневековыми рыцарскими романами. В «Илиаде» настолько отчетливо описаны около 147 видов ран, что хирург способен узнать каждую из них. Греки приобретали большой хирургический опыт не только на войне, но и во время занятий спортом и гимнастикой. Например, во время борьбы часто случались вывихи плеча, и хорошему хирургу следовало знать все способы его вправления. Хирургические познания включали не только способы лечения вывихов и переломов, но и различные виды повязок, наложение лубков, хиропрактику, массаж и разные виды притираний. Хирурги эпохи Гиппократа делали все возможное доступными им средствами; конечно, тогда не было ни антисептиков, ни анестезии, кроме самой примитивной. Репутация греческих хирургов уже в VI в. до н. э. дошла до Персии; доказательством служит история

Демокида Кротонского, которого призвали ко двору Дария (см. выше). Трактаты Гиппократа символизируют расцвет давней традиции.

7. «О ранах головы», De capitis vulneribus, Peri tdn en cephale trdma-tdn. Это один из величайших трактатов Гиппократа. Он датируется приблизительно концом V в. и приписывается обычно самому Гиппократу. В нем содержатся описания различных типов черепов (разновидности швов) и теория перелома от повреждения, противоположного точке удара. Описан сравнительно современный способ трепанации черепа; обсуждаются случаи, когда трепанация рекомендуется, а когда лучше от нее воздержаться.

8. «О врачебном кабинете», De officina medici, Cat' idtreion. Данное пособие представляет собой сборник заметок, речь в которых главным образом идет о видах повязок. Объясняется, как хирургу следует себя вести, какие использовать инструменты и т. д. Возможно, это своего рода записная книжка, составленная преподавателем или студентом; там много повторов, но для запоминания бывает необходимо часто повторять одно и то же. Следующие отрывки дадут лучшее представление о содержании, чем любой пересказ.

«2. Здесь дело идет о хирургии во врачебном кабинете. Подлежит обсуждению: больной, оператор, помощники, инструменты, свет; где и как; какие предметы и как; где тело больного; где инструменты; время и способ; место.

3. Оператор либо сидит, либо стоит в положении удобном, соответствующем ему самому, части, которую он оперирует, и свету. Есть два сорта света: свет обычный и свет искусственный. Обычный свет не находится в нашем распоряжении; свет искусственный – в нашем распоряжении. Пользуются каждым светом двумя способами: или к свету, или сбоку. Сбоку употребление его ограничено, и соблюдение надлежащей меры ясно. Что же касается света в лицо, нужно повернуть к самому сильному свету, какой есть и может оказаться полезным, ту часть, которую оперируют, за исключением той части, которую надо скрыть или которую неприлично показывать; таким образом то, что оперируется, должно быть помещено против света. Оператор же должен поместиться против оперируемого, не делая, однако, себе тени: в таком случае оператор будет видеть, а оперируемая часть не будет видна…

4. Ногти не должны ни выходить за края пальцев, ни быть короче их. Для действий надо хорошо владеть концами пальцев, в большинстве случаев указательным, противопоставленным большому, всей рукой в пронации, обеими руками в противоположном направлении. Когда расстояние, которое разделяет пальцы, велико, создается счастливое расположение пальцев и большой палец противостоит. Но порок, стесняющий употребление пальцев, имеется у тех, у которых с рождения или со времени роста большой палец привык лежать под другими пальцами. Нужно упражняться выполнять каждое дело той и другой рукой и обеими вместе (потому что они одинаковы), стремясь к тому, чтобы действовать хорошо, прекрасно, быстро, легко, изящно, удобно…

6. Помощники, окружающие больного, поддержат часть, которую нужно оперировать, так, как оператор найдет это удобным; они будут держать остальное тело в неподвижности, молчаливые, слушающие начальника».

Этот небольшой трактат определенно относится к сравнительно раннему периоду. Его автором считают Фессала, сына Гиппократа. Независимо от того, подлинен трактат или нет, в нем чувствуется влияние великого, самобытного учителя.

9—11. «О переломах», «О суставах», «О рычаге, или О вправлении суставов»; De fractis, De articulis reponendis, Vectiarius; Peri agmdn, Peri arthron, Mochiicon. Три этих трактата можно рассматривать вместе; первые два, явно написанные одним и тем же врачом, когда-то составляли одно произведение; третий (Mochiicon) – сокращенный пересказ тех разделов первого и второго трактатов, где речь идет о вывихах и смещениях. Во всех слишком много технических подробностей для широкой публики.

Подлинность трактатов никогда не подвергалась сомнению, и Гален поместил их в первую группу сочинений Гиппократа, самых подлинных. Как ни странно, некоторые античные комментаторы приписывали их не самому Гиппократу, а его деду, также Гиппократу, сыну Гносидика. Это подтверждает точку зрения, что хирургическая традиция была древней и что Гиппократ не был ее основателем; в лучшем случае он (если не его дед) упорядочил уже имеющиеся знания. Два главных труда, «О переломах» и «О суставах», разделены неотчетливо; в первом содержится много сведений (примерно четверть всего трактата) о вывихах и смещениях, во втором же имеются главы, посвященные переломам. Удивительнее другое. В обоих трактатах содержатся риторические куски, которых нельзя найти в лучших сочинениях Гиппократа. Впрочем, эти куски могут быть вставками редактора или педантичного ученика.

В трактате «О суставах» (первый отдел, п. 9) автор обсуждает массаж при последующем лечении вывиха и говорит о своем намерении посвятить массажу отдельную книгу; однако такая книга не была написана, а ссылка на нее содержится лишь в одном месте.

Комментарии к трактату «О суставах» написал Аполлоний из Китиона (I – 1 до н. э.). Этот комментарий приобрел большое значение благодаря своему содержанию. Рукопись, которая находится во Флоренции, представляет собой византийский список IX в. Список включает хирургические иллюстрации (например, способы вправления), которые могут восходить к временам Аполлония и даже Гиппократа. Иконография такого рода встречается очень редко, ведь копировать рисунки было гораздо труднее, чем переписывание текста. Поэтому при переписке иллюстрации часто выбрасывались. Благодаря же комментарию Аполлония у нас имеются очень четкие представления об античной практической хирургии.

Философия медицины; очерки

12. «О древней медицине», De prisca medicina, Peri archaies ietrices. Хотя перед нами древний трактат, примерно конца V в., он не мог быть написан автором «Священной болезни», «Диеты при острых болезнях» и «Эпидемий», так как слишком литературен по форме. Возможно, его сочинил кто-то из непосредственных учеников Гиппократа, не только врач, но и софист или ритор; он видел свой долг в том, чтобы защитить искусство врачевания в форме, приемлемой для его коллег.

Вначале автор трактата выражает несогласие с философскими домыслами в медицине, защищает «древнюю медицину», то есть научную, которую он противопоставляет философской.

Для того чтобы понять, какая пища полезна, а какая нет, как ее следует готовить и в каких количествах принимать для сохранения здоровья сильных или укрепления здоровья слабых, требовался большой опыт. Искусство врачевания – всего лишь усовершенствование искусства правильного питания. Открытия хороших врачей сродни открытиям древних диетологов. Им приходилось искать такие подходящие для больных пищу и питье (разведенную пищу, каши или отвары), которые восстанавливали бы здоровье, а не разрушали его окончательно.

Четыре качества (сухое и влажное, горячее и холодное) относительно не важны; скорее всего, важнее другие качества или добродетели, несводимые к числу 4. Речь идет о таких качествах, как сила, соленость, горечь, сладость, острота, кислота, влажность и многие другие плюс их бесконечные сочетания. Весьма примечательный всплеск медицинского здравого смысла, протестующего против преждевременной классификации.

В трактате разоблачаются безответственные гипотезы. Врач, по мнению автора, должен ограничиваться доступными и поддающимися контролю доказательствами; ему следует быть разумным и скромным.

Автор был знаком с Алкмеоном, Эмпедоклом, Анаксагором, но в основном его интерес к ним носит чисто технический характер. Его высокая оценка древней медицины способна ввести в заблуждение, ведь до Гиппократа можно говорить лишь об эмпирической медицине (и хирургии). Научной медицины тогда почти не было. Таких первопроходцев, как Алкмеон, часто сбивали с толку гипотезы пифагорейцев. Возможно, Алкмеон был слишком скромен для своих старших современников и слишком великодушен по отношению к своим предшественникам. Он нападал на философов, ранних рационалистов, но умалчивал о процветавшем в храмах шарлатанстве. Возможно, он не обсуждал суеверия (подобно тому как о них не говорят современные нам врачи), потому что считал их не относящимися к делу; или он считал, что суеверия недостойны даже его презрения. И его ссылка на плохих врачей, «которые составляют подавляющее большинство», подразумевала не шарлатанство, а некомпетентность.

Вот важное место в начале:

«Те, которые пытались говорить или писать о медицине, полагая в основание своей речи гипотезу о теплом и холодном, влажном и сухом или еще о чем-нибудь другом по их выбору, приводя к единству причинные начала людских болезней и смерти и предполагая для всего одно и то же начало или также и два, во многом, очевидно, ошибаются в том, что они говорят; но больше всего они достойны порицания за то, что допустили заблуждение в области искусства, которое существует на самом деле и которым все пользуются в делах весьма важных и в котором весьма чтут хороших практиков и мастеров. Есть, конечно, между этими мастерами иные плохие, но есть другие весьма превосходные, а этого поистине не случалось бы, если бы медицинского искусства вовсе не существовало и если бы ничего в нем не было ни усмотрено, ни открыто, а все одинаково являлись бы здесь неопытными невеждами и все дело излечения больных находилось бы в руках случая. Но теперь дело обстоит иначе; и подобно тому, как в остальных всех искусствах мастера далеко между собой различаются как руками, так и умом, так точно бывает и в медицинском искусстве. Поэтому я со своей стороны не считал бы его нуждающимся в пустой гипотезе, как все те предметы, которые темны и сомнительны и о которых, если кто захочет говорить что-нибудь, по необходимости пользуется гипотезой. Так, например, если кто начнет рассуждать о предметах небесных или лежащих под землею, то, хотя бы он и говорил, что он знает, в каком положении эти предметы находятся, все-таки ни для самого говорящего, ни для слушающих не было бы ясно, правда это или нет. Ведь нет ничего такого, исходя из чего можно это знать точно… Но в медицине уже с давнего времени все имеется в наличности; в ней найдены и начало, и метод, при посредстве которых в продолжение долгого промежутка времени многое и прекрасное открыто, и остальное вслед за этим будет открыто, если кто-нибудь, будучи основательно подготовленным и зная уже открытое, устремится, исходя из этого, к исследованию. Напротив, тот, кто, отвергши и презревши все это, приступает к новому пути или способу искания и утверждает, что он открыл нечто, как сам обманывается, так и других обманывает; да и в самом деле это невозможно».

И далее:

«Говорят некоторые врачи и софисты, что не может знать медицинское искусство тот, кто не знает, что такое человек, и как он вначале явился, и из чего составлен, но что должно знать все это тому, кто намерен правильно лечить людей. Но речь их клонится к философии, как, например, у Эмпедокла и других, писавших о природе. Я же с своей стороны думаю, что все то, что сказали или написали как софисты, так и врачи о природе, относится не столько к медицинскому искусству, сколько к живописи. Я полагаю, что ясное познание природы заимствуется не откуда-либо, а только из медицинского искусства; но это можно узнать, если кто-либо правильно его обнимет, а пока этого не будет, далеко, мне кажется, отстоит он от этого; я же имею в виду историю такого рода: знать точно, что представляет собой человек и по каким причинам он возникает и все прочее. Тогда как вот что, мне кажется, всякому врачу необходимо знать о природе и приложить все свое внимание, чтобы узнать, если только он намерен выполнять свой долг: что представляет собой человек по отношению к пище и питью, а также и ко всему прочему и что от каждого может случиться с каждым. И не просто так: сыр – плохое кушанье, так как причиняет боль тому, кто его съел много, а какую именно боль, и по каким причинам, и какой части человека он не соответствует? Ведь существуют и другие многие кушанья и питья, приносящие вред, однако они действуют на человека не одним и тем же образом. Возьмем такой пример: чистое вино, выпитое в большом количестве, приводит человека в известное состояние, и все видящие это знают, что в этом именно обнаруживается сила вина и оно является причиной; но мы знаем также и то, на какие именно части человека оно преимущественно влияет. Вот я хотел бы, чтобы эта истина и во всех прочих случаях была так же ясна. В самом деле, сыр (так как мы взяли его как пример) не всем людям в одинаковой степени вреден, но есть такие, которые, наевшись его, ни в малейшей степени не чувствуют вреда; напротив, он тем, кому подходит, удивительно придает силы. И есть такие, которые с трудом его переваривают. Следовательно, природы этих людей различны. Различаются же они между собою по тому, что в теле есть враждебного сыру и что им возбуждается и приводится в действие; у кого влага этого рода находится в большем количестве и больше имеет господства в теле, то, естественно, таким людям сыр сильнее вредит. Но если бы сыр был злом для всякой природы человеческой, то, конечно, он вредил бы всем. Кто будет знать это, тот не будет страдать».

13. «Об искусстве», De arte, Peri technes. Этот короткий трактат начала эпохи Гиппократа был написан с целью доказать, что есть такая вещь, как медицинское искусство, и защитить врачей от различного рода клеветников. Возможно, автор трактата не был врачом; некоторые ученые склонны приписывать авторство Протагору или Гиппию. Подобные попытки, проистекающие из общего желания найти автора анонимного труда, бесплодны, ведь подкрепить их, кроме желания, нечем.

Из трактата можно понять, что во времена Гиппократа, как и в наши дни, находились те, кто плохо отзывался о врачах, говоря, что исцелением больные обязаны везению, удаче, что пациенты часто выздоравливают и без медицинской помощи, некоторые умирают в руках врача, а врачи отказываются лечить некоторые болезни. Первые три возражения содержат в себе значительную долю истины. Четвертое сегодня едва ли применяется; врачи больше не отказываются лечить безнадежных пациентов, хотя иногда жалеют о том, что им пришлось их лечить.

14. «О природе человека», De natura hominis, Peri physios anthrdpu, a также «О здоровом образе жизни», De salubri victus ratione, Peri diaites hygieines. Два эти сочинения объединены, потому что в античные времена составляли один трактат. Объединены они и в рукописях. Аристотель цитировал кусок из сочинения «О природе человека», который он предварил словами: «Полибий пишет следующее». На этом основании трактат приписывали Полибию, зятю Гиппократа. Подобное предположение правдоподобно; отчасти его подтверждал Менон.

Если рассматривать два труда вместе, они представляют собой не хорошо организованное целое, а скорее коллекцию отрывков, соединенных произвольно. Поэтому дискуссия об авторстве во многом бесплодна: авторов могло быть много. Менон, который приписывал главу 9 Аристотелю, а главу 3 Полибию, возможно, прав в обоих случаях. Начало «О природе человека» напоминает «О древней медицине»; есть сходство и с другими книгами, входящими в Корпус Гиппократа.

Самая важная часть книги «О природе человека» представляет собой дискуссию о гуморальной теории. Это единственное сочинение Гиппократа, в котором серьезно рассматривается гуморальная теория, в то время как в другом сочинении, судя по названию посвященном гуморам, «сокам» или «влагам», Peri chymon, о ней вообще не говорится. Автор спорит с философами, считавшими, что Вселенная создана из какой-то одной субстанции, и распространяющими подобный взгляд на медицину; если так, тогда была бы всего одна болезнь и одно лекарство. Человеческий организм состоит из четырех отдельных гуморов («соков», «влаг»). Если они находятся в равновесии, человек здоров. Кроме того, каждый гумор склонен преобладать в определенное время года. Далее перечисляются рекомендации по лечению, основанные на этих предпосылках. В главе II содержится запутанное описание сосудистой системы (древнейшими ее описаниями на греческом языке считаются, помимо этого, описание, данное Сиеннесом Кипрским и Диогеном из Аполлонии).

В трактате «О здоровом образе жизни» можно найти указания по диете и упражнениям в зависимости от времени года, комплекции и возраста; советы, как постройнеть или поправиться; когда применять рвотные и клистиры; режим для детей, женщин и атлетов.

15. «О влагах», De humoribus, Peri chymdn. Наверное, это самая хаотичная и приводящая в замешательство книга, входящая в Корпус Гиппократа. Литтре считал, что ее следовало назвать книгой VIII «Эпидемий» (и печатал ее сразу же после «Эпидемий», книг II, IV–VIII). Тем не менее перед нами подлинная записная книжка Гиппократа, известная ранним комментаторам. В ней содержатся ценные заметки преподавателя или студента. Можно выдвигать любые догадки, но ни одну из них невозможно подтвердить.

16. «О воздухах, водах и местностях», De acre locis aquis, Peri aerdn hydatdn topdn. Подлинность книги не вызывает сомнений, то есть она принадлежит перу античного Гиппократа. Кроме того, перед нами – один из самых поразительных плодов гения Гиппократа (можно назвать его плодом греческого гения). Это первый в мировой литературе трактат по медицинской климатологии (см. обсуждение в предыдущей главе), а также по антропологии.

Гиппократ объясняет, что врач должен уделять должное внимание климату каждой местности и сезонным изменениям климата, учитывая разницу в местоположении, характер доступной воды и пищи и т. п. Каждую историю болезни следует рассматривать на ее географическом и антропологическом фоне. Болезни меняются от места к месту в зависимости от особенностей местности, климата и природы человека. Объяснение подкрепляется множеством примеров, которые автор собрал в своих странствиях.

Вторая часть (главы 12–24) посвящена воздействию климата на характер; перед нами своего рода антропологический экскурс в историю. В чем разница между Европой и Азией или между эллинами и варварами? Гиппократ объясняет различия главным образом физическими (географическими) причинами. Такого же мнения придерживался и его современник Геродот, который вкладывал подобные рассуждения в уста персидского царя Кира, придав тем самым своей «Истории» весьма знаменательное окончание.

Одна из самых примечательных глав Гиппократовой антропологии – 22, где автор пишет о скифских евнухах или андрогинах. «Кроме того, многие в Скифии становятся евнухами, исполняют женские обязанности и, как женщины, делают и говорят; называют их немужественными». Трудно ожидать, что автор был в состоянии верно истолковать природу такого явления, но поразительно, что он попытался дать такое объяснение, особенно если вспомнить, что беспристрастное обсуждение сексуальных отклонений часто считается достижением наших дней.

О популярности этого трактата свидетельствуют многочисленные списки и издания. Имеются четыре инкунабулы на латыни; первая из них вышла в 1481 г.

17. «О пище», De alimento, Peri trophes. Трактат «О пище» можно отнести к разделу «Афоризмы», так как он разделен на 55 глав, в 18 из которых содержится по 2 строки или меньше греческого текста, в 29 содержится 3–5 строк, и лишь 8 глав немного длиннее, хотя меньше 10 строк. В 35 из 55 глав меньше 4 строк. Уникальное явление для Корпуса Гиппократа; афористический стиль свидетельствует о сильнейшем влиянии Гераклита. Текст написан после Гераклита, но, скорее всего, ранее IV в. Безопаснее датировать его концом V в.

Автор пытался объяснить бесконечно сложный процесс питания; так как подлинное понимание этого процесса появилось лишь с развитием современной химии, нет ничего удивительного в том, что автор находил прибежище в туманных, похожих на пророчества высказываниях. Во многих главах выражены противоположные мнения – выбирайте что хотите. Одно он понимал ясно: жидкая пища лучше усваивается. Кроме того, он сознавал очевидное: что еда необходима для жизни (сила пищи заменяет Гераклитов огонь). Но задумайтесь, как в V в. до н. э. можно было постичь таинственную химию пищи, которая превращается в плоть и кости, когда кровь и молоко считаются «избыточными» (pleonasmos). Ни один вид пищи не является совершенным, но только по отношению к определенному человеку и определенной цели; «все хорошо или плохо относительно».

Рассмотрим еще несколько примеров: «Пища – не пища, когда она не может питать; непища есть пища, если она может питать; пища по названию, а не на деле; пища на деле, а не по названию». Такими загадками упражняли разум древнегреческие философы.

А вот пример туманного изречения в типично Гераклитовом стиле: «Пища – то, что питает; пища – то, что может питать; пища – то, что должно питать. Начало всего едино, и конец всего один, и конец и начало – одно и то же».

Самое лучшее: «Биение вен и вдыхание воздуха соответственно возрасту и согласованное, и несогласованное, признаки болезни и здоровья; больше здоровья, чем болезни, и больше болезни, чем здоровья, ибо и дыхание – пища».

Этот афоризм ценен не только потому, что он конкретнее остальных, но и благодаря тому, что это самое раннее упоминание пульса в греческой литературе. Отсутствие других ссылок на пульс («биение вен») – один из курьезов Корпуса Гиппократа. В Греции пульс первыми стали изучать Праксагор Косский (IV – 2 до н. э.) и Герофил Халкедонский (III – 1 до н. э.), которые жили уже в эллинистическую эпоху. Врачи эпохи Гиппократа замечали учащение пульсации у лихорадящих больных.

Воздух явно незаменим для жизни, но признание его пищей в то время могло быть лишь догадкой или метафорой.

18. «Об употреблении жидкостей», De liquidorum usu, Peri hygrdn chrdsios. Перед нами собрание заметок, посвященных сладкой и соленой воде, уксусу, вину и употреблению теплых и холодных жидкостей. Возможно, это сокращенный вариант утраченного более обширного трактата. Единственная причина назвать его здесь – то, что он упомянут в труде Corpus medicorum graecorum.

19. «О диете», кн. I–IV, De victu (книга IV часто называется «О сновидениях», De insomniis, De somnius), Peri diaitds, Peri enypnidn. Авторство приписывали Геродику Селембрийскому, Гиппократу, Филистиону Локрийскому и другим. Возможно, она создана в эпоху Гиппократа, но определенно не принадлежит Гиппократу в хорошем смысле слова, так как наполнена философскими рассуждениями и случайными «гипотезами». В ней ощущается влияние Гераклита, Эмпедокла, Анаксагора и пифагорейцев. В современные издания включены четыре книги. У четвертой части имеется альтернативное название, «О сновидениях». Некоторые ранние издания начинаются с книги II; во времена Галена трактат поделили на три части. Книга IV считалась концом книги III. Во всяком случае, четыре книги объединяет то, что автор называет своим «открытием»: два главных фактора здоровья – пища и упражнения, причем два фактора должны быть хорошо уравновешены. Если преобладает один из них, следует принять все меры для того, чтобы восстановить равновесие. Таким образом, врач получает способ лечения пациентов.

Автор соглашается с существованием четырех стихий, но пытается свести их к двум – огню и воде. Таким образом, его физиология основана на конфликте между двумя этими стихиями, которые порождают бесконечные изменения. Общая концепция неясна, а ее применение (например, в эмбриологии) в высшей степени надуманно и туманно. В книге I с помощью подобных фантазий объясняются строение живых тел, разница между возрастами и полами, природа физического и психического здоровья. В книге II речь идет о свойствах разных стран, ветров, пищи и питья, упражнений. В третьей описываются признаки нарушения равновесия пищи и упражнений и начала болезни. В четвертой объясняется, как сны могут помочь в указании на зреющие расстройства.

Проблемы эмбриологии обсуждаются в главах VI–XXXI книги I. По мнению автора, плод развивается из семени, которое отождествляется с душой. Семя-душа есть смешение огня и воды и состоит из частей, которые исходят из тел обоих родителей. Внутриутробное развитие сравнивается с исполнением музыки, сам плод – с музыкальным инструментом. Судя по всему, такие музыкально-эмбриологические фантазии идут от пифагорейцев. Искажения в тексте лишь усиливают туманность подобных представлений.

Для современного читателя наибольший интерес представляют описание и сравнение различных видов упражнений (естественных, таких как прогулки, и насильственных, например бег и борьба), их способов и результатов. Весьма поучительна и книга IV, посвященная сновидениям. Автор считал, что бывают два вида сновидений, божественного происхождения, которые касаются истолкователей, и физиологического происхождения, которые дают подсказки врачам. Когда предсказатели отваживаются истолковать сны второго рода, они чаще всего ошибаются: «Указывая на необходимость остерегаться, чтобы не испытать какого-либо зла, они не учат, как нужно остерегаться, но приказывают молиться богам. Молиться – вещь, без сомнения, подходящая и прекрасная, но, призывая богов, нужно и самому помогать себе».

Четыре книги сочетают ценные наблюдения с фантастическими представлениями. Даже лучшие умы способны запутаться, если пытаются объяснить физические и физиологические сложности, находящиеся за пределами их понимания. Вместе с тем, несмотря на незрелость и преждевременность подобных гипотез, местами в книге заметны проблески поистине Гиппократова здравого смысла.

Книга о сновидениях стала первым «научным» трактатом на эту тему, который привлекал людей в античные времена и Средние века – как и во все времена. Какой бы странной и неадекватной ни казалась она современным ученым, она представляет собой первую попытку рационально объяснить тайны сновидений и применить их к исцелению. Автора книги «О сновидениях» можно назвать отдаленным предтечей Фрейда.

Некоторые обсуждаемые сны имеют отношение к небесным явлениям (когда во сне видят Солнце или Луну). Как ни странно, автор относит их к снам не божественного, а физиологического происхождения. Только с этой точки зрения неверно предполагать, что «О сновидениях» – первое упоминание в классической литературе «предполагаемой связи между небесными телами и судьбами отдельных человеческих жизней». Более того, неизвестно, является ли этот трактат старше «Эпинома» Платона, даже посмертной публикации Филиппа Опунтского.

20. «О ветрах», De flatibus, Periphysdn. Трактат, который появился, скорее всего, в начале эпохи Гиппократа, помогает понять, насколько сложной была в то время медицинская мысль. Именно поэтому так полезно рассматривать отдельно столько сочинений. Сложность медицинской мысли не так изумляет, если вспомнить, что тогдашняя эпоха характеризовалась большой любознательностью и интеллектуальным подъемом. В отдельных местах накапливались медицинские наблюдения, и умные врачи пытались привести их в порядок на основании своих философских представлений. Эти представления отличались неоднородностью в силу многочисленных влияний, характерных для конца V в. до н. э. Вдумчивый врач, столкнувшись со сложнейшими задачами, старался разрешить их с той точки зрения, которая казалась ему наиболее многообещающей.

Анаксимен пришел к выводу, что первоосновой является воздух; эта точка зрения прилагалась к физиологии Диогена из Аполлонии. Конечно, роль воздуха казалась вполне очевидной. Достаточно вспомнить ветер во всех его разновидностях, от легкого весеннего бриза до внезапных летних вихрей, пронизывающих зимних порывов, смертоносных штормов, вспомнить землетрясения. Необходимость в свободном воздухе для человеческого организма была так же очевидна, как опасность его отсутствия или несовершенной циркуляции. Врач наблюдал нормальное дыхание здоровых людей, затрудненное дыхание больных, мучения, когда больной начинает задыхаться; он видел также отрыжку, скопление газов, урчание в животе, отхождение газов; он был знаком с тем, как мучительно скопление газов в кишечнике или желудке. Поистине воздух был одним из условий жизни, а когда человек испускал последнее дыхание, он умирал. Может быть, и душа – тоже своего рода воздух?

Автором книги «О ветрах» был не врач Гиппократовой школы, а может быть, и вовсе не врач. Скорее всего, он был софистом, который особенно интересовался жизнью и смертью. Его книга – своего рода рассуждение, главной мыслью которого являлась мысль о том, что все болезни порождены воздухом, точнее, тем видом воздуха, который находится в живых организмах. Возможно, другие трактаты из Корпуса Гиппократа, такие как «О природе человека» и «О древней медицине», отчасти были написаны с целью опровергнуть его суждения (и суждения ему подобных).

Имеет смысл сравнить идеи, представленные в книге «О ветрах», со сходными идеями древнесанскритской литературы. Сравнение было проведено Ж. Филлиозатом (1906–1982), который цитирует и переводит соответствующие тексты из «Караки», «Бхелы» и «Сушруты». В этих текстах содержится теория индуистского пневматизма, важнейшее достоинство «ветров» во всей природе, а также в живых организмах, короче говоря, то же общее представление, которое кристаллизуется в различных значениях греческих слов «пневма», «анима» и «спиритус». Однако доказать, что эти идеи перешли в греческий из санскрита и наоборот, невозможно. Главные представления общие, но многие другие отличаются; текстуальных совпадений не обнаружено. Сходство греческих и индуистских традиций можно объяснить неуловимым распространением идей, так как до Александра Македонского между Грецией и Индией существовало много контактов. Кроме того, сходство идей можно объяснить также независимыми размышлениями о том, что переживалось всеми. Потребность в «ветрах» в природе и в наших организмах, и трудности, которые эти «ветры» время от времени доставляют, слишком очевидны, чтобы остаться незамеченными.

Текст трактата «О ветрах» часто издавался на греческом и латыни в XVI в.

Афоризмы

Несколько книг, входящих в Корпус Гиппократа, можно объединить благодаря их композиции в виде кратких изречений, которые собраны под одним названием почти без всякого порядка. Мы уже рассматривали одну такую книгу, трактат «О пище».

Наверное, старейшим из таких сборников стал сборник «Книдские сентенции». Сам сборник утрачен, но, судя по названию, он представлял собой коллекцию афоризмов, в которой подытоживались знания врачей книдской школы (в Корпусе Гиппократа имеются другие книдские сочинения, так как две школы, косская и книдская, были очень близки друг другу. Естественно, книдские книги можно было найти в косской библиотеке). Можно возразить, что книги афоризмов должны быть старыми, так как употребление пословиц и афоризмов – это примитивная форма выражения. Да, сборники почти наверняка старые, но следует остерегаться обобщений. Пословицы и афоризмы любят все народы во все времена. И хотя у такой любви бывают взлеты и падения, она непрерывна. Многие специалисты датируют все сборники афоризмов, входящие в Корпус Гиппократа, второй половиной V в., и располагают их приблизительно в таком порядке: «Предсказания I» – 440 г., «Афоризмы» – 415 г., «Косские прогнозы» – 410 г., «О пище» – 400 г., «О прорезывании зубов» – позже (?). Рассмотрим их именно в таком порядке, за исключением трактата «О пище», уже разобранного выше.

Поэзия и пословицы раньше всего появляются в литературе любого народа. Афористические высказывания имеют то преимущество, что их легко запомнить. Тот, кто их произносит, без всякого труда выглядит знающим и мудрым. Популярность медицинских афоризмов в V в. до н. э. объясняется не только любовью народа к пословицам, но и афоризмами Гераклита и других философов, а также поэмами Пиндара и других толкователей греческих идеалов. Многих так и тянуло процитировать те или иные важные строки великой поэмы, и такие строки, часто повторяемые, превращались в афоризмы. Так же происходит и в наши дни: многие выражают свои чувства при помощи пословиц или цитируют строки из Библии или Шекспира. Это достаточно просто, и это приятно.

21. «Предсказания I», De praedictionibus, Prorrheticon а’. Те, которые пытались говорить или писать о медицине, полагая в основание своей речи гипотезу о теплом и холодном, влажном и сухом или еще о чем-нибудь другом по их выбору, приводя к единству причинные начала людских болезней и смерти и предполагая для всего одно и то же начало или также и два, во многом, очевидно, ошибаются в том, что они говорят; но больше всего они достойны порицания за то, что допустили заблуждение в области искусства, которое существует на самом деле и которым все пользуются в делах весьма важных и в котором весьма чтут хороших практиков и мастеров. Это сборник медицинских афоризмов, расположенный без всякого порядка. В него входит 170 коротких изречений, и исключениями служат лишь 17 (десятая часть). Более того, почти все афоризмы включены в «Косские прогнозы».

Один из афоризмов положил начало широкомасштабной дискуссии: «Френитики, мало пьющие, очень чувствительные к шуму, охватываются дрожанием»[96]. Яблоком раздора послужили слова «мало пьющие» (brachypotae). Здесь усмотрели указание на водобоязнь (бешенство), поскольку эта болезнь известна с глубокой древности. Слова Аристотеля в «Истории животных» явно относятся к водобоязни, хотя отрывок оканчивается ошибкой: «Собаки болеют тремя болезнями, называются они: бешенство, ангина, подагра. Из них бешенство вызывает манию, и, когда она укусит кого-нибудь, все укушенные бесятся, кроме человека. Эта болезнь убивает и собак, и всех укушенных бешеной собакой, кроме человека»[97].

«Предсказания I» очень отличаются от «Предсказаний II»; последние написаны так же хорошо, как первые – плохо. См. раздел 4.

22. «Афоризмы», Aphorismi sive sententiae, Aphorismoi. Это самая популярная книга из всего Корпуса Гиппократа. Отчасти ее популярность связана с любовью всех народов к «сжатой мудрости», мудрым изречениям, так сказать, в таблетках, которые легко проглотить. Ее популярность доказывает обилие рукописей на многих языках и множество комментариев, комментариев к комментариям и подражаний. Самым знаменитым подражанием стала книга медицинских афоризмов Маймонида под названием Kitab- al-fusul fT al-tibb (XII – 2), в свою очередь заложившая основу новой традиции.

«Афоризмы» были впервые изданы (на латыни) в 1476 г.; после того вышли многочисленные издания на многих языках. До XVIII в. экземпляр «Афоризмов» непременно имел в своей библиотеке каждый образованный врач; он использовал книгу как своего рода медицинский конспект.

До нас дошел сборник, поделенный на семь разделов. Всего в них содержится 412 афоризмов, распределенных произвольно и беспорядочно; лишь иногда встречается группа афоризмов, посвященных одной теме. Афоризмы связаны со всеми медицинскими темами, кроме хирургии. Отдельные афоризмы встречаются в других книгах Корпуса Гиппократа; например, 67 афоризмов можно прочесть также в «Косских прогнозах».

Работа такого рода не требует анализа, и мы в лучшем случае можем лишь процитировать несколько примеров.

Первый афоризм известен всем, не только врачам, но и образованным людям в целом; правда, большинство людей знает лишь первое предложение, но не знает второго, не зависящего от первого (возможно, это два разных афоризма, которые объединили в рукописи). Данный афоризм выражает один из главных принципов Гиппократовой медицины: «Жизнь коротка, путь искусства долог, удобный случай скоропреходящ, опыт обманчив, суждение трудно. Поэтому не только сам врач должен употреблять в дело все, что необходимо, но и больной, и окружающие, и все внешние обстоятельства должны способствовать врачу в его деятельности»[98].

Следующий афоризм связан с образом жизни атлетов, и его обычно цитируют не полностью: «У предавшихся гимнастическим упражнениям чрезвычайно хороший внешний вид тела становится опасен, когда достигает своих крайних пределов, ибо он не может оставаться в том же состоянии и при этом сохранять совершенное равновесие; не сохраняя же равновесия и не имея возможности все улучшаться, он по необходимости склоняется к худшему. Поэтому надо немедленно уменьшать-ослаблять этот хороший вид тела, чтобы оно опять получило первоначальную потребность питания. Но при этом не следует доводить похудание тела до крайности, ибо это опасно. Нужно доводить его до меры, сообразной с натурой лица, решающегося на подобное ослабление»[99].

Вот еще несколько афоризмов, взятых почти наугад:

«Старики весьма легко переносят пост; во вторую очередь – люди взрослые, труднее – люди молодые, а всех труднее – дети, и из этих последних – те, которые отличаются слишком большой живостью».

«Если тело не очищено, то чем более будешь его питать, тем более будешь ему вредить».

«Если страждущего офтальмией схватит понос – это хорошо».

«Кто делается горбатым от астмы или от кашля до половой зрелости, те погибают»[100].

Такой сборник подобен строению из камней, не скрепленных раствором. В изданиях и переводах существуют расхождения, потому что достаточно легко было вставить в книгу новые афоризмы или выкинуть те, которые не нравились составителю.

23. «Косские прогнозы», Praenotiones Соасае, Cdacai progndseis. Этот труд разделен на семь отделов, как «Афоризмы», и содержит 640 афоризмов, расположенных беспорядочно. Многие из них требуют медицинского комментария. Так, для пояснения того, на что ссылается врач косской школы, Литтре приводит истории болезни своего времени.

24. «О прорезывании зубов», De dentitione, Peri odontophyids. Речь в этом сборнике, состоящем из 32 афоризмов, идет о гигиене и лечении младенцев, особенно в связи с прорезыванием зубов. Книгу можно разделить на две части. Первая часть (1—17) связана с прорезыванием зубов, вторая (18–32) с изъязвлением миндалин, язычка (увулы) и горла. Возможно, какой-нибудь редактор или составитель, которого больше всего интересовала педиатрия, изъял текст «О прорезывании зубов» из другого, более крупного трактата. В том виде, в каком он до нас дошел, «О прорезывании зубов» – самый ранний трактат по педиатрии, хотя, конечно, отдельные замечания по этому разделу медицины можно найти и в других книгах Корпуса.

Деонтология

Естественно объединять ряд текстов, речь в которых идет об обязанностях врачей и должных способах обращения с пациентами.

Судя по композиции подобных сборников, в то время врачи уже начинали организовываться в профессиональное сообщество, имевшее определенные обязанности и привилегии. Поскольку других доказательств существования такого объединения у нас нет, невозможно сказать, насколько далеко зашла эта организация. Возможно, врачи создали цех или, вероятнее всего, неформальную группу, состоявшую из пожилых врачей, их более молодых ассистентов и учеников. Самый ранний и самый важный из текстов такого рода – знаменитая Клятва Гиппократа.

25. «Клятва», lusiurandum, Horcos. Клятву приносили ученики перед тем, как их принимали в члены цеха или объединения косских врачей. Судя по первому предложению, перед нами не только клятва, но и договор; ученик обязался относиться к детям того, кто научил его врачебному искусству, как к братьям, делиться с учителем своими достатками и помогать ему в случае необходимости, учить детей своего учителя без всякой платы и договора, передавать полученные знания собственным детям, детям своего учителя, немногочисленным другим ученикам, принявшим присягу и подписавшим договор, и больше никому. То есть речь идет не только о профессиональном объединении. Отстаивается постоянство его монополии. Таким образом, медицинское обучение утверждалось на цеховой основе.

Определить дату написания «Клятвы» невозможно, но, вероятно, ее приняли в золотой век косской школы.

Одно место всегда вызывало у комментаторов некоторое недоумение: «Я ни в коем случае не буду делать сечения у страдающих каменной болезнью, предоставив это людям, занимающимся этим делом». Выдвигалась гипотеза, что слова ов твцвсо следует переводить как «не буду кастрировать», однако греческие врачи не боялись использовать нужное слово. Мысль о том, что врач не должен был выполнять хирургические операции, которые предоставлялись низшему врачебному сословию, также не сочетается с тем, что нам известно о хирургии эпохи Гиппократа. Предубеждение против хирургии появилось не в Античности, а в Средневековье. В модернизированных изданиях этот кусок обычно выкидывают.

«Клятва» – основополагающий документ медицинской этики. Ее популярность была огромна, так как она всегда составляла неотъемлемую часть Корпуса Гиппократа. Более того, отстаиваемые в ней идеалы принимали почти все медицинские школы греко-арабо-латинской традиции вплоть до наших дней.

26. «Закон», Lex, Nomos. Этот текст, хотя он ненамного длиннее «Клятвы» (менее двух страниц на греческом), гораздо моложе, поскольку в нем заметны следы влияния стоиков. Он был известен Эротиану. В отличие от прозаичной и суховатой «Клятвы» «Закон» более философский и написан изящнее. Его цель – очертить образование хорошего врача; судя по всему, к тому времени, как он был написан, медицинский цех превратился в своего рода тайное братство. Приведем первый и два последних раздела:

«Медицина поистине есть самое благородное из всех искусств. Но по невежеству тех, которые занимаются ею, и тех, которые с легкомысленной снисходительностью судят их, она далеко теперь ниже всех искусств. И по моему мнению, причиной такого падения служит больше всего то, что в государствах одной лишь медицинской профессии не определено никакого другого наказания, кроме бесчестия, но это последнее ничуть не задевает тех, от которых оно неотделимо. Мне кажется, что эти последние весьма похожи на тех лиц, которых выпускают на сцену в трагедиях, ибо как те принимают наружный вид, носят одежду и маску актера, не будучи, однако, актерами, так точно и врачи; по званию их много, на деле же – как нельзя менее…

Когда все эти условия для медицинского искусства совмещены и приобретено истинное знание его, тогда только обходящие города для практики не только на словах, но и на деле признаются за врачей. Но неопытность – плохое сокровище и плохое имущество для своих обладателей; ни во сне, ни наяву благодушию и душевной радости не причастная, она для трусости и дерзости – кормилица. Но ведь трусость знаменует бессилие, дерзость же – неискусность. Ибо две суть вещи: наука и мнение; из них первая рождает знание, второе – невежество.

Но священные действия показываются только людям посвященным, профанам же – не прежде, чем они будут введены в таинства науки».

27. «О враче», De medico, Peri ietru. Хотя античные авторы (Эротиан и Гален) не упоминают эту книгу, но у нее много общих черт с сочинениями, входящими в Корпус Гиппократа. Медицинской этике посвящена лишь первая глава; в ней описываются внешний вид и душевные качества хорошего врача. Всего в книге 14 глав, в которых разъясняются принципы медицинской практики: как организовать кабинет врача, все инструменты и прочие необходимые предметы, как накладывать пластыри и повязки, как ставить банки и т. д. Последняя глава посвящена военно-полевой хирургии, которой можно научиться только на войне. Книга очень практична. Судя по скудной анатомической базе, она написана сравнительно рано.

28. «О благоприличном поведении», De decenti habitu, Peri euschemo-synes. Неряшливый язык, а также искусственность стиля (употребление редких слов) позволяют предположить, что трактат написан сравнительно поздно. Более того, в нем ощущаются идеи стоиков, а отдельные главы (из восемнадцати), что называется, притянуты за уши и (намеренно?) неясны. Все это не свидетельствует о Гиппократовом происхождении текста в хорошем смысле слова. Тем не менее тема представляет интерес. Автор объясняет, как следует вести себя врачу у постели больного ради блага пациента и собственной репутации. Врач должен быть не софистом, а мудрецом, «перенести мудрость в медицину, а медицину в мудрость. Ведь врач-философ равен богу» (ietros gar philosophos isotheos, irjipog qnXooocpog юбйвод). В главе VI, к сожалению испещренной неясными местами, автор настаивает на важности религии; этот кусок уникален для Корпуса Гиппократа. Приводится много практических замечаний относительно наблюдений, какие можно сделать в благотворительной больнице или у постели больного, относительно приготовления лекарств и т. д. Упоминается о необходимости часто посещать больных, а иногда в отсутствие врача оставлять вместо себя ученика.

29. «Наставления», Praecepta, Parangeliai. Судя по всему, перед нами поздняя компиляция. Скорее всего, «Наставления» написаны в римскую эпоху, однако до Галена. Текст полон неясностей, а стиль одновременно тяжелый и претенциозный; первые две главы свидетельствуют о явном влиянии эпикурейцев.

Самая большая часть (главы 3—13 из 14) посвящена деонтологии; в указанных главах разбирается медицинский этикет, утверждается необходимость избегать шарлатанства и шарлатанского жаргона (может быть, странствующие шарлатаны к тому времени уже научились разглагольствовать и расхваливать свои снадобья, когда приходили в ту или иную деревню). Главы 1 и 2 представляют собой своего рода вступление, в котором утверждается, что искусство врачевания должно быть основано на наблюдениях, а не на «гипотезах». Последняя глава – собрание не связанных между собой предложений; возможно, это были заметки, которые автор не сумел или не успел отредактировать.

Глава 6 «Наставлений» процитирована целиком в главе XIII настоящей книги.

Письма

30. Апокрифы. В девятом томе издания Литтре содержатся письма и другие документы, которые являются апокрифами, однако интересны с точки зрения изучения связанной с Гиппократом мифологии. В некоторых письмах утверждается, что Гиппократ спас Афины и Грецию от чумы, однако, будь это правдой, мы узнали бы о таком подвиге и из других источников. Среди корреспондентов – царь Артаксеркс, персидский наместник Геллеспонта, граждане Коса и Абдеры, сын Гиппократа Фессал, царь Деметрий. Длинные письма Гиппократа и Демокрита предположительно посвящены предполагаемому безумию последнего.

Примечательно, что античные ученые хотели дополнить полное собрание сочинений великих людей «подлинными» письмами (ср. Платон, Аристотель). Они не могли получить те документы, которые без труда способны собрать современные составители, но считали позволительным «создавать» нужные им послания. В конце концов, написать правдоподобное письмо не намного хуже, чем писать «речи», как было принято у античных историков, включая и такого правдивого человека, как Фукидид.

Переводы некоторых писем на латынь были напечатаны уже в 1487 и 1492 гг. вместе с письмами Диогена Синопского, «пса» (ок. 400–325), основателя секты киников.

Читатель, которому хватило терпения следовать за мной в обзоре самых важных сочинений Корпуса Гиппократа, поймет богатство и сложность их содержания. Подавляющее большинство трактатов было написано в V в. до н. э.; другие были написаны позже на столетие или больше, однако следовали великой традиции, одной из благороднейших традиций в истории человечества.

Средневековые издания трудов Гиппократа

О величии того или иного человека можно судить по размеру тени, которую он отбрасывает. Чтобы понять величие Гиппократа, необходимо оценить, какое влияние оказывал он на потомков. Мы пытаемся рассказать о событиях в хронологическом порядке. Корпус Гиппократа появляется во второй половине V в. Однако необходимо понимать: то, что в тот период делал Гиппократ, кем бы он ни был, стало лишь началом очень долгой традиции. Если бы кто-то взял за труд написать историю Гиппократовой традиции, ее можно было бы озаглавить «Жизнь Гиппократа с V в. до н. э. до наших дней». Если же рассказывать ее по возможности подробно, она заняла бы громадную книгу. Великие люди поистине бессмертны; возможно, после смерти они живее, чем до нее.

Изучение традиций Гиппократа особенно сложно, поскольку сочинения Гиппократа не образуют однородное целое, как, например, «Илиада», «Одиссея» или сочинения Геродота и Фукидида. Многочисленные сочинения разной степени подлинности не составляют строгий канон, как книги Библии. Приходится рассматривать отдельно традицию каждого элемента или каждой группы элементов. Некоторые части соединены заботой древних библиотекарей, переписчиков и составителей, а также учебными планами медицинских школ. Так, «Афоризмы», «Предсказания» и «О диете при острых болезнях» часто соединяли, например, в школе Монпелье в 1309 и 1340 гг.

Для наглядности вкратце очертим историю издания одной книги, самой популярной из всех, – «Афоризмы».

Гален написал комментарии к 17 книгам Гиппократа, в том числе к «Афоризмам»; таким образом, в данном случае, как и во многих других, традиция Галена сочетается с традицией Гиппократа и подкрепляет ее. К счастью, раннесредневековая традиция Галена хорошо известна благодаря трактату, написанному одним из величайших филологов Средневековья, Хунайном ибн Исхаком аль-Ибади (IX – 2), известным под латинизированным именем Иоанниций. Он работал в Гундишапуре, затем в Багдаде и умер в 877 г. Хунайн был несторианцем, врачом, переводчиком с греческого на сирийский и арабский; он сам перевел много научных классических трудов Гиппократа, Платона, Аристотеля, Диоскоридов, Птолемея и Галена, руководил школой переводчиков и внушал своим подопечным достойную восхищения дисциплину. Трактат, на который я ссылаюсь, – обзор переводов Галена на сирийский и арабский языки; в нем Хунайн пишет о сравнительной ценности этих переводов и сурово критикует некоторые из них, в том числе и свои.

Вот его отзыв об «Афоризмах»: «Объяснение Гиппократа о книге афоризмов… Эта книга разделена на семь частей. Ее плохо перевел [на сирийский] Айюб; Джибрил ибн Бахтяшу пытался улучшить перевод, но сделал только хуже. Поэтому я сопоставил перевод с греческим текстом, исправил его вплоть до того, что сделал возможным новый [сирийский] перевод, и добавил собственные слова Гиппократа. Ахмад ибн Мухаммад аль-Мудаббир попросил меня перевести это для него. Я перевел одну часть на арабский. Затем он предложил мне не начинать перевод еще одной части, прежде чем не прочту ему уже переведенную часть; однако его удержали другие дела, и потому мой перевод прервался. Однако, когда Мухаммад ибн Муса проверил каждую часть, он просил меня продолжать работу, и потому я завершил свой перевод целого».

Хунайн не ссылается на перевод Сергия Решайнского (VI – 1), одного из первых и лучших переводчиков с греческого на сирийский. Сергий учился в Александрии, а умер в Константинополе в 536 г.; он был не несторианцем, как Хунайн, а монофизитом. (Несторианство – диофизитское христологическое учение, согласно которому в Иисусе Христе признаются две природы – божественная и человеческая. Монофизиты постулируют наличие в Иисусе Христе лишь одной, божественной, природы.) Возможно, Сергий перевел «Афоризмы» (но не комментарии к ним Галена), что, впрочем, сомнительно.

Как ни странно, я не нашел следов особого интереса к «Афоризмам» за почти полтора столетия, начиная от смерти Хунайна в 877 г. до приблизительно 1025 г. К середине XI в. к «Афоризмам» написали не менее двух комментариев на арабском языке. Автором первого комментария стал египтянин Али ибн Ридван (XI – 1), второго – перс Абд аль-Рахман ибн Али ибн аби Садик (оба умерли примерно в 1067 г.).

Столетие спустя испанец Юсуф Ибн Хасдай (XII – 1) написал еще один комментарий на арабском языке. После этого переводы и комментарии начали множиться, так что удобнее рассматривать их последовательно полувековыми периодами.

Вторая половина XII в. Одну из виднейших ролей в ту эпоху играл еще один испанец, еврей Маймонид (XII – 2). Самым важным и одновременно самым знаменитым из его медицинских трудов является еще один сборник афоризмов, почти целиком сводимый к Галену. Еще один трактат, гораздо менее известный, – комментарии Маймонида к «Афоризмам» Гиппократа.

И Ибн Хасдай, и Маймонид провели большую часть своей жизни не в Испании, а в Египте. Кроме них, комментарии к «Афоризмам» писал еще один испанец, точнее, каталанец, Юсеф бен Меир ибн Забара (XII – 2), который учился в Нарбонне, но жил главным образом в своем родном городе, Барселоне. Возможно, именно он – автор сатирической пародии на «Афоризмы» на древнееврейском языке.

Тем временем Бургундио Пизанский (XII – 2) перевел «Афоризмы» непосредственно с греческого на латынь, а анатом Мавр Салернский (XII – 2) написал к ним комментарии на латыни. Поскольку Мавр умер примерно на 20 лет позже Бургундио, возможно, он пользовался переводом Бургундио, а не предыдущими переводами с арабского, но из его текста это неясно без более глубокого изучения, которое было для меня невозможным.

Первая половина XIII в. Мои заметки о первой половине XIII в. касаются лишь трудов на арабском языке, написанных в Дамаске – во всяком случае, врачами, жившими в этом городе.

Три комментария к «Афоризмам» были написаны двумя мусульманскими врачами, Ибн аль-Дакваром, который умер в Дамаске в 1230 г., и Ибн аль-Лубуди из Алеппо (XIII – 1), который получил образование в Дамаске и умер после 1267 г., а также врачом из Самарии по имени Садака бен Мунайя аль-Димишки (XIII – 1).

Вторая половина XIII в. Во второй половине столетия «Афоризмы» привлекают внимание всех врачей к западу от Индии и обсуждаются на арабском, древнееврейском и латинском языках.

Арабские комментарии были написаны двумя восточными врачами, христианином Абу-ль-Фараджем бин Гаруном по прозвищу Бар-Эбрей (XIII – 2) и мусульманином Ибн аль-Нафисом.

Комментарии на латыни составили португалец Петр Испанский из Лиссабона (XIII – 2), ставший впоследствии папой Иоанном XXI и умерший в 1277 г., и итальянец Таддео Альдеротти из Флоренции (XIII – 2), который умер в 1303 г.

Есть по крайней мере пять переводов «Афоризмов» на древнееврейский язык. Самым интересным является перевод, сделанный в Тарасконе в 1267 г. Шемтобом бен Исааком из Тортосы (XIII – 2). Он дает хорошее представление о разнообразии литературной традиции. Текст Шемтоба включает комментарии ятрософиста (профессора медицины) Палладия (V – 1), хотя их оригинал на греческом до нас не дошел. Мосес ибн Тиббон из Марселя (XIII – 2), один из величайших средневековых переводчиков, перевел комментарии Маймонида с арабского на древнееврейский в 1257 или 1267 г. Натан ибн Элиэзер ха-Меати (из Ченто, XIII – 2), который около 1279–1283 гг. жил в Риме, перевел «Афоризмы» с арабского на древнееврейский вместе с комментарием Галена.

Первая половина XIV в. К этому периоду относятся последние известные мне комментарии на арабском языке; мы, как ни странно, обязаны их появлением двум турецким врачам, Абдалле ибн Абд аль-Азизу из Сиваса (XIV – 1) и Ахмаду ибн Мухаммаду аль-Килани (XIV – 1). Комментарии Абдаллы написаны примерно в начале XIV столетия. Комментарии Ахмада появились немного позже, так как посвящены Яни Бег Махмуду, правителю Синей Орды в 1340–1357 гг.

Естественно, количество переводов на латынь и комментариев к ним выросло из-за растущих потребностей медицинских школ, особенно самой важной из них в то время, школы Монпелье в Арагоне. «Афоризмы» входили в число текстов, которые студенты обязаны были заучивать наизусть. Так, до нас дошли латинские комментарии Варфоломея из Брюгге (XIV – 1), который получил диплом доктора медицины в Монпелье до 1315 г., Беренгарда из Фумбы (XIV – 1), который учился в Монпелье в 1332 г., и (возможно) Геральда де Соло (XIV – 1), который был в Монпелье профессором и умер около 1360 г.

Болонская медицинская школа играла почти такую же важную роль, как соперничающая с ней школа в Арагоне; до нас дошли два комментария, подготовленные профессорами из Болоньи, Никколо Бертуччио (XIV – 1) и Альберто де Дзанкари (XIV – 1). Комментарии Альберто стали новым изданием, в котором афоризмы впервые расположили в логическом порядке: Aphorismi Ypocratis per ordinem collect!.

Вторая половина XIV в. Судя по всему, деятельность комментаторов на древнееврейском языке иссякла так же, как деятельность их коллег на арабском. Могу процитировать лишь одного еврейского комментатора, каталанца Абрахама Кабрета (XIV – 2).

Любопытства ради можно упомянуть также краткое изложение Аристотелева «Органона», написанное иудео-греческим философом и математиком Йосефом бен Мозесом ха-Килти (XIV – 2) в виде афоризмов. Сознательно или бессознательно, он почти наверняка подражал труду Гиппократа.

Мартин де Сен-Жиль (XIV – 2), живший в 1362 г. в Авиньоне, перевел «Афоризмы» на французский язык вместе с комментариями Галена. Он заложил новую традицию, согласно которой можно исследовать все европейские языки, на которые рано или поздно были переведены «Афоризмы», но это уведет нас слишком далеко от нашей темы. Ни одна из этих традиций не касается большинства историков науки, хотя они могут представлять большой интерес для отдельных ученых. Так, история переводов Гиппократа на польский язык важна для тех, кто изучает историю польской науки и польской литературы.

Образованным западноевропейцам не требовались переводы на местные языки, поскольку они считали предпочтительными тексты на латыни. Такое положение сохранялось на протяжении многих веков.

Марсилий Падуанский (XIV – 2) написал Quaestiones in aphorismos, которые были напечатаны в Падуе в 1485 г. ис тех пор много раз переиздавались.

Мы переходим к XV в., который я не изучал в достаточной степени. Однако можно привести двух комментаторов самого начала века, Джакомо делла Торре и Уго Бенци. Оба они дети XIV в., и их комментарии считались весьма влиятельными, потому что их часто переиздавали.

Рис. 68. «Афоризмы» Гиппократа, впервые изданные отдельно, в переводе на латынь с комментариями Галена. Издание подготовил Лоренцо Лоренцано из Флоренции, а издал Антонио Мискомини (Флоренция, 1494). В томе 98 листов без титульного листа

Комментарий Джакомо делла Торре, он же Джакопо да Форли (ок. 1350–1413), впервые издали в Венеции в 1473 г. Имеется шесть инкунабул этого издания; комментарии Уго Бенци из Сиены (ок. 1370–1439) были изданы в Ферраре в 1493 г. и переизданы до XVI в. лишь однажды.

Независимо от комментариев, написанных Марсилием Падуанским, Джакомо делла Торре и Уго Бенци, латинский текст «Афоризмов» до XVI в. издавался по крайней мере восемь раз, шесть раз в издательстве «Артичелла», 1476–1500, и в двух других издательствах (1494 и 1496) (рис. 68).

Наш рассказ о традиции издания «Афоризмов» очень неполон по многим причинам. Во-первых, мы можем говорить только о тех комментаторах Гиппократа, о которых доподлинно известно, что они либо переводили «Афоризмы», либо написали к ним комментарии. Упомянутые выше переводы и комментарии следует считать отдельными представителями большого класса трудов. Кроме того, гораздо больше прямых и очевидных комментариев распространение получили комментарии вторичные, косвенные и скрытые. Иными словами, много так называемых комментариев или комментариев более оригинальных, чем якобы оригинальные книги, источники. Это верно для всех эпох: традицию X невозможно вычислить из книг, явно посвященных X или даже из тех, где содержатся цитаты из X. Плагиаторы и обладатели заурядного мышления так же стремятся скрыть свои источники, как река Нил; чем больше они крадут, тем меньше склонны признаваться в своих заимствованиях.

Сходную статью можно было написать в связи с традицией переводов и комментирования других книг Гиппократа – более того, с традицией любого античного научного трактата. Мы выявили бы большие расхождения в популярности. «Афоризмы» были одной из самых популярных книг; другие книги, рано утраченные или забытые, представляют другую крайность. Сюжет каждого рассказа был бы одинаковым, хотя имена действующих лиц сильно отличаются. Традиция была международной, межрасовой, межрелигиозной. Главными языками перевода были греческий, сирийский, арабский, латынь, древнееврейский, местные языки; главными религиями – мусульманство, христианство, иудаизм.

XV. Косская археология

Личность Гиппократа настолько доминирует в развитии античной греческой медицины и так тесно связана с островом Кос, что стоит подойти к теме и с точки зрения археологии.

Несмотря на свои небольшие размеры, остров Кос стал родиной многих врачей. Тем не менее кое-что кажется странным. Гиппократ и его собратья практиковали главным образом не на родном острове, а в других местах, весьма удаленных от Коса. Если ограничить Элладу, в строгом смысле слова, островами Эгейского моря и землями, окружающими их, – собственно Грецией на западе, Балканами на севере, Ионией на востоке, Критом на юге, – то окажется, что Кос находится почти в юго-восточном углу очерченной нами области. Врачи же Гиппократовой школы применяли свое искусство в северной ее части – в Фессалии, Македонии, Фракии. Если бы кто-то взялся составить список пациентов, упомянутых в историях болезней, и мест, где их лечили, оказалось бы, что опыт врачей Гиппократовой школы по большей части собирался на севере – а на Косе таких пациентов почти не было. В Корпусе Гиппократа можно найти всего две ссылки на больных с Коса. Первая касается сестры жителя Коса, печень которой «опухла подобно селезенке»; вторая ссылка относится к Дидимарху с Коса. Второй случай наблюдался на Косе, но невозможно сказать, где происходило действие первого случая, ведь «сестра жителя Коса» могла уехать довольно далеко от дома. Еще в одной книге, «О внутренних болезнях», упоминается «вяжущее и очень черное» косское вино. Оно рекомендуется дважды, но вино довольно часто вывозили в другие места, а если оно оказывалось вкусным, можно с уверенностью предположить, что его знали не только на самом острове, но и за его пределами. Поэтому налицо парадокс: о врачах Гиппократовой школы говорят как о представителях косской школы или профессионального цеха, однако, насколько удается определить место их деятельности, они практиковали повсюду.

Чтобы разрешить этот парадокс, давайте вкратце вспомним историю острова. Мы уже отмечали, что Кос отличался изобилием производимых продуктов, главным образом винограда и шелка. Однако полезно понимать, что процветание острова во времена Гиппократа и позже не было чем-то новым. Кос не был выскочкой среди других островов в прекрасном Эгейском море. Благодаря богатым залежам обсидиана Кос уже в каменном веке стал центром торговли. Почти весь обсидиан добывали на Косе, обсидиан более низкого качества – на островке Яли (сейчас он называется Петрос), расположенном между островами Кос и Нисирос, неподалеку от Книда. Торговля обсидианом давала этой области (Косу и Книду) своего рода превосходство; обсидиан создавал богатство и способствовал расцвету культуры и образования. Можно не сомневаться, что и до дорийского вторжения на Косе уже имелись практикующие врачи.

Дорийцы пришли, вероятно, с Крита около IX в.; они вытеснили или выселили местных карийцев. Возможно, именно дорийцы ввели культ Асклепия и таким образом способствовали развитию искусства врачевания. С другой стороны, Кос очень выгодно расположен на пересечении путей многих народов, поэтому его торговое значение непременно было международным. Косские купцы вели дела с Грецией и Критом, с Карией и Ионией, с Азией и Европой. Их торговые отношения с ионийскими городами были столь интенсивными, что, несмотря на владычество дорийцев, Кос до некоторой степени превратился в ионийский город. Во всяком случае, культура представителей косского высшего общества была ионийской, а не дорийской, и тамошние воспитанные люди разговаривали на ионийском диалекте.

Процветание острова и его международные связи стали превосходными предпосылками для научных исследований любого рода. Требовалось лишь одно: некоторый начальный толчок, какой появляется после вмешательства гения. Такую возможность дал кто-то из представителей семьи асклепиадов, семьи Гиппократа. Поэтому нет ничего удивительного в том, что медицинская школа, которую на Косе создали или воссоздали, процветала; она продолжала бы процветать, если бы не войны.

«Ионизации» острова, вероятно, способствовало и персидское завоевание. При царе Дарии (521–485) Кос стал частью персидской провинции (сатрапии), и образованные люди, любящие своих греческих братьев и ненавидящие правящих персов, естественно, собирались вокруг ионийских учителей и предпочитали ионийскую речь и манеры, которые там и тогда символизировали высшие идеалы Эллады. После морской победы при Микале (479) ионийцы сбросили персидское иго. Позже ионийцы убедили жителей Коса примкнуть к Афинской конфедерации против Персии. В результате островитяне оказались втянуты в Пелопоннесскую войну на стороне Афин. Более того, Фессал, сын Гиппократа, принял участие в злополучной Сицилийской экспедиции (415–413). То время стало трагическим периодом для Коса, так как остров был опустошен землетрясением, а немного позже – вторжением спартанцев.

Можно предположить, что юность школы Гиппократа на Косе совпала с полувековым периодом мира (между Микале и началом Пелопоннесской войны). Гиппократ получил образование именно в тот период и тогда же раскрыл свой гениальный дар. Однако его труд и труд его учеников продолжался в других местах. Беспорядки, вызванные войной, не благоприятствовали научным исследованиям. Нет ничего удивительного в том, что Гиппократ и другие асклепиады покинули родной остров и начали жизнь странствующих изгнанников. Этим объясняется парадокс, что учение Гиппократа было сформулировано главным образом за пределами Коса. Возможно, этим объясняется и другое: упорство Гиппократова позитивизма, несмотря на наследие асклепиадов. Каким бы сильным и упорным ни было влияние культа Асклепия, врачи школы Гиппократа его избегали. Вместо ниспровержения магических обрядов произошло прямо противоположное, и храм Асклепия на Косе постепенно извлекал все больше выгоды из славы Гиппократа и пользовался ею в собственных культовых целях.

Рис. 69. План асклепиона, нарисованный немецкими археологами в 1904 г. Показаны три террасы; верхняя находится в верхней части рисунка. Позже итальянские археологи раскопали четвертую террасу, которая находилась под нижней частью этого рисунка

Невозможно сказать, когда на Косе зародился культ Асклепия, но остатки древнейшего тамошнего храма восходят лишь к III в., точнее, к концу IV. Представители Археологического института Германии произвели тщательные раскопки в 1898 г. и в последующие годы. После Первой мировой войны, когда острова Додеканес, куда входит и Кос, оказались в руках Италии, новые раскопки произвели итальянские археологи (рис. 69). Святилище находилось не внутри стен города Кос, а примерно в полутора милях к западу от него, на склоне холма. Храм строили на трех искусственных террасах. На вершине и сейчас можно видеть остатки дорийского храма Асклепия с шестью колоннами вдоль короткой и одиннадцатью колоннами вдоль длинной стороны. На средней террасе находились храмы поменьше. Нижняя терраса представляла собой променад, ограниченный портиками; там же имелся священный колодец. У колодца стоял небольшой храм, посвященный императору Нерону (годы правления 54–68), в образе бога Асклепия, работы врача Г. Стертиния Ксенофонта.

Рис. 70. Обещанный дар. Пациент держит перед собой гигантскую ногу с варикозными венами. Оригинал хранится в Национальном музее в Афинах

Впервые храм упоминается сравнительно поздно, в «Географии» Страбона (I – 2 до н. э.). Вот что там написано: «В предместье города расположено святилище Асклепия, весьма прославленный храм, полный посвятительных даров, среди которых находится и Антигон Апеллеса»[101]. Многие надписи, которыми полнился храм, сохранились; они увековечивают обряды очищения, приглашения на праздники, указы в честь косских врачей, многие из которых отличились на зарубежной службе, и т. д. Обещанные, или «посвятительные», дары, на которые ссылается Страбон и которых, скорее всего, было больше, чем прочих надписей, представляют еще одну группу памятников, довольно распространенных в святилищах всех стран и эпох. Охваченные горем из-за болезни, увечий и прочих несчастий, люди взывали к богу и обещали подарки в случае исцеления. Они выражали благодарность, принося в храм обещанные дары. Эти дары значительно различаются размером, ценностью и содержимым. Иногда они представляют собой статуи бога Асклепия, змей, которые считались его неотъемлемыми спутницами и орудиями его милости, самого больного или той части тела, которую исцелили. Среди древних приношений можно выделить фигурки, которые изображают беременную женщину, младенцев, глаза, матку и мочевой пузырь, рак груди, отечное тело, кишечную грыжу. Один из самых красивых известных мне обещанных даров представлен на рис. 70. Там изображен старик, который держит в руках громадную ногу с варикозными венами. Обещанные дары настолько распространены повсеместно, что их можно считать свойством человеческой натуры; их особенно много в католических церквах, и те, кто совершает паломничества в Лурд, без труда могут себе представить, как выглядел косский асклепион, скажем, во времена Страбона. Я назвал дары свойством человеческой натуры, ибо подражание почти наверняка исключалось; благодарный пациент дарит святилищу в Лурде свои костыли так же, как он бы подарил их храму на Косе или в Эпидавре (рис. 71).

Рис. 71. Обещанный дар Амфиараю. Сцена исцеления

У нас имеются определенные представления о методах лечения, принятых врачами школы Гиппократа. Как показано в предыдущих главах, эти методы были на удивление рациональными. С другой стороны, нам не известно ничего, помимо того, что рассказывают (да и то смутно) обещанные дары, о методах лечения, принятых в косском асклепионе. Впрочем, вероятно, тамошний асклепион как-то управлялся, и его жрецы ограничивались мирской практикой и представлениями Гиппократа. Можно представить, что их способы лечения были более рациональными (точнее, менее иррациональными), чем методы, принятые в других асклепионах, что они применяли больше здравого смысла и меньше магии – а может, применяли последнее не так явно. Я считаю, что косским асклепионом управляли асклепиады. Античные, хотя и поздние, свидетели высказывали противоположное предположение: врачи получили свои изначальные знания в храме. Так, Страбон пишет: «Говорят, что Гиппократ научился лечению больных главным образом на основании находившихся в храме посвятительных табличек с историями исцелений»[102]. К такому же выводу пришел и Плиний в «Естественной истории». Вероятно, они ошибались, но я не исключаю возможности обмена хорошими идеями между храмом и центром врачевания. Лишний раз повторимся: сущность храмовой практики (инкубация, отдых и уверенность) была рациональной и превосходной; иррациональные методы Эпидавра и других мест были факультативными дополнениями, основанными на доверчивости народа и жадности жрецов.

Можно сказать одно: на Косе не нашли посвятительных табличек, сравнимых с теми, что были найдены в Эпидавре. Вот три надписи из Эпидавра:

«Клео носила ребенка пять лет. После того как она была беременна пять лет, она пришла просить бога и спала в абатоне. Как только она покинула его и вышла за пределы храма, она родила сына, который сразу же после рождения вымылся в фонтане и пошел сам с матерью. В обмен за такую милость она написала на своем приношении: „Восхитительно не величие таблички, а божество в том, что Клео носила бремя в своем чреве пять лет, пока она не поспала в храме и Он не сделал ее здоровой“».

«Житель Тороне с пиявками. Он уснул и видел сон. Ему казалось, что бог вскрыл ему грудь ножом и достал оттуда пиявок, которые вложил ему в руки, и потом снова зашил ему грудь. На рассвете он ушел, неся в руках пиявок, и выздоровел. Оказалось, что ранее он проглотил их по вине мачехи: та обманом добавила пиявок в отвар, который он пил».

«Змея исцелила мужчине палец на ноге. Он ужасно страдал днем от злостной боли в пальце ноги; слуги принесли его в храм и посадили на сиденье. Когда он уснул, змея выползла из абатона и исцелила его палец своим языком, а затем уползла в абатон. Проснувшись исцеленным, пациент сказал, что у него было видение: ему показалось, что юноша прекрасной наружности приложил лекарство к его пальцу» [103].

Мы уже упоминали о змеях, которых держали в асклепионе. Присутствие змей и их применение в медицине – доказательство древности культа. Главными символами бога Асклепия служили посох и змея; последняя обычно обвивалась вокруг посоха. Нам не нужно думать об истинном значении этих атрибутов. Древние спорили из-за них, а современные ученые лишь строят догадки. Так просто было. Исполненный достоинства старик с окладистой бородой, держащий тяжелый посох со змеей, которая как будто плывет, – это явно Асклепий, и больше ни о чем меня не спрашивайте (рис. 72 и 73). При создании медицинского корпуса армии США в качестве эмблемы выбрали посох с двумя обвившимися вокруг него змеями (кадуцей). Это порождает путаницу, так как кадуцей – символ не Асклепия, бога медицины, а Гермеса (Меркурия), бога торговли и сообщения.

Рис. 72. Бронзовая фигура Асклепия

Асклепий на острове Кос был знаменит в эпоху эллинизма и римскую эпоху, но пострадал от рук христианских иконоборцев в IV в. и разрушился при землетрясении в 554 г.

К археологическим находкам можно добавить два местных предания, которые мы охотно принимаем если и не буквально, то, по крайней мере, как символы благодарности и преданности сыновей Коса самому прославленному уроженцу острова.

Первое предание связано с древним платаном, который стоит на рыночной площади главного города. Утверждается, что Гиппократ учил в его тени. Дерево определенно очень старое, и его ветви закрывают всю площадь. Его поддерживают мраморные колонны, вынесенные из асклепиона. Возможно, Гиппократ в самом деле укрывался в тени этого платана, а может быть, на площади растет отпрыск другого дерева, которое стояло на том же месте во времена Гиппократа. Кто знает? Вспомните старые деревья в Гефсиманском саду; по словам монахов-францисканцев, они современники Христа. Правда, дерево с Коса должно быть по крайней мере на 400 лет старше, чем оливы в Иерусалиме.

К юго-востоку от Коса имеется островок под названием Палаиониси. Местные жители в 1859 г. рассказывали немецким археологам, что Гиппократ сочинил там некоторые свои труды.

Итак, соседние области, Кос и Книд, были колыбелями научной медицины. Благодаря тому что семья асклепиадов Гиппократа жила на Косе, остров стал более знаменит, чем его материковый сосед, и почти затмил его. Медицина Гиппократа началась на Косе, но развивалась главным образом на севере Эллады. Возможно, члены его семьи остались на Косе и продолжили славную традицию, начатую Гиппократом. В III в. строительство асклепиона (или нового, более крупного, храма) увеличило престиж религиозного исцеления. Научная медицина и религиозное исцеление могли сосуществовать на Косе – как сейчас сосуществуют в Бостоне.

Рис. 73. Приношение змее Асклепия (Берлинский музей)

Студентам, которые изучают древнегреческую медицину, повезло больше, чем тем, кто занимается древнегреческой поэзией. Они могут увидеть места, где рос и мечтал Гиппократ, они могут посидеть в тени старого платана и представить, что учитель сидел там же 25 столетий назад, в то время как представить себе непосредственное окружение Гомера невозможно.

Часть третья

IV Век

XVI. Платон и академия

Политическая обстановка

Новый, IV, век до н. э. начинался тягостно. Пелопоннесские войны окончились в 404 г. поражением Афин. Спарта победила, но оказалась не в состоянии управлять Грецией, не разместив гарнизоны во многих городах и не заручившись помощью олигархий, влиятельных небольших групп местных «коллаборационистов». Афины были повержены; выносить спартанское владычество оказалось очень трудно не только в Аттике, но и повсеместно.

Тем временем экономические условия менялись так же быстро и серьезно, как политические. За время войны крестьянские хозяйства Аттики разорились; главными жертвами стали мелкие землевладельцы. Появлялся новый класс крупных землевладельцев, промышленников, банкиров. Давайте ненадолго остановимся на одном из них, Пасионе. Бывший раб, он служил банкирам и был отпущен ими на свободу в награду за усердие и верность. Пасион открыл собственный банкирский дом, а также занялся производством щитов. Вскоре он стал богатейшим человеком своего времени. Благодеяния, оказанные им Афинам, были оценены по достоинству после того, как полис стал свободным. В 370 г., когда Пасион умер, его освобожденный раб Формион женился на его вдове и встал во главе банкирского дома и мастерской по изготовлению щитов. Ему же Пасион поручил воспитание своих сыновей, Аполлодора и Пасикла. Первый из них впоследствии промотал большую часть отцовского наследства. Мы довольно хорошо осведомлены о Пасионе и его делах, в том числе семейных, благодаря судебным процессам, в которые он был вовлечен, и направленным против него речам Исократа и Демосфена. Жизнь Пасиона очень напоминает жизнь сегодняшних нуворишей; она помогает лучше понять капитализм, развивавшийся в Афинах по мере разложения правительства полиса (как и других частей Греции).

Еще одним результатом долгих войн стало появление сравнительно большого числа ветеранов, которые утратили интерес к мирным занятиям и не могли заново приспособиться к мирной жизни. Многие из них становились наемниками, готовыми воевать в Египте, Малой Азии и Персии. Позже корпус таких наемников, брошенных в долине Тигра, вынужден будет с боями пробиваться домой под руководством Ксенофонта.

За короткий срок спартанцы возбудили к себе больше ненависти, чем до них афиняне, и их владычество продолжалось не больше 30 лет (404–371). Общей враждебностью воспользовались в своих интересах фиванцы. Во главе их встал Эпаминонд, величайший тактик и один из благороднейших людей своего времени, который инициировал создание в 370 г. Аркадского союза против Спарты. Эпаминонд четырежды вторгался на Пелопоннес; он погиб в последнем победоносном бою у Мантинеи (в Аркадии) в 362 г. Несмотря на поражение, Спарта отказывалась принять условия мира. Последовали новые конфликты, но независимость Греции приближалась к концу. Греческие полисы попадали на орбиту растущей Македонской империи.

Наш краткий очерк ограничен основными событиями; за его пределами остаются многочисленные локальные войны, политические интриги, создаваемые и разрываемые союзы, подвиги отважных героев и преступления жадных трусов и предателей. Перипетии политической жизни Греции настолько сложны, что подробный рассказ о них потребовал бы значительного места; пришлось бы объяснять обстановку в каждом полисе и бесконечные превратности их взаимоотношений. Главное же заключается в том, что политическая система распадалась на части. Падение стало непоправимым и необратимым.

Тем не менее духовная жизнь продолжалась, хотя и в ней можно было различить симптомы болезни. Процветали мистерии, особенно Элевсинские; орфизм стал почти национальной религией. Более, чем прежде, привечали иноземных богов, ввезенных из Египта и Азии. Несмотря на усилия Исократа Афинского (436–338), национального единства достичь не удалось, и греков объединяли лишь их суеверия.

Скопас и Пракситель

Древнеафинской школе скульптуры, представленной Фидием, ясной и сдержанной, наследовала школа Скопаса и Праксителя, чьи творения демонстрировали больше индивидуальности, чувственности и эмоциональности. Деятельность Скопаса Паросского продолжалась по меньшей мере в 394–351 гг. (она почти полностью соответствует эпохе Платона); одним из его последних творений стал фриз Галикарнасского мавзолея.

Пракситель Афинский – представитель следующего поколения; он родился около 390 г., когда Скопас уже выполнил украшение храма в Тегее (в Аркадии). Насколько можно судить по датированным произведениям, расцвет творчества Праксителя пришелся на середину века (356–346). Его творения отличались крайним изяществом. Статуя Афродиты (в Книде), моделью для которой послужила знаменитая афинская гетера Фрина, стала символом идеальной красоты. Однако подлинным шедевром Праксителя считается статуя Гермеса («Гермес с младенцем Дионисом» или «Гермес Олимпийский»). Достаточно назвать лишь эти шедевры, и следует помнить, что создание красоты не всегда несовместимо с политическим хаосом.

В такой обстановке замешательства, ужаса и красоты мы знакомимся с Платоном. Его не удастся хорошо понять, если не рассматривать его в соответствующей обстановке.

Жизнь Платона

Платон родился в Афинах в 428 г.; его отец, Аристон, и мать, Периктиона, были выходцами из знатных семей. Платон всегда помнил о своих благородных предках. Он получил хорошее образование, какое получали все афинские мальчики из богатых семей. В возрасте около 20 лет Платон познакомился с Сократом и восемь лет пробыл учеником последнего. В 399 г., когда учителю приказали покончить жизнь самоубийством, Платон и другие ученики (одним из них был Евклид) спаслись бегством в Мегару (примерно на полпути между Афинами и Коринфом). Платон пробыл там не очень долго, и в следующие годы (398–386) он много путешествовал по Греции, Египту, Италии, Сицилии. В 387 г. его принял в Сиракузах тиран Дионисий (ок. 430–367), который имел претензии на литературный вкус и считал себя философом. Во время пребывания в Сиракузах Платон очень подружился с Дионом Сиракузским и Архитом Тарентским. На обратном пути Платона захватили в плен пираты; его продали в рабство и выкупили в Эгине. Вскоре после того, в 387 г., когда он был уже сорокалетним, он начал преподавать в Академии. Если не считать коротких отлучек (двух поездок в Сиракузы, в 367 и 361 гг.), вторую половину жизни Платон провел в Академии. Он умер в Афинах в 347 г. в возрасте 81 года.

Академия (387 до н. э. – 529 н. э.)

Завершив «годы странствий», Платон почувствовал в себе призвание преподавать. Он откликнулся на призыв не в небрежной манере Сократа, который учил на улицах и базарных площадях. Платон сознавал потребность в школе, основанной в определенном месте. Он хотел преподавать в таком месте, которое находилось бы на достаточном удалении от беснующейся толпы, в уединении. Он выбрал участок земли неподалеку от Дипилона, западных ворот Афин. Изначально участок принадлежал герою Академу, и потому школа получила название Академии. Именно потому, что Платон выбрал для школы участок, названный в честь Академа, слово «академия» прочно вошло почти во все европейские языки. Кстати, судьба этого слова была бы достойной темой для семантического исследования. Вкратце это слово (и его производные) в европейских языках означало: 1) школу, основанную Платоном; 2) высшее учебное заведение; 3) среднюю школу; 4) специальное учебное заведение (академия музыки, военно-морская академия и т. д.); 5) место для образования или подготовки в целом; 6) общество людей, обладающих глубокими знаниями. Почти с самого начала слово «академия» было окружено определенным престижем. Его дальнейшее использование увеличивало блеск (Академия наук). Кроме того, его часто употребляли неверно. В мире слишком много бесполезных, ничего не стоящих «академий». Для любого гуманиста, который помнит Платона, слово «академия» священно.

Платон очень удачно выбрал участок для школы, так как он долгое время считался своего рода священным местом. По приказу тирана Гиппарха, младшего сына Писистрата Афинского, покровителя поэтов (убитого в 514 г.), участок с оливковой рощей, посвященной Афине, обнесли стеной. Амфорами с добываемым в роще оливковым маслом награждали победителей в Панафинейских играх. Во время празднества Великих Дионисий туда с большой пышностью вносили статую Диониса Элефтера. На участке имелись парк, роща и атлетическая площадка, украшенная знаменитым афинским военным и государственным деятелем Кимоном (ок. 512–449). Платон регулярно собирал там своих учеников; его имение располагалось неподалеку.

Можно предположить, что в его время в парке уже имелись какие-то строения, например часовня или мусей (храм муз), жилые помещения для преподавателей и учеников, а также залы для собраний, лекций и совместной трапезы (правда, трапезы устраивались только по торжественным поводам). Учитывая благоприятный афинский климат, можно предположить, что преподавание в основном велось в роще или в портике, где можно было укрыться от солнца и вместе с тем находиться вне помещения.

О самих занятиях, кроме того, что можно почерпнуть из произведений Платона, его учеников и преемников, известно не больше, чем о технической организации дела. Возможно, в процессе обучения, особенно на начальном этапе, широко применялся диалектический метод Сократа. Занятия проходили в форме не лекций, но дискуссий, отдаленно напоминающих так называемые современные семинары. Общение было неформальным и шло методом проб и ошибок. Центром притяжения была личность самого Платона. Ученики съезжались к нему отовсюду, как до него к Сократу и другим знаменитым учителям; но впервые они приезжали в определенное место. Хотя все стремились учиться у Платона, ученики приезжали в Академию, как нынешние студенты приезжают в университет.

Академия как школа не была чем-то новым; школы существовали за много веков до ее основания – и не только в Греции, но и в Вавилоне, Египте, на Крите. Более того, там, где существует государство, необходимо готовить чиновников к государственной службе, там, где есть церковь, необходимо готовить священников и служителей, там, где есть банкирские дома, необходимо готовить счетоводов. Новизна состояла в методике предлагаемого обучения. Следуя традициям софистов и Сократа, Платон не собирался учить чтению, письму и арифметике; тем более он не учил ведению деловых операций. Его цель была значительно выше. Он хотел просвещать студентов, внушать им любовь к знаниям и мудрости, воспитывать из них философов и, возможно, государственных деятелей. В Академии преподавали не отдельные предметы (за исключением, возможно, логики и математики), а принципы познания, образования, этики и политики. Академия не была школой, созданной государством для собственных нужд; это была высшая школа философии и политики, независимая от государства и чаще всего враждебная ему. Академию можно назвать первым высшим частным учебным заведением. Возможно, частный характер Академии был подсказан осуждением Сократа. Такое обучение, какое имел в виду Платон, невозможно было вести публично, не подвергаясь опасности; куда благоразумнее было обучать частным образом, если не тайно, в уединенном месте.

Студенты различных возрастов, устремившиеся в Академию, приезжали не для того, чтобы получить степени или дипломы, которые помогли бы им иметь высокооплачиваемую, престижную работу; они не сдавали экзаменов, им не выставляли баллов и оценок, кроме тех, что добровольно ставили преподаватели и одноклассники. Это было лучшей особенностью Академии. Учителя и ученики были беспристрастны, как только могут быть беспристрастными ученые; их идеалом был старинный пифагорейский идеал: «Погоня за знанием – величайшее очищение». Далее мы увидим, что Платон не сохранил верность этому идеалу, а из-за увлечения политикой предал своего учителя Сократа.

Поздняя история Академии (348 до н. э. – 529 н. э.)

Мы сумеем лучше оценить учебное заведение Платона, если ненадолго отвлечемся от главной темы и вкратце расскажем историю Академии. Вскоре после смерти Платона в 347 г. его преемником на посту главы школы (сколарха) стал сын его сестры Спевсипп, при котором формирование школы было завершено. Впоследствии Академией руководили Ксенократ Халкидонский, бывший сколархом в 339–315 гг., Полемон Афинский (с 315 г.), Кратет Афинский (примерно с 270 г.). При Кратете эпоха первой, или Древней, Академии завершилась. Своей славой Академия обязана не только пяти вышеупомянутым сколархам, но и таким ученикам и помощникам учителей, как Филипп Опунтский, Евдокс Книдский, Гераклид Понтийский, Крантор из Киликии. Позже мы подробнее рассмотрим трех первых, но сейчас достаточно кратко описать последнего. Крантор преподавал при Ксенократе и Полемоне и первым написал комментарии к трудам Платона. Из его собственных сочинений самым знаменитым стал труд о печали, Peri tu penthus. Он утрачен, но его фрагменты сохранились в «Тускуланских беседах» и «Утешении», написанном Цицероном после смерти его дочери Туллии.

После Кратета Академия продолжала существовать, но приняла иное (скептическое) направление под управлением Аркесилая Питанского (ок. 315–241). Аркесилая иногда называют основателем Второй, или Средней, Академии. За Аркесилаем последовал Карнеад Киренский (213–129), усиливший склонность к скептицизму; его называли основателем Третьей Академии. Афиняне отправили Карнеада своим посланником в Рим; там он добился такого успеха, что Катон Цензор (II – 1 до н. э.) испугался и потребовал скорейшей отправки посольства на родину. Четвертую Академию основал Филон из Лариссы, склонявшийся к стоицизму. Наконец, Пятую Академию основал Антиох Аскалонский (ум. 68 до н. э.), который пытался примирить учения Платона, Аристотеля и стоицизм. Пятую Академию обычно называют Новой Академией. И Филон, и Антиох побывали в Риме; Цицерон слышал выступление последнего в 88 г., а первого – на десять лет позднее. Благодаря Карнеаду, Филону и Антиоху различные учения Академии попали в римский мир; выдающимися их переводчиками стали Цицерон и Баррон.

Во время осады Афин Суллой (86 г. до н. э.), когда последнему нужен был лес, он приказал срубить деревья в роще при Академии. Говорят, что в то время Академия переехала в Афины и оставалась там до конца, но, если так, было бы известно, где именно в городе она находилась, а такое место нигде не упоминается. Поэтому можно предположить, что, несмотря на ущерб, причиненный армией Суллы, Академия осталась на прежнем месте. Ее дальнейшая история, впрочем, весьма туманна – до V в., когда она вновь прославилась как центр неоплатоновского учения, главным образом при Прокле (V – 2). Последними семью сколархами Академии были Плутарх Афинский, или Плутарх Великий, который умер в 431 г. в очень преклонном возрасте, Сириан Александрийский (V – 1), умерший в 450 г., Домнин из Лариссы (V – 2), Прокл, умерший в 485 г., Марин Сихемский (V – 2), Исидор Милетский, один из архитекторов Айя-Софии (ок. 532), и Дамаский из Дамаска (VI – 1), который был сколархом в 510–529 гг. В 529 г. император Юстиниан закрыл Академию, посчитав ее рассадником язычества и извращений.

Юстиниан закрыл Академию, но не убил преподавателей. Некоторые из них бежали ко двору персидского царя Хосрова I Ануширвана, который правил в 531–579 гг. Скорее всего, они оказались в Гондишапуре, в провинции Хузестан на юго-западе Ирана, где царь учредил знаменитую медицинскую школу. Это чрезвычайно важно, так как изгнанники, философы и врачи, принесли с собой семена греческой науки и мудрости, которым предстояло несколько веков развиваться под покровительством ислама. После того как Юстиниан закрыл одну дверь, Хоеров открыл другую, и наука переместилась из Афин в Багдад.

Самыми видными среди философов, которых приветил Хоеров, были Симпликий Киликийский (VI – 1) и Прискиан Лидийский (VI – 2). Можно сказать, что они представляли Академию в изгнании – Афинскую академию в Персии!

Знаменательно, что из девяти только что названных академиков, последних семи сколархов и двух сколархов в изгнании греками из Греции были лишь двое (Плутарх и Домнин); остальные семь были египтянами или азиатами. Прокла Византийского (Прокла Диадоха) принято причислять к азиатам, хотя город Византий (предшественник Константинополя), где он родился, находится на европейском берегу Босфора.

Академия продолжала свое существование много веков. В то время, когда Юстиниан закрыл ее двери, она могла бы отпраздновать свое 916-летие. Было ли оправданным столь долгое существование? Не знаю, так как у нас нет доказательств того, что за такое долгое время невозможно было найти иное решение. Учебные заведения не похожи на отдельных людей, чей возраст в любое время жизни можно вычислить, отняв от текущей даты дату их рождения. Иногда такие заведения умирают и исчезают на много лет, но потом возрождаются. Конечно, за несколько веков Академия значительно изменилась. Платоновской можно считать только первую, Древнюю Академию, которая просуществовала полтора столетия или меньше. Конечно, можно возразить, что всякое учреждение склонно меняться с течением времени и чем дольше оно существует, тем больше перемен от него ожидают. Помня об этом, можно выразиться следующим образом: Афинская Академия, Академия, основанная Платоном, просуществовала более девяти веков.

Восточные влияния

Невозможно устоять против искушения рассказать о перипетиях существования Академии, хотя такой рассказ уведет нас в сторону от основной темы. Поговорим об оплодотворении Востока эллинизмом, которое началось с Александра Македонского, жившего на поколение позже Платона, продолжило свои взлеты и падения в течение тысячелетия и достигло новой кульминации, когда Юстиниан закрыл Академию. Юстиниан стремился оградить христианство от язычества, но главным результатом его решения стали поддержка и укрепление жителей Востока, под влиянием ислама бросивших вызов христианской цивилизации.

Наш рассказ становится еще поразительнее, если принять во внимание обратный процесс, ориентализацию Греции. Греческая цивилизация зародилась и развивалась благодаря восточным влияниям; греческие знания вскормлены в восточной колыбели. В своем развитии они снова и снова подкреплялись примерами друзей или врагов-варваров. Читатель уже подготовлен к такому рассказу предыдущими главами, речь в которых идет о доэллинской цивилизации и о восточных источниках Пифагора и Демокрита. Ясно, что и Платон не избежал восточных влияний, хотя в его случае эти влияния были минимальными и непродолжительными. Более того, у него невозможно отделить непосредственные заимствования от заимствований, сделанных непреднамеренно, через посредничество Пифагора, Архита, Демокрита или собственных учеников, Евдокса и Филиппа Опунтского.

Хотя Платон относился к варварам не так дружелюбно, как Геродот, он все же был дружелюбнее своего ученика Аристотеля. Платон исследовал Египет, осматривал его чудесные памятники и приобрел некоторое знакомство с египетскими наукой и религией, обрядами и обычаями. Он понимал, что египетская цивилизация значительно старше греческой. Об этом он недвусмысленно пишет в диалоге «Тимей», в рассказе о беседе Солона с египетским жрецом «весьма преклонных лет». Жрец воскликнул: «Ах, Солон, Солон! Вы, эллины, вечно остаетесь детьми, и нет среди эллинов старца… Все вы юны умом… ибо умы ваши не сохраняют в себе никакого предания, искони переходившего из рода в род, и никакого учения, поседевшего от времени»[104]. Старый жрец относился к своему прославленному гостю из Греции примерно так же, как хозяева-европейцы относились к гостям-американцам. Затем жрец любезно разъяснял достоинства египетского общества, разделение на касты и т. д. Солон изумлялся, а Платон изумлялся еще больше.

Хотя в Месопотамии он не был, ссылался на ассирийские законы (империи Ниневия). Вероятно, его астральный мистицизм сформировался под халдейским влиянием. Ну а о Персии, давнем враге Греции, что-то знал каждый образованный грек. Под влиянием Демокрита и Евдокса Платон знал гораздо больше многих; он читал описания Ктесия и Геродота, а может быть, и других историков, и их откровения об империи Ахеменидов ему очень нравились. Персидские абсолютизм и порядок казались ему гораздо выше афинских демократии и хаоса. Миф об Эре, родом из Памфилии в «Государстве» – халдео-иранского происхождения.

Миф о земнорожденных в тексте называется «финикийским вымыслом», что вполне возможно, подобно преданию о Кадме и многим другим.

Возможно, и дуалистические представления, которые в латентной форме присутствуют в поздних диалогах Платона, также пришли из иранской религии, хотя необходимо признать, что заимствование было непрямым и тонким. Зороастр упоминается в сочинениях Платона всего однажды (в «Алкивиаде»-!).

Согласно одной старинной легенде, в глубокой старости Платон принимал у себя гостя-халдея, но так разволновался, что пришлось пригласить флейтиста-фракийца, чтобы его успокоить. Вскоре после того Платон умер. По другой легенде, при смерти философа присутствовали многие маги. Рассудив, что он умер в день, посвященный Аполлону, и прожил девять раз по девять лет, они пришли к выводу, что Платон был героем (сверхчеловеком), и принесли жертву в его память.

Можно провести много параллелей философии Платона, с одной стороны, с философиями Санкхья и Веданта – с другой, но нет доказательств того, что Платон когда-либо был подвержен влиянию индуизма.

Теория Идей

Хотя автор не имеет намерения подробно описывать философию Платона, необходимо обсудить теорию Идей (слово намеренно написано с прописной буквы, чтобы отличить его весьма конкретные и страстные представления от обычных).

Предметы, которые мы видим собственными глазами, – всего лишь видимость, как тени в пещере (как в его притче из книги VII «Государства»). Истинные причины вещей Платон видит не в физической реальности, а в умопостигаемом мире. Он называет их Идеями, или эйдосами. Всем существам или предметам соответствует некая Идея, которая одновременно служит и истоком, и причиной. Например, мы видим «лошадей», разных и несовершенных. Какими бы красивыми они ни казались, когда-нибудь они ослабеют и умрут. Идея же лошади, или, как ее еще можно назвать, «идеальная лошадь», совершенна и вечна. Идеальную лошадь нельзя ни увидеть, ни пощупать, но, хотя духовные лошади эфемерны и не-существующи, как тени, они существуют на самом деле; это архетип всех возможных лошадей, рожденных и нерожденных.

Эта теория позволяет классифицировать все вещи в их реальности, не думая лишь об их быстро исчезающей (эфемерной) видимости. С ее помощью мы понимаем закон изменения и угасания, который кажется универсальным. Теория Идей дает новое направление принципам мышления и поведения. Вещественный мир подвержен гниению и смерти, но Идеи, поскольку они нематериальны, не подвержены гниению и старению. Мир Идей реален и вечен. Идея – не только первопричина и прообраз вещи, но и ее цель и источник ее реальности. Благодаря теории Идей мы получаем одновременно орудие познания и его действенные элементы. Идеи – не фантазии, а сущности, живые и вечные; это первоосновы, образцы, истоки, стандарты; в то же время они сродни магическим именам.

Идеи без труда поддаются классификации и иерархии. Высшая Идея – это Идея блага, которая очень близко подходит к Богу.

Мы можем иметь то или иное мнение относительно вещественных, телесных предметов, но истинное знание можно построить только на основе нематериальных Идей. Таким образом, цель науки – исследовать, понимать и узнавать эти Идеи. Подлинный философ – человек, чья душа способна постичь Идеи за мимолетной и обманчивой внешностью, и он получает наивысшую награду от созерцания чистейших и высших Идей. Послушаем мудрую мантинеянку Диотиму: «А еще удивительнее, однако, обстоит дело с нашими знаниями: мало того что какие-то знания у нас появляются, а какие-то мы утрачиваем и, следовательно, никогда не бываем прежними и в отношении знаний, – такова же участь каждого вида знаний в отдельности. То, что называется упражнением, обусловлено не чем иным, как убылью знания, ибо забвение – это убыль какого-то знания, а упражнение, заставляя нас вновь вспоминать забытое, сохраняет нам знание настолько, что оно кажется прежним. Так вот, таким же образом сохраняется и все смертное: в отличие от божественного, оно не остается всегда одним и тем же, но, устаревая и уходя, оставляет новое свое подобие. Вот каким способом, Сократ, – заключила она, – приобщается к бессмертию смертное – и тело, и все остальное. Другого способа нет. Не удивляйся же, что каждое живое существо по природе своей заботится о своем потомстве. Бессмертия ради сопутствует всему на свете рачительная эта любовь»[105].

Если человек поистине обладает знанием добродетели, то есть если он в самом деле постигает Идею добродетели, он добродетелен, ибо никто, приобретя столь чистое знание, не способен с готовностью совершать зло. Добродетель – условие счастья, греховность или грех – неверный расчет. Поистине добродетельный человек, по мнению Платона, – это диалектик, который постиг Идею добра.

На один из самых красивых диалогов, «Федон», мы уже ссылались, так как взяли оттуда трогательный рассказ Платона о смерти Сократа (см. выше). Цель этого диалога – показать, что философ счастлив умереть. Идея души подразумевает ее бессмертие. В заключение диалога говорится, что Идеи – единственные причины всего и единственные объекты знания. Теория Идей помогает доказать бессмертие души – и наоборот.

В диалогах Платона невозможно найти две концепции, которые приписываются Платону в «Метафизике» Аристотеля – о том, что есть промежуточные сущности между Идеями (эйдосами) и вещами и что Идеи – это числа. Тем не менее Аристотель, скорее всего, правильно приписывает данные представления Платону, ведь он слышал их из его уст. Каждый великий учитель учит гораздо большему, чем он способен записать.

Теория Идей – источник логического реализма и проблемы универсалов, которая, сформулированная Боэцием (VI – 1) и снова подробнее святым Ансельмом (XI – 2) (универсалии до вещей, universalia ante rem), господствовала в средневековой философии. Противоположная теория, номинализм (универсалии после вещей, universalia post rem), была разъяснена современником святого Ансельма Росцелином Компьенским (XI – 2), но не получила значительного распространения до ее возрождения У. Оккамом (1285–1347). Воззрения Платона привлекали поэтов и метафизиков, которые считали, что с их помощью возможно достичь божественного знания. К сожалению, те же воззрения отказывали в праве на существование более приземленному научному познанию. Платоновский метод идти от общего к частному, от абстрактного к конкретному – интуитивен, быстр и бесплоден. Он бесплоден, так как несостоятелен, непригоден для работы и неуправляем: абстрактное благо – не благо, а на «Идее лошади» не поскачешь. Противоположный метод (номинализм), который ведет от частного ко все более общему, медленнее, зато плодотворен; он очень медленно и постепенно прокладывал путь для современной науки. Несмотря на невероятную плодотворность и власть науки, платонизм не умер и никогда не умрет, так как всегда найдутся нетерпеливые метафизики, желающие немедленно получить общие ответы на свои вопросы. Будем надеяться, что всегда найдутся и поэты, которые выбирают мечты, а не реальность.

Как ни странно, таких метафизиков и поэтов часто называют «реалистами». Наверное, назвать их идеалистами точнее. Однако это ведет к новым недоразумениям: многие легковерные люди считают, что монополией на идеалы обладают идеалисты. «Идеалисты» предпочитают идеалы реальности и пытаются объяснить последнее с помощью первого. В этом смысле их предшественником был Платон. У ученых тоже есть идеалы, но они не подчиняют их реальности; их идеалы вырастают из реальности и служат ограничителями, к которым можно надеяться подойти асимптотически. Людям отдают должное на основе не пассивных и неконтролируемых идеалов, но на основе активных мыслей и осязаемых поступков.

Неуместные идеалы ведут лишь к лицемерию, цинизму и скептицизму.

Несмотря на многочисленность и очевидность параллелей философии Платона и разных видов индуистской философии, вовсе не обязательно та или другая сторона прибегала к прямым заимствованиям. Достаточно вспомнить бесконечные контакты между Грецией и Востоком, которые поддерживались на протяжении многих веков, и задуматься об общности человеческого разума. При определенных предпосылках, например иллюзии видимого мира и большей реальности невидимого мира, люди склонны приходить к одним и тем же выводам.

Библиографические примечания

Сочинения Платона

В этой библиографии мы назовем лишь несколько общих изданий всех сочинений или их большинства.

Первым печатным изданием стал перевод трудов Платона на латынь, выполненный Марсилио Фичино (ин-фолио; Флоренция, 1483–1484). Спустя тридцать лет в «Доме Альда» вышло первое издание на греческом языке, составленное А.П. Мануцием и М. Мусурусом (Венеция, 1513) (рис. 74). Греко-латинское издание предпринял А. Этьенн II (в 3 т., инфолио; Париж, 1578) (рис. 75). Это издание играет очень важную роль, потому что принятая в нем пагинация повторяется во всех научных изданиях.

Лучшее издание на греческом языке: John Burnet (в 5 т.; Oxford, 1899–1906).

Издания на русском языке:

Творения велемудрого Платона часть первая переложенная с греч. яз. на рос. И. Сидоровским и М. Пахомовым, находящиеся при обществе благородных девиц. Ч. 1–3. СПб., 1780–1785;

Сочинения Платона, переведенные с греческого и объясненные проф. [В.Н.] Карповым. 2-е изд., испр. и доп. СПб. – М., 1863–1879;

Полное собрание творений Платона: В 15 т./ Под ред. С.А. Жебелева, Л.П. Карсавина, Э.Л. Радлова. (Труды Петерб. филос. об-ва). Пг. – Л: Academia, 1922–1929 (не завершено, вышли т. 1, 4, 5, 9, 13, 14);

Платон. Собрание сочинений: В 3 т. (в 4 кн.) (Серия «Философское наследие»). М.: Мысль, 1968–1973;

Платон. Диалоги. (Серия «Философское наследие». Т. 98). М.: Мысль, 1986 (не вошедшие в трехтомник сочинения);

Платон. Собрание сочинений: В 4 т. ⁄ Под общ. ред. А.Ф. Лосева, В.Ф. Асмуса, А.А. Тахо-Годи. (Серия «Философское наследие»). М.: Мысль, 1990–1994.

Рис. 74. Страница первого издания сочинений Платона на греческом языке (Венеция, 1513, издательский дом Альда). Подготовлено Альдом Манунцием Старшим (1449–1515) и критянином Марко Мусурусом (1470–1517). На иллюстрации – начало «Тимея». Ср. с рис. 54

Рис. 75. Титульный лист греко-латинского издания Платона, опубликованного А. Этьенном (в 3 т., ин-фолио; Париж, 1578). Пагинация этого издания повторяется во всех научных изданиях

Труды Платона в хронологическом порядке

Список произведений различается, поскольку подлинность некоторых из них подвергается сомнению, в том числе «Апологии Сократа» и 25–28 диалогов, а также 13 писем (письмо 7, возможно, подлинное).

Среди трудов Платона имеются апокрифические, но (что очень важно!) нет утраченных. Это подразумевает раннее и постоянное признание трудов Платона.

По поводу хронологии трудов Платона ведутся бесконечные споры, однако в целом ученые сходятся в следующем:

1. Сократические диалоги – «Евтифрон», «Хармид», «Лахет», «Лисид», «Критон» – а также «Апология Сократа» были первыми сочинениями Платона, когда он находился всецело под влиянием Сократа и пытался верно передать мысли последнего.

2. Вторая группа – образовательные диалоги, в которых критикуется софистика: «Протагор», «Евтидем», «Горгий», «Федр»; «Менон», «Пир»; «Государство»; «Федон», «Кратил».

3. Третья группа: «Парменид», «Филеб», «Теэтет», «Софист», «Политик».

4. Последняя группа (старость). «Тимей», «Законы» (последний и самый длинный труд Платона).

Список неполон, но его достаточно для примерной хронологии. Наверное, разумно будет еще больше упростить его и сказать, что в начале деятельности Платон писал сократические диалоги, «Тимея» и «Законы» – в конце, а остальные – посередине.

Примечательно, что все труды, кроме «Апологии Сократа» и писем, принадлежность которых сомнительна, написаны в форме диалогов, которые, как мы помним, были характерной формой для Платона. Они позволяют автору осветить тот или иной вопрос с разных сторон и даже скрыть свое собственное суждение – по крайней мере, от читателя. Есть среди них и незавершенные диалоги, например «Протагор».

Сократ выступает действующим лицом во всех диалогах, кроме «Законов»; в «Пармениде», «Софисте», «Политике», «Тимее» он появляется во второстепенной роли. В ранних «сократических» диалогах Сократ – главный оратор, и иногда у читателя создается впечатление, будто он слушает подлинного Сократа. В более поздних диалогах мы имеем дело с тем, что комментаторы называют «платонизированным» или «идеализированным» Сократом; можно назвать этот образ ослабленным и размытым.

Иногда в диалогах присутствуют вставные мифы, например миф об Атлантиде в начале «Тимея», миф об Эре в конце «Государства» и миф в «Политике». Гораздо чаще в диалогах встречаются вставные рассуждения, настолько длинные, что читаются как лекции. При этом остальные действующие лица отходят на второй план. Диалоговая форма позволяет рассмотреть доводы с разных сторон; создается впечатление, будто их можно поворачивать как угодно, однако такое впечатление часто иллюзорно. Многие диалоги, особенно политические, догматичны, насколько это возможно. Доводы собеседников как будто вводятся лишь для того, чтобы подсветить те же догмы с другой стороны. Еще один недостаток такой формы в том, что в диалоге часты повторы и многословие, угрожающие целостности темы.

Стиль Платона – это высшая ступень аттической прозы золотого века, когда греческий язык был еще чист. Он легок и вместе с тем изящен, приправлен юмором и поэзией, богат метафорами, очень гибок и полон неожиданностей. Несмотря на сухость многих доводов, Платону часто удается поразить воображение читателей и очаровать их. Сказанное особенно верно, если читать Платона в оригинале.

Необходимо сделать одно признание. Многие похвалы в адрес Платона неискренни, потому что написаны людьми, не обладающими достаточными познаниями в древнегреческом. Для того чтобы в полной мере оценить литературные достоинства текста, понять все тонкости авторской мысли и авторского языка, необходимо очень хорошо знать язык. Нужно настолько глубоко знать лексику и грамматику, чтобы думать не о них, а только о живом течении, ритме, образах, интригующих ассоциациях между идеями и формой их выражения. Восхищение стилем Платона, выражаемое людьми некомпетентными, – любопытная форма снобизма. Данный недостаток не стоит недооценивать; он помогает воспитать любовь к греческим идеалам и не пресечь преподавание греческого языка.

Политика. Великое предательство

Насколько можно судить по его сочинениям, большое место в преподавании Платона в Академии занимали политические вопросы или, скажем, политика и мораль, две темы, которые были (и всегда будут) очень тесно связаны. Хороший гражданин, не говоря уже о хорошем политике, должен для начала быть хорошим человеком. Только три труда Платона посвящены главным образом политике, но их общая составляющая значительна. Свои политические идеалы он объяснил в среднем возрасте в «Государстве»; позже некоторые идеи в более отточенном виде появились в «Политике», а в конце жизни он написал самую большую из своих книг, «Законы». «Законы» стали практическим приложением его политических мечтаний к человеческой слабости. В книгу вошло огромное множество материала, регулирующего все стороны публичной и частной жизни. Как таковая она оказала огромное влияние на эллинское и римское законодательство. Многие своды законов были составлены и введены в действие до Платона, но едва ли до него можно говорить о юридической философии. Поэтому Платона можно назвать основателем юриспруденции.

Чтобы понять ход мыслей Платона, нельзя забывать о политической обстановке, в которой развивалось его мышление. Он был детищем Пелопоннесской войны; он был свидетелем не только сокрушительного поражения Афин, но и падения демократии. В раннем отрочестве он был свидетелем преступлений, совершаемых сначала толпой, затем аристократами. Ему было 24 года, когда Афинами правили Тридцать тиранов (404–403), чьи поборы были такими, что афиняне примирились с худшими деяниями демократов и простили их. Далее дела шли хуже и хуже. В 399 г. Сократа приговорили к смерти, а Платон вынужден был бежать из Афин. Платон был состоятельным человеком, среди его родни было несколько олигархов. Политический хаос был для него очень болезненным, приговоры друзьям и почитаемому учителю – невыносимыми. Афины того времени являли собой отнюдь не приятное зрелище; далекие Спарта и Крит казались лучше. Когда Платон писал «Государство», он уже испытал разочарование и бежал от реальности в утопические мечты. Его движущей силой стало политическое отчаяние. Нам не понаслышке известно, сколь мощной может быть такая сила. Политические страсти часто так накаляются и бывают такими горькими, что наполняют душу страданиями, ненавистью и толкают на опрометчивые поступки. Платон видел вокруг злодеяния и хаос; он страдал от безнадежности и разочарования. Дела шли все хуже и хуже; можно предположить, что Академия, которую могли посещать лишь те, кто располагал свободным временем, стала колыбелью недовольства. Автор «Законов» был раздраженным стариком, исполненным злобы и страха. Он ненавидел толпу, но превыше всех – демагогов. После того как его предубеждения оформились, он превратился в старого доктринера, не способного видеть ничего, кроме собственного отражения, не способного слышать ничего, кроме отголосков собственных мыслей. Что хуже всего, Платон, знатный афинянин, восторгался теми самыми спартанцами, которые разбили и унизили его родину. Платон был свидетелем социальной революции, но не сумел ее вынести. Больше всего его заботило одно: как ее остановить?

Особенно трудно понять его восхищение Спартой, так как мы можем сравнивать Афины со Спартой с такого далекого расстояния, что наши суждения будут, естественно, более беспристрастными и объективными. Если спросить себя, что каждое из государств дало миру, ответ будет однозначным. Наш долг перед Афинами безмерен, наш долг перед Спартой ничтожен. Современникам Платона это не было так же очевидно, как нам. Во-первых, они страдали от тягот войны и послевоенной разрухи, от поражения и плохого управления. Нам не приходится нести такое ужасное бремя, поэтому можно сосредоточиться на литературном и научном наследии Афин и духовной несостоятельности Спарты. Великий афинянин, превозносящий достоинства спартанцев, напоминает недовольных американцев (ни в коей мере не великих людей), которые настолько далеко зашли в своей ненависти к собственному правительству, что готовы были восторгаться фашистами и нацистами. Конечно, поведение Платона озадачивает, ведь он был философом. Однако на его примере можно сделать вывод, что политические пристрастия способны одурачить и самых лучших.

Однако безумие философа, скорее всего, принимает особую, философскую окраску. Мы видели, что платоновской концепцией Вселенной управляет теория Идей; изменяемый видимый мир – лишь слабая копия неизменного невидимого мира. Эта система самым естественным образом распространилась и на политику, где процессы распада и разложения проявлялись сильнее, чем где бы то ни было. Афинская политика представляла собой смрадное болото. Платон придумал политическую утопию и нашел в ней прибежище. В его «Государстве» описан идеальный полис, совершенный по определению и неизменный. В этом идеальном полисе не действует закон нарастающей коррупции и нарастающей продажности. Как мог Платон придумать столь идеальное, небесное государство и сделать невидимое видимым и осязаемым? Как мог он льстить себе, что город-государство, рожденное у него в голове, будет идентичен божественному городу и его можно будет принять без какой-либо критики, как образец окончательного совершенства?

Как бы там ни было, у него в голове перемены приравнивались к коррупции. То же можно сказать о любом консерваторе, но Платон доказывал свою точку зрения с помощью теории Идей. Неужели такое метафизическое доказательство может стать решающим? Что еще примечательнее, Платон как будто верил в возможность создать совершенное, идеальное государство. Он как будто верил, что такое государство будет жизнеспособным и, возможно, просуществует долго, а политические перемены можно остановить. С таким же успехом он мог попытаться остановить вращение небесных сфер.

Давайте внимательнее рассмотрим его утопию. Государство, созданное Платоном как идеальный образец, мало; оно так же мало или меньше, чем Афины. Могло ли такое государство настолько отгородиться от остального мира, чтобы не заразиться греховностью?

Обитатели «прекрасного города» разделены на три класса: правители (аристократия), стражи (или воины) и остальные (демос). «Остальные» составляли не менее 80 % населения; мне неясно, входили ли в их число рабы. Вопрос о рабстве здесь обсуждаться не будет. Изначально рабы были военнопленными, выбравшими рабство как меньшее зло по сравнению со смертью. Рабство считали естественным не только Платон и Аристотель, но и живший 16 столетий спустя Фома Аквинский (1225–1274). С точки зрения Платона, массы находились на таком же духовном уровне, что и рабы. Три класса естественны, а не искусственны; в «Государстве» они сравниваются с тремя частями души: разумной частью (в голове), страстной частью (в сердце) и вожделением (в печени). Правители – «разум» государства, у низших классов нет ничего, кроме грубого вожделения. Наверное, правильнее сказать, что граждане платоновского государства разделены всего на два класса – правители и их помощники, с одной стороны, и управляемые – с другой. Действительно, различия между первыми двумя классами невелики, к тому же их можно без труда преодолеть. Например, с возрастом помощники не так пригодны для войны и больше склонны к размышлениям. Поэтому они могут подняться на вершину. Зато между правителями и массами зияет непреодолимая пропасть. Их разделяет не временная разница, свойственная классам или выполняемым функциям, а перманентное различие расы или касты. (Сравнение платоновской классификации с индийскими кастами по сути верно, но отсюда не обязательно вытекает, что Платон был осведомлен об их существовании.)

В «Политике» правители государства сравниваются с пастырями людей. Такое и сходные сравнения много раз встречаются у Платона: правители – пастухи, стражи – собаки, массы – стадо. Искусство управлять людьми, по сути, не отличается от искусства выращивания и управления скотом.

Правитель может воскликнуть: «Государство – это я!» Они и есть государство, и потому класс правителей в целом не может управляться никем, кроме них самих. Благодаря собственной мудрости, представители этого класса знают, что лучше для других, то есть для подавляющего большинства населения.

Чтобы обеспечить самоконтроль этой наследственной олигархии и ее безраздельной преданности государству (то есть себе самой), ее следует охранять от разрушительных и разлагающих влияний, главные из которых – финансовая и сексуальная алчность. Поэтому элита государства приходит к некоему коммунизму, который распространяется не только на собственность, но и на жен и детей. Это не означает распущенности и промискуитета, но ни один мужчина не может назвать женщину своей; все граждане высшего класса – братья; их дети общие, их семья – государство.

В золотой век, когда многие чудесные вещи создавались не только архитекторами и скульпторами, но и ремесленниками, сами ремесленники, по мнению Платона, не имели никакого положения в обществе. Все рабочие входили в стадо; они по определению ограниченные, неразумные животные, которые стремятся набить брюхо; у них нет идеалов, есть только желания.

Странно, что Платон сознавал разлагающую природу таких человеческих страстей, как любовь к деньгам или любовь к семье, но не понимал, что другие страсти могут быть столь же опасными. Одной из основополагающих человеческих страстей является любовь к власти; любовь к деньгам – лишь одна ее сторона. Деньги любят только из-за той власти, которую они приносят. Платон очень боялся собственности, главным образом в виде денег, золота и серебра, но, если изъять деньги из обращения, если они утратят покупательную способность, избавятся ли люди от жадности? Конечно нет; жадность приспособится к новым обстоятельствам. Искоренить жажду власти невозможно. Даже когда элита безусловно управляет массами, между правителями могут происходить (и происходят) стычки из-за власти. Должно быть, Платону не раз приходилось наблюдать за доказательством утверждения, которое часто приписывают лорду Актону: «Власть развращает; абсолютная власть развращает абсолютно» (однако ничто не свидетельствует о том, что он действительно пришел к такому выводу).

Отказ Платона от собственности и семьи ради укрепления элиты сравнивали с бедностью и целомудрием, навязываемыми католическими священниками и монашескими орденами. Такое сравнение хромает по многим причинам. Может быть, и правда, что церковный аскетизм – вопрос не только дисциплины и самоконтроля, но и средство отделения от мирян и более полного контроля над ними. Однако подобная цель чисто религиозная и братская; ее не следует смешивать со стремлением к политическому и экономическому контролю. Священники и монахи – не правители государства, а его слуги.

Необходимо повторить, что существенный для Платона коммунизм касался лишь высших классов. Низшим классам не нужна была превосходящая нравственность, и потому они могли потакать своим аппетитам – при условии, что они вели себя тихо и послушно и имели правильные взгляды.

Коммунизм Платона невозможно понять помимо реакции аристократов на рост тогдашнего капитализма. Старым аристократам трудно было сносить высокомерие нуворишей, которые чаще всего не обладали хорошими манерами и были выходцами из низов – даже бывшими рабами (вспомните историю Пасиона, бывшего раба, ставшего богатейшим гражданином Афин). Элите очень трудно сознавать, что ее вытесняют вновь пришедшие. Если деньги способны разрушить естественную границу между знатью и остальными, деньги должны уйти. Гораздо труднее понять платоновский коммунизм, касавшийся женщин и детей, то есть фактически уничтожение семьи, семейного духа «лучших» людей. «Государство» – сочинение раздосадованного фанатика. И все же трудно поверить, что он до такой степени довел фанатизм и черствость. Хотя Платон ни разу не был женат, у него были мать, отец, родные. Невольно задаешься вопросом: неужели родители плохо с ним обращались? Фанатизм хорошего человека обычно имеет под собой веское основание. Обобществление собственности у Платона можно объяснить его разочарованием и недовольством финансовыми излишествами; обобществление женщин и детей так объяснить невозможно. Я могу объяснить это лишь сексуальными отклонениями.

Можно ли найти щедрого, великодушного человека, который бы в глубине души не страдал от проклятия денег и не желал вовсе искоренить их? Можно ли найти великодушного человека, которого в страданиях не утешает любовь близких? Кто способен одновременно призывать к уничтожению величайшего зла и величайшего благословения в жизни? Так поступил Платон – по крайней мере, пытался.

Политическая проблема Платона

Вкратце описать идеальное государство прекрасно, но уважающий себя философ и диалектик должен доказать, что такое государство способно существовать на самом деле. Где найти элиту, достойную своего возвышенного положения, которая не станет им злоупотреблять? Поскольку численность элиты должна быть очень мала (скажем, одна пятая населения или даже меньше), она не могла бы отстаивать свои огромные привилегии от подавляющего большинства населения, не будучи достаточно сильной.

Элита существовала на самом деле; необходимо было лишь укрепить и объединить ее. Платон был древним евгеником, точнее, первым теоретиком евгеники. Евгенические взгляды впервые были высказаны за два века до него греческим поэтом-аристократом Феогнидом. Начать следует с хорошей породы и растить людей, как растят скот. Ведущие аристократические семьи рождают породистых потомков. И снова остается лишь удивляться наивности Платона. Какой бы высокой ни была корреляция между знатностью и добрым нравом, никогда нельзя быть уверенным в том, что рожденные в знатной семье в силу самого этого факта хорошие люди. Сам Платон наверняка мог бы без труда назвать многих знатных сограждан, достойных не доверия, но презрения.

Но допустим, что для начала у нас есть хорошая порода; проблема в том, чтобы как можно дольше сохранять ее чистоту. В лучших семьях родится столько детей, сколько нужно государству, не больше. И все же одного хорошего происхождения недостаточно; детей необходимо очень бережно и строго воспитывать. Платон был так убежден в формирующей ценности образования, что этому посвящена большая часть его «Государства». Во многом «Государство» – трактат о политическом воспитании, предназначавшемся только для представителей правящего класса.

Будущие правители должны быть одновременно сильными и мягкими, и эту двойную цель необходимо всегда помнить. Две составляющие образования – гимнастика и музыка. Первая часть включает все физические упражнения, которые помогают выковать сильных, энергичных людей и хороших воинов. Вторая часть подразумевает не только музыку, как ее понимаем мы, но и гуманитарные науки в целом. Музыка для души – то же, что гимнастика для тела. Данные занятия также во всем регулировались. В государстве должна остаться только музыка, которая стимулирует энергию и добродетель. То же относится и к литературе, и к поэзии; допустимы лишь определенные поэмы. Платон изгнал бы из своего идеального государства даже самого Гомера, «наставника Эллады». Греческих классиков давали бы юношам только после необходимой цензуры и адаптации. Более того, поэзию, искусство и музыку необходимо подчинять политическим потребностям. Почти всю греческую литературу пришлось бы изгнать или изувечить, по мысли «божественного» Платона! Он запретил бы те самые предметы (кроме математики), которые первыми приходят в голову, когда мы говорим о золотом веке Древней Греции. В этом отношении он находился примерно на том же уровне, что и «знатоки» искусства и литературы – Т. Баудл ер, составитель «семейного» издания Шекспира, в котором были пропущены все «непристойные» места, и Гитлер.

Хотя Платон был глубоко погружен в политику, он уделил некоторое внимание и экономике. Торговлю и ремесла он оставлял низшим классам. Как же живут, по его мысли, высшие классы? Они владеют землей и рабами; кроме того, на них работают низшие классы. О подобных низменных вещах не стоило и беспокоиться. Однако Аристотель замечает: «…едва ли возможно не считаться с тем, что для указанной массы населения… потребуется территория Вавилонии или какая-нибудь другая огромных размеров; только при таком условии пять тысяч ничего не делающих людей да, сверх того, относящаяся к ним во много раз большая толпа женщин и прислуги могли бы получить пропитание. Конечно, можно строить предположения по своему желанию, но при этом не должно быть ничего заведомо неисполнимого»[106].

Как мог Платон вообразить, что на практике возможно существование государства, описанного в его сочинении (или даже более умеренного государства из «Законов»)? И даже если бы нечто подобное удалось создать, как можно было бы его сохранить? Вскоре мы вернемся к вопросу руководства, но можно сразу же заметить, что, если бы даже первые правители этой безумной общины обладали достаточной мудростью и способностью править, как можно быть уверенным в мудрости преемников? Можно возразить, что «Государство» – утопия, сказка, и все же следует ожидать, что мечты философа будут хоть сколько-нибудь последовательны и логичны. Платон мечтал о стабильности и неизменности, однако созданное им государство было нестабильным по своей сути.

Ненадолго остановимся и зададимся вопросом, откуда Платон черпал свое вдохновение. Главными источниками служили его ненависть к афинской политике и одобрение им дорийских учреждений Крита и Спарты. Идеализация Платоном Спарты была несправедливой и столь же пылкой, сколь и его враждебность к Афинам. И дело вовсе не в том, что его знакомство с политикой оставалось исключительно теоретическим. Во время своих странствий он был свидетелем многих превратностей политической жизни и наблюдал расхождения реальных полисов с идеальным государством, которое существовало лишь у него в голове. Государства мира он разделял на шесть групп: абсолютная монархия, конституционная монархия, олигархия, демократия, хаос и тирания. Эти формы правления могли следовать друг за другом, а затем иногда весь цикл начинался снова. Платон провел замечательное социологическое исследование, благодаря чему его можно назвать первым социологом, а также первым специалистом по конституционному строю. В «Законах» он описывает историю упадка и разрушения Персии, что стало первым исследованием в своем роде. Более того, Платон приобрел много экспериментальных познаний, пока был советником Дионисия. Впрочем, следует признать, что его участие в политике Сиракуз оказалось несчастным для всех сторон.

Платон не страдал отсутствием политического опыта – отнюдь нет! Однако он был слишком доктринером, чтобы получить преимущества от своего опыта. Он слишком ожесточенно относился к своим политическим врагам, а его мечты были слишком яркими, чтобы на них влияли изменяющиеся и эфемерные проявления действительности.

Основополагающая догма политики Платона – абсолютное превосходство государства. Только государство может быть идеальным и самодостаточным; отдельные личности – лишь его несовершенные, неполные копии. Только государство может быть неизменным, устойчивым и выносливым; отдельные личности быстро умирают. Поэтому личности должны подчиняться, а если нужно, и пожертвовать собой ради государства; неплохая коммунистическая и тоталитарная доктрина!

Но как государство может быть идеальным, если его не создал сам Бог? Как можно приблизить к идеалу несовершенное государство, созданное Платоном, если недопустимы ни перемены, ни критика?

Главная слабость тоталитарного государства (по сравнению с демократическим) заключается в том, что там трудно, если не невозможно, получить независимую, искреннюю критику. Вполне простительно, что Платон не осознавал этого так же ясно и отчетливо, как мы сегодня. Отдадим должное святому Фоме Аквинскому, который первым, в комментарии к «Политике» Аристотеля, энергично отстаивал подчинение каждой группы ее членам и всякого правительства – подвластным ему людям. Платон еще больше достоин прощения, если вспомнить все пороки тоталитарных режимов, возникавших даже после Фомы Аквинского. И никогда эти пороки не были такими всеобъемлющими и («по-научному») жестокими, как в наши дни.

Правители

Платон четко сознавал, что иметь правящий класс недостаточно; этот класс должен иметь руководителя, абсолютного лидера. Без лидера он не смог бы существовать. Поэтому возникает следующая задача: кто должен стать правителем, главой? Платон пришел к выводу, что царствовать должны философы: «Пока в государствах не будут царствовать философы либо так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать и это не сольется воедино… государствам не избавиться от зол, да и не станет возможным для рода человеческого… то государственное устройство, которое мы только что описали»[107]. Неужели Платон ничему не научился в Сиракузах? И как мог он вообразить возможность такого слияния? Какой философ, кроме, может быть, самого Платона, пожелал бы царствовать? И как может царь избавиться от внутренних страстей и повседневных забот и стать философом? Одновременное существование столь разнонаправленных призваний в одном человеке – не что иное, как чудо.

Платон считал, что задачу можно решить, создав учреждения для воспитания будущих правителей. Этой идее посвящена большая часть «Государства». Ее результатом стал крайний упадок теории и практики образования.

После того как правитель избран, ему следует безоговорочно повиноваться даже в мелочах.

«Что касается военных походов, то здесь надо многое обсудить, да и законов придется дать немало. Самое главное здесь следующее: никто никогда не должен оставаться без начальника – ни мужчины, ни женщины. Ни в серьезных занятиях, ни в играх никто не должен приучать себя действовать по собственному усмотрению: нет, всегда – и на войне, и в мирное время – надо жить с постоянной оглядкой на начальника и следовать его указаниям. Даже в самых незначительных мелочах надо ими руководствоваться, например, по первому его приказанию останавливаться на месте, идти вперед, приступать к упражнениям, умываться, питаться и пробуждаться ночью для несения охраны и для исполнения поручений. Даже в самых опасных обстоятельствах нельзя преследовать врага или отступать иначе как по разъяснению начальников. Словом, пусть человеческая душа приобретет навык совершенно не уметь делать что-либо отдельно от других людей и даже не понимать, как это возможно».

Абсолютным начальникам постоянно грозит опасность переворота, поэтому они не могут допустить независимости и самобытности в своем непосредственном окружении. Их окружают лицемеры и льстецы, люди посредственные и трусливые. Где же им найти преемников? Неразрешимая задача. Лучшим практическим решением является вера в наследственность и назначение наследников по закону государства. Так поступали абсолютные монархи, пользуясь божественным правом, но даже и это – азартная игра.

Надежного и безопасного способа выбрать достойного правителя не существует. На практике, если только правитель не получал трон по наследству, он всегда выбирал себя сам, захватывал власть и усмирял оппозицию, пользуясь своим обаянием и нерушимостью своей обороны.

В своей превосходной книге «Открытое общество и его враги» Поппер[108] показывает, что, определяя задачу политики зловещим вопросом «Кто должен управлять государством?», Платон породил стойкое замешательство в политической философии. Умный и творческий подход может выражаться другим вопросом: «Как организовать политические учреждения, чтобы не дать плохим и некомпетентным правителям натворить много вреда?»

И в данном случае образование необходимо, так как самых лучших учреждений недостаточно. Их нужно укомплектовать преподавателями, а хороших учителей, которые требуются, можно получить лишь с помощью соответствующей подготовки. Цель образования – уже не воспитание правителей, по Платону, но воспитание хороших людей. С течением времени лучшие из таких людей, точнее, более пригодные к государственной деятельности, станут или могут стать правителями, но даже и в этом случае их власть следует ограничивать конституционно.

Политика и математика

Математику Платона мы обсудим в следующей главе, сейчас же ограничимся несколькими замечаниями, касающимися математизации политической мысли. Сегодняшние математики, которые сталкиваются с политическими задачами, подходят к ним со статистической или экономической стороны, но не таков был метод Платона. Любви к статистике он не питал, а экономическими вопросами совсем не интересовался. Ему, судя по всему, и в голову не приходило, что экономические факторы могут влиять на личную и общественную жизнь. Тем не менее он не мог не видеть тех проблем, которые финансовые затруднения вызывали в отдельных семьях или государствах. Когда возникают такие затруднения, они слишком очевидны и слишком сильны, и не заметить их просто невозможно. Неужели Платону никогда не приходилось сталкиваться с финансовыми обязательствами – своими или, наоборот, чужими по отношению к себе? А может, такие обязательства ничего для него не значили?

Его подход был не арифметическим (в нашем понимании), а геометрическим. Секрет Вселенной (космоса) заключается в порядке и мере. Платон распространял эту концепцию на всё внутри-и внешнеполитическое, причем без всякой меры. В его идеальном государстве регулироваться должно все; поскольку никаких перемен не предусматривается, нет ни удачных возможностей, ни выбора, ни фантазии. Полис функционирует, как механизм. В некоторых главах «Законов» частная жизнь регулируется так подробно и так безудержно, что эти места вызывают отвращение у современных читателей и кажутся им непристойными.

Иногда Платон играет словами, как будто они – геометрические знаки; в этом отношении его можно считать древнейшим предшественником современной математической логики.

В государстве – ни свободы, ни правды

Судя по математической модели платоновского государства, ясно, что в нем почти нет места свободе. Свобода – это отрицание добродетели. Каждый человек должен сознавать свое положение и не менять его. Он должен знать свой долг и исполнять его. Он не может выбирать ни своего положения в обществе, ни долга. Свободы нет и у самого правителя; хотя им никто не управляет, он управляет собой сам. Каждый человек должен заниматься своим делом. Подчинение правилам доведено до предела.

В «Законах» молодым людям запрещается критиковать государственные законы. Старикам это позволено, но только если рядом нет юношей.

Образованием управляет цензура. Все граждане, как молодые, так и старые, не имеют права читать сочинения, не одобренные государством, слушать неортодоксальные высказывания или неподходящую музыку.

Когда писатель и журналист У. Фрэнк посетил Москву, он познакомился с одним молодым механиком и объяснил ему, что в нью-йоркских газетах каждое утро можно прочитать все возможные оттенки мнений по всем мыслимым темам. Тот ответил, что не видит в этом смысла. На каждый вопрос существует правильный ответ. «Мне кажется, журналисты послужат народу гораздо лучше, если они каждый день будут передавать только правильное мнение на все значимые темы. Что толку публиковать много разных точек зрения, ведь правильная всего одна?» Это очень понравилось бы Платону, и, если бы кто-нибудь спросил его, какова правильная точка зрения, он бы, не колеблясь, ответил: «Точка зрения государства».

К счастью, Платон не был диктатором, разве что в собственных мечтах. Да и стань он диктатором, его правление смягчалось бы практической неприспособленностью. То, что называется «промыванием мозгов», стало возможным там, где современным государствам удается контролировать прессу, телеграф, телефон, радио, телевидение. Однако в античные времена все было не так легко. Предлагаемая Платоном цензура по определению была бы дефектной, а в сетях его инквизиторов было бы полно дыр.

Уничтожение свободы неизбежно подразумевает уничтожение правды. Если правитель считает своим долгом кормить граждан только «здравыми» идеями, идеи необходимо просеивать и отбирать. Если правитель сообщает народу не все новости, а лишь их удобную часть, он лжет. Но на этом Платон не останавливался. «Уместный обман» и благородная ложь, по его мнению, могут быть необходимыми для того, чтобы обманывать не только народ, но и саму элиту. В этом нет сомнения, диктатор обязан лгать, или за него должны лгать его помощники (что примерно одно и то же). Как Платон мог примирить этот вывод с теорией царя-философа? Ведь философ – человек, который любит правду, а если царь должен лгать, пусть и время от времени, как с этим примирится живущий в нем философ? Поиски истины и стремление к абсолютной власти в высшей степени несовместимы.

Как замечает Поппер, «у Сократа был только один достойный последователь – его старый друг Антисфен, последний представитель великого поколения. Платон, самый одаренный из его учеников, оказался и самым неверным из них. Он предал Сократа точно так же, как предали его и дяди Платона. Эти не только предали его, но еще и пытались сделать соучастником своей политики террора. Однако не преуспели в этом, поскольку он оказал им сопротивление. Платон попытался вовлечь Сократа в свою грандиозную попытку построения теории задержанного общества. И ему это удалось без труда, поскольку Сократ был уже мертв. Я, конечно, знаю, что это суждение покажется чересчур резким даже тем, кто критически относится к Платону. Однако трудно вынести другой приговор, если посмотреть на „Апологию Сократа“ и „Критона“ как на последнюю волю Сократа и если сравнить это его завещание с завещанием Платона – „Законами“. Сократ был осужден, но его смерть не планировалась инициаторами обвинения. Платоновские „Законы“ восполняют это отсутствие преднамеренности. Свободная мысль, критика политических институтов, обучение юношей новым идеям, попытки ввести новый религиозный культ или даже только мнения – все это Платон объявил серьезными преступлениями Сократа. В платоновском государстве Сократу никогда не была бы предоставлена возможность защищать себя публично. Он просто был бы доставлен в секретный ночной совет с целью „лечения“ его больной души и, в конце концов, ее сурового наказания»[109].

Начав с концепции отвлеченной правды, представленной вечными Идеями, Платон постепенно опустился до уровня пропаганды, инквизиции и лжи во спасение. С первого взгляда между абсолютной истиной и откровенной ложью простирается пропасть, но Платон навел мосты, как будто даже не сознавая своего лицемерия. Сравните его аберрацию со взглядами ученых: мы делаем все, что в наших силах, чтобы приблизить истину с помощью последовательных приближений; мы не утверждаем, что обладаем истиной, но мы тянемся к ней и постепенно подходим все ближе; мы не начинаем со всей истины, но приобретаем все больше и больше. Последнее невозможно без свободы. Истина – не идеал, от которого мы отошли, как думал Платон; это идеал, к которому мы неуклонно стремимся. Истина – цель и предел, как и чистая демократия.

Религия Платона

В своем идеальном государстве Платон «учредил религию, которая значительно отличалась от тогдашней религии, и предлагал вынудить всех граждан верить в его богов под угрозой смерти или тюремного заключения. При задуманной им жесткой системе всякая свобода дискуссий исключалась. Но в его подходе любопытно то, что он не особенно заботился об истинности религии. Его волновало только одно: полезна ли она с нравственной точки зрения. Он готов был насаждать нравственность и поучать с помощью небылиц. Популярную мифологию он осуждал не потому, что она ложна, а потому, что она не способствовала добродетельности»[110].

Бесчеловечность Платона

Идеал Платона в виде застывшего совершенства и его коммунизм влекли за собой ненависть не только к свободе, но и к индивидуализму во всех его проявлениях. Любопытно, что его нападки на индивидуализм отличаются неискренностью и лицемерием. Иными словами, допустимо противопоставлять индивидуализм коллективизму и эгоизм – альтруизму. Плутовство же Платона (будем надеяться, оно было непоследовательным) состоит в уравнивании первой и второй частей каждой пары (индивидуализма с эгоизмом, коллективизма с альтруизмом). Далее можно прийти к выводу, что индивидуализм несовместим с альтруизмом, что и требовалось доказать. Человек должен быть коммунистом, иначе он – эгоистичное животное! Однако общее направление политического развития от Фомы Аквинского до наших дней состояло, напротив, в сочетании индивидуализма (свободы совести) с альтруизмом.

Платон не только отрицал индивидуализм; он не испытывал уважения к личности. Это становится ясно из процитированного выше отрывка из «Законов», а также из многих других. Позвольте привести еще одну цитату из того же труда: «Наилучшим является первое государство, его устройство и законы. Здесь все государство тщательнейшим образом соблюдает древнее изречение, гласящее, что у друзей в самом деле все общее. Существует ли в наше время где-либо и будет ли когда-нибудь, чтобы общими были жены, дети, все имущество и чтобы вся собственность, именуемая частной, всеми средствами была повсюду устранена из жизни? Чтобы измышлялись по мере возможности средства так или иначе сделать общим то, что от природы является частным, – глаза, уши, руки, – так, чтобы казалось, будто все сообща видят, слышат и действуют, все восхваляют или порицают одно и то же? По одним и тем же причинам все будут радоваться или огорчаться, а законы по мере сил сплотят в единое целое государство, выше которого в смысле добродетели, правильности и блага никто никогда не сможет установить»[111].

Парадоксально, что писателя, который ненавидел индивидуализм, канонизировали как учителя гуманизма, а некоторые энтузиасты зашли настолько далеко, что считают его своего рода ранним христианином. Платон настаивал на таком полном подчинении личности государству, что его философия стала почти бесчеловечной. И все же его заблуждение было настолько глубоким, что он дал своему «Государству» второе название, «Справедливость», и значительная часть его книги посвящена обсуждению абстрактной справедливости.

Что такое справедливость? То, что в интересах государства. Государство справедливо, когда общество неизменно и поделено на касты. Каждый остается на своем месте. Принцип классового господства и классовой привилегии кротко принимается всем народом. Упорядоченный и неизменный город-государство – символ вечной справедливости. Платон выбрал такое определение справедливости, чтобы подкрепить свои тоталитарные представления, в то время как распространенная и разумная идея справедливости заключалась как раз в противоположном; поэтому его рассуждения подобны ходьбе по кругу.

Иногда в сочинениях Платона встречаются проблески человечности, особенно в ранних сократических диалогах. Так, в «Горгии» он утверждает, что лучше страдать от несправедливости, чем чинить ее. Однако Платон никогда не понимал, что гуманность превосходит идею его оформленного города-мечты. Он приносил гуманность в жертву своему идеальному городу – иначе последний падет и разрушится.

Он не понимал, что справедливость неотделима от любви. Любовь без справедливости ошибочна и опасна, но справедливость без любви бесчеловечна. Абстрактная справедливость опасно близка к несправедливости.

Мы не можем обвинять Платона в нехристианстве, но он заслуживает обвинения в том, что принес в жертву своему политическому догматизму великодушные идеалы Перикла, Демокрита, Сократа и учеников Горгия, Алкидаманта, Ликофрона и Антисфена. Именно из-за беспричинной жертвы этот раздел получил название «Великое предательство». Он предал не только афинскую демократию, но и своего любимого учителя, который стал его первым наставником. Более того, многие доводы против демократии Платон вкладывает в уста Сократа; Платон заставляет своего старого учителя говорить прямо противоположное тому, чему тот учил. Неужели самообман Платона был настолько глубок, что он больше не мог отличить настоящего Сократа от Сократа, созданного его фантазией?

Может ли предательство быть глубже? Платон не отказался от своего учителя; он поступил гораздо хуже. В поздних трудах Платон чудовищно исказил образ Сократа, нарисовал карикатуру на него. Повторим, что Сократ был демократом, индивидуалистом, поборником равноправия. Платон постепенно стал прямой противоположностью своему учителю. Главной целью Сократа было научить самокритике, и он всегда был готов признать собственное невежество. Платон же, наоборот, был учителем, который все знал, царем-философом, которому следовало беспрекословно повиноваться, создателем государства, совершенного по определению, которое не может меняться, не запятнав себя позором.

Однако есть и предательство иного рода, в котором Платон неповинен и которое ближе подходит к тому, что описал француз Ж. Бенда (1867–1956) в книге «Предательство интеллектуалов». Я бы назвал предателями многочисленных комментаторов, которые растолковывали политические воззрения Платона, но нарисовали совершенно неверную картину, потому что оправдывали его тоталитаризм и его взгляды на общее имущество, жен и детей.

Лучше всего об этом написал Поппер: «Каким памятником человеческому ничтожеству является идея правителя-философа! Какой контраст она составляет с простотой и человечностью Сократа, предостерегавшего политика против опасности ослепления собственной властью, совершенством и мудростью и пытавшегося научить его самому важному, а именно тому, что все мы – хрупкие люди. Какое падение – от сократовского мира иронии, разума и честности к платоновскому царству вождей, магическими силами возвышаемых над обычными людьми, хотя и не настолько высоко, чтобы уберечь их от использования лжи или от постыдной сделки шамана – в обмен на власть над своими товарищами поведать им магические рецепты приумножения скота»[112].

«Тимей»

Научные идеи Платона мы рассмотрим позже. Сейчас поговорим о книге, которую большинство ученых считают главным научным трудом Платона. Это «Тимей», где речь идет не о науке в ограниченном смысле, но о космологии, то есть об изучении Вселенной во всей ее полноте, порядке и красоте. Наука, как мы ее понимаем, занимается ограниченными темами и обязана своим успехом и жизнеспособностью строгим и намеренно воздвигнутым границам. Космология – нечто прямо противоположное: она имеет дело со всей Вселенной и потому, независимо от объема научных составляющих, которые космолог может включить в обзор, поэтому относиться к нему надо не как к ученому, а как к метафизику.

Сказанное особенно верно применительно к «Тимею», книге, которую многие комментаторы на протяжении тысячи лет считают вершиной мудрости Платона. Современные же ученые склонны считать ее лишь памятником глупости и безрассудства.

Ближе к концу жизни, скажем, в последние два десятилетия, Платон начал писать трилогию – «Тимей», «Критий» и «Гермократ». Он закончил «Тимея», «Крития» оборвал (на середине фразы), а к третьему диалогу даже не приступил. Трилогия мыслилась им как всемирная история – с доисторических времен до рассвета будущего. Две последние части были политическими; возможно, по мере того, как накапливались его заметки, Платон все больше сознавал, что заданные им рамки слишком тесны. Он забросил трилогию и начал сочинять «Законы», последний и самый большой его труд. Если человек начинает писать законы в расчете на будущее и хочет как можно подробнее их растолковать, ясно, что сочинение непременно разрастется и выйдет далеко за рамки изначальных диалогов.

«Тимей» назван так по имени главного оратора, Тимея Локрийского, которого не удается отождествить с каким-либо реальным лицом – возможно, это вымышленный персонаж. Делались попытки отождествить Тимея Локрийского (имя указывает на происхождение из города Локри в итальянской провинции Калабрия) со старым пифагорейцем, который мог быть учителем Платона и написал на дорийском диалекте трактат о душе мира и природы. Неоплатоники считали этот труд подлинным, но позже было доказано, что трактат – апокриф, написанный не ранее I в. н. э. «Тимей» – космологическая основа трилогии. Дискуссию можно разделить на три части (цифры в скобках указывают их сравнительную длину): 1. Вступление (8), в том числе миф об Атлантиде, рассказанный Солоном, мудрейшим из Семи мудрецов. 2. Собственно космология (42), создание души мира, теория стихий, теория материи и чувственных предметов. 3. Физиология, нормальная и патологическая (23), создание тела и души человека. Вторая часть – главная, она гораздо длиннее двух других, вместе взятых. В ней обсуждается сущность физики, настоящего и будущего, образца и копии (видимый мир – лишь подобие мира реального); творение, тело мира и его душа, взаимодействие разума и необходимости и т. д. Более подробный анализ займет значительное место и лишь уведет читателя в сторону.

Идеальный полис, описанный в «Государстве», как предполагается, существовал на самом деле в далеком прошлом, в доисторических Афинах. Цель «Тимея», однако, состоит в том, чтобы связать идеальное государство с организацией всей Вселенной. Государство – лишь политический аспект Вселенной; человеческая нравственность – лишь отражение космического разума.

Создатель мира (демиург) – не творец, но, как Разум Анаксагора, распорядитель, устроитель. Назовем его божественным разумом. Упорядоченный мир божественен сам по себе до разумной необходимости. Различие между материей и разумом не вполне ясно, так как оба понятия можно выразить с помощью вселенского разума. Впрочем, в «Тимее» присутствует еще одна форма дуализма, различие между большим миром (макрокосмом) и меньшим (микрокосмом). Это различие уже было подмечено Демокритом, но Платон значительно его развил.

Вселенная похожа на единый живой организм, о рациональности которого свидетельствует регулярность астральных движений. Душа Вселенной сравнима с человеческой душой; обе они божественны и бессмертны.

Планеты и звезды – наивысшие образы Идей; их можно назвать богами. Астрономия – основная наука для мудрости, здоровья и счастья. Божественную математику, представленную движением звезд, можно найти также в музыке и в теории чисел. Когда человек умирает, его душа возвращается «в обитель соименной ему звезды»[113].

Астрологическая бессмыслица, которая причинила столько вреда западному миру и по-прежнему отравляет слабоумных в наши дни, произошла из «Тимея», хотя платоновская астрология сама отпочковалась от вавилонской астрологии. Отдавая должное Платону, следует добавить, что его астрология сохраняла спокойную духовность, не опускаясь до мелкой ворожбы. Его созерцательному уму планеты казались похожими на идеальные часы, которые раскрывают бег времени, ритмы вселенской души.

Вследствие количества планет эти ритмы очень сложны, но, учитывая их скопления, через определенный интервал времени одно и то же положение повторяется. Этот интервал – великий год (полный год), равный идеальному числу (36 тысяч лет, 760 тысяч лет?).

Поэтические аналогии между малым и большим мирами (микрокосмом и макрокосмом), между нашим телом и вселенским телом могут завести очень далеко. Эта аналогия вела мысль Платона и, во многом благодаря ему, управляла умами многих средневековых мыслителей, даже такого «современного» человека, как Леонардо да Винчи. В аналогии Платона особенно интересовал один аспект: идеальный город в его воображении – образ божественного города. «Тимей» является космологическим оправданием «Государства».

Космос состоит из четырех стихий: земли, воды, воздуха и огня, из них вторая и третья стихии – средние пропорциональные между первой и последней. Эти стихии телесны, могут распадаться на геометрические части и связаны с четырьмя твердыми телами правильной формы.

В Сиракузах Платон познакомился с Филистионом Локрийским и, возможно, подпал под его влияние – точнее, подпал бы, если бы не был так невосприимчив к экспериментальной науке. Филистион был не просто теоретиком, последователем Эмпедокла; он был выдающимся анатомом, который производил вскрытия и даже делал вивисекции. Он считал сердце главным регулятором жизни, и его наблюдения за живым сердцем весьма проницательны. Он обнаружил, что желудочки умирают раньше предсердий (нам в самом деле известно, что правое предсердие – последняя доля сердца, которая умирает) и что сигмовидный (или полулунный) клапан легочной артерии слабее, чем сигмовидный клапан аорты (так и есть, поскольку давление в малом (легочном) круге кровообращения составляет всего одну треть от давления в большом круге кровообращения). Наблюдения Филистиона поразительны, так как подразумевают некоторый практический опыт. Мы приписываем эти наблюдения Филистиону на основе предположения, что входящий в Корпус Гиппократа трактат «О сердце» написал он.

Пищеварение и кровообращение подобны обращению воды в земле или «принуждены подражать вселенскому движению: каждая отделившаяся внутри тела частица устремляется к тому, что ей сродно, и заново восполняет образовавшуюся пустоту»[114].

Платон различал три группы болезней. Первая группа возникает из-за изменения четырех родов, или стихий; вторая – вследствие распада гуморов, также образованных из четырех родов; третья группа – из-за желчи, сыворотки и флегмы. Недуги третьей группы часто сравнивают с теорией тридоши в аюрведе. Но поскольку представления Платона и индийских врачей были одинаково туманными, никаких выводов из такого сравнения сделать нельзя.

Пропавший остров Атлантида, который находился где-то западнее Гибралтара, породил многочисленные домыслы, странно иррационального свойства. Например, когда лучше изучили гипсометрию Атлантического океана и геологи начали формулировать гипотезу об утерянных островах и континентах на прочной основе наблюдений, высказывалось предположение, будто Платон предвидел их открытия! Многие геологи напрасно тратили время, пытаясь оправдать фантазии Платона.

Такие аберрации довел до предела польский мыслитель В. Лютославский в своей замечательной книге «О происхождении и развитии логики Платона». Лютославский отыскал в сочинениях Платона мысли о сперматозоидах и химическом составе воды: трех атомов, двух одного газа и одного атома другого («одного тела огня и двух воздушных тел»). Можно ли удержаться от смеха? Подобные предположения показывают, до каких пределов способен дойти культ Платона. Если бы Платон мог предварить открытия Левенгука и Лавуазье без соответствующих инструментов, он был бы не ученым, а магом или кудесником. Лютославский напоминает мне энтузиастов, которые находят предвосхищения научных открытий в Библии или Коране. Во всяком случае, в их попытках больше логики, ибо, если эти священные книги напрямую инспирированы Богом – что ж, Богу известно будущее. Думать то же самое о Платоне, не признавая его божественности, нельзя, не впадая в фундаментальные противоречия.

Если наш современник, образованный философ вроде Лютославского, способен усмотреть в «Тимее» такие открытия, не стоит удивляться фантастическим толкованиям античных и средневековых ученых. Благодаря непомерной славе божественного Платона, его «Тимея» воспринимали не как поэтический вымысел, но как своего рода космологическую проповедь. Многих привлекала сама неясность «Тимея», которая отчасти наверняка была намеренной, но в целом возникла из-за путаницы в мыслях самого Платона. Такую туманность часто называют пророческой, а люди малоумные считают ее доказательством божественности. Философ-скептик и поэт Тимон из Флиунта пустил в обращение новый глагол, timaiog-raphein, обозначавший «писать в пророческом стиле „Тимея“, пророчествовать». Юлиан Отступник (IV – 2) противопоставлял «Тимея» Книге Бытия, а Прокл (V – 2), один из последних сколархов Академии, говорил о своем желании уничтожить все книги, кроме «Тимея» и «Халдейских оракулов».

И в более позднее время влияние «Тимея» было огромным и по существу вредным. Большая часть «Тимея» была переведена на латынь Халкидием (IV – 1), и на протяжении восьми с лишним веков этот перевод оставался единственным текстом Платона, известным латинскому Западу. Однако до западных стран дошла слава Платона, поэтому «Тимей» на латыни стал своего рода евангелием от Платона, которое многие ученые охотно интерпретировали буквально. Искажения научной мысли в «Тимее» ошибочно принимали за научную истину. Я не могу назвать ни одной другой книги, чье влияние оказалось бы более вредным, кроме разве что «Откровения Иоанна Богослова». Однако «Апокалипсис» воспринимают как религиозное произведение, «Тимея» же – как научное. Ошибки и суеверия всего опаснее, когда их подают под научным соусом.

Платоническая любовь

В «Законах» читаем, что «у людей все зависит от тройной нужды и вожделения. Когда все это идет правильно, рождается добродетель, когда же неправильно – происходит противоположное»[115]. Эти три вожделения – голод и жажда, которые начинаются при рождении, и сексуальное вожделение, которое возникает позже. В «Тимее» Платон утверждает, что, «поскольку же природа человеческая двойственна, лучшим будет тот род, который некогда получит наименование мужей»[116]. В конце той же книги он приводит фантастическую теорию пола. Его эмбриология появляется в своего рода приложении, и сам секс – своего рода запоздалая мысль творения – повреждающий фактор: «Вот почему природа срамных частей мужа строптива и своевольна, словно зверь, неподвластный рассудку, и под стрекалом непереносимого вожделения способна на все. Подобным же образом и у женщин та их часть, что именуется маткой, или утробой, есть не что иное, как поселившийся внутри них зверь, исполненный детородного вожделения. Когда зверь этот в поре, а ему долго нет случая зачать, он приходит в бешенство, рыщет по всему телу, стесняет дыхательные пути и не дает женщине вздохнуть, доводя ее до последней крайности и до всевозможных недугов, пока, наконец, женское вожделение и мужской эрос не сведут чету вместе и не снимут как бы урожай с деревьев, чтобы засеять пашню утробы посевом живых существ…»[117]

В другой части той же книги, ссылаясь на сексуальные вожделения, он говорит: «…если души будут над этими страстями властвовать, их жизнь будет справедлива, если же окажутся в их власти, то несправедлива. Тот, кто проживет отмеренный ему срок должным образом, возвратится в обитель соименной ему звезды и будет вести блаженную, обычную для него жизнь, а тот, кто этого не сумеет, во втором рождении сменит свою природу на женскую. Если же он и тогда не перестанет творить зло, ему придется каждый раз перерождаться в такую животную природу, которая будет соответствовать его порочному складу, и конец его мучениям наступит лишь тогда, когда он, решившись последовать вращению тождества и подобия в себе самом, победит рассудком многообразную, имеющую присоединиться к его природе смуту огня и воды, воздуха и земли, одолеет их неразумное буйство и снова придет к идее прежнего и лучшего состояния»[118].

В речи Диотимы в «Пире» объясняется, что сексуальное вожделение – низшая форма нашей страсти к бессмертию. Платон сознавал необходимость брака и деторождения. В идеальном государстве сексуальные отношения лучших людей должны быть ограничены определенными торжественными случаями; они регулируются в соответствии с демографическими потребностями. Платон, кажется, не понимал, что любовь в браке включает в себя интимные отношения между двумя людьми, требует доброты и благоденствия от обоих супругов, и, если семейная жизнь протекает счастливо, она приносит большое удовлетворение. Он считал, что браки должны быть короткими – вроде случки у скота. Ему, похоже, и в голову не приходило, что брак – не просто вопрос сексуального удобства и евгеники, но и отношения между людьми, союз двух сердец, что для развития богатства личности и гармонии в союзе нужны долгие браки, чем дольше, тем лучше; и что счастливые и долгие союзы – величайшее благословение в жизни.

Как вышло, что идеалист Платон не задумывался о подобных вещах? Причина в том, что всякий раз, как он идеализировал сексуальные желания – а он делал это часто, всякий раз, как думал о борьбе между духом и плотью, всякий раз, как принимал романтический взгляд на любовь, – фоном служили не гетеро-, а гомосексуальные отношения. Выражение «платоническая любовь» имеет для нас двойной смысл; первый – побуждение к союзу с красотой и созерцательностью идеала (выраженными Диотимой), второй – духовная дружба без сексуального влечения. Когда мы думаем о платонической любви во втором значении, мы представляем себе духовную дружбу мужчины и женщины. Платон же думал о духовной дружбе мужчины и мальчика. Платоническая любовь для него была сублимацией педерастии; настоящую любовь он называет в «Пире» «правильной любовью к мальчикам» (to orthos paiderastein)[119].

Платон не обязательно был педерастом в физическом смысле, но он почти наверняка был гомосексуалом. Он ни разу не был женат, и, хотя иногда говорит о сексуальных отношениях между мужчинами и женщинами, его рассуждения бесстрастны; нежные чувства он приберегал для гомосексуальных отношений. Платона можно назвать женоненавистником. Это много раз подтверждается в его сочинениях. Сравните, например, мягкий рассказ Ксенофонта о Ксантиппе в «Меморабилиях» с жестоким описанием Платона в «Федоне». Ксенофонт рассуждает, как отец семейства. Платон описывает ту же сцену, как типичный женоненавистник:

«Увидев нас, Ксантиппа заголосила, запричитала, по женской привычке, и промолвила так:

– Ох, Сократ, нынче в последний раз беседуешь ты с друзьями, а друзья – с тобою.

Тогда Сократ взглянул на Критона и сказал:

– Критон, пусть кто-нибудь уведет ее домой.

И люди Критона повели ее, а она кричала и била себя в грудь».

В описании Платона Сократ обращается с женой крайне грубо и жестоко. Можно ли представить, что Платон, который часто проявлял мягкость и милосердие, готов был пожертвовать женщинами и святостью брака, как он поступил в «Государстве»? Однако гомосексуалу было сравнительно просто принять обобществление женщин и детей.

Надо отдать Платону должное, в его последнем сочинении, «Законы», педерастия осуждается. В его защиту можно также сказать, что практика педерастии была широко распространена в Афинах и еще шире – в странах, которыми он так восхищался, на Крите и в Спарте. По его словам, миф о Зевсе и Ганимеде, ставший божественным примером педерастии, придумали на Крите. Вероятно, педерастия в Афинах была больше распространена среди аристократов, праздных и искушенных богачей, чем среди простолюдинов. Во всяком случае, гетеросексуальность должна была быть правилом, а не исключением, иначе народ перестал бы существовать. Греки почитали брак и любили детей, как и мы, а может быть, даже больше. Потомки мужского пола нужны были, чтобы вести домашнее хозяйство и исполнять религиозные обряды после смерти отца. Сама атмосфера сочинений Платона гомосексуальна, чего нельзя сказать о других греческих авторах того времени, таких как Ксенофонт. Можно предположить, что средний обычный мужчина в Греции, как и в наши дни, склонен был любить женщин и производить на свет детей.

Подобные вопросы необходимо было прояснить, хотя они не имеют непосредственного отношения к истории науки, потому что мы должны верно оценивать личность Платона и лицемерие его комментаторов. Большинство из них предпочитало вуалировать гомосексуальность Платона, как и присущие ему коммунистические взгляды. Переводчикам на английский язык легко было скрывать аллюзии на гомосексуальность, поскольку в английском языке прилагательные не имеют категории рода; так, прилагательное beloved (возлюбленный (-ная), желанный (-ная)) могло относиться как к женщине, так и к мужчине. В греческом же языке места для двусмысленности не оставалось. Возможно, переводчики оправдывали свое ханжество стремлением защитить молодежь. Однако лучше было бы вовсе не переводить тот или иной текст, чем намеренно искажать его. Для лжи нет оправданий, а ложь, с помощью которой иллюстрировали ложный идеализм, – одна из худших ее разновидностей.

Заключение

Платон был поэтом и метафизиком, мастером, который замечательно хорошо пользовался литературным инструментом почти невероятной остроты – греческой прозой золотого века. Его научную деятельность мы обсудим в следующей главе, но здесь должны заметить, что он не был ученым в полном смысле слова. Его можно назвать космологом, метафизиком, провидцем. История платонизма – это история долгой череды двусмысленностей, недоразумений, уклонений от прямого ответа.

Обсуждение политических и сексуальных предпочтений Платона может показаться неуместным в книге по истории науки. Однако мы не можем обойти вниманием ухищрения и уловки комментаторов, связанные с его отклонениями. В мировой литературе нет ничего сравнимого с ними, кроме, возможно, общепринятого стремления закрывать глаза на некоторые непристойные строки Ветхого Завета. Как будто божественный Платон не способен был сделать ничего дурного, и его нельзя подозревать, не став самому объектом подозрений и камнем преткновения! Такую же череду недоразумений, но совершенно иного рода представляет история аверроизма. В то время как Платона в целом превозносили до небес, а его недостатки скрывали или оправдывали, Ибн Рушда рисовали более черным, чем он был на самом деле. Общее здесь то, что суждением ученых управляло общественное мнение; оно окрашивало их в соответствующие оттенки. В целом общественное мнение склонялось в пользу Платона, в то время как Аверроэса осуждали. Точнее, восхваление Платона считалось признаком хорошего воспитания и хороших манер; из тех же побуждений принято было осуждать Аверроэса. Человек благородный, естественно, был платоником, в то время как сторонники Аверроэса считались радикалами и смутьянами.

Такая безусловная хвала подразумевала лицемерие и фальшь. Невозможно и нечестно превозносить человека за божественную мудрость и мириться с его вздором.

Дело не настолько плохо, как кажется, если помнить, что легендой о Платоне мы во многом обязаны литературному предубеждению. Язык Платона был настолько красив и настолько труден для восприятия, что на содержание не обращали внимания. Красота ошибочно принималась за справедливость, неясность – за глубину. Платон, в конце концов, занял в греческой культуре почти такое же высокое место, как Гомер, и, подобно Гомеру, он доминировал в греческом образовании.

Вот в чем состояло главное недоразумение. Поскольку Платона не интересовали ни индивидуальность, ни личность, его нельзя назвать истинным гуманистом, однако гуманисты Византии и Флоренции считали его своим учителем. Они были настолько в том уверены и настолько стремились отстоять свою веру, что отказывались видеть в сочинениях Платона объективные доказательства его бесчеловечности, антигуманности.

Платон имел право на свое мнение, и не следует винить его за то, что он его высказывал, но следует подвергнуть осуждению комментаторов, которые оправдывали все сомнительные места в его рассуждениях. Их отношение весьма озадачивает. Еще можно понять позицию директоров школ, которым поручали воспитание будущих правителей страны: их наверняка устраивали аристократические посылки Платона и даже его тоталитарные методы. Но как можно закрывать глаза на его идеи коммунизма и гомосексуальных отношений с мальчиками, на его неуважение к женщинам и прочему, что вступало в полное противоречие с их собственными наклонностями? И как мог Платон остаться безнаказанным?

Рис. 76. Диковинка английской литературы. Первые нападки на философию Платона, книга Ч. Кроуфорда (1773)

Платон был великим поэтом; у него случались проблески мудрости. Однако он не всегда был надежным советчиком. Во многих случаях он был, наоборот, крайне ненадежным, способным завести в пропасть. К счастью, восхвалявшие его не следовали его советам. Может быть, лучше всего было бы относиться к Платону так, как сам он предлагал отнестись к Гомеру, – увенчать его цветами и изгнать из города. Нет, так не годится; не стоит подражать его худшим манерам. Можно позволить ему остаться и дать ему право голоса. Пусть остается и позволит увидеть себя во всей красе – иногда великим, а иногда нет.

Богословы и философы могут оправдывать его отклонения, но для ученых это непростительный грех. Образование, основанное на лжи, дурно, и чем лучше оно выглядит на поверхности, чем оно соблазнительнее, тем более оно пагубно.

Так как культ Платона является неотъемлемой частью западных гуманитарных наук, требуется значительная смелость для того, чтобы его критиковать. Ч. Кроуфорд одним из первых критиковал Платона в своей диссертации по «Федону» (Лондон, 1773); Кроуфорд был молодым кембриджским бунтовщиком, и его книга испещрена дерзкими замечаниями и многословна (рис. 76). Следует отдать должное и Джорджу Гроту (1794–1871), который написал большой труд «О Платоне и других спутниках Сократа», предполагаемое продолжение и дополнение к его «Истории Греции»; Грот восхищался Платоном, но не боялся его критиковать.

Среди более современных книг, авторы которых показывают Платона таким, какой он есть, цитируя его собственные слова, можно назвать книги У. Файта (1934), Б. Фаррингтона (1940) и уже упомянутую книгу К. Поппера (1945).

Уорнер Файт (1867–1955) был профессором этики в Принстонском университете. В длинном письме, которое он мне написал, он вкратце изложил суть своей критики, какой подверглась его книга «Легенда о Платоне». Одни осуждали книгу за клевету на Платона, другие – за то, что автор непочтительно говорил о том, что все знали, но о чем никто, кроме Грота, предпочитал не высказываться. В конце своего письма он заметил: «Реши я переписать „Легенду“, я бы попытался еще больше подчеркнуть основные места. В конце концов, „враждебность^4* направлена не столько на Платона, сколько на его интерпретаторов. А после главы VIII и особенно в главах IX–XI мне бы гораздо больше хотелось не критиковать, а показать его теоретиком науки. Но мне 77 лет, из них 9 лет я почетный профессор в отставке; поэтому оставлю все, как есть».

То же замечание относится и к данной главе, целью которой было разрушение ложного образа Платона, созданного многими поколениями льстецов. Слова Amicus Plato sed magis arnica veritas («Мне дорог Платон, но еще дороже истина») приписывают Аристотелю, хотя они взяты из жизнеописания Аристотеля, составленного Аммонием Саккасом (175–242) и изданного на греческом и латинском языках А. Вестерманном в книге Diogenis Laertii vitae philosophorum (Париж, 1862). Аммоний пишет не о Платоне, а о Сократе; однако в многочисленных цитатах неизменно фигурирует Платон.

Примечание к античным и средневековым изданиям «Тимея»

До середины XII в. из всех книг Платона в Европе знали только «Тимея», поэтому Платон оставался для образованных европейцев главным образом автором «Тимея». Стоит кратко рассказать об отношении к этой судьбоносной книге.

«Тимей» стал также одной из первых книг, которая привлекла внимание комментаторов. Первый комментарий к Платону написал Крантор из Сол (Киликия, ок. 344 – ок. 275 до н. э.); отрывки из его комментария сохранились у Плутарха и Прокла. Другие греческие комментарии к «Тимею» составили Посидоний Апамейский (135—51 до н. э.), Адраст Афродисийский (Кария, II – 1), Гален (II – 2), Прокл Диадох (V – 2) и ученик последнего, Асклепиодот Александрийский (V – 2). Философы-неоплатоники были знакомы с этими комментариями. Вот и все о греческой традиции.

Традиция переводов Платона на латынь началась с Халкидика (IV – 1), который перевел «Тимея» до середины 53-й страницы. Далее, после 1156 г., на латынь перевели диалоги Платона «Менон» и «Федон». Главную роль в ту эпоху сыграли Иоанн Скот Эриугена (IX – 2), Гильома из Конша (XII – 1), Бернард Сильвестр (XII – 1), Альберт Великий (XIII – 2), Вильем из Мербеке (XIII – 2) и святой Фома Аквинский (XIII – 2). В XIV в. я не нахожу ничего, кроме диалога (возможно, навеянного «Тимеем»), сочиненного Жаном Бонне (XIV – 1) из Парижа. Двух собеседников в диалоге зовут Пласид и Тимео. Возможно, диалог был написан в конце XIII в., но явно до 1304 г. Латинскую традицию «Тимея» не всегда легко отделить от традиции неоплатоников.

Переводы Платона на арабский язык накладываются на его переводы на латынь, как переводы на латынь накладывались на греческие комментарии. Все началось с Яхьи ибн аль-Батрика (IX – 1), который перевел «Тимея» на арабский; по некоторым сведениям, еще один перевод сделал Хунайн ибн Исхак (IX – 2); перевод, чьим бы он ни был, исправил Яхья ибн Али (X – 1).

Возможно, перевод приписывают Хунайну ибн Исхаку вследствие недоразумения. Хунайн перевел на сирийский и частично на арабский комментарий Галена к фрагментам «Тимея», посвященным медицине. Перевод Хунайна на арабский завершил его племянник Хубаиш ибн аль-Хасан (IX – 2). Возможно, этот перевод стал источником еще одной ошибки, совершенной историком аль-Масуди (X – 1): в его «Книге указания и наблюдения» («Китаб ат-Танбих») медицинские фрагменты он приписал Платону, а не самому Тимею. Можно смело предположить, что медицинскую часть «Тимея» отделил от остального текста Гален, чьи комментарии переведены Хунайном.

Независимо от авторства перевода «Тимея» на арабский язык, суть диалога была известна арабским философам благодаря «Теологии Аристотеля» (V – 2) и другим сочинениям неоплатоников. Эта традиция была довольно запутанной, так как взгляды Платона смешивались со взглядами Плотина и других.

Хунайн ибн Исхак написал трактат, озаглавленный «То, что нужно прочесть до трудов Платона». Название намекает на труд Теона Смирнского (II – 1) «Изложение математических предметов, полезных при чтении Платона». Правда, Теон ограничился математикой.

Наш краткий очерк все же дает представление о запутанности платонических традиций до того, как были напечатаны издания на греческом и латинском языках.

Изучение истории издания других сочинений Платона ведет к таким же выводам. Так, «Государство» комментировал на греческом Прокл (V – 2); на арабский его перевел Хунайн ибн Исхак (IX – 2) и комментировал на том же языке Ибн Рушд (XII – 2), а на древнееврейском – Самуэль бен Иуда Марсельский (XIV – 1) и Иосиф ибн-Каспи (XIV – 1). Греческий текст был переведен на латынь Мануилом Хрисолором (XIV – 2). Судя по всему, Гемист Плифон (ок. 1356–1450) говорил именно о нем, объясняя флорентийским школярам разницу между Платоном и Аристотелем.

Средневековая традиция переводов Платона (на греческий, арабский, латынь и древнееврейский) крайне сложна, и каждое сочинение представляет несколько новых переводов и имен.

Авторитет Платона стремительно рос, сначала во время византийского Возрождения IX–X вв., затем под влиянием Шартрской школы (XI, XII – 1) и, наконец, под влиянием Флорентийской платоновской академии. Пропорционально рос и престиж «Тимея». Многие ученые обманывались, приняв фантазии, содержавшиеся в этой книге, за чистую правду. Такие заблуждения замедляют развитие науки; а «Тимей» по сей день остается источником неясности и суеверий.

XVII. Математика и астрономия во времена Платона

После того как мы познакомились с Платоном как с человеком, философом, политиком и моралистом, настало время выяснить, каким он был ученым.

Существует разительный контраст между мышлением Платона и таких людей, как Гиппократ, Фукидид и даже Геродот. Мы уже понимаем, что Платон – типичный и «идеальный» философ, чьи знания или мудрость как будто пришли свыше и ринулись, словно орел, на предметы, расположенные внизу. Познания достойного метафизика совершенны изначально и направлены сверху вниз. Знания же человека науки, наоборот, начинаются с обыденных, повседневных вещей и постепенно воспаряют к небу. Две точки зрения фундаментально различаются. Платон, более того, утверждал, будто у ученых есть только мнения, но нет прочных знаний, ибо знание можно получить лишь из абсолютных идеалов, в то время как вещественные предметы не требуют ничего более ценного, чем сомнительные и голословные мнения.

Его философия была окрашена математическими идеями, которые он почерпнул у своих друзей-пифагорейцев, особенно у Феодора Киренского и Архита Тарентского. О Феодоре мы уже говорили – он был гораздо старше, – а к Архиту еще вернемся. Можно предположить, что Платон получил неплохую математическую подготовку; хотя Сократа математика не интересовала, он любил использовать такие виды доводов, которые можно было без труда приложить к математическим вопросам. Возникает парадокс: Платон получил значительную часть своих математических познаний от Сократа, который определенно не был математиком.

Математика

Общее отношение Платона к математике хорошо объясняется в «Государстве»:

«Эта наука, Главкон, подходит для того, чтобы установить закон и убедить всех, кто собирается занять высшие должности в государстве, обратиться к искусству счета, причем заниматься им они должны будут не как попало, а до тех пор, пока не придут с помощью самого мышления к созерцанию природы чисел – не ради купли-продажи, о чем заботятся купцы и торговцы, но для военных целей и чтобы облегчить самой душе ее обращение от становления к истинному бытию.

– Прекрасно сказано!

– Действительно, теперь, после разбора искусства счета, я понимаю, как оно тонко и во многом полезно нам для нашей цели, если занимаются им ради познания, а не по-торгашески.

– А чем именно оно полезно?

– Да тем, о чем мы только что говорили: оно усиленно влечет душу ввысь и заставляет рассуждать о числах самих по себе, ни в коем случае не допуская, чтобы кто-нибудь подменял их имеющими число видимыми и осязаемыми телами»[120].

Независимо от интереса к математике, этот отрывок можно назвать типично платоническим из-за юридического уклона. Математика, по мнению Платона, очень важна, настолько, что необходимо «установить закон» и сделать ее изучение обязательным для будущих государственных деятелей (интересно, как бы отнеслись к такому закону нынешние государственные мужи).

Говоря о математике, Платон, разумеется, имеет в виду чистую математику, которая дарит нам представление о вечной истине и представляет лучшее средство возвысить душу до Идеи добра и Бога. Нелюбовь к «прикладной математике» Платон довел до крайней степени, порицая использование инструментов, кроме, может быть, линейки и компаса.

В целом его точка зрения прекрасно выражена в утверждении, что «Бог всегда занимается геометрией! (Бог в первую очередь математик!)». Его подтверждает надпись на двери Академии: «Да не войдет сюда тот, кто не знает математики!»

Платоновская Идея совершенно понятна в области математики. Возможно, именно исходя из своей концепции он отважился распространить свои Идеи на всю Вселенную. Если определить окружность как замкнутую плоскую кривую, каждая точка которой равноудалена от центра, мы создадим Идею, идеальную или первичную окружность, которую не может превзойти ни одна нарисованная окружность. То же относится ко всем математическим понятиям; можно определить касательную, но невозможно даже при помощи самых совершенных инструментов провести линию и окружность, имеющие лишь одну общую точку. Идеальная окружность вполне логична – в отличие, например, от идеальной лошади. И все же, по мнению Аристотеля, Платон ставил математические понятия ниже чистых идей и считал их промежуточными между идеями и осязаемыми вещами, потому что идея треугольника одна, в то время как «идеальных треугольников» много. Такой довод кажется притянутым за уши. Несмотря на явную уловку, можно смело предположить, что платоновская теория идей имела математическое происхождение, и принять ее формулировку как одно из многих доказательств неумеренной и иррациональной математизации Платоном всего.

Рис. 77. Геометрическое место точек, равноудаленных от двух пересекающихся прямых

Вклад Платона в математику главным образом философского свойства; он улучшил определения и усовершенствовал их логическую взаимосвязь. Точный масштаб его вклада и его оригинальность определить невозможно. В Академии придавали большое значение математическим дискуссиям. Главным результатом стало повышение математической точности, что невозможно приписать одному учителю или любому другому преподавателю Академии; до некоторой степени достижение было коллективным.

Изобрел ли Платон геометрический анализ? Весьма вероятно, что изобретение было сделано Гиппократом Хиосским (см. выше). Однако Платон вполне мог его усовершенствовать или понятнее растолковал его (чему определенно способствовали дискуссии в классе). Возможно также, он первым понял, что анализ необходимо дополнять синтезом.

Пример анализа. Требуется доказать, что А — это В. Допустим, что А — это В, тогда В — это С, С – это D, D – это Е; следовательно, А — это Е. Если это неверно, значит, теорема опровергнута путем сведения к абсурду.

Но если А — это Е, теорема еще не доказана, и анализ необходимо дополнить обратным процессом, называемым синтезом.

Синтез. Если А — это Е, Е — это D, D – это С, С – это В; следовательно, А — это В.

Возможно также, что Платон стал изобретателем (или разработчиком) проблемного анализа.

Требуется найти геометрическое место всех точек, расположенных на равном расстоянии от двух пересекающихся прямых. Проведем две прямые, АВ и CD, которые пересекаются в точке О (рис. 77), и допустим, что мы нашли одну точку М, расположенную на равном расстоянии от обеих прямых. Следовательно, если мы проведем перпендикуляры от М к обеим прямым, отрезки MN и МР равны. Проведем отрезок ОМ и сравним треугольники OMN и ОМР', эти треугольники равны; следовательно, углы NOM и МОР равны. Следовательно, ОМ — биссектриса острого угла. Сходный результат будет получен, если взять точку М’ тупого угла.

Рис. 78. Проведение касательной к окружности из точки

Следующий шаг – создание геометрического места всех точек, то есть проведение двух биссектрис.

Последний шаг – синтез, который состоит в доказательстве (1), что любая точка биссектрисы находится на равном расстоянии от обеих прямых и (2) что любая другая точка не находится на равном расстоянии от обеих прямых.

Или требуется провести касательную от точки А к окружности С (окружность и точка лежат в одной плоскости, рис. 78). Допустим, что касательная – АТ, тогда радиус СТ — кратчайшее расстояние от С к АТ и угол А ТС – прямой. Геометрическое место вершин прямых углов, противолежащих АС, – окружность, которой АС является диаметром. Построим эту окружность. Она пересекает окружность С в двух точках, Т и Т’, поэтому можно провести две касательные, АТ и АТ’. Синтез: теперь мы должны доказать, что АТ и АТ’ – в самом деле касательные и других нет.

Изобрел ли Платон эти методы? Или их изобрели его ученики, с ним или без него, в Академии или вне ее? Ответить невозможно, но вполне похоже на правду, что строгие формулировки принадлежат Платону или Академии.

Выше уже говорилось, что математические закономерности, которые пифагорейцы обнаружили в музыкальных интервалах, произвели на Платона глубокое впечатление. Итак, математика связана, с одной стороны, с музыкой, а с другой стороны – с астрономией.

Можно ли не сделать вывод, что в астрономии есть музыка? Столь опьяняющая мысль привела Платона к его концепции небесной гармонии, или гармонии мировой души.

Читатель знаком со средневековой концепцией семи свободных искусств, которую обычно приписывают Боэцию (VI – 1). Однако ее следы можно найти уже у Аврелия Августина (V – 1). На самом деле сама концепция гораздо древнее (во всяком случае, относительно квадривиума). Свободные искусства составляли (и по сей день составляют) своего рода основу общего образования. С течением времени их количество и содержание менялись. По наиболее знакомому для нас средневековому сочетанию семь свободных искусств делятся на две группы, тривиум (грамматика, логика, риторика) и квадривиум (арифметика, геометрия, музыка, астрономия). Значит, второй, или высший, уровень общего образования носил всецело математический характер. (Мы называем квадривиум высшим уровнем общего образования; в Средние века общее образование было введением к профессиональным знаниям, например к занятиям медициной или правом, или к высшей ступени обучения философии и теологии.) Саму идею часто приписывали Платону, но правильнее назвать ее пифагорейской, хотя мы не можем проследить ее развитие дальше Платона. Платон придумал своего рода математический квадривиум, куда, как ни странно, не входила музыка. Квадривиум включал арифметику, геометрию, стереометрию, астрономию; разграничение планиметрии и стереометрии выдает незрелость тогдашней математики. Более привычный состав квадривиума (с музыкой, но без стереометрии) был вкратце изложен Архитом (см. ниже), но затем исчез; он вновь появился лишь в первом тысячелетии н. э., в сочинении Pinax псевдо-Кебета и у Сенеки (1–2), затем у Секста Эмпирика (II – 2) и Порфирия (III – 2), позже у Аврелия Августина (V – 1), Марциана Капеллы (V – 2), Боэция (VI – 1), Кассиодора (VI – 1), Исидора Севильского (VII – 1) и других. Платон не учреждал средневекового квадривиума, но именно он задумал высшую ступень общего образования математической.

Иногда Платону приписывали открытие геометрических тел правильной формы. Что это значит? Разумеется, правильные многогранники были известны и до него; простейшие из них знали с незапамятных времен. Гиппас из Метапонта и другие пифагорейцы, которые любили играть с пентаграммами и пятиугольниками, хорошо знали додекаэдр (двенадцатигранник). Таким образом, можно предположить, что пифагорейцам были известны пять правильных многогранников. Они могли строить их, соединяя 4, 8 или 20 равносторонних треугольников, 6 квадратов или 12 пятиугольников, что было не очень трудно. Но понимали ли они, что не может быть больше пяти правильных многогранников? Осознание этого было главным для открытия, сделанного, скорее всего, Теэ-тетом. Открытием Теэтет поделился со своим другом Платоном. Вклад последнего в теорию кажется весьма сомнительным. Принимая во внимание, с одной стороны, четыре стихии, а с другой стороны, пять правильных многогранников, он наверняка пришел к выводу, что эти две группы должны быть как-то связаны. Платон отождествлял тетраэдр (пирамиду) с огнем, шестигранник (куб) с землей, восьмигранник с воздухом, икосаэдр (двадцатигранник) – с водой. Что же делать с пятым многогранником? Все просто. Платон отождествил его со всей Вселенной[121].

Поскольку Платон считал, что частицы земли имеют кубическую форму, частицы огня – пирамидальную и так далее, некоторые называли его атомистом. Это увертка. Платон был определенно на стороне антиатомистов, вместе с Анаксагором и Аристотелем. Он отрицал вакуум (пустоту). Правильные многогранники интересовали его не как «атомы», а просто как средство для космологических аналогий. Теория четырех стихий была бессмысленной, а попытка увязать четыре стихии с пятью многогранниками – вдвойне.

Еще одна таинственная фантазия, которой были посвящены бесчисленные комментарии, – геометрическое или брачное число в «Государстве». Платон довольно туманно рассуждает о времени, которое требуется для воспитания идеальных правителей. «Для божественного потомства существует кругооборот, охватываемый совершенным числом, а для человеческого есть число, в котором – первом из всех – возведение в квадратные и кубические степени, содержащие три промежутка и четыре предела (уподобление, не-уподобление, рост и убыль), делает все соизмеримым и выразимым»[122]. На самом деле необходимо определить два числа, а не одно, и Ф.О. Гульч и Дж. Адам получили те же числа, но по-разному. Мы приводим их решение ради примера и не придавая ему слишком большое значение, так как совершенно не важно, знаем мы эти числа или нет. Эти два числа 216 = 2^3 + 3^3 + 4^3 = 2^3 × 3^3 и 12 960 000 = 60^4 = 3600[122] = 4800 × 2700.

Первое число, 216, возможно, соответствует кратчайшему периоду человеческой беременности в днях. Что же касается числа 12 960 000, оно представляет два течения бесконечности в жизни Вселенной, в которых мир попеременно то растет, то уменьшается, и соответствие 3600^2 означает цикл единообразия, а соответствие 4800 × 2700 означает цикл несходства, описанный Платоном в «Политике».

Рассмотрим вопрос с другой стороны. Так как число 3600 относится к шестидесятеричной системе, оно как будто имеет вавилонское происхождение. 12 960 000 = 3600 × 3600 = 360 × 36 000, то есть 36 000 лет по 360 дней. Согласно Бероссу (III – 1 до н. э.), период в 36 тысяч лет равнялся вавилонскому циклу; позже его называли magnus platonicus annus. Более того, все таблицы умножения и деления из храмовых библиотек Ниппура и Сиппара, а также из библиотеки Ашшурбанапала основаны на числе 12 960 000. Такое совпадение едва ли случайно. Мы неизбежно должны сделать вывод, что Платон, а скорее Пифагор, которому он следовал, заимствовали это знаменитое число и всю идею о решающем влиянии, оказываемом им на жизнь человека, непосредственно из Вавилона.

Ясно одно: геометрическое число почти наверняка вавилонского происхождения, но нам не стоит беспокоиться относительно его платоновской интерпретации или относительно современной интерпретации Платона. Среди вредных последствий «Тимея» можно назвать и то, что многие ученые напрасно ломали свои бедные головы, иногда совершенно сходя с ума, и все из-за загадки, предложенной божественным Платоном в таком торжественном исчислении. Нам не следует им подражать и оставить решение Платоновых загадок умникам, а лучше глупцам.

Даже если Платон не совершил ни одного открытия в математике (а доказательств этому нет), его знания, вероятно, соответствовали тогдашним достижениям математики. И все же его можно назвать скорее дилетантом. Тем не менее он оказал огромное влияние на развитие математики. Это очень точно выразил Прокл (V – 2) в своем комментарии к первой книге Евклида: «Благодаря ему математика в целом и геометрия в частности сделали большой шаг вперед по причине его воодушевления ими, что, конечно, очевидно по тому, как он заполнял свои книги математическими иллюстрациями и постоянно пытается разжечь восхищение к этим предметам в тех, кто занимается философией».

Трудно выразиться лучше. Именно благодаря Платону высший уровень свободных искусств был математическим. Его воодушевление оказалось заразительным. Прежде тесного знакомства с математикой необходимо ее полюбить; иначе ее никогда не выучишь. Именно такую веру Платон передавал другим. Он не создал математики, зато он создал математиков.

Он снова и снова повторял, что благородный муж должен знать математику, и по этой причине математика – важнейшая часть классического образования, поддерживаемая привилегированными частными школами в Англии. Большинство мальчиков принимают математику, как рыбий жир; это неприятно, но приходится подчиниться. Впрочем, некоторые из них относятся к ней всерьез. Их инициатором и руководителем был Платон – по крайней мере, в этом отношении он был хорошим руководителем.

К сожалению, в отличие от других дилетантов, даже гениальных, Платон злоупотребил своим энтузиазмом. В этой и предыдущей главах мы привели немало примеров его злоупотреблений. Он был математиком в полном смысле слова.

Традицию преподавания математики, заложенную Платоном в Академии, продолжили его последователи, и в течение нескольких веков Академия оставалась колыбелью математиков. Давайте же поговорим о современниках Платона, которые испытали на себе его влияние и, в свою очередь, повлияли на него. Складывается любопытная ситуация: в отличие от Платона те, о ком пойдет речь, были подлинными математиками, однако своим призванием они, скорее всего, обязаны ему. Во всяком случае, он его питал.

Тот, кто всерьез занимается историей науки, наверняка испытает большое облегчение, перейдя от Платона к настоящим математикам, от ерунды к золотым плодам. Ограничимся знакомством с Теэтетом, Леодамом, Неоклидом, Леоном, Архитом и величайшим из них – Евдоксом.

Теэтет

О жизни Теэтета (ок. 415 – ок. 369) известно мало. Мы не знаем, как звали его отца, зато знаем, что Теэтет был афинянином, учеником Сократа и Феодора Киренского и современником Платона и Архита.

Один из лучших диалогов Платона, названный «Теэтет», – разговор между математиком в его юные годы, Феодором Киренским и Сократом незадолго до смерти последнего. Их беседа передана непрямо. В прелюдии описывается еще один разговор, состоявшийся в 369 г. в Мегаре, между Евклидом и Терпсионом перед домом первого. Евклид говорит Терпсиону, что по дороге в гавань он встретил Теэтета, раненного в битве. Он сражался при Коринфе на стороне афинян; его несли назад, в Афины. Теэтет страдал от ран и дизентерии и был скорее мертв, чем жив. Собеседники восхваляют его мужество и гениальность, и Евклид вспоминает записанный им диалог, который зачитывает им вслух слуга. Таким образом, «Теэтет» – это диалог внутри диалога. Поскольку Платон был знаком с Теэтетом, данному им описанию внешности последнего можно верить. Феодор знакомит его с Сократом следующими словами: «Да, Сократ, мне не стыдно сказать, а тебе, я думаю, услышать, какого подростка встретил я среди ваших граждан. И если бы он был хорош собой, то я, пожалуй, побоялся бы говорить слишком пылко, чтобы не показалось, будто я неравнодушен к нему: нет, в самом деле, не укоряй меня – он не то чтобы прекрасной наружности, и скорее даже похож на тебя своим вздернутым носом и глазами навыкате, разве что черты эти у него не так выражены»[123].

В конце диалога Сократ замечает, что «вздернутый нос» – характерная черта Теэтета. Таким образом, даже если мы не очень хорошо знаем Теэтета, мы можем представить его себе при помощи воображения.

Из диалога становится ясно, что Теэтет был не только математиком, но и философом, который различал числа, воспринимаемые чувствами, и числа, постигаемые разумом. Это не очень удивительно, так как каждый математик того времени был философом.

Более того, можно быть уверенными в том, что Теэтет был пифагорейцем, потому что оба достижения, которыми он прославился, пифагорейские – теория несоизмеримых величин и теория геометрических тел правильной формы.

Возможно, интерес к несоизмеримым величинам появился у Теэтета под влиянием его учителя Феодора Киренского. Теэтет продолжил развивать эту теорию; он ввел различия между видами иррациональных чисел (квадратные корни, высшие степени, их суммы, произведения и т. д.), которые описаны в книге X «Начал» Евклида.

Что касается теории правильных многогранников, считалось, что Теэтет открыл восьмигранник и двадцатигранник, а также первым написал о том, что правильных многогранников может быть всего пять. Первая часть данного утверждения не может быть верной по определению. Ранние пифагорейцы знали и восьмигранник, и двадцатигранник; возможно, им удалось построить их с помощью 8 или 20 равносторонних треугольников (вырезанных из кожи, дерева или камня). То есть, вращая 3, 4 или 5 равносторонних треугольников (равного размера) вокруг общей вершины, они сумели построить правильные многогранники, а складывая 4, 6 или 12 таких тел, они сооружали геометрические тела с 4, 8 и 20 гранями. Это одно, но геометрическое построение – совсем другое дело. И третье – осознание, что правильных многогранников пять, и больше не может быть.

Теэтет первым написал о пяти правильных многогранниках (о чем нам известно из записи в позднейшей энциклопедии «Суда» (после 970 г.), которую можно считать правдоподобной). Каков объем его творчества? В случае с иррациональными числами ему приписывали некоторую часть X книги «Начал»; в случае с многогранниками ему можно приписать такую же неопределенную часть книги XIII. Для него было естественно заниматься правильными многогранниками, математическое построение которых подразумевало иррациональные числа. Если Теэтет писал о пяти многогранниках, значит, он знал: больше не может быть. Мог ли он это знать? Почему нет? В конце концов, доказательство, приведенное Евклидом, достаточно простое, более того, оно настолько простое, что мы можем себе позволить привести его здесь (однако я перескажу его своими словами для большей ясности).

Может быть только пять правильных выпуклых многогранников.

1. В каждом пространственном угле сумма плоских углов меньше, чем сумма четырех прямых углов. Максимума (четыре прямых угла) можно достичь, только если пространственный угол полностью расплющить вокруг его вершины, но в таком случае пространственный угол перестанет существовать.

2. Сначала рассмотрим случай, когда грани многогранника – равносторонние треугольники. Поскольку внутренний угол равностороннего треугольника равен 60°:

а) три таких угла дадут в развертке 180°. Если теперь склеить развертку в многогранный угол, получится тетраэдр, или пирамида (4 правильные треугольные грани);

б) если добавить к развертке вершины еще один треугольник, в сумме получится 240°. Это развертка вершины октаэдра (8 граней);

в) добавление пятого треугольника даст угол 300° – мы получаем развертку вершины икосаэдра (20 граней).

(Если же добавить еще один, шестой треугольник, сумма углов будет равной 360° – такая развертка, очевидно, не может соответствовать ни одному выпуклому многограннику.)

3. Перейдем к квадратным граням. Развертка из трех квадратных граней имеет угол 3 × 90° = 270° – получается вершина куба, который также называют гексаэдром. Добавление еще одного квадрата увеличит угол до 360° – этой развертке уже не соответствует никакой выпуклый многогранник.

4. Три пятиугольные грани дают угол развертки 3 × 72° = 216° – вершина додекаэдра. Если добавить еще один пятиугольник, получим больше 360°.

5. Для шестиугольников уже три грани дают угол развертки 3 × 120° = 360°, поэтому правильного выпуклого многогранника с шестиугольными гранями не существует. Если же грань имеет еще больше углов, то развертка будет иметь еще больший угол. Значит, правильных выпуклых многогранников с гранями, имеющими шесть и более углов, не существует.

6. Таким образом, существует лишь пять выпуклых правильных многогранников, имеющих соответственно 4, 6, 8, 12, 20 равных граней.

Необходимо было добавить в начало доказательства слово «выпуклый», потому что позже открыли существование невыпуклых правильных многогранников, которые называют звездчатыми; они соотносятся с выпуклыми многогранниками примерно как пентаграммы с пятиугольниками. В 1810 г. Л. Пуансо (1777–1859) открыл четыре звездчатых многогранника, а именно три додекаэдра и один икосаэдр; в 1813 г. О. Гоши (1789–1857) доказал, что эти девять многогранников составляют все множество правильных многогранников; его доказательство, точное, но довольно трудное, позже упростил Ж. Бертран (1822–1900). Таким образом, достаточно взять пять пифагорейских многогранников и рассмотреть, какие еще правильные многогранники можно получить, по-разному сгруппировав их вершины.

Возвращаясь к пяти выпуклым многогранникам, открытие (независимо от того, сделал его Теэтет или кто-то другой), что их может быть только пять, наверняка удивило и поразило современников. К такому выводу не способно было подготовить изучение многоугольников, потому что количество правильных многоугольников бесконечно. Если есть правильный многоугольник с п сторонами, можно без труда построить другие со сторонами, равными 2/7, 4/7 и т. д. Странно переходить от бесконечности многоугольников к очень маленькой группе из пяти многогранников. Такое необычайное и неожиданное ограничение казалось Платону математической тайной, которая требовала некоторого философского истолкования. Если правильных многогранников может быть всего пять, каждое из этих пяти тел (позже получивших название платоновских) должно иметь какое-то определенное значение. Они не могут быть связаны с семью планетами. Платон вспомнил о пяти стихиях; в таком случае пятый многогранник должен представлять всю Вселенную. Так он на скорую руку подправил теорию – к тому же придумал истолкование для «лишнего» многогранника, что типично для нумерологов и прочих математиков-мистиков; они меняют правила игры по мере необходимости и таким образом доказывают то, что хотят доказать. В своей интерпретации правильных многогранников Платон опустился до уровня китайских космологов.

Леодам, Неоклид, Леон

Эти три математика символизируют развитие геометрических открытий и организации под влиянием Академии. О них нам известно лишь то, что рассказывает Прокл в своем комментарии к книге I Евклида, и его рассказ скорее разжигает воображение, чем позволяет достаточно о них узнать: «В это время также жили Леодам из Фасоса, Архит из Тарента и Теэтет из Афин, которые увеличили число теорем и привели их в более научную форму; затем Неоклид, который был моложе Леодама, и его ученик Леон (IV – 1 до н. э. – Авт.) добавили гораздо больше их предшественников, настолько, что Леон сумел собрать „Начала“, которые представляют большой интерес благодаря их количеству и их полезности, и изобрести отличительные признаки, показывающие, когда задача решаема, а когда нет».

Вот и все, что можно сказать о Неоклиде и Леоне, но о Леодаме Прокл добавляет следующее: Платон объяснил ему аналитический метод, который, как говорят, позволил ему (Леодаму) многое изобрести в геометрии. Эти, пусть и скудные и туманные, сведения помогают понять, что более молодые современники Платона проводили много геометрических исследований. Они соперничали, кто из них первым откроет новые теоремы и, что еще важнее, кто лучше обобщит их все. Об Архите Проклу практически нечего было сказать; к счастью, о последнем нам больше известно из других источников.

Архит Тарентский

Во время своего первого пребывания на Сицилии в 388 г. Платон познакомился с пифагорейцем Архитом. Тот считался в Таренте очень важным человеком, не просто философом и математиком, но и политиком (или государственным деятелем) и военачальником. Говорят, что он спас Платону жизнь благодаря своему влиянию на Дионисия. Во время второго приезда Платона на Сицилию (361–360) Архит был еще жив.

Насколько можно судить из фрагментов его утраченных сочинений, Архит был интересной и сложной личностью. Один фрагмент показывает, что классификация математических предметов, которая позже оформилась в идее квадривиума, уже существовала в умах ранних пифагорейцев, по крайней мере в голове у Архита: «Математики, как мне кажется, приходят к правильным выводам, и потому нет ничего удивительного в том, что они имеют истинное понятие о природе каждой отдельной вещи: ибо, достигнув таких правильных выводов относительно природы Вселенной, они вынуждены были рассмотреть в истинном свете также и природу отдельных вещей. Так, они передали нам ясные знания о скорости звезд, их восходе и закате, а также о геометрии, арифметике и сферической геометрии, а также – последнее по счету, но не по значению – о музыке; ибо эти отрасли знания кажутся сестрами»[124].

Архит был астрономом, и память о нем была еще жива во времена Горация (65—8 до н. э.), который прославил его в одной из своих од. Он размышлял о конечности или бесконечности Вселенной и пришел к выводу, что Вселенная должна быть безграничной. Самым поразительным из его математических открытий можно считать решение знаменитой задачи об удвоении куба. Гиппократ Хиосский показал, что задача сводится к нахождению двух средних пропорциональных между одним отрезком и другим, вдвое больше первого. Архит Тарентский предложил решение, основанное на пересечении тора, конуса и кругового цилиндра. Пересечением цилиндра и тора образуется кривая восьмого порядка. Точка, в которой эта кривая пронзает третью поверхность, правильный конус, дает решение задачи. Это первый в истории пример использования кривой восьмого порядка (которая получила его имя). Смелость Архита поразительна.

Он был умелым механиком. Говорят, что он изобрел летающую игрушку, деревянного голубя, который, правда, не продолжал полета после того, как его опускали на землю. В «Государе» Аристотеля есть поразительная ссылка еще на одну игрушку: «С другой стороны, и дети должны иметь какое-нибудь занимательное дело, и в этом отношении нужно считать прекрасным изобретением ту погремушку Архита, которую дают малым детям, чтобы они, занимаясь ею, не ломали ничего из домашних вещей: ведь то, что молодо, не может оставаться спокойным»[125].

Легенда очень мила, но, если учесть, что она относится к нашему Архиту, она не помогает оценить его механической изобретательности. Создание летающего голубя наверняка было бы очень значительным достижением, но для того, чтобы изготовить хорошую погремушку, не нужно быть гениальным механиком.

Написал ли Архит книгу по механике, которая, конечно, стала бы первой в своем роде? Мы не знаем. Был ли он основателем теоретической механики? Мы не имеем права этого утверждать. Все, что можно сказать, – он интересовался механикой (в исходном смысле слова); возможно, изучая музыку с математической точки зрения, он усмотрел связь между механикой и математикой. Он предложил механическое решение математической задачи; и, возможно, он думал о приложении математики к механике. Большего мы сказать не можем. Во всяком случае, сицилийский философ и математик – своего рода прототип своего великого земляка, Архимеда Сиракузского (287–212 гг. до н. э.).

Евдокс Книдский

Насколько можно верить Диогену Лаэртскому (180–240), а у нас нет причин не доверять ему, жизнь Евдокса довольно хорошо известна и представляет необычайный интерес для специалистов по международным отношениям. Нам неизвестны точные даты его рождения и смерти. Можно предположить, что родился он около 408 г., а умер около 355 г. до н. э. Евдокс, сын Эсхина, родился в Книде; он учился геометрии у Архита, а медицине – у Филистиона Локрийского. В возрасте 23 лет (ок. 385) он поехал в Афины, где стал учеником Платона (Академия открылась в 387 г.). Его дорожные расходы взял на себя врач Теомедон. Евдокс был так беден, что оставался в Пирее, где его высадили на берег, и каждый день пешком ходил в Афины. Проведя так два месяца, он вернулся в Книд; позже он ездил в Египет с врачом Хрисиппом Книдским, взяв рекомендательное письмо от Агесилая к Нектанабису, который представил его жрецам (ученым). В Египте Евдокс пробыл 16 месяцев, подчинившись обычаям хозяев (ему сбрили бороду и брови), и там написал свой «Октаэтерис». Из Египта он отправился в Кизик, на южном берегу Мраморного моря, и в другие места неподалеку; он учительствовал, чем зарабатывал себе на жизнь. Затем он вернулся в родную область и служил при дворе Мавзола в Галикарнасе. Позже он снова посетил Афины, но на сей раз приехал не как бедный молодой студент, а как учитель, в сопровождении собственных учеников. Платон устроил пир в его честь. После возвращения в Книд Евдокс помогал писать законы для своих сограждан; он пользовался у них огромным почетом.

Аполлодор Афинский (II – 1 до н. э.) утверждал, что Евдокс умер на 53-м году жизни. По мнению Фаворина Арелатского (ок. 81 – ок. 150), когда Евдокс был в Египте с Хонуфием Гелиопольским, священный бык Алис лизнул его плащ, и жрецы предсказали, что он станет знаменитым, но долго не проживет (утверждения Аполлодора и Фаворина приводятся в передаче Диогена).

Предсказание египетских жрецов подтвердилось не слишком точно в связи с возрастом (для того времени прожить 52 года было не так плохо) и полностью сбылось в том, что касается славы. Евдокса считали величайшим математиком и астрономом своего времени, и его непременно упоминают даже в самом кратком очерке истории науки. Платон известен более широкой аудитории, но с точки зрения науки эпоху Платона лучше было бы называть эпохой Евдокса.

Его заслуженная математическая слава покоится на трех основаниях – общей теории отношений, золотом сечении и методе исчерпывания. На таком тройном основании Евдокс заслуживает того, чтобы его называли одним из величайших математиков всех времен.

Необходимость в новой общей теории отношений возникла благодаря революционному открытию иррациональных чисел, сделанному Феодором Киренским и Теэтетом Афинским. Пифагорейцы усматривали параллели между числами и прямыми (например, треугольные или квадратные числа и теорема Пифагора). Отношение между двумя отрезками можно представить отношением между двумя целыми числами m и n, и наоборот, m/n может быть представлено отношением двух отрезков длиной m и n. Однако недавно открытые иррациональные отрезки или числа (диагональ квадрата – иррациональный отрезок, диагональ квадрата со стороной, равной 1, представляет иррациональное число, √2). Иррациональные числа – не целые числа; их невозможно представить отношением целых чисел. Структура пифагорейской математики, таким образом, разрушалась. Выхода было только два: либо отрицать параллель между геометрией и арифметикой, либо признать новый вид числа: иррациональное число. Второй путь был сложнее, чем может себе представить не-математик, поскольку подразумевал не только определение таких чисел и доказательство их существования, но и доказательство того, что с ними можно обращаться как с прочими числами, и признание законной силы геометрических демонстраций, которые включали или могли включать в себя иррациональные элементы. Иными словами, необходимо было расширить идею числа так, чтобы включить в нее иррациональные числа, и расширить идею длины так, чтобы теоремы, касающиеся прямых, по-прежнему были бы верными, если некоторые прямые иррациональны. Такое расширение было выполнено Евдоксом в его общей теории отношений, которая получила дальнейшее развитие в V и VI книгах Евклидовых «Начал». Невозможно точно установить, что именно было сделано Теэтетом и что – Евдоксом, но традиционно считается, что вклад последнего стал решающим.

Рис. 79

Что такое золотое сечение? По мнению Прокла, теоремы, связанные с «тем сечением», начались с Платона, а Теэтет приложил к ним метод анализа. Скорее всего, эти теоремы были открыты Теэтетом или другими, а Платон приложил их к своим фантазиям. Любопытное использование определенного артикля применительно к «тому сечению» (hē tomē) должно было почти наверняка относиться к исключительному сечению, делению отрезка в крайнем и среднем отношении, которое напрашивается при построении пятиугольника и додекаэдра. В более позднее время Лука Пачоли (1509) назвал это сечение «божественным». Золотым его назвали еще позже. Термин «золотое сечение» пользовался огромным успехом; многие художники и мистики носились с мыслью о том, что именно это сечение – одна из тайн красоты.

Дабы освежить память читателя, приведем задачу, как ее формулирует Евклид (книга II, предложение 11): «Данную прямую рассечь так, чтобы прямоугольник, заключенный между целой и одним из отрезков, был равен квадрату на оставшемся отрезке». Или, выражаясь алгебраическими терминами, дана прямая а, которую необходимо разделить на два отрезка, х и а – х, так, чтобы

а/х = х/(а — х).

Решение достаточно простое (рис. 79). Если отрезок АВ равен а, восставим перпендикуляр от В, равный а, и сделаем его диаметром окружности С. Проведем отрезок АС, который пересекает окружность в точке D. Окружность радиуса AD пересекает прямую в точке Е и делит отрезок АВ в крайнем и среднем отношении. Доказательство настолько простое, что мы не будем его приводить.

Вклад Евдокса в теорию золотого сечения способствовал его популярности, но самыми выдающимися его математическими

достижениями стали общая теория отношений и метод исчерпывания.

Метод исчерпывания опирается на бесконечно малые понятия; он был основан на строгом понятии предела. Изобретя свой метод, Евдокс стал одним из предтеч интегрального исчисления. Интегрирование простых площадей делалось и до него. Несомненно, до него были получены такие результаты, как отношение кругов друг к другу, подобное отношению квадратов с такими же диаметрами. Более того, Гиппократ утверждал, что доказал эту теорему. Как он это сделал?

Доказательство Евклида основано на методе исчерпывания, изобретенном Евдоксом; поэтому можно предположить, что на самом деле перед нами доказательство Евдокса.

1) Впишем в круги A и B правильные многоугольники площадью A′ и B′, которые имеют столько сторон, что разность A – A′ и B – B′ произвольно мала.

2) Требуется доказать, что a^2/b^2 = A/B.

Допустим, что это не так и что

a^2/b^2 = A/C.

Может ли C быть меньше B?

Сократим разность B – B′ так, чтобы

B – B′ < B – C, или B′ > C.

Равенства

a^2/b^2 = A/C = A′/B′

противоречат друг другу, так как

A > A′, C < B′.

Так же можно доказать, что С не может быть больше В. Если С не может быть ни меньше, ни больше, чем В, значит, C = B и теорема доказана.

Решение можно было обобщить, но античным ученым это не удалось. Метод исчерпывания был строгим, но частным; необходимо было в каждом случае приводить отдельное доказательство. С помощью своего метода Евдокс сумел доказать формулы, связанные с объемами пирамиды и конуса, открытые Демокритом.

К середине IV в., главным образом благодаря усилиям Теэтета и Евдокса, геометрия поднялась на гораздо более высокий уровень и приблизилась к евклидовой. Стадия интуитивных открытий миновала, и математиков, получивших хорошую логическую подготовку, больше не устраивали частные результаты; им требовалась строгость. Каков вклад Платона в этом отношении? Трудно сказать. Возможно, он настаивал на ясности и логичности формулировок, но главные, чисто математические, достижения принадлежали не ему. Возможно, он помог математикам; они могли без него обойтись, а он без них обойтись не мог.

Астрономия

Эпоха Платона характеризуется такими же блестящими открытиями в астрономии, как и в математике. И принадлежат они главным образом тому же человеку, Евдоксу Книдскому. История, которую нам необходимо рассказать, довольно сложна. Сначала разберемся с достижениями, которые приписывают вавилонским астрономам. Греческую историю необходимо разделить на три части: предшественники; Евдокс; Платон и Филипп Опунтский.

Кидинну

Для того чтобы объяснить, какую роль могли играть вавилонские астрономы в развитии греческой астрономии, необходимо немного отступить назад. По словам Птолемея (II – 1), Гиппарх Никейский (II – 2 до н. э.), сравнивая свои наблюдения за неподвижными звездами с другими наблюдениями, проведенными столетие назад в Александрии Аристиллом и Тимохарисом (III – 1 до н. э.), пришел к выводу, что все звезды немного сдвинулись к востоку. Иными словами, он открыл предварение равноденствий или астрономическую прецессию. Гиппарх предположил, что точки равноденствий постепенно перемещаются среди звезд, благодаря чему каждый год равноденствие наступает раньше, чем в предшествующие годы. По мнению Гиппарха, смещение звезд по долготе, то есть прецессия, составляла 45″ или 46″ в год, что составляло всего 1°10′ за столетие. (Птолемей исправил цифру до 36″ в год, или точно до 1° за столетие, но Гиппарх был ближе к истине, так как искомая величина составляет 50″,26.) Мог ли Гиппарх заметить разницу в 1°? Да, в этом не было ничего невозможного, но ему было бы легче открыть прецессию, если бы ему были доступны более старые наблюдения, а ему могли быть доступны точные наблюдения, проводимые вавилонянами. Птолемей пишет о халдейских наблюдениях, проведенных в 244, 236, 229 гг. до н. э. Выдвигались предположения, что Гиппарху не только были доступны более ранние наблюдения (что весьма вероятно), но и что прецессию открыл уже в 379 г. до н. э. вавилонский астроном Кидинну.

Известно, что халдейские астрономы накопили большое количество наблюдений и их знания отличались поразительной точностью. Самыми ранними из известных нам астрономов были Набуриан (Набуриманну, сын Балату), который жил в Вавилоне в 491 г., и Кидинну, живший около 379 г.; они изобрели лунные таблицы в соответствии с двумя разными системами. Их последователи произвели наблюдения, которые записаны в «Альмагесте». Можно утверждать почти наверняка, что Гиппарх был знаком с этими наблюдениями, которые облегчили ему работу, особенно открытие прецессий.

Открытие, следует отметить, было неизбежным, как только сравнили списки звезд, достаточно разбросанные по времени. Астрономы, проводившие подобные сравнения, не могли не заметить, что все долготы увеличивались одинаково; что количественное значение было очень маленьким, около 1°24′ за столетие, 4°12′ за три столетия, 5°36′ за 400 лет. И какими бы приблизительными ни были наблюдения, неизбежно должно было прийти время, когда прецессию заметили, я не говорю «объяснили»; это другая история.

Мы не можем перейти к другой теме, не сделав еще одного замечания, пусть даже из-за него придется еще больше отступить во времени. После того как Гиппарх заметил прецессию, а Птолемей опубликовал результаты, требовалось подтвердить открытие дополнительными наблюдениями. Можно было ожидать, что столь фундаментальное открытие сразу же прочно утвердится. Ничего подобного! Почти все последователи Птолемея закрывали на него глаза; ссылался на него лишь Теон Александрийский (IV – 2) и Прокл (V – 2). Но последний прецессию отрицал, а Теон, хотя и соглашался с оценкой Птолемея (1° за 100 лет), предполагает, что все ограничено колебаниями по дуге в 8°, что означает, что прецессия накапливается около восьми веков, а затем движется вспять. Прокл соглашался с таким допущением; он считал, что тропические звезды не описывают полный круг, а движутся на несколько градусов вперед-назад.

Таким образом, Теон стал автором теории «трепета равноденствий», которая, несмотря на свою ошибочность, завоевала большую популярность. Теория предварения равноденствий, открытая Гиппархом и объясненная Птолемеем, и теория «трепета» противоречили друг другу, хотя многие астрономы пытались найти компромисс между ними. «Трепет» принимал индийский астроном Ариабхата (V – 2), который, возможно, стал связующим звеном между Теоном и Проклом, с одной стороны, и Сабитом ибн Куррой (IX – 2), первым арабским астрономом, написавшим об этом, – с другой. К чести мусульманских астрономов следует заметить, что большинство из них отвергало теорию «трепета»; так было с аль-Фаргани (IX – 2), аль-Баттани (IX – 2), Абд аль-Рахманом аль-Суфи (X – 2) и Ибн Юнусом (XI – 1). К сожалению, аль-Заркали (IX – 2) и аль-Битруджи (XII – 2) поддерживали эту ложную теорию, а поскольку их влияние было значительным, в основном они в ответе за ее распространение среди мусульманских, иудейских и христианских астрономов, настолько, что ее принимали Иоганн Вернер (1522) и сам Коперник (1543)! Тихо Браге и Кеплер выражали сомнения относительно непрерывности и систематичности прецессии, но, в конце концов, отвергли «трепет». Вопрос прояснился окончательно лишь после того, как предварение равноденствий получило обоснование в «Математических началах натуральной философии» Ньютона (1687).

Трудно понять живучесть ложной теории «трепета». В самом начале нашей эры временной отрезок наблюдений был еще слишком мал для того, чтобы измерить прецессию с точностью и без неясности. Но с течением времени никакой неясности не осталось. Между наблюдениями звезд, зафиксированными в «Альмагесте», и наблюдениями, которые мог проводить Коперник, прошло 15 веков, и разница долгот составляла до 21°. Как можно было объяснить такое расхождение с помощью «трепета»? Как можно было объяснить это по-другому, кроме как устойчивым накоплением расхождений того же знака?

История взаимодействия теорий прецессии и «трепета», истинной и ложной, – один из лучших примеров инерции человеческого мышления. Данный пример защищает от излишнего оптимизма и призывает к скромности. Если даже такие, можно сказать, осязаемые и недвусмысленные, научные теории так трудно пробивали себе дорогу, не следует ожидать большого прогресса в других областях. Лучше проявлять скромность и большое терпение.

Предшественники научной астрономии: Филолай, Гикет и Экфант

Филолай был современником Сократа. Гикет и Экфант, уроженцы Сиракуз, моложе; первый возможно, а второй наверняка жил в IV в. Их взгляды рассматривались в предыдущей главе, так как удобнее не отделять Гикета и Экфанта от Филолая. Тем не менее следует помнить, что плоды их идей почти наверняка созрели в эпоху Платона. Эти идеи можно вкратце выразить следующим образом. Вселенная шарообразна и имеет пределы; Земля не обязательно находится в центре, она такая же планета, как другие, и вращается на восток вокруг своей оси (и против часовой стрелки, если наблюдатель находится над Северным полюсом). Знал ли об этих выводах Платон? Он упоминает Филолая в «Федоне»; учитывая его знакомства среди пифагорейцев и сицилийцев, возможно, он слышал и о двух других философах, однако на них он не ссылается.

Основатель научной астрономии Евдокс Книдский и его теория гомоцентрических сфер

Выше мы вкратце рассказали биографию Евдокса и упомянули о том, что он провел 16 месяцев в Египте (где-то между 378 и 364 гг.), где его допустили в общество ученых жрецов. До того он обучался в Академии и познакомился с астрономией пифагорейцев. Однако этого ему оказалось недостаточно. Возможно, в силу своей скрупулезности он был особенно недоволен отсутствием наблюдений. Он не только получил доступ к результатам наблюдений египтян, но и произвел новые, и обсерватория, в которой он работал, между Гелиополем и Керкесурой, еще действовала во времена императора Августа (27 до н. э. – 14 н. э.). Позже он построил еще одну обсерваторию у себя на родине, в Книде, и там наблюдал звезду Канопус (ярчайшую в созвездии Киля), невидимую в более северных широтах.

Сравнительно долгое пребывание в Египте объясняет знание Евдоксом египетской астрономии, но был ли он знаком с вавилонской астрономией, гораздо более развитой? Нет свидетельств того, что он путешествовал в Месопотамию и Персию, но он хорошо знал древний мир и даже стал автором его подробного описания, первого в своем роде. Судя по дошедшим до нас фрагментам, география Евдокса содержала много геодезических и топографических данных, кроме того, сведения по естественной истории, медицине, этнологии, религии. Например, он отмечал важную роль зороастризма; свои познания об Исиде и Осирисе Плутарх отчасти почерпнул у Евдокса. Значительно превзойдя географов V в., он в этом отношении стал предшественником Эратосфена Киренского (III – 2 до н. э.).

Даже если Евдокс не побывал в Месопотамии, жительство в Книде позволило ему черпать из азиатских источников, персидских или халдейских, так как Книд (как и соседние города, Галикарнас и Кос) был космополитическим центром первого порядка. Есть вероятность того, что Евдокс предсказывал плохую погоду; его прогнозы явно вавилонского происхождения. Он отождествлял двенадцать главных греческих богов со знаками зодиака. Это любопытно, но вдаваться в подробности не будем, ибо, как бы хорошо он ни был знаком с египетской и вавилонской астрономией, его заслуги лежат в другой области. Несомненно, он много выиграл благодаря изучению восточных методов наблюдения; он забавлялся с халдейской астрологией, но ни один восточный астроном не мог бы дать ему его главного достижения: теории гомоцентрических сфер. Свою теорию Евдокс изложил в книге «О скоростях», которая до нас не дошла; о самой теории и о том, что ее приписывают Евдоксу, нам известно из «Метафизики» Аристотеля и из комментария Симпликия к трактату Аристотеля «О небе» (De caelo).

Целью теории было дать математическое обоснование положениям небесных тел в любое время или, если позволено будет употребить сильное греческое выражение, «спасти явления». Все было достаточно просто, пока речь шла о звездах, но как обосновать движения планет, траектории которых весьма озадачивали? Иногда казалось, будто они останавливаются, движутся вспять и описывают особую кривую, которую Евдокс назвал гиппопедой (hippopede), или «лошадиными путами»; это сферическая лемниската, похожая на цифру 8. Перед ним стояла трудная геометрическая или кинематическая задача. Ему пришлось описать движение планет с помощью четырех сфер; сочетание движения по этим сферам, скажем Меркурия или Венеры, приводит к тому, что их траектория становится похожей на восьмерку.

Евдокс решил задачу способом, типичным для греческого гения и для него самого. Предположим, Меркурий помещен на экваторе сферы, в центре которой находится Земля; он вращается с постоянной скоростью вокруг своей оси (из-за старого пифагорейского убеждения, что все движения должны быть кругообразными и одинаковыми). Назовем эту ось, проходящую через два полюса, АА'. Если ось не меняет своего положения, Меркурий М обойдет Землю, описав круг, но допустим, что она не закреплена, а вращается по другой концентрической сфере с постоянной скоростью – вокруг другой оси, ВВ′. В таком случае движение М будет сочетанием двух вращений, скорости ω вокруг АА′ и скорости ω′ вокруг ВВ′. Если этого недостаточно для того, чтобы «спасти явление», можно предположить, что ось ВВ′ не неподвижна, а вращается в третьей концентрической сфере ω″ вокруг оси СС′; в таком случае движение М станет кинематической равнодействующей трех вращений скоростей, ω, ω′, ω″ вокруг осей АА′, ВВ′ и СС′. Нет необходимости останавливаться на третьей сфере; как только общий принцип принят, можно привлечь столько дополнительных или беззвездных сфер, сколько потребуется. Таким образом, задачу можно изложить так: учитывая очевидную траекторию движения любого небесного тела, необходимо найти достаточно сфер, центром которых является Земля, со скоростями ω, ω′, ω″… и осями АА′, ВВ′, СС′… Когда решение найдено, его можно проверять сколь угодно часто; более того, оно проверяется всякий раз, когда сравнивается расчетное положение данного тела с наблюдаемым. Если два эти положения не совпадают, решение можно усовершенствовать, либо изменив скорости и оси дополнительных сфер, либо добавив новые.

Чтобы объяснить движения всех небесных тел, Евдокс вынужден был постулировать существование не менее 27 концентрических сфер, каждая из которых вращается вокруг определенной оси с определенной скоростью. Смелость его концепции поражает воображение. Он сделал первую попытку объяснить астрономические явления с помощью математики; объяснение было очень сложным (ввиду того что требовало одновременного движения 27 сфер, вращающихся с разными скоростями вокруг разных осей), однако его можно признать вполне адекватным и изящным. Оно в самом деле «спасло явления» в достаточном приближении. Выработка такого решения требовала продвинутых познаний в области сферической геометрии; вероятно, сам Евдокс усовершенствовал свои познания, поскольку они были ему очень нужны.

Теория гомоцентрических сфер – великолепный пример греческого рационализма. Евдокс представил столько сфер, сколько требовалось для его кинематической цели; он не занимался домыслами о реальности существования этих сфер или о причине их движения. Возможно, он говорил: не имеет значения, существуют эти сферы или нет или почему они движутся именно так. Важно одно: их воображаемые действия вместе «спасают явления». Теория позволяет воссоздать наблюдения с помощью кинематики и проверить их.

Несмотря на свою примечательность, теория Евдокса неизбежно была несовершенной; наблюдения, доступные Евдоксу, сами были недостаточны с точки зрения количества и точности. Его представления о размерах небесных тел и расстояниях до них были весьма приблизительными. Например, от Аристарха Самосского (III – 1 до н. э.) нам известно, что Евдокс считал: диаметр Солнца в 9 раз больше диаметра Луны.

Евдокс написал два пособия по астрономии, «Зеркало» и «Явления», описание неба; последний трактат стал источником для знаменитой астрономической поэмы Арата из Сол (III – 1 до н. э.). «Явления» Евдокса и Арата прокомментировал в юности Гиппарх (II – 2 до н. э.). Этот комментарий, как ни странно, единственный текст Гиппарха, дошедший до нас целиком. Гиппарх исправил некоторые ошибки Евдокса, например убеждение последнего, что Северный полюс занят конкретной звездой. Северный полюс, говорит Гиппарх, пуст, но вблизи него находятся три звезды (а и к Дракона и р Малой Медведицы. – Авт.), которые образуют с точкой полюса квадрат.

По мнению Диогена Лаэртского, во время пребывания в Египте Евдокс написал октатерий (восьмилетний цикл, содержащий 5 лет по 12 месяцев и 3 года по 13). Возможно, ссылка относится к попытке Евдокса обсудить или исправить восьмилетний цикл Клеострата, но суть его поправок нам неизвестна.

Однако все это вторичные вопросы. Слава Евдокса покоится на изобретении и усовершенствовании теории гомоцентрических сфер, благодаря которой его нужно считать основателем научной астрономии и одним из величайших астрономов всех времен.

Астрономические воззрения Платона и Филиппа Опунтского. Знакомство стран Запада с сидерической (звездной) религией

Вдохнув чистый воздух рационализма Евдокса, можно испытать ужасное потрясение, снова опустившись к платоновским «возвышенностям». Платон настаивает, что Луна, Солнце и звезды «сохраняют один и тот же путь; они совершают не много круговых движений, но лишь одно… Опять-таки неверно считать самое быстрое из этих светил самым медленным, а самое медленное – самым быстрым»[126]. Кроме того, «перемещения светил постигаются разумом и рассудком, но не зрением»[127]. То есть он сознавал, что Вселенная – это космос, но считал, что ее порядок и регулярность невозможно непосредственно вычислить с помощью ощущений.

Евдокс доказал это, ибо, если бы было возможно представить перемещения небесных тел с помощью кинематической системы, эти перемещения были бы упорядоченными; можно не знать их причины или правила, но можно быть уверенным, что правила существуют (законы природы).

Неясно, какие отношения связывали Платона и Евдокса. Евдокс был младшим современником Платона; какое-то время Евдокс был учеником Платона, но ушел, то ли отвергнутый учителем, то ли возмущенный его философией. Между Евдоксом и Академией явно существовало взаимовлияние. Платон нигде не упоминает Евдокса. Подозреваю, что они не могли понять друг друга; они говорили на разных языках.

Астрономические взгляды Евдокса разъяснены в предыдущем разделе; ему свойственно было научное мышление высочайшего порядка. Наблюдения, имевшиеся в распоряжении Евдокса, были недостаточными количественно и качественно, но его метод был превосходен. Взгляды же Платона, изложенные в «Тимее» (а также в «Федоне», «Государстве» и «Законах»), ненаучны. Платон утверждает то одно, то другое, но ничего не доказывает, а его язык часто так же туманен, как язык любого прорицателя. Его астрономические познания взяты у пифагорейцев; они отнюдь не соответствовали тогдашним новейшим требованиям и уступали не только познаниям Евдокса, но и познаниям таких поздних пифагорейцев, как Филолай и Гикет. Давайте очертим их вкратце.

Вселенная шарообразна; в ее центре находится Земля, которая также имеет форму шара и неподвижна; она остается в центре по причинам симметрии. Ось Вселенной и Земли проходит через их общий центр. Внешняя сфера Вселенной вращается вокруг этой оси с постоянной скоростью за 24 часа, свидетельством чему вращение неподвижных звезд. Солнце, Луна и другие планеты также вращаются перемещением внешней сферы, но они совершают и собственные круговращательные движения. По причине этих независимых вращений реальная траектория любой планеты представляет собой спираль в зодиакальной зоне. Угловые скорости планет уменьшаются в следующем порядке: Луна, Солнце, Венера и Меркурий движутся с Солнцем, Марсом, Юпитером, Сатурном. Порядок расстояния от Земли такой же, а расстояния вычисляются из двух геометрических прогрессий: 1, 2, 4, 8; 1, 3, 9, 12, и эти расстояния: Луна – 1; Солнце – 2; Венера – 3; Меркурий – 4; Марс – 8; Юпитер – 9; Сатурн – 12.

В «Тимее» высказывается предположение, что Венера и Меркурий движутся в противоположных направлениях с Солнцем. Платон знал периоды обращения Луны, Солнца, Венеры и Меркурия (он считал, что периоды трех последних одинаковы и составляют 1 год), в отличие от других планет. Тем не менее он говорит о полном годе, когда «все восемь кругов, различных по скорости, одновременно придут к своей исходной точке, соотносясь с мерой единообразно бегущего круга тождественного»[128]. Этот полный год равен 36 000 годам. Как Платон его вычислил? Он ничего не вычислял, а просто повторял за вавилонскими астрономами.

Мы опускаем прочие фантазии, которые связывают планеты с правильными многогранниками или музыкальными нотами, гармонией сфер. Небесная музыка, на которую Платон ссылается в «Тимее», не слышна человеческому уху. Возможно, ее создают относительные скорости планет, однако она существует лишь в мировой душе. Не ожидайте, что я разъясню эти загадки!

По мнению Аристотеля, Платон верил, что Земля вращается вокруг своей оси; по мнению Теофраста, в старости Платон раскаивался в том, что отвел Земле центральное место во Вселенной, на что она не имела права. Два эти утверждения вызвали полемику, но мы смело можем их отринуть, потому что они противоречат собственным сочинениям Платона, дошедшим до нас.

Успех платоновской астрономии, подобно успеху платоновской математики, вызван рядом недоразумений: философы считали, что он получил свои результаты с помощью своего математического гения; математикам не хотелось обсуждать те же результаты, потому что они приписывали их его метафизическому гению. Платон изъяснялся загадками, и никто не смел признаться, что не понимает его, из страха, что его сочтут плохим математиком или плохим метафизиком. Почти все оказались обмануты – либо в силу собственного невежества и тщеславия, либо из угодничества перед дутыми авторитетами. Платоновская традиция в большой степени – цепь увиливаний от прямого ответа.

«Послезаконие»

Тем не менее необходимо поговорить о коротком диалоге под названием «Послезаконие» (или «Ночной совет», или «Философ»). Судя по заглавию, это дополнение к «Законам». Второе название, «Ночной совет», относится к тайному органу инквизиторов, которым надлежало убедиться в том, что законы соблюдаются. «Послезаконие» можно назвать диалогом, посвященным образованию членов такого совета; но из-за того, что данная цель появляется только в первом и последнем абзацах, читатель, скорее всего, о ней забудет. По мнению Диогена Лаэртского и Суидаса, «Послезаконие» было написано или опубликовано посмертно одним из учеников Платона, Филиппом Опунтским. Филипп был секретарем (anagrapheus) Платона, когда последний достиг преклонного возраста; он редактировал «Законы», поделил их на 12 книг и добавил «Послезаконие». Ему приписывают и многие другие сочинения, где речь идет о математике (например, о многоугольных числах и о пропорциях), астрономии (о расстояниях планет, астрономических таблицах или альманахах), оптике, метеорологии, этике. Был ли Филипп автором или всего лишь редактором «Послезакония»? А если он был редактором, насколько глубока его редактура? Ответить на такие вопросы невозможно. «Послезаконие» необходимо принимать таким, как оно есть (собственно текст не позволяет установить авторство). Он платоновский по форме и содержанию, хотя, если можно так выразиться, более пифагорейский, чем прочие сочинения Платона. Астрономия в «Послезаконии» по сути та же, что и в «Тимее», если не считать более сильной пифагорейской ноты, которая касается не собственно астрономии, а скорее метафизики астрономии.

Главная цель «Послезакония» заключается в том, чтобы подчеркнуть важность астрономии для достижения подлинной мудрости. По выражению учителя истории античной религии покойного Ф. Кюмона, «Послезаконие» стало первым Евангелием, познакомившим эллинов со звездной религией Азии. Эта религия зародилась в Вавилоне, где жрецы были астрономами и где поразительно ясное небо побуждало к наблюдениям. В начале империи Ахеменидов, при Кире Великом, правившем в 559–529 гг. до н. э., эти идеи распространяли персидские жрецы, называемые магами, и местные уроженцы, которые назывались халдеями. Учение попадало в Элладу из обоих источников, и персидского, и халдейского, и «Послезаконие» стало его первым евангелием на греческом языке.

Доводы, приводимые в «Послезаконии», далеки от ясных, но мы отметим некоторые заметные идеи. Числа чрезвычайно важны, и нигде они так не очевидны, как при равномерных перемещениях небесных тел, звезд, Солнца и Луны, а также планет. Пять правильных многогранников соотносятся с пятью стихиями, но пятое «тело» называется эфиром. Душа старше и божественнее тела. Порядок приравнен к разуму, а беспорядок – к неразумию; высший порядок небесных перемещений представляет высший разум. Существует восемь «небесных сил» (семь планет и восьмая сфера), равно божественных. Планеты должны быть богами. Именно это египтяне и сирийцы (имеются в виду вавилоняне) знают на протяжении многих тысячелетий; нам следует принять их знание и их религию, усовершенствовав ее, как всегда поступают эллины, заимствуя что-то у варваров. Отдав должное древним богам, в соответствии с освященными временем традициями, необходимо сделать государственной религией культ видимых богов – небесных тел. Эта религия даст эллинам представление о божественном единстве и обеспечит им связь универсальную и нематериальную. Интересно, что многие астрологические фантазии уже нашли выражение в других сочинениях Платона («Федр», «Тимей», «Законы»). Новшество заключается в упоре на религию, уравнивании астрономии и набожности, представлении об астрологической государственной религии.

Цель мудрости в том, чтобы созерцать числа, особенно небесные числа. Самое прекрасное открывают нашему пониманию наши собственные души, или космическая душа, и небесные закономерности. Необходимо законодательно ввести культ звезд.

Астрономия – не только вершина научных знаний, она представляет собой рациональную теологию. Члены Ночного совета должны получать математическое образование, которое подводит их к астрономии и религии. Высшие городские советники – не философы, а скорее астрономы, то есть теологи.

В «Послезаконии» столько иррациональных утверждений (рядящихся в одежду высшего рационализма), что их обсуждение настолько бесконечно, насколько же и бесплодно. Мне хотелось бы остановиться на одном отрывке, озадачившем меня больше, чем другие; к тому же ему почти никто не уделяет внимания. Автор критикует глупцов за то, что они отождествляют инициативу (свободу) с разумом; однако подлинный разум характеризуется повторяющимся порядком; планеты выказывают высшую божественную разумность благодаря вечной точности своих перемещений. Теперь мы можем признать вместе с Платоном, что планетарные перемещения раскрывают Бога, но не то, что сами планеты – боги. Вспомните о популярном доводе с часами. Их механизм и регулярные движения подразумевают существование часового мастера. Никто никогда не утверждал, что часовой мастер сидит в часах или что сами часы и есть часовой мастер. Однако в соответствии с новой астрологической религией планеты не только подразумевают существование Бога, они и сами – боги; каждая планета регулирует свои перемещения с божественной разумностью и вечно повторяет их, доказывая свою мудрость. Есть ли здесь смысл? Однако этот довод приняли Новая Академия и стоики, и мы находим его весьма четкое выражение у Цицерона. Возможно, причиной путаницы в мыслях стала ложная генерализация: душа или разум живого существа находится сама в себе; можно сказать, что животное имеет разум или что оно – разумное существо; однако его разум раскрывается не благодаря регулярности и точности его движений, а скорее благодаря их неожиданности.

Примечательно, что в «Послезаконии», первом древнегреческом евангелии астрологической религии, нет астрологии в вульгарном смысле слова. Есть сделанное вскользь замечание относительно божественности рождения, но оно неясно и не доказывает, что автор принял фундаментальное допущение практической астрологии: что судьба человека предопределена во время его рождения (или зачатия?), и ее можно вычислить, изучая его гороскоп. Однако в Вавилоне с незапамятных времен занимались небесной или космической астрологией. Поскольку же греки относились к астрономии и прорицаниям одинаково серьезно, переход к астрологическим прорицаниям был неизбежен.

Если мы верим, что звезды или планеты – боги и что есть связь между ними и нами, мы невольно приходим к выводу, что они должны оказывать на нас влияние. Связь достаточно доказана тем, что мы их видим; следовательно, что-то переходит от них к нам. Астрологические предсказания становятся возможными только после принятых определенных допущений вроде указанных выше и после учреждения «научных» гороскопов, принятых с рядом допущений.

Как бы там ни было, астрологическая религия, впервые объясненная в «Послезаконии», постепенно становится верховной религией языческого мира, как греческого, так и латинского. Старым богам поклоняются по-прежнему, и старые мифы отмечены поэтами и художниками, но люди мыслящие считают их не более чем легендами, полными поэтических неясностей. По сравнению с мифологической детскостью и аморальностью культ звезд казался в высшей степени рациональным. Не только «Послезаконие», но и идеи пифагорейцев и Платона в целом закладывали философский фундамент, на котором можно было строить новую религию – фундамент настолько прочный, что большинство представителей интеллектуальной элиты восприняли астрологию как своего рода науку. Влияние этой «языческой науки» на лучшие умы Римской империи было настолько глубоким, что его не в состоянии было полностью устранить даже христианство. Более того, ее следы можно найти по сей день в виде старейшей единицы исчисления времени, которая управляет трудом и отдыхом каждого человека – недели. Количество дней недели пошло из астрологии, а их названия в большинстве европейских языков произошли от названий планет.

XVIII. Ксенофонт

Эта короткая глава – своего рода интермеццо, и читать ее следует как таковое. Ученый, который занимается историей в строгом смысле слова, может опустить Ксенофонта или посвятить ему всего один абзац, но, если поставить целью расширение кругозора (а мы непременно хотим так поступить), следует уделить ему гораздо большее место. В самом деле, Ксенофонт не только пытался усовершенствовать современное ему образование, он оказал сильное влияние на образование последующих поколений, гораздо более поздних, например Елизаветинской эпохи и даже нашего времени. Более того, он продолжил Фукидида и был одним из выдающихся учеников Сократа. В его время был усовершенствован чудесный литературный инструмент, аттическая проза золотого века, и Ксенофонт виртуозно играл на этом инструменте.

Ксенофонт, сын Грилла, житель пригорода Афин, родился около 430 г., а умер в Коринфе примерно в середине IV в. до н. э. Диоген Лаэртский пишет о нем: «Был он во всем достойнейший человек, наездник, охотник и знаток военного искусства, как это видно из его сочинений; был благочестив, щедр на жертвоприношения, умел гадать по жертвам и оставался ревностным чтителем Сократа»[129]. Это краткое описание превосходно и дополнено анекдотами, которые помогают понять, что он был за человек. Например, Диоген рассказывает, как познакомились Ксенофонт и Сократ: «Говорят, Сократ повстречал его в узком переулке, загородил ему посохом дорогу и спросил, где можно купить такую-то и такую-то снедь? Получив ответ, он продолжал: „А где можно человеку стать прекрасным и добрым?“ И когда Ксенофонт не смог ответить, Сократ сказал: „Тогда ступай за мною и узнаешь“»[130]. Разве не замечательный рассказ? Судя по нему, Сократу хватало проницательности для того, чтобы признать хорошего человека. История производит еще более глубокое впечатление, потому что мы невольно вспоминаем, как Христос призвал Петра, Андрея, Иакова и Иоанна и как они повиновались ему и последовали за ним.

Ксенофонт был человеком состоятельным, который мог потакать собственным вкусам, заниматься верховой ездой, охотиться и воевать в составе афинской кавалерии, но не имел определенного рода занятий. Таким образом, в 401 г. он вполне мог вступить в армию греческих наемников и присоединиться к экспедиции Кира Младшего, который выступил против своего брата и суверена Артаксеркса. Кир был разбит и убит в сражении при Кунаксе, и греческой армии пришлось добираться домой. После убийства греческих военачальников Ксенофонт в числе шести вновь избранных стратегов руководил арьергардом при отступлении десяти тысяч греков в Трабзон. В начале 399 г. он передал остатки греческой армии спартанскому военачальнику, который тогда находился в Азии. Примерно в то время его изгнали из родного города; изгнание было вполне заслуженным. Ксенофонт продолжил службу в Спарте и стал сторонником спартанского царя Агесилая (399–360), одного из самых лучших полководцев и благороднейших представителей своего народа. Он сражался под началом Агесилая против персов, вернулся с ним в Грецию и присутствовал (в составе спартанского войска) в сражении при Коронее. Тогда же Ксенофонт женился; в 394 г. его сыновья достаточно подросли и получили образование в Спарте. Позже спартанцы подарили ему большое имение в Скиллунте, неподалеку от Олимпии, где он жил помещиком, управляя своим имуществом, читая, охотясь и занимаясь литературным трудом. Многие его книги были сочинены за 20 лет его жизни в Скиллунте. Именно там он в 379–371 гг. написал самое знаменитое свое произведение, «Анабасис Кира», или «Отступление десяти тысяч». Позже, после битвы при Левктрах, он бежал из Скиллунта и начал новую жизнь в Коринфе. В 369 г. Афины заключили мир со Спартой и снова приняли Ксенофонта в число своих граждан; его сыновья впоследствии служили в афинской кавалерии.

Мы привели не весь послужной список Ксенофонта, но ясно, что он приобрел значительный опыт как военный и кавалерист. Получил он его не только во время знаменитого отступления из Кунакса к Черному морю, но и на службе врагам своей родины. Он был большим почитателем воспитания и дисциплины спартанцев, а вскоре после смерти Агесилая в 360 г. написал ему панегирик.

Сочинения Ксенофонта

Сочинения Ксенофонта разнообразны и обильны (рис. 80). За исключением одного или двух, едва ли они написаны до его военных кампаний (401–394). Таким образом, они принадлежат IV в. Многие были написаны в Скиллунте (394–371), но он продолжал писать до последних лет жизни. Пролистаем его труды, добавив несколько замечаний ради историков науки.

Рис. 80. В первом печатном издании на греческом языке «Сочинений» Ксенофонта (ин-фолио; Флоренция, 1516) нет титульного листа, если не считать содержания. Названия (но не сами труды) переведены на латынь

Начнем с группы из трех книг (I–III), посвященных охоте и искусству верховой езды, потому что первую он предположительно написал еще в юности, до того, как, покинув Афины, отправился в Азию.

1. «Охота» (Cynegeticos) – трактат об охоте, особенно на зайцев, в том числе наставления по воспитанию собак; это первое известное нам пособие по данному предмету.

2. Трактат «О коннице» (Peri hippices) до 1931 г. считался первым на данную тему в мировой литературе. Написан опытным наездником, любящим лошадей.

3. «Гиппарх» (Hipparchicos), об обязанностях кавалерийского командира, продолжение предыдущего трактата – о применении верховой езды в военных целях.

Самыми знаменитыми стали два сочинения Ксенофонта, посвященные событиям в Азии (4 и 5).

4. «Анабасис» (Суш Anabasis) (рис. 81). Это рассказ о величайшем приключении в жизни Ксенофонта, участии десяти тысяч греческих наемников в мятеже Кира Младшего, об их поражении в битве при Кунаксе и отступлении в Трабзон, первая хроника такого рода. «Анабасис» остается одним из выдающихся образцов военных мемуаров; кроме того, это первое описание местности, по которой шли греки – высокогорий Армении. Книга полна любопытных подробностей, в ней содержатся описания страусов, военных врачей, ядовитого меда, татуировок, обработки железа халибами, книжной торговли.

Рис. 81. Начало «Анабасиса» из первого печатного издания на греческом языке. В пустом пространстве была напечатана малая дельта для указания иллюстратору, который, как ожидалось, нарисует красивую прописную букву

Ксенофонт на собственном примере показывает, что офицер должен быть справедлив, великодушен, набожен, должен любить солдат и завоевывать их преданность. Надо думать, что ему нелегко было руководить солдатами, потому что в состав десяти тысяч входили самые разные элементы: искатели приключений, завербованные во всех областях Греции, своего рода человеческие отбросы, у которых не было ничего общего, кроме зачаточного эллинизма, обостренного их одиночеством среди варваров. Требовался военный гений, чтобы заставить этих отчаявшихся людей выжить. Учитывая огромную роль, какую Ксенофонт сыграл в этом эпическом отступлении (по его же собственным словам), очень странно, что Диодор Сицилийский описывал событие, ни разу не упомянув Ксенофонта!

«Анабасис» – литературный шедевр; его одного достаточно, чтобы обессмертить автора. Однако самым популярным сочинением Ксенофонта на протяжении веков оставался не «Анабасис», а «Киропедия».

5. «Киропедия» (Cyru paideia) (рис. 82) – это романтизированная биография Кира Великого. Устройство и образ жизни Персии, которые как будто описывает «Киропедия», гораздо ближе к устройству и образу жизни Спарты, точнее, идеализированной Спарты, описанной человеком, который так же восхищался спартанцами, как презирал аттическую недисциплинированность.

Эта книга входит в золотой фонд мировой литературы. Можно назвать ее прототипом тех книг, которые приобрели некоторую популярность в Средние века, Regimina principum (De eruditione flliorum nobilium и т. д.), книг, написанных с целью воспитать сыновей царей и знатных особ и научить будущих правителей их обязанностям и привилегиям.

«Киропедию» не стоит воспринимать буквально (как это делали в прошлом), так как она полна исторических ошибок, перемешанных с правдой. Главная цель аристократическая, однако Ксенофонт не забыл своего учителя Сократа (он никогда о нем не забывал), и потому в книгу включены методы и представления Сократа и даже чудесный портрет армянского Сократа. В книге можно усмотреть даже демократические идеи. Например, Ксенофонт ссылается (правда, иронически) на свободу слова (isegoria) и – серьезнее – на то, что «у персов же считается справедливым, когда все имеют равные права»[131]. Такая непоследовательность связана с тем, что доброжелательность Ксенофонта преобладала над предубеждениями.

Рис. 82. Франческо Филельфо перевел «Киропедию» на латынь в 1467 г.; она была напечатана Арнольдо де Вилла в Риме (1474). В книге 146 листов. Это единственное издание, которое можно приписать этому печатнику. На некоторых экземплярах имеется его имя и дата: Рим, 10 марта 1474 г. Титульного листа нет; первая страница, воспроизведенная здесь, – посвящение Филельфо папе Павлу II (1464–1471)

В книге много восхитительных историй и картин – о ценных свойствах хлеба (по сравнению с мясом и т. п.), поскольку после хлеба не нужно вытирать руки; о том, что дети, посещающие школу, постоянно учатся там справедливости, о зоологических и охотничьих парках, об опасности здоровья, о почтовой системе и народной мудрости. Самой трогательной из всей книги является последняя глава, в которой описывается смерть Кира и его последние наставления, а также обсуждение бессмертия души. Сравнение с «Федоном» Платона ни в коей мере не позорит Ксенофонта.

Этот греческий роман воспитания (отдаленный предок «Телемака») полон жизни, насыщен юмором, чем и объясняется его популярность. Он длинноват, однако автор изящно переходит от одной темы к другой, описывая все, что пробуждает любопытство или страсть в различные периоды его жизни (азиатская страна, которую он исследовал, варвары, которых он узнал, способы образования, военная служба и приемы, охота, политика, сократизм). Если Ксенофонт написал «Киропедию» сравнительно рано, она стала предтечей других его сочинений; если же он написал ее поздно, что кажется более вероятным, она стала изложением основных его мыслей в романтическом ключе, мягкой прощальной речью.

Рассмотрим сократические сочинения Ксенофонта, вероятно написанные в Скиллунте.

6. «Воспоминания о Сократе» («Меморабилии», Apomnemoneuma-ta). Это защита Сократа и воспоминания о беседах с ним. Беседы эти не следует воспринимать буквально. Тем не менее они дают общее представление о привычках Сократа. Скорее всего, описания правдивы; они дополняют и исправляют образ, нарисованный Платоном. В обоих случаях мы имеем дело с воспоминаниями, но воспоминания Ксенофонта внушают больше доверия, чем воспоминания Платона.

7. «Защита Сократа на суде» («Апология Сократа», Apologia). Это сочинение также дополняет одноименное сочинение Платона. В некоторых частях «Апология» повторяет «Меморабилии».

8. «Пир». Совпадение названия с названием диалога Платона не может быть случайным. Мы должны предположить, что «Пир» Ксенофонта написан позднее, чем «Пир» Платона; по стилю он уступает Платону.

9. «Домострой», или «Экономика» (Oiconomicos), – это диалог Сократа с Критобулом об управлении имением и домашнем хозяйстве. Сократ, который не испытывал интереса к земледелию и сельской жизни, пересказывает Критобулу свой разговор с Исхомахом; взгляды последнего, очевидно, совпадают со взглядами Ксенофонта. Они типичны для человека с его складом ума – приземленного, практичного, добродушного, в целом доброго.

Единственное сочинение Ксенофонта, посвященное истории, – это «История Греции».

10. «История Греции» (Hellenica) делится на две части. Первая часть продолжает «Историю» Фукидида с 411 г. до конца Пелопоннесской войны (404). Вторая часть – еще одно продолжение, до сражения при Мантинее (362), но написана в другой манере. Предубеждения Ксенофонта в пользу Спарты и против Фив многократно всплывают на поверхность. Хотя над этой второй частью он работал до 358 г., она осталась неоконченной. Возможно, он прожил еще несколько лет, но вынужден был бросить перо.

Последнюю группу составляют политические сочинения Ксенофонта (мы приводим его труды не в хронологическом порядке; точную последовательность его сочинений невозможно установить).

11. «Агесилай». Биография царя Спарты, которому Ксенофонт служил и которым восхищался; «Агесилай» был написан вскоре после смерти Агесилая в 360 г.

12. «Лакедемонская полития, или Государственное устройство лакедемонян» (Lacedaimonion politeia). Скорее всего, этот панегирик спартанскому обществу, учрежденному легендарным Ликургом, был написан до 369 г.; позже Ксенофонт формально отказался от написанного ранее.

Сходное сочинение «Афинская полития» (Athenaion politeia), которое ранее приписывали Ксенофонту, почти наверняка более ранняя работа, написанная неким олигархом до 423 г.

Оба трактата называются «политиями», как и сочинение Платона, которое обычно переводят как «Государство».

13. «Гиерон». Это вымышленный диалог Гиерона Старшего, тирана Сиракуз в 478–467 гг., и поэта-лирика Симонида Кеосского (ок. 556–468). Они беседуют на две темы. Счастливее ли тиран своих подданных? И как он может завоевать их уважение и привязанность? Возможно, на написание трактата Ксенофонта вдохновило начало правления Дионисия II (367); Платон надеялся, что этот тиран станет царем-философом.

14. Трактат «Доходы города Афин» (Peri рогбп) содержит практические предложения по улучшению афинских финансов. Трактат был написан в самом конце жизни Ксенофонта, спустя долгое время после того, как он примирился со своим родным полисом.

Ни один из его трудов не был утрачен, но некоторые сочинения, которые приписывают Ксенофонту, скорее всего, являются апокрифами.

Платон и Ксенофонт

Читатель наверняка заметил, что названия многих сочинений Ксенофонта сходны с названиями произведений Платона или содержат аллюзии на них, например «Апология Сократа», «Пир», «Полития» и, конечно, много других, совершенно оригинальных, например сочинения об азиатских странах или посвященные охоте. Платон и Ксенофонт жили в одно время (Платон родился на несколько лет раньше и умер на несколько лет позже; он дожил до 80-летия, в то время как Ксенофонт умер в возрасте около 75 лет).

Оба были друзьями Сократа и врагами Афин. У них было много общего, и использование одинаковых названий для трех сочинений странно. Однако различия между ними гораздо глубже сходства. Так как оба они – великие люди, в полном смысле слова представители своей эпохи и климата, соблазнительно сравнить их; возможно, сравнение поможет лучше их понять.

И Платон, и Ксенофонт получили одинаковое общее образование, дополненное высшим образованием в «уличном» семинаре у Сократа. Оба были литераторами; в совершенстве – инстинктивно и в результате хорошей подготовки – знали чистейший аттический диалект греческого языка. Оба получили политическое образование, и оба, естественно, как все афиняне, принимали участие в политической жизни. Вдобавок у них были равные, хотя и очень различные, возможности для изучения практической политики. Вначале оба они участвовали в политической жизни Афин, затем Платон – при дворе в Сиракузах, а Ксенофонт – в Спарте. Они жили в разных частях Эллады, но их пути часто пересекались, и они вынуждены были обсуждать одни и те же политические и нравственные проблемы. Оба были врагами демократии. Платон – больше к концу жизни; Ксенофонт, который всегда выступал более умеренно, в старости примирился с родным государством.

Оба были аристократами, и вместе с тем они были очень разными. Ксенофонта можно назвать благородным сельским жителем, консерватором, вспоминавшим добрые старые дни, Платона – гордым интеллектуалом. Он сочинял законы, которым должны были повиноваться другие. Оба видели идеал в аристократическом правительстве, но какая разница между монархом в «Киропедии» и диктатором в «Государстве»! Оба были не только политиками, но и моралистами: Платон как преподаватель, Ксенофонт – как отец семейства. Отсюда вытекает еще одно очень глубокое различие. Платон был убежденным холостяком, Ксенофонт – примерным семьянином. Можно предположить, что в «Домострое» он описал собственный опыт мужа и отца, управляющего имением в Скиллунте. В образе благородного землевладельца Исхомаха в этом диалоге, несомненно, выступает сам Ксенофонт, а в образе жены землевладельца, неназванной, но очаровательной, – жена Ксенофонта Филесия. Большая заслуга писателя в том, что жена намного привлекательнее мужа (то есть его самого).

Платон в целом мыслил как надменный идеалист; Ксенофонт же смотрел сверху вниз в силу своей набожности, а также практичности и приземленности. Его больше интересовали хорошие рецепты, чем принципы. Однако Ксенофонт был любящим и добросердечным, в то время как Платон – почти бесчеловечным доктринером и догматиком.

Если мы постараемся представить обоих в их обычном окружении, контраст становится еще разительнее. Ксенофонт был военным и земледельцем, в то время как Платон – преподавателем. Первого легко представить среди товарищей в горах Анатолии или в его имении; он ездит верхом, охотится, осматривает поля, виноградники и конюшни, ведет домашнее хозяйство. Платона же с трудом можно представить где-либо, кроме парка Академии, где он обсуждал философию и математику и ссорился с коллегами и учениками.

Лучшему в них оба обязаны своему старому учителю Сократу. Ксенофонт сохранил благодарность к нему до самого конца, в то время как Платон в гордыне своей предал его.

Ксенофонт как наставник

Несмотря на разнообразие, книги Ксенофонта имеют много общего с точки зрения не только стиля (что вполне естественно), но и содержания. Преобладающая нота – дидактика. Ксенофонт не был философом, зато, подобно его учителю Сократу, он был прирожденным и безудержным наставником. Он верил в силу образования и в собственную способность обучать других. Его мечты никогда не были возвышенными; зато они были ясными и честными. Он пытался понять маленький окружающий его мир (а не Вселенную) и объяснить его по возможности внятно и просто. Его теория и практика образования изложены в «Воспоминаниях о Сократе» (особенно в книге IV) и косвенно – в «Киропедии». Влияние на его взгляды оказали не только Сократ, но и Демокрит и пифагорейцы. Колония пифагорейцев находилась недалеко от Скиллунта, где Ксенофонт провел 20 лет жизни, счастливейших и самых плодотворных. Вероятно, от своих соседей-пифагорейцев он узнал о необходимости хорошей диеты в сочетании с упражнениями, о ценности нравственных и религиозных традиций, о важности также математики (хотя сам он почти не испытывал интереса к математике). Хорошая подготовка необходима для всех мужчин, но особенно для тех мальчиков, которые имеют богатейшие природные способности. Он остро сознавал три основополагающих составляющих любого образования: природное дарование (physis), обучение (mathesis) и упражнения (ascesis). Он критикует «книжные» знания, что указывает на то, что в его время книг уже было в избытке. Это подразумевает не только создание таких книг, но и существование регулярной книжной торговли. Молодые люди должны учиться выражать себя, работать над самообладанием, действовать так, как того требуют обстоятельства, быть изобретательными и независимыми; они должны готовиться принимать участие в политических дискуссиях и управлении.

Главная цель Ксенофонта была такой же, как у Сократа; более того, свои наставления он вкладывает в уста Сократа. Он продолжал или пытался продолжить традиции своего учителя, интерпретируя их в соответствии с собственным богатым опытом. В первую очередь его занимало общее образование, которое требовалось каждому благородному юноше, чтобы тот мог исполнить свое предназначение. Вместе с тем он понимал и необходимость приспособить такое образование к качествам каждого отдельного студента. Все люди разные, и каждого можно усовершенствовать с помощью соответствующей подготовки; долг наставника – находить в учениках хорошие склонности и развивать их. Как бы там ни было, основу составляет нравственное и религиозное образование. Учитель не должен пытаться слишком много учить; гораздо важнее укреплять дух ученика, формировать его характер.

Сегодня все эти идеи кажутся не слишком оригинальными, но первыми эти принципы объяснили Сократ и Ксенофонт. Не забудем, что Ксенофонт писал в первой половине IV в. до н. э., а некоторые наставники и теперь не поняли его принципов.

Функциональная архитектура

Один из самых любопытных разделов «Воспоминаний о Сократе» – диалог Сократа и Аристиппа. Красота, объясняет учитель, это функция цели, которую стремишься достичь. Аристипп спрашивает:

«Ты хочешь сказать, что одни и те же предметы бывают и прекрасны и безобразны?..

– Да, клянусь Зевсом, – отвечал Сократ, – равно как и хороши и дурны: часто то, что хорошо от голода, бывает дурно от лихорадки, и что хорошо от лихорадки, дурно от голода; часто то, что прекрасно для бега, безобразно для борьбы, а то, что прекрасно для борьбы, безобразно для бега: потому что все хорошо и прекрасно по отношению к тому, для чего оно хорошо приспособлено, и, наоборот, дурно и безобразно по отношению к тому, для чего оно дурно приспособлено.

Равным образом, говоря, что одни и те же дома и прекрасны и целесообразны, Сократ учил, как мне казалось, строить их такими, какими им должно быть. Ход его рассуждения был следующий:

– Кто хочет иметь дом такой, каким ему следует быть, не должен ли употреблять все средства к тому, чтоб он был как можно более приятен для житья и целесообразен?

Когда собеседник соглашался с этим, Сократ спрашивал:

– Не правда ли, приятно иметь дом летом прохладный, а зимой теплый?

Когда и с этим собеседник соглашался, Сократ говорил:

– Не правда ли, в домах, обращенных на юг, зимой солнце светит в галереи, а летом оно ходит над нами самими и над крышами и дает тень? Значит, если такое положение прекрасно, то необходимо строить выше южную сторону, чтобы не преграждать зимнему солнцу доступа, а ниже – северную сторону, чтобы холодные ветры не попадали в дом. Короче сказать, куда хозяину во все времена года бывает всего приятнее укрываться и где всего безопаснее помещать вещи, то и будет по справедливости самое приятное и прекрасное жилище. А картины и разные украшения гораздо более отнимают удовольствий, чем доставляют.

– Для храмов и жертвенников, – говорил Сократ, – самое подходящее место то, которое видно отовсюду, но где мало ходят, – потому что приятно, увидав храм, помолиться, приятно подойти к нему, находясь в чистоте»[132].

Отношение Ксенофонта к предсказаниям

Мы уже привлекали внимание читателей к крайним суевериям, бытовавшим в классической Античности, к общераспространенной вере в предсказания. Рискуя повториться, мы должны вернуться к ним, так как мы не получим взвешенного взгляда на духовную жизнь Греции, если оставим без внимания одну ее сторону, столь же важную для древних греков, сколь неприятную для нас.

Греки (а после них римляне) верили, что можно интерпретировать значение прошлых и будущих событий, наблюдая многочисленные природные явления. В «Анабасисе» встречается много примеров веры Ксенофонта в предсказания и необходимости в беде истолковывать знаки не только ради себя самого, но и ради своих солдат. Подобные взгляды – не исключение, но нормальное явление в античной литературе.

В «Воспоминаниях о Сократе» Ксенофонт стремится доказать, что обвинения, выдвинутые против его учителя Сократа, необоснованы, а вынесенный ему приговор несправедлив. В особенности он хотел доказать, что Сократ всегда был человеком верующим и набожным, разделял верования своего народа и исполнял принятые обряды. Самыми популярными были обряды, связанные с предсказаниями, традиционными истолкованиями священных знаков. Поэтому Ксенофонт приводит примеры прочной веры Сократа в предсказания: «Жертвы он приносил часто как дома, так и на общих государственных алтарях: это все видали; к гаданиям прибегал: это тоже ни для кого не было тайной. По всему городу шли толки о рассказах Сократа, что божественный голос дает ему указания: это-то, мне кажется, и послужило главным основанием для обвинения его в том, что он вводит новые божества. На самом же деле он так же мало вводит нового, как и все прочие люди, признающие искусство узнавать будущее, которые делают это по птицам, голосам, приметам и жертвам: они предполагают, что не птицы и не встречные люди знают, что полезно для гадающих, но что боги через них указывают это; и Сократ думал так же. Но по большей части люди выражаются так, что птицы и встречные их отклоняют от чего-нибудь или побуждают; а Сократ как думал, так и говорил: божественный голос, говорил он, дает указания. Многим друзьям своим он заранее советовал то-то делать, того-то не делать, ссылаясь на указания божественного голоса»[133].

Лучшее объяснение важности божественных знаков дано Камбизом своему сыну Киру Великому. Долг каждого человека, и особенно царя, повиноваться божественному указанию, но как он его узнает? Камбиз предупреждает сына, чтобы тот не отдавался на милость гадателям и мог сам истолковывать знаки. Но как проверить толкование? Поразительно, что умные греки не задавались таким вопросом или, по крайней мере, не давали на него исчерпывающего ответа. Принимая как данность то, что божественная воля может заключаться в любом событии, как мы откроем эту волю и как можем быть уверены, что верно ее поняли? Как можно повиноваться приказу, смысл которого неясен?

Однако следует помнить, что умные люди не отдавались на милость гадателей, которые могли быть не только глупцами, но и нечестными людьми; умные люди истолковывали знаки по-своему. Главное предупреждение касалось серьезности и фатальности. Необходимо было принять как можно более мудрое решение, и потому знаки следовало истолковывать в каждом отдельном случае. Так в целом и происходило. Знаки служили символами божественной имманентности и общего руководства; ориентироваться же в каждом случае человеку помогала совесть. Хороший пример рационального осмысления знаков приводит Гомер в «Илиаде»: «Знаменье лучшее всех – за отечество храбро сражаться!»[134] Это помнил каждый образованный грек.

Юмор Ксенофонта

Ксенофонт, как Платон и как их учитель Сократ, любил комическое в простом смысле слова. Хороший пример вложен в уста Сократа в «Воспоминаниях о Сократе». Чтобы высмеять глупость и заносчивость кандидатов на государственную должность, которые не обладают необходимыми качествами, он предлагает кандидатам обратиться к избирателям следующим образом: «Ни у кого никогда ничему не учился я, афиняне, и, хотя слыхал, что есть хорошие ораторы и государственные деятели, я не искал встречи с ними; я не старался также, чтобы какой-нибудь знаток своего дела стал моим учителем; нет, как раз наоборот: я всегда не только избегал учиться чему-нибудь у кого-нибудь, но даже боялся, как бы не подумали этого. Тем не менее что мне само собою придет в голову, то я посоветую вам». Такое предисловие годилось бы и для кандидата на должность государственного врача, было бы полезно ему начать речь такими словами: «Ни у кого никогда, афиняне, не учился я медицине и не искал случая, чтобы какой-нибудь врач стал моим учителем; я всегда не только остерегался научиться чему-нибудь у врачей, но даже боялся, как бы не подумали, что я изучал эту науку. Тем не менее дайте мне должность врача: рискну-ка я на вас поучиться» [135].

Второй пример, кстати, доказывает, что должность государственного врача в те дни уже существовала, и это весьма примечательно, потому что позже такую должность упразднили. Она вернулась сравнительно поздно, в XIII в.

Влияние Ксенофонта

Влияние Ксенофонта было очень велико, отчасти благодаря его дидактическим намерениям, отчасти благодаря интересным историям, которые он замечательно рассказывал, отчасти благодаря его гуманизму и чистоте его стиля. Он был добродушен, а его проза настолько легка и приятна, что его прозвали «Аттической пчелой». Квинтилиан нашел хорошее выражение, определявшее стиль Ксенофонта: jucunditas inaffectata («непосредственная жизнерадостность»). Благодаря этому качеству Ксенофонт для многих поколений стал мастером слова. У такого влияния имелся и серьезный недостаток. Многие студенты, не получившие достаточной подготовки, так страдали, продираясь сквозь описания «Анабасиса», что их воспоминания об этой книге крайне болезненны. Впрочем, их суждения об «Анабасисе» и о Ксенофонте не имеют значения. Все классики равным образом превращались в орудия пытки, что многое говорит о плохих студентах и плохих преподавателях, но больше ни о чем.

Влияние Ксенофонта было значительным уже во времена Античности. Утверждалось, что его книги об Азии, главным образом «Анабасис», доказывали сравнительную легкость ведения дел с азиатами и подпитывали стремление македонских царей завоевать Азию. Можно не сомневаться, что эти книги изучал молодой Александр. С другой стороны, описание идеальной азиатской монархии, данное Ксенофонтом, стало очаровательным прообразом царств эпохи эллинизма. По книгам Ксенофонта римские патриции изучали охоту, ведение домашнего хозяйства, этику и искусство государственного управления. На большинство своих вопросов в сочинениях Ксенофонта они находили ясные ответы, изложенные простым и доступным языком.

В эпоху византийского Ренессанса труды Ксенофонта изучались и их аттицизмам подражали. Главными литературными образцами для Иоанна Киннама (XII – 2) служили Геродот и Ксенофонт. Ранние эллинисты переводили труды Ксенофонта на латынь: Поджо Браччолини, Леонардо Бруни из Ареццо, Франческо Филельфо из Толентино (Анкона). В 1530–1630 гг. знатные англичане читали «Киропедию» и пытались отыскать в ней решение собственных задач. «Киропедия» стала первым историческим романом в мировой литературе; она занимала и учила не только англичан, но и французов, как, впрочем, и благородных читателей из всех уголков Европы. «Киропедия» считалась своего рода справочником сократизма и политики, а также введением в востоковедение. Позже «Киропедии» предпочли «Анабасис» (точно не знаю почему). И все же Ксенофонт оставался одним из выдающихся учителей греческого и эллинизма. Как наставник он сделал больше добра и причинил меньше ущерба, чем Платон.

XIX. Аристотель и Александр. Ликей

Рост Македонского царства

Мы подошли к новой эпохе, эпохе Аристотеля, которая, по сути, во многих отношениях отличается от предшествующей эпохи Платона, несмотря на их взаимовлияние. Новую эпоху определял уже не древнеэллинский, а македонский политический фон, что требует нескольких слов разъяснения.

На карте можно увидеть, что Македония – область на Балканах, расположенная севернее Фессалии, восточнее Иллирии и западнее Фракии. Карта не показывает границ между этими областями, но нам важно их общее расположение. Большего и не надо. Более того, границы, там, где они существовали, были не постоянными, и македонские цари время от времени расширяли свою территорию. Так, в состав Македонии вошла Халкидика, полуостров на северо-западной оконечности Эгейского моря, напоминающий Пелопоннес в миниатюре. Халкидика была более тесно связана с островами Эгейского моря, чем с собственно Македонией. Обитатели Македонии не выделялись внешне, какого-то особого македонского типа внешности не существовало. Их внешность находилась посередине между фракийским и иллирийским (албанским) типами. Хотя македонцы не говорили по-гречески, выделить их собственные языки трудно. Они принадлежали к индоевропейской языковой семье, но, вероятно, отличались как от эллинских, так и от славянских. Фракийские диалекты были связаны с фригийскими; на них говорили на северо-западе Малой Азии (к югу от Мраморного моря); иллирийские диалекты в наши дни представлены албанским языком. Ввиду того что Южная Македония располагалась близко к Фессалии и Эпиру, туда с ранних времен прибывали греческие беженцы. Особенно интенсивно шла эмиграция из Аргоса (на Пелопоннесе). Вскоре дорийский диалект эмигрантов-греков перемешался с местными наречиями. Можно предположить, что в греке из Македонии, даже хорошо образованном, в Афинах без труда распознавали чужака.

Македонцами управляла династия царей, которая, по некоторым сведениям, началась с Карана, основателя династии Аргеадов (ок. 750). По другим сведениям, начало династии положил Пердикка I, также родом с Аргоса (700–652). Об их истории известно мало до шестого (если считать начиная с Пердикки, и девятого – если признать родоначальником Карана) царя из этой династии, Аминты I (540–498), но даже он, союзник персов, почти не привлекал к себе внимания. Картина изменилась лишь после того, как на престол вступил двадцать второй царь из этой династии. Его звали Филипп II (годы правления: 359–336). Цари Македонии были греками по происхождению, однако женились на местных женщинах, и греческие черты в них постоянно смешивались с местными чертами. Так, известно, что мать Филиппа выучила греческий язык лишь в старости; тем не менее Филипп получил греческое образование. В 360 г., когда он пришел к власти, он очень хорошо разбирался в том, что происходило в Греции. Политический хаос перемежался непрочными перемириями; союзы заключались, разрывались и сменялись новыми. На мир и порядок можно было надеяться лишь при правителе, обладавшем всеобъемлющей властью. Таким правителем решил стать Филипп. Живя заложником в Фивах, он наблюдал за новыми способами ведения войны. Он не только овладел ими, но и усовершенствовал их. Филипп создал профессиональную армию и научил солдат передвигаться и сражаться в новом порядке, македонской фаланге. Она представляла собой сочетание пехоты и кавалерии; пехотинцы стояли в центре, а всадники находились на флангах; они приучались сражаться вместе. В то время македонская тактика считалась непреодолимой. Македонские методы ведения войны оставались лучшими в течение долгих веков. Тактика была достаточно простой, однако ее реализация требовала необычных качеств полководцев, а ее ценность очень сильно зависела от талантов высшего военачальника. Армия неспешно, но неуклонно тренировалась на полигонах и гораздо стремительнее, при необходимости привлекая импровизацию, – на поле сражения. Филиппу удалось положить конец племенным распрям своих горцев и создать национальный союз. Он не упускал возможности задействовать свою армию в родных краях, к югу от Дуная и к западу от Черного моря. Постепенно расширяя территорию своего государства, он укрепил солидарность живших на ней народов. После этого он готов был взяться за раздробленных греков. История его завоеваний хорошо известна, и рассказывать ее нет необходимости.

Какова была реакция греков, и особенно афинян, на возвышение Македонии? Необходимо помнить, что в их глазах Филипп, несмотря на полученное им образование, не считался чистым эллином; хотя он не был варваром, тем не менее он был чужаком. Год от года его амбиции росли. Захотят ли греки, которые прежде не терпели никаких правителей, подчиниться владычеству чужака? В Афинах возникли две крупные партии. Первую, возглавляемую Исократом (436–338), на современном языке можно назвать партией коллаборационистов. «Душой» второй партии стал величайший из всех афинских ораторов, Демосфен (385–322). Он произносил пламенные речи, в которых разоблачал зловещие планы Филиппа и защищал от него греческую свободу. В четвертой из своих великих речей он призвал попросить о помощи Персию. Персия должна была защитить свободу Греции от македонского империализма. Непрекращающиеся гражданские войны, которые опустошали Элладу на протяжении столетия с лишним, усугублялись персидскими интервенциями, так как Персия всегда готова была вмешаться в дела Греции. То одна, то другая греческая группировка, боровшаяся за превосходство, подпадала под власть персидского золота и готова была в собственных интересах заключить союз с извечным врагом. Поэтому гражданские войны в Греции всегда носили до некоторой степени интернациональный характер. После прихода к власти Филиппа положение изменилось. Теперь по соседству с Элладой имелись две влиятельные зарубежные державы, Персия и Македония. Сражения между греками предварялись и сопровождались большим объемом пропаганды, дипломатических интриг и кознями изменников. Греки не могли сплотиться без помощи извне. Вопрос был в том, который из двух врагов и потенциальных защитников опаснее: Македония, наполовину греческая, или Персия, целиком восточная держава?

Демосфен и его сторонники считали себя большими патриотами, чем их противники; возможно, так оно и было. Обе партии понимали, как необходимо национальное единство. «Коллаборационисты» утверждали, что единство невозможно или будет нежизнеспособно, если не подчиниться владычеству Македонии. Вторая сторона отстаивала национальную независимость, а также единство. Когда мы рассматриваем тогдашние события издалека, может показаться, что правы были «коллаборационисты». Не было ни надежды, ни возможности для того, чтобы примирить национальную свободу с национальным единством. Не приходится и говорить о том, что Филипп считал себя не завоевателем, а скорее защитником греческого единства и греческой культуры от анархии.

Благодаря хорошо подготовленным армиям он разбивал противников во многих битвах. Последней из них стала битва при Херонее (в Беотии) в 338 г. Последним сочинением Исократа стало его письмо Филиппу, в котором он поздравлял македонского царя с победой. Через несколько дней Исократ, дожив почти до ста лет, умер счастливым. Демосфен присутствовал на битве при Херонее; он прожил потом еще 16 лет, пережив много превратностей судьбы. Наконец он нашел убежище в храме Посейдона на острове Калаврия (в Сароническом заливе, у берегов Арголиды), где в 322 г. покончил с собой.

После сражения при Херонее был заключен мир и учрежден Коринфский (Эллинский) союз, в который вошли все греческие города-государства, кроме Спарты. Главой и покровителем союза стал Филипп. Вскоре после того Филипп начал военные действия в Малой Азии за освобождение греческих колоний от персидского ига. Конец кампании положило убийство Филиппа в 336 г., на 24-м году его правления. Преемником Филиппа стал его сын Александр III, которого потомки знают под именем Александра Великого. Филипп стал создателем македонской державы, подготовившим завоевания и достижения Александра. Многие качества Александра (например, любовь к наукам и литературе) имелись и у Филиппа, но они заглушались чувственностью и неразборчивостью в средствах. Возможно, убийство Филиппа стало возможным из-за окружавшей его коррупции.

Херонея знаменовала собой конец независимости Греции; таким образом, фоном всего периода – эпохи Аристотеля – служит разложение и упадок Греции в политическом смысле. Началась агония великого народа, давшего миру одно из его самых драгоценных свойств – демократические идеалы. Греция умерла в муках их осознания. Однако греческий дух бессмертен, и даже после того, как страна лишилась свободы, он характеризовался чудесными достижениями.

Жизнь Аристотеля

Регион Халкидики на севере Эгейского моря больше напоминает остров, чем часть Македонии. Сообщение ведется в основном по морю, как и с другими островами. Полуостров очень рано колонизировали греки-эмигранты из Халкиды (отсюда его название Халкидики); его древнегреческая культура была ионийской. Регион поддерживал естественные связи с другими ионийскими колониями на Эгейском море и на побережье Малой Азии. Халкидики входили в различные греческие оборонительные союзы. Главными врагами Халкидик считались Персия и Македония; Халкидики располагались так близко к последней и так естественно примыкали к ее территории, что регион издавна возбуждал алчность македонских царей. В конце концов, регион был завоеван и аннексирован Филиппом; как говорят, он заменил греческих колонистов македонскими ветеранами.

Именно в том регионе в 384 г. родился Аристотель. Местом его рождения стал город Стагира, расположенный на востоке полуострова Халкидики. Во время его рождения Халкидики, по крайней мере восточная часть, по-прежнему был независимым и ионийским; во всяком случае, высшая культура оставалась ионийской даже после македонского завоевания. Таким образом, Аристотеля можно называть ионийским философом; как мы скоро увидим, с таким же успехом его можно назвать и македонским.

О его матери не известно ничего, кроме имени – Фестида. Его отец Никомах принадлежал к семейству асклепиадов; он стал врачом Аминты II (царя Македонии, 393–370), а затем переселился из Стагиры в тогдашнюю столицу Македонии. Таким образом, мальчик Аристотель получил образование в Македонии и наверняка познакомился с тамошней придворной жизнью. В юности он испытал на себе тройное влияние: ионийское, македонское и медицинское. Первое и третье были превосходной средой для формирования будущего ученого.

В 17 лет его послали в Афины для завершения образования (обычная практика, которая равным образом нравилась и македонским филэллинам, и ионийцам из Халкидик). Следующие 20 лет (367–347) Аристотель провел в Афинах. Часто об этом говорят так: в 367 г. он поступил в Академию и на протяжении 20 лет был учеником Платона, до смерти последнего. Такое утверждение, конечно, неверно. Аристотель был учеником Платона в начале своего пребывания в Афинах, и Платон высоко ценил его раннее развитие и юношескую энергию; он называл его «читателем» и «разумом» (anagnostes, nus). Учитывая любознательность Аристотеля, можно предположить, что он слушал и других учителей, например Исократа, и наверняка вместе с другими афинянами брал уроки красноречия и политики, какие можно было получить на агоре или в Ареопаге. Он наверняка слышал какие-то речи Демосфена. Столь самобытный и пылкий человек не смог бы на протяжении 20 лет оставаться учеником Платона. И все же он поступил в Академию и время от времени захаживал туда; насколько можно судить по фрагментам его утраченных сочинений, Аристотель был платоником, по крайней мере, до смерти Платона, но все с большими оговорками. Он учился в Академии во вторую половину ее существования; она уже лишилась сократических черт и стала чрезмерно платонической, антисократической. Время от времени между старым учителем и его выдающимся учеником возникали конфликты; необходимо помнить, что их разделяли 44 года – огромная разница. Платон был старше Аристотеля не на одно, а на два поколения. По словам Диогена Лаэртского, Аристотель вышел из Академии еще при жизни Платона; поэтому Платону приписывают следующее замечание: «Аристотель меня брыкает, как жеребята лягают мать, которая их выносила». И их отношения, и последнее замечание кажутся правдоподобными. Разумеется, нельзя сказать, когда Аристотель перестал быть платоником; это было бы невозможно, даже располагай мы всеми его ранними сочинениями, к тому же датированными. Границы между платонизмом и неплатонизмом очерчены недостаточно четко.

Можно сказать так: Аристотель провел 20 лет, обучаясь в Афинах; в первые годы он регулярно посещал Академию, позже вернулся туда как соискатель или бывший студент, как друг учителя и других академиков. Академия была его главным центром воссоединения, ибо там он мог встретить не только старого учителя, но и ряд равных ему людей, с которыми можно было обсуждать философские и научные вопросы. Членство в Академии было не формальным, как в наши дни, а неофициальным. Прежнего студента, уже отличившегося, там всегда привечали.

После смерти Платона сколархом выбрали его племянника Спевсиппа, который стоял во главе Академии восемь лет (348/347—339). Раздражал ли такой выбор других членов Академии? Как бы там ни было, Аристотель и его друг Ксенократ решили уйти; они приняли приглашение своего однокурсника Гермия, правителя Атарнеи.

Необходимо немного рассказать о Термин, ибо это иллюстрирует разнообразие, сложность, неожиданность жизни в ту эпоху (как и в любую другую). Евнух Гермий начал свою карьеру менялой. Благодаря своим выдающимся финансовым способностям он вскоре стал очень богатым и влиятельным. Он приобрел обширные владения в Троаде (северо-западной части Мисии) и стал тираном Атарнеи (напротив Лесбоса). Пока его история не слишком необычна; сходные вещи происходили повсеместно. Следующее типичнее для него самого. Гермий поступил в Академию. (Совместимо ли это с разменом денег? А почему нет? Многие современные финансисты учились в Гарварде.) Он оставался большим почитателем Платона и, вероятно, спрашивал его советов и просил о помощи в управлении городом. Разве Платон не был великим учителем политики? Помощниками Гермия стали еще два выпускника Академии, Эраст и Корик, уроженцы Скепсия в Троаде. Под покровительством Платона они старались усовершенствовать систему управления. Более того, они основали новую школу в Ассосе, назвав ее филиалом Академии. После того как сколархом Академии выбрали Спевсиппа, Аристотель и Ксенократ поступили в школу в Ассосе. Позже за ними последовали Каллисфен и Феофраст. Аристотель провел в Ассосе три года (347–344) и породнился с Гермием, женившись на Пифиаде, племяннице и приемной дочери Гермия. Вероятно, при содействии Аристотеля Гермий вел переговоры с Филиппом о том, чтобы заручиться союзом Македонии. Так как Мисия находилась более или менее под персидским владычеством, переговоры Гермия с точки зрения Персии считались изменой. Ментор, наемник с Родоса, который перешел на службу Персии, пригласил Гермия на совещание, где приказал схватить его и доставить к царю. Гермия допрашивали и пытали, интересуясь его отношениями с Филиппом, но тот не выдал свои тайны и имена своих сообщников Артаксерксу III Оху (359–338), как предсказывал Демосфен. Он отказался говорить. Пораженный мужеством Гермия, царь хотел помиловать его, но советники не одобрили такого великодушия. Тогда Артаксеркс спросил Гермия, какова его последняя просьба. «Я хочу, чтобы мои друзья знали, – ответил Гермий, – что я не сделал ничего постыдного или недостойного философии». Гермия распяли; это произошло в Сузах в 344 г. Аристотель заказал в Дельфах монумент в честь героической смерти своего друга и сочинил для него надпись из двух двустиший. Кроме того, он сочинил более длинное стихотворение в его честь в форме пеана, то есть благодарственного гимна, целью которого было обожествление Гермия. Эти стихи (16 строк) и надпись сохранились и дают представление об Аристотеле как о поэте.

Живя в Ассосе, Аристотель время от времени плавал в расположенный неподалеку, на Лесбосе, город Митилини (Митилену), на родину своего нового друга Феофраста. Эти три года, проведенные им в Ассосе и Митилини, оказались чрезвычайно плодотворными; они позволили Аристотелю сделать много наблюдений (например, в области зоологии) и развить свою философскую систему. В Ассосе Аристотель обрел себя.

Филиппу требовался наставник для его сына Александра. Возможно, Аристотеля порекомендовал ему Гермий; во всяком случае, он знал об Аристотеле, его достоинствах переговорщика и руководителя школы в Ассосе. Предложение царя было принято, и Аристотель переехал в Пеллу, где находилась резиденция Филиппа. Наставничество Аристотеля продолжалось с 343 до 340 г., когда мальчику (тогда ему исполнилось всего 16 лет) пришлось заменить отсутствующего отца в качестве регента. Неясно, где жил Аристотель с 340 до 335 г., известно только, что он находился где-то на территории Македонии. Может быть, он остался в Пелле, где, должно быть, жил на правах почетного гостя. А может, он вернулся в Стагиру. В любом случае у него имелись неплохие возможности обдумать свои новые замыслы. Наставничество вынуждало его формулировать свои знания по возможности ясно и просто; если у молодого принца не было времени на дополнительные занятия, у наставника появлялось время для глубоких размышлений.

После того как принц стал царем, Аристотель остался его советником и другом, по крайней мере до тюремного заключения и смерти Каллисфена. Вскоре после восхождения Александра на престол, когда он подавлял мятежи на Балканах и в Греции, Аристотель вернулся в Афины для завершения своей великой цели: создания новой школы и центра исследований, Ликея (335).

В 323 г., когда завершилась короткая и яркая, как метеор, жизнь Александра, в Афинах снова активизировались злопыхатели Александра. Покровительство царя Ликею и его благоволение Аристотелю скомпрометировали последнего. Враги вспомнили, что Аристотель написал пеан в честь Гермия; его обвинили в безбожии. Аристотель не хотел, чтобы афиняне повторили непростительное преступление, какое они совершили, приговорив к смерти Сократа, и предпочел искать убежища в Халкиде (на родине своей матери в Халкидике). Там он через несколько месяцев, в 322 г., умер от болезни (в том же году Демосфен покончил с собой).

Аристотель был женат дважды, первый раз на Пифиаде из Ассоса, от которой у него была дочь, носившая то же имя. Его вторая жена, Герпеллида, подарила ему сына, которого назвали Никомахом в честь отца Аристотеля, асклепиада. Сын Аристотеля увековечен благодаря тому, что ему посвящена «Этика» (единственное сочинение Аристотеля, подлинность которого не вызывает сомнений).

Диоген Лаэртский пишет, что Аристотель «был шепеляв в разговоре… ноги имел худые, а глаза маленькие, но был приметен одеждою, перстнями и прической»[136]. Нам следует довольствоваться такими скудными приметами, потому что ни одно его изображение до нас не дошло. Хотя австрийский археолог Ф. Студничка (1860–1929) утверждал, что мраморная голова, которая хранится в Художественно-историческом музее Вены, – портрет Аристотеля, его доводы неубедительны.

Благодаря многочисленным сочинениям Аристотеля, а также его завещанию, изданному Диогеном Лаэртским, мы больше знакомы с духовной личностью Аристотеля, чем с его физической внешностью. Судя по завещанию, Аристотель был хорошим семьянином, который с благодарностью относился к своим женам и проявлял заботу по отношению к детям и слугам. Этот документ исполнен простой человечности.

Утраченный Аристотель. Его ранние платонические труды

Труды Аристотеля можно разделить на три группы. 1. Ранние сочинения, относящиеся ко времени его членства в Академии.

2. Ученые компиляции, относящиеся, возможно, к периоду Ликея.

3. Серия трактатов, написанных в годы его преподавания в Ассосе, Пелле и Афинах.

Все дошедшие до нас сочинения в их целостности принадлежат к третьей группе, за исключением единственного труда, относящегося ко второй группе, – «Афинская полития».

Хотя труды из первой группы утрачены, в античной литературе сохранилось достаточное количество отрывков и ссылок на них, чтобы мы могли оценить их содержание. Более того, эти труды были утрачены далеко не сразу, и в течение многих веков слава Аристотеля во многом основывалась именно на них. Ранние труды предназначались не только для студентов, но для образованной публики в целом. Они были написаны в форме диалогов, то есть в излюбленной форме Платона, и более или менее точно отражали учение Академии. В некоторых трудах заметен не только общий след Платона, но и отголоски отдельных его сочинений. Так, «Евдемова этика» Аристотеля вышла из «Федона», «О риторике, или Грилл» – из «Горгия», книги «О справедливости» – из «Государства», «Протрептики» – из «Евтидема».

Рассмотрим три из них: «Евдема», «Протрептики» и «Философию».

Диалог «Евдем» посвящен бессмертию души, а назван в честь друга Аристотеля, Евдема Кипрского, убитого в 354 г. Оплакивая смерть близкого человека, мы невольно задаемся вопросом, является ли физическая смерть окончательной. Аристотель принимает теорию Платона о том, что душа человека приходит с небес и возвращается туда, освободившись от своих оков.

«Протрептики» (назидания, поучения) – это трактат (а не диалог), обращенный к Темисону, кипрскому принцу, в котором его призывают изучать философию и принять философский взгляд на жизнь. Все недостатки смертной жизни совершенствуются в сверхъестественном мире; смерть – это бегство в высшую жизнь. Заключение души в теле – причина всех наших бед и страданий. Философ должен по возможности сохранять свободу от мирских обстоятельств, которые лишь препятствуют его возвращению к Богу. Между «Протрептиками» и платоновским «Послезаконием» столько точек соприкосновения, что авторы их, должно быть, черпали из одного и того же платоновского источника – или один из них копировал другого. Филипп Опунтский был, как и Аристотель, учеником Платона; неизвестно, был ли он младше или старше Аристотеля. «Послезаконие» могло быть написано как вскоре после «Протрептиков», так и до них. «Протрептики» же особенно интересуют нас благодаря их необычайной славе. Цицерон подготовил их перевод на латынь под названием «Гортензий, или О философии». Книга оказала влияние на Ямвлиха (IV – 1) и Юлиана Отступника (IV – 2), а книга Цицерона произвела очень глубокое впечатление на Августина Аврелия (V – 1). Августину Аврелию было 19 лет, когда он прочел «Гортензия», и именно эта книга побудила его обратиться к философии. Разве это не исключительная удача? Молодой Аристотель стал орудием пробуждения Блаженного Августина! Примечательно, что их разделяет почти восемь столетий и устремления у них очень разные: у Аристотеля – к науке, у Августина – ко Христу.

Длиннейшая из утраченных Аристотелевых книг, насколько можно судить по фрагментам, была трактатом по философии в трех томах. Возвращаясь к домыслам о Семи мудрецах и древних надписях в Дельфах, Аристотель в книге I объяснил свою концепцию вечного возвращения учений. В книге II он критиковал идеи Платона, в книге III дал краткий очерк звездной теологии. В этой третьей книге он утверждал, что душа наделена спонтанным и вечным движением, подобно небесным телам, каждое из которых обладает собственной волей. Таким образом, Аристотель вторил странному отклонению «Тимея» и «Послезакония», согласно которому регулярная периодичность небесных тел считалась доказательством наличия у них разума и божественности. Может показаться, что, сочиняя этот диалог, Аристотель уже думал о пятой сущности неба (или эфира) как той самой субстанции, из которой сделаны души. Надо заметить, что позднейшие взгляды Аристотеля на душу очень отличались от ранних, «платоновских» взглядов. В конце концов он пришел к выводу, что, поскольку души являются «формами» материальных тел, они переживают последние не больше, чем способность видеть переживает утрату глаза. Тем не менее в отдельной душе есть нечто, привходящее снаружи: частица чистого разума. Когда человек умирает, эта частица его души возвращается к вселенскому разуму (Богу), который ее впитывает. Таким образом, смерть – своего рода безличное бессмертие. По-моему, понять это очень трудно. После того как Аристотель приписал божественность планетам в силу регулярности их движений, как мог он сравнивать с ними человеческие души, движения которых непредсказуемы? Может быть, его сбила с толку идея автоматизма, которую он приписывал не только звездам, но и душам. Космология Аристотеля в этом трактате сравнима с космологией «Тимея», с одним существенным отличием: божественность не трансцендентальна, как понимал ее Платон, но осязаема в небесных телах. Главный источник мудрости – размышления, уже не об абстрактных Идеях, но об идеальных движениях звезд и планет.

Убежденность Аристотеля в существовании Бога происходит из двух источников – пророческих способностей души (которые раскрываются в сновидениях) и созерцания звездного неба. Его одобрение астральной теологии, должно быть, внесло большой вклад в ее общее принятие в век эллинизма. В. Йегер очень ярко обрисовал ситуацию, написав: «Обожествление звезд, не привязанных ни к месту, ни к народу, которые светят всем народам земли, и трансцендентальность Бога, который возвышен над ними, открывает эпоху религиозного и философского универсализма. На вершине этой последней волны аттическая культура вливается в эллинистическое море народов»[137].

Ранняя философия Аристотеля уже независима от философии Платона, но не до конца; суть его метафизики по-прежнему платоновская (кроме отказа от Идей) и пронизана халдейскими и иранскими представлениями, принятыми в Академии. В этом нет ничего удивительного. Преподавание в Ассосе и Пелле уже сориентировали разум Аристотеля в новом направлении; он упорядочивал свои познания в логике, математике, астрономии, естественной истории и на время готов был принять метафизику Платона в том виде, в каком он ее нашел. Его позиция очень напоминает позицию современного ученого, который ведет исследования, не пытаясь усомниться в религиозных идеях и религиозной практике, составляющих существенную часть его семейной традиции.

Создание этих ранних сочинений еще менее поразительно. То, что они по сути отличаются от сочинений, написанных Аристотелем в зрелом возрасте, нуждается в объяснении. Да, Аристотель был гением, но сама гениальность должна созревать, расти. Глупо ожидать, что она созреет преждевременно. Вундеркинды чаще всего очень рано достигают низшего уровня зрелости и больше уже не растут. У подлинного же гения задатки гениальности, скорее всего, развиваются медленно. Многие ученые начинали жизнь с поэтических или философских публикаций, от которых они позже отказывались или предавали их забвению, что вполне естественно. Именно так все происходило с человеком, который в течение двадцати лет слушал глупые теории Академии. Научная любознательность, а также растущая привычка тщательно вести исследования, практические обязанности, возложенные на его плечи в Ассосе и Пелле, но, главное, собственные рациональность и независимость спасли Аристотеля от шаманства «Тимея».

Учитывая все вышесказанное, эволюцию Аристотеля можно считать не чем-то исключительным, но нормальным процессом. Его разум очищался от платоновских фантазий пропорционально росту его научных познаний.

Мы не стали бы упоминать его ранние сочинения, если бы не значимость, какую придавали им на протяжении 300–400 лет, и не их последующее таинственное исчезновение. Как будто на протяжении веков знали одного Аристотеля, а потом его вдруг заменили другим, весьма отличным. Больше всего меня озадачивает затмение прежнего Аристотеля. Все его сочинения пользовались некоторой славой, каждое из них наверняка распространялось в многочисленных списках. Как вышло, что все они исчезли, и у нас нет полного текста ни одного его раннего сочинения? Вот лишнее доказательство непрочности рукописной традиции. Но почему судьба оказалась особенно немилосердной к популярным сочинениям Аристотеля, а, например, не к очень узкоспециальным, техническим сочинениям Архимеда? На этот вопрос мы ответить не можем. Сохранение рукописей – дело в высшей степени случайное и рискованное.

Живой Аристотель. Его сохранившиеся сочинения

Возможно, кого-то так и тянет сделать вывод: «платонические» сочинения Аристотеля были утрачены, потому что их вытеснили и стерли его более поздние труды. Но если такое заявление сделает историк науки, он подаст дурной пример эгоцентризма. Необходимо помнить, что иллюзии Платона в течение многих веков (и даже сейчас) более приемлемы для большинства людей, чем научная сухость. Безвозвратная потеря ранних сочинений Аристотеля очень загадочна, а временная пропажа и последующее обнаружение его поздних сочинений – дело в известной степени романтичное.

Вот что случилось. После смерти Аристотеля его бумаги стали собственностью его друга и наследника Феофраста. Последний завещал их не своему прямому наследнику и не Ликею, как можно было ожидать, а своему племяннику, Нелею из Скепсия. Нелей, судя по всему, нисколько не дорожил полученными рукописями. Зато его наследники продали некоторые из рукописей Птолемею Филадельфу (правил в 285–247), создателю Александрийской библиотеки. Боясь, что остальное захватит пергамский правитель Аттал I Сотар, создававший в Пергаме свою библиотеку, они спрятали все рукописи в пещере. Какое-то время спустя Апелликон Теосский, проезжая через Скепсий, услышал об этом сокровище и приобрел его для собираемой им частной библиотеки в Афинах. Апелликон был перипатетиком и богатым коллекционером книг; о нем почти ничего не известно, кроме того, что он умер незадолго до осады и разграбления Афин Суллой (84 г. до н. э.). Сулла купил или забрал рукописи Аристотеля и отвез их в Рим. Вскоре (в 72 г. до н. э.) Лукулл взял в плен некоего греческого грамматиста по кличке Тираннион и привез его в Рим; разбор книг Апелликона поручили ему. Тираннион оказался способным ученым, которого хвалили Цицерон и Страбон. Впрочем, он, судя по всему, лишь составил каталог или описал рукописи Аристотеля, а если и начал их редактировать, то не успел сделать многое. Первое издание было подготовлено примерно в то время Андроником Родосским (I – 1 до н. э.), и издание Андроника фундаментально. Все остальные издания основывались на нем, прямо или косвенно. Не следует считать, что сочинения Аристотеля оставались неизвестными до издания Андроника (ок. 70 г. до н. э.), потому что они должны были сохраняться в Ликее в устном и письменном виде. Издание Андроника, насколько мне известно, было первым, которое попало к людям со стороны.

Эта история высвечивает с любопытной стороны прогресс культуры в эпоху эллинизма. Так, можно судить о развитии библиотек в Александрии, Пергаме, Афинах и Риме.

Сочинения, сохраненные Андроником, предположительно те же, что дошли до наших дней. Пока достаточно представить их краткий список с несколькими замечаниями; некоторые из них мы обсудим подробнее позже. Мы перечисляем их в том порядке, какой стал традиционным:

Т. 1. «Органон»: «Категории». «Об истолковании». «Первая аналитика». «Вторая аналитика». «Топика». «О софистических опровержениях».

Т. 2. «Физика». «О небе». «О возникновении и уничтожении».

Т. 3. «Метеорологика». «О мире». «О душе». «Малые сочинения о природе». «О дыхании».

Т. 4. «История животных».

Т. 5. «О частях, способах передвижения и возникновении животных».

Т. 6. «О цветах». «О слышимом». «Физиогномика». «О растениях». «О чудесных слухах». «Механика». «О неделимых линиях». «О направлениях и названиях ветров». «О Мелиссе, Ксенофане, Горгии».

Т. 7. «Проблемы».

Т. 8. «Метафизика».

Т. 9. «Никомахова этика». «Большая этика». «Евдемова этика».

Т. 10. «Политика». «Экономика». «Афинская полития».

Т. 11. «Риторика». «Риторика к Александру». «Поэтика».

Все эти сочинения, кроме одного, принадлежат к третьей группе, то есть это учебники, в которых собраны лекции, читавшиеся в Ликее либо самим Аристотелем, либо другими. Исключение составляет «Афинская полития» в т. 10, единственный сохранившийся труд из второй группы, обзор, подготовленный для Ликея. Аристотель провел сравнительное изучение 158 греческих городов-государств, самым важным из которых, по-видимому, были Афины; только описание афинского строя дошло до нас. Трактат состоит из двух основных частей: 1) государственное устройство Афин с начала до эпохи Аристотеля, причем каждый этап описан разумно и ясно; 2) анализ государственного устройства и управления Афинами в период около 330 г.

Судьба этого произведения любопытна. До 1891 г. были известны лишь фрагменты трудов Аристотеля, посвященных государственному строю. В 1891 г. Ф. Кенион издал текст, обнаруженный на египетском папирусе, который хранится в Британском музее; он и стал первым печатным изданием «Афинской политии».

Корпус Аристотеля поистине энциклопедичен. В него входят сочинения по логике, механике, физике, астрономии, метеорологии, ботанике, зоологии, психологии, этике, экономике, политике, метафизике, литературе и т. д. Нет большого трактата, посвященного математике, но в разных книгах можно найти дискуссии на математические темы.

Подлинны ли эти сочинения? Вопрос сложнее, чем может показаться с первого взгляда, и на него нельзя ответить в целом. Подлинность каждого отдельного сочинения обсуждалась его издателями, и они не всегда приходили к одним и тем же выводам. Если рассматривать вопрос о буквальном авторстве применительно к каждому тексту, – вероятно, некоторые произведения написаны самим Аристотелем. Мы даже не можем утверждать, что все они косвенно представляют его учение. Возможно, в некоторых трудах излагается учение Феофраста и других преподавателей Ликея. Доступные нам тексты могут представлять идеи Аристотеля и других перипатетиков. И даже если они представляют идеи Аристотеля, отсюда не следует, что идеи выражены его собственными словами, разве что какой-то прилежный ученик взял на себя труд воспроизвести подлинные слова учителя, по крайней мере в самых главных положениях.

За исключением нескольких сочинений, признанных апокрифами, похоже, все сходятся на том, что в основе книг, на которых стоит имя Аристотеля, лежат его лекции. Оригинальные рукописи (в том виде, в каком они изданы Андроником) готовились на основе его собственных примечаний к лекциям – в разных стадиях развития – или на основе заметок, сделанных слушателями и, возможно, отредактированных им самим. Количество вариантов данной гипотезы стремится к бесконечности.

Данные в некоторых книгах, особенно по зоологии, скорее всего, были собраны самим учителем, а также его помощниками и студентами. Однако участие других не умаляет авторства Аристотеля, ибо в таких случаях автор не только и не столько человек, который обнаружил отдельные явления и факты, а скорее человек, который свел их воедино и разъяснил.

Хронология сочинений Аристотеля весьма неточна. Одни были сочинены – по крайней мере вчерне – в Ассосе или в Македонии; другие обязаны своим существованием Ликею. Большинство из них претерпело немало изменений. Скорее всего, трактаты задумывались, писались и переписывались частями. Профессор Йегер доказал, что именно так обстояло дело с «Метафизикой», «Этикой» и «Политикой». Каждый автор, особенно опытный преподаватель, без труда это поймет. Можно датировать завершение книги, а иногда ее начало, но датировать ее различные части трудно, если не вовсе невозможно. Если две книги были завершены в годы t и t + 1, отсюда не следует, что вторая книга написана позже первой; более того, первая книга иногда включает в себя ссылки на вторую.

Многие традиционные взгляды на композицию или стиль Аристотеля так же произвольны и мифологичны, как и взгляды на Платона, если не считать того, что легенды о них развивались в противоположных направлениях. Те же педанты, которые восхищались стилем Платона (часто не зная древнегреческого достаточно хорошо для того, чтобы оценить такие тонкости), уверяли, что сочинения Аристотеля написаны слабо, что у Аристотеля нет стиля и так далее. Необходимо напомнить об одном ложном доводе, которым часто оперируют литературоведы, пытаясь судить о научных трудах. Главная разница между научными и художественными сочинениями связана с отношением содержания к форме. Ученого больше волнует, что он должен сказать, чем способ, как он это скажет; ему достаточно, если удалось ясно разъяснить свои идеи и точно описать полученные результаты. Скорее всего, на том ученый прекращает свои усилия; ему не хватает терпения возиться с литературными безделушками. Зато автор художественного текста не щадит сил ради того, чтобы выразить свои мысли как можно остроумнее и изящнее, в более красивом ритме. Можно говорить о разной направленности формы или стиля – и содержания книги. В научных трудах стиль подчинен содержанию; для художественных произведений естественнее обратное отношение. Если критик сознает, что содержание книги важно по существу, но форма изложения суха и сурова, он спешит сделать вывод, что автор не умеет писать. Иногда такой вывод вполне оправдан, потому что многие научные труды написаны плохо, но так же часто критик не прав и несправедлив. Будучи не в состоянии оценить красоту содержания и удрученный упорной простотой языка, он решает, что книга – «не литература», что она плохо написана. Аристотелевы книги – это научные труды, и их содержание значит бесконечно больше их формы. Последнюю можно назвать иногда небрежной. С другой стороны, время от времени мы находим в трудах Аристотеля проблески его гениальности (ex ungue leonem, «по когтям можно узнать льва»). Я бы сказал, что Аристотелю хотелось писать как можно лучше, потому что он был поэтом и никогда не забывал о своем «платоновском» образовании. Если стиль некоторых его книг несовершенен, то не из-за его небрежности, а просто из-за того, что у него не было возможности отделать, «отполировать» их так, как ему бы хотелось.

Возможно, форма многих книг, входящих в Корпус Аристотеля, была улучшена стилистом, но мог бы последний сделать это, не пожертвовав некоторыми идеями, не сгладив острые углы в одном месте и не придав остроты в других, менее достойных? Мы считаем, что форма и содержание нераздельны, как тело и душа, но литературоведы часто ведут себя так, словно форма – душа, в то время как душа книги заключена в ее идеях, то есть в содержании. Это определенно верно в связи с научными трудами.

Следует признать, что язык сочинений Аристотеля – уже не язык Аттики золотого века. Его можно назвать смешанным не только применительно к техническим терминам, но и к общим терминам различного происхождения. Аристотеля можно считать одним из основателей нового общего языка (he coine dialectos). Его терминология примечательна; она несколько избыточна, что для его времени неизбежно. Устранение ненужных терминов, как и создание новых, – один из аспектов научного прогресса. Чудо не в том, что многие Аристотелевы термины забыты, а в том, что многие из них сохранились в наших современных языках.

Библиографические примечания

Издания, переводы, указатели

Хотя создание библиографии не является целью настоящей книги, все же необходимо назвать некоторые ранние издания Аристотеля, так как они служат историческими вехами, – а также некоторые современные издания, самые удобные для ссылок.

Инкунабулы, большинство на латыни, с комментариями Аверроэса или без них – см. Klebs, 82–97 (рис. 83).

Одна из величайших инкунабул – первое печатное издание Аристотеля на греческом языке, выполненное Альдом Мануцием (Венеция, 1495–1498), в 5 томах ин-фолио (рис. 84). В то время конкуренцию венецианским печатникам составляли базельские. Новое издание всех трудов Аристотеля было подготовлено Эразмом Роттердамским и Симоном Гринеусом (в 2 томах, ин-фолио; Базель, 1531) (рис. 85, 86). Тексты на греческом языке были переизданы Ф. Сильбургом (1536–1596) и напечатаны во Франкфурте (в 11 томах; 1584–1587). Первое собрание сочинений с переводом на латынь вышло в Лионе в 1590 г.

Самым важным из современных изданий является полное собрание сочинений, подготовленное И. Беккером (1785–1871) и опубликованное под эгидой Берлинской академии в 5 томах (ин-кварто, Берлин, 1831–1870). Пагинация Беккера сохраняется почти во всех последующих изданиях. Текст на греческом языке, подготовленный Беккером, был переиздан в Оксфорде с добавлением «указателей Сильбурга» (в 11 томах; Оксфорд, 1837). Издание Беккера послужило основой и для французского издания Дидо (греко-латинское, в 5 томах; Париж, 1848–1874).

Некоторые издания трудов Аристотеля на русском языке:

Аристотель. Сочинения: В 4 т. (Философское наследие). М., 1975–1983.

Аристотель. Аналитики, Первая и Вторая. М., 1952.

Аристотель. Афинская полития. М. – Л., 1936. Переизд. Гос. публ. ист. б-ка России. М., 2003.

Аристотель. О возникновении животных. (Классики естествознания). М.-Л., 1940.

Аристотель. История животных ⁄ Под ред. Б.А. Старостина. М., 1996.

Аристотель. Риторика. Поэтика. Изд. 2, переработанное. М., 2007.

Рис. 83. Первое издание на латыни трактата «О душе» (Падуя, 1472), осуществленное Лаврентием Канозием, работавшим в Падуе в 1472–1475 гг. (Каталог Британского музея. Т. 7. С. 907; Klebs, 84. 1). Издание этой книги было завершено 22 ноября 1472 г., в томе ин-фолио на 90 листах, в две колонки. Каждый абзац Аристотелева текста приводится дважды, на древней и новой латыни; за ним следует комментарий Ибн Рушда на древней латыни. Воспроизведена первая страница

Рис. 84. Страница из первого издания трудов Аристотеля на греческом языке, 5 томов ин-фолио; издание Альда Мануция в Венеции, 1495–1498, Klebs, 83. 1. Страница из 1-го тома, в который входит «Органон» (ноябрь 1495) – начало «Аналитики первой». Обратите внимание на красивый шрифт с лигатурами; если не считать верхних строк, страница похожа на рукописную. На колофоне напечатано разрешение, выданное венецианским сенатом; по нему другим издателям запрещается публиковать те же тексты

Рис. 85. Страница из второго издания трудов Аристотеля на греческом языке, предпринятого Эразмом Роттердамским и Гринеем Гейдельбергским и напечатанного Бебелем в Базеле (1531); в 2 томах, ин-фолио. Здесь шрифт не такой красивый, как в первом печатном издании. Ради сравнения мы выбрали тот же текст, начало «Аналитики первой», которой предшествует конец трактата «Об истолковании»

Рис. 86. Еще одна страница второго издания на греческом языке (Базель, 1531). Основному тексту предшествуют 8 вступительных листов, в том числе латинское посвящение Э. Роттердамского Джону Мору, датированное 1531 г. (Фрайбург-им-Брайсгау), краткая биография Аристотеля, написанная Гварино да Верона, и содержание, которое мы воспроизводим. Любопытно, что сам текст начинается с «Введения» Порфирия (III – 2), которое очень часто добавляют к «Органону»

Александр Великий (356–323) и Македонская империя

Александр родился в Пелле летом 356 г., на 28 лет позже Аристотеля. Он был сыном Филиппа II и эпирской царевны Олимпиады, женщины страстной и суеверной. Мы не знаем, как его воспитывали в детстве, но, когда ему исполнилось 13 лет, в наставники ему пригласили Аристотеля. Наставничество продолжалось всего три года, потому что в возрасте 16 лет Александру пришлось в отсутствие отца стать регентом Македонии, и он очень рано начал принимать участие в военных операциях. В 18 лет в сражении при Херонее он командовал конницей на левом фланге. На следующий год, после того, как его отец женился на знатной македонянке Клеопатре, Александр с матерью из-за дворцовых интриг вынуждены были бежать в Иллирию. Что случилось бы с молодым человеком, останься он в ссылке? Колесо фортуны повернулось для него очень быстро. Еще через год Филиппа убили, и Александр в 20 лет (336) стал царем Македонии.

Вернемся ненадолго к наставничеству Аристотеля. Хотя оно продолжалось не очень долго, учитель оказал очень большое влияние на ученика. Чему учил Александра Аристотель? Поэзии, прежде всего это было изучение «Илиады» (Александр держал под подушкой экземпляр «Илиады» с исправлениями, сделанными для него наставником), истории Греции и Персии, географии Малой Азии, этики и политики. Содержание уроков Аристотеля не так важно, как дух, который их наполнял. Можно не сомневаться, что обучение было разумным, практичным, умеренным и вместе с тем возвышенным и великодушным. Вполне возможно, что Аристотель был лучшим из учителей, – как Платон, возможно, был худшим. Естественно, после того, как Александру пришлось взять на себя управленческие и военные обязанности, обучение закончилось, но Аристотель оставался его почитаемым другом и доверенным советником. Дружеские отношения связывали Александра и Аристотеля, по крайней мере, до убийства Каллисфена в 327 г. (Каллисфен Олинфский, внук сестры Аристотеля, одно время воспитывался Аристотелем вместе с Александром. Сопровождал Александра во время похода на Восток в качестве историка и летописца. Каллисфен навлек на себя немилость царя и был обвинен в государственной измене.)

Имеется много доказательств того, что Александр проявлял доброту к своему бывшему наставнику. Придя к власти, он приказал восстановить Стагиру, родной город Аристотеля, разрушенный Филиппом. После завоевания Лесбоса Александр запретил грабить остров ради Феофраста, друга Аристотеля. Собравшись посетить могилу Ахилла в Трое, он взял с собой Каллисфена, внучатого племянника Аристотеля. Александр много помогал Ликею, лично Аристотелю и его помощникам в их научных изысканиях.

Хотя читателей мало интересуют военные завоевания, необходимо вкратце напомнить о походах Александра, которые свидетельствуют о его поразительной гениальности.

Его кампания началась в Греции, ибо ему пришлось усмирять бунты, вспыхивавшие в разных местах после гибели его отца. Дабы продемонстрировать свою жесткость и отбить охоту к дальнейшим бунтам, он разрушил Фивы, пощадив только дом Пиндара (что для него типично). Несмотря на то что Афины подчинились Александру и заключили с ним союз, Демосфен, которого финансировала Персия, снова начал призывать к восстанию против Александра. Александр его простил; Коринфский (Эллинский) союз был восстановлен (по-прежнему без Спарты), а его главой избрали Александра. Теперь он получил возможность вернуться к плану Филиппа и завоевать Азию. Поборник эллинизма на меньшее был не способен. Кроме того, он сознавал, что греческое единство останется непрочным, пока Персия способна сеять вражду между греческими полисами и подстрекать к мятежам.

Александр обладал хорошими актерскими навыками. Он умело вызывал восхищение среди своих солдат и потакал благоприятным для себя суевериям. Набрав македонскую армию, куда входили контингенты из всех греческих городов-государств (кроме Спарты), он начал свои завоевания на северо-западе Малой Азии. После того как его армия встала лагерем в долине Трои, Александр совершил богослужение в храме Афины, напомнив грекам об их древней славе, о которой они помнили по «Илиаде». Солдатам он, скорее всего, казался своего рода новым Ахиллом. Свою первую большую победу Александр одержал в 334 г. у реки Граник (в Мисии). Персидские сатрапы не в состоянии были устоять против македонской фаланги; их ждал сокрушительный разгром. Победа открыла Александру путь на юг; он освобождал одну греческую колонию за другой. Однако его положение осложнялось наличием сильного персидского флота, который мог перерезать его сообщение с Македонией и Грецией. Поэтому он решил захватить все гавани в Малой Азии, Сирии и Египте, без которых персидский флот оказывался бессилен. Операция была проделана с поразительной скоростью. Александр повел свои армии по Малой Азии, затем прошел горным проходом Киликийские Ворота и в 333 г. одержал победу еще в одной великой битве у города Исс, где разбил главную армию персов, возглавляемую самим царем Дарием III, последним в своем роду. Дарий просил мира, предложив оставить грекам всю область западнее Евфрата, но Александр уже осознал свою силу и больше не мог сдерживать амбиции. Прежде чем довершить завоевание Персидской империи, он захватил финикийские гавани и Египет. Оставшись без запасов еды и воды, персидские корабли не могли сражаться и отступили или были уничтожены. Александр возобновил поход на Восток, перешел Евфрат и Тигр и снова разбил Дария III в сражении при Арбеле (331). После того как Дария убил один из его приближенных, Александр выказал большое великодушие к его семье. Теперь ничто не мешало ему захватить персидские города, Вавилон, Сузы, Пасагарды (где он посетил гробницу Кира), Персеполь (где подожгли чудесные дворцы), Экбатану. Александр уже не мог сдерживаться. Его армии получили приказ пройти через Иранское плато и перейти реки Оке (Амударья) и Яксарт (Сырдарья), а затем повернуть на юг, к Индии. Александр продолжал бы поход бесконечно, если бы не отчаяние и гнев его солдат. Они отплыли вниз по Инду на 800 кораблях, а когда достигли Индийского океана, греки были поражены новым для них зрелищем океанского прибоя. Обратный путь в Вавилон был проделан отчасти пешком, через персидские пустыни, отчасти на судах флотилии, шедшей вдоль берега Индийского океана. Так добрались до Персидского залива и реки Шатт-эль-Араб. Выжившие в этом невероятном походе в 323 г. пришли в Вавилон.

Непомерные завоевания постепенно меняли характер Александра. От природы он был великодушен, что и доказывал не раз. С другой стороны, он не мог не ощущать экзальтации; он чувствовал себя если не богом, то больше, чем человеком, сверхчеловеком в греческом смысле слова, героем. В Египте он три недели провел в храме Амона в западной пустыне, где его провозгласили сыном Зевса-Амона. Египтянам он казался живым богом; азиатам – наследником великого царя, абсолютным монархом, которому никто не смеет перечить. Для греков он был главой и защитником Эллинского союза, героем-завоевателем, диктатором. Подобно всем другим диктаторам любого времени, Александр стал главной жертвой своей безответственной и неограниченной власти. Он приказывал убивать тех, кто осмеливался ему противостоять – в управлении, в споре или просто на оргии. На нем лежит прямая или косвенная вина за многие убийства: казнь Филота, сына его лучшего военачальника Пармения, в 330 г., убийство самого Пармения. Он собственными руками убил лучшего друга Клита, который спас ему жизнь при Гранике. По приказу Александра в 327 г. казнили Каллисфена и т. д. Такой была цена, заплаченная Александром за свою славу. Никакое величие и никакие победы не искупали бесславные поступки.

У Александра оставался всего один друг, македонец Гефестион, сын Аминтора, но Гефестион в 324 г. умер от лихорадки, и царь неумеренно его оплакивал. Лелея новые замыслы по завоеванию Аравии и, возможно, Западного Средиземноморья, он заболел лихорадкой и в июне 323 г. умер в Вавилоне в возрасте 33 лет. Его феноменальная карьера продолжалась 13 лет, в течение которых он завоевал большую часть мира и, несмотря на свое великодушие, стал причиной смерти и страданий множества людей.

Так жил и умер Александр Великий, человек, чьи поступки никогда не будут ни забыты, ни прощены.

Смерть Александра была счастливой, ему повезло больше, чем другим завоевателям, потому что он не стал свидетелем распада своей империи. Великий настолько, насколько великими были его достижения, он решил лишь начало задачи, самую легкую ее часть. Огромный объем работы предстояло выполнить другим, чтобы закрепить его победы, построить империю и положить конец многочисленным конфликтам. Можно было вырвать весь мир из слабых рук; однако даже сильными руками невозможно было сохранить его здоровье и целостность. Боги оказались к Александру щедрее, чем он того заслуживал, и позволили ему умереть, пока он находился в зените славы. Он напоминал азартного игрока, который собрал у себя все фишки и внезапно умер, не успев их проиграть.

Империя Александра не пережила его. В следующие 50 лет его приближенные сражались друг с другом за власть. К 275 г. возникли три новые династии: Антигониды, которые удерживали Македонию и Грецию, Селевкиды, которые удерживали Западную Азию, и Птолемеи, которые удерживали Южную Сирию, Египет, Киренаику, Кипр. Греция распалась на прежние составные части; иногда некоторые из них заключали союзы друг с другом против остальных. Империя не просто исчезла; Грецию и Македонию постепенно поглотил новый римский мир. К 200 г. свобода Греции и Македонии подошла к концу. Македония долго существовала до Александра; после него она не прожила и двух веков. Она развалилась в 167 г., а в 146 г. стала римской провинцией. Александр не заложил фундамент для прочной империи, но он способствовал уничтожению своей страны, своего наследия.

Принимал ли Александр ошибочно себя за бога? Мог ли он так заблуждаться при своем уме? Страдают ли боги, тешат ли себя иллюзиями? Мечтал ли он о мировой империи? Возможно, нет – по крайней мере, сознательно. И все же Немезида вынуждала его захватывать больше и больше. В том виде, в каком она была, его империя оказалась неповоротливой, разнородной, ослабленной всевозможными внешними и внутренними конфликтами. Единственным способом разрешить эти конфликты является гражданская война или война с другими державами; таким образом, экспансия продолжалась, а внутренние репрессии откладывались. Проживи Александр дольше, оставшиеся годы были бы растрачены на нескончаемые и бесплодные раздоры.

Возможно, его и считали богом, ибо его власть была безмерна. Египтяне и, возможно, некоторые другие жители Азии приняли его божественную природу; греки принимали его за бога с толикой недоверия. Суеверное почтение, с каким относятся к диктаторам даже в наше просвещенное время, помогает нам понять обстановку, сложившуюся 24 столетия назад.

Александр был очень великодушным, но импульсивным. В одном существенном отношении он оказался великодушнее Аристотеля, не говоря уже о Платоне. Оба философа считали варваров, то есть негреков, низшими по натуре. Греки родились свободными, а варвары родились рабами. К чести Александра, в некоторых отношениях он превзошел своего наставника.

Александр воспринимал человечество единым, а Аристотель и Платон – нет. Его нравственное превосходство в этом отношении коренится в его лучшем знании людей. С самого раннего детства он наблюдал неприглядные стороны жизни Греции и Македонии. Подрастая, умный мальчик не мог не замечать коррупции при дворе своего отца; даже если отец не открыл ему глаза, возможно, это сделала его мать Олимпиада. С другой стороны, Александр наверняка знал многих выходцев с Востока, которые были хорошими людьми. Должно быть, он рано понял, что противопоставление греков варварам фальшиво и неправильно. Видимо, его знание людей стремительно росло в течение всей его короткой, но насыщенной жизни. Когда же его самого начали обожествлять, он взлетел на такую высоту, что оттуда все люди казались ему равными в своем неравенстве. Он парил так высоко над остальными, что ему легко было проявлять терпимость к их разнообразию и признавать их основополагающее братство.

Неизвестно, мечтал ли Александр о всемирной империи, но он почти наверняка мечтал о мировой гармонии (homonoia). Он понимал, что не следует слепо разделять людей по расам, но следует с умом и осторожностью разделять их в соответствии с их достоинствами. Можно возразить, что другие завоеватели лелеяли такой же замысел; единственным оправданием их поступков было бы стремление не завоевывать, но объединять, не порабощать, но освобождать. Однако Александр стал первым. Тем больше его заслуга, потому что для него было бы естественнее следовать вредным заблуждениям Платона и Аристотеля. То, что ему без посторонней помощи удалось преодолеть эти заблуждения, – лучшее доказательство его гениальности.

Возможно, его представлениям о необходимости слияния рас ради общих задач человечества способствовало его происхождение. Александр был не чистокровным греком, как Платон, а наполовину варваром. Как бы там ни было, он старался воплощать в жизнь новые политические идеалы, назначая выходцев с Востока сатрапами и на прочие высшие государственные должности, смешивая в своих армиях солдат разных рас, смешивая население новых городов. Он и сам женился на бактрийской княжне Роксане, и поощрял смешанные браки среди своих приближенных. Конечно, такие меры были весьма недостаточными, и все же они доказывают его добрую волю и стремление вести новую политику, радикально отличавшуюся от прежней. Как пишет У. Тарн, «государство Аристотеля по-прежнему не заботилось о человечестве за собственными границами; чужестранцев по-прежнему считали рабами или врагами. Александр все изменил. Когда он провозгласил, что все люди равно дети одного Отца, и когда в Упи он молился за то, чтобы македонцы и персы стали союзниками и народы мира жили в гармонии и в сердечном и душевном единстве, он впервые провозгласил единство и братство человечества»[138].

Последнюю идею – братство человечества – часто приписывают киникам, стоикам, христианам, но Александр их всех опередил. Следует помнить, что стоик Зенон родился примерно в то время, когда Александр начал свои завоевания; ему было всего 12 лет, когда великий полководец умер.

Диоген Синопский (ок. 400–325), которого часто считают основателем школы киников, был старше Александра, и, если правдив знаменитый анекдот, он встретил последнего на общем собрании греков, которое проводили на Коринфском перешейке. Александра назначили главой экспедиции против Персии, и многие пришли его поздравить. Многие – но не Диоген, который жил в Коринфе, но не обращал на царя ни малейшего внимания. Александр «отправился к нему сам; философ лежал, растянувшись на солнце. Он поднялся немного, увидев столько людей, и поглядел на Александра. Тот поздоровался с ним и спросил, не нужно ли ему чего-нибудь. „Отойди немного от солнца“, – ответил Диоген. Рассказывают, что Александр был так поражен этим пренебрежением, свидетельствующим о душевной высоте человека, что, когда на обратном пути его спутники смеялись и издевались над Диогеном, он сказал: „Если бы я не был Александром, хотел бы я быть Диогеном!“»[139]

Возможно, Диоген в самом деле вдохновил Александра, но космополитизм киников (если он и существовал) появился гораздо позже.

Благодаря своей гениальности и наставничеству Аристотеля Александр не был вульгарным завоевателем. Он мог бы стать еще более великим, если бы несчастные обстоятельства не заставили его завоевывать мир. Его интересовали начинания Аристотеля; он охотно поддерживал Ликей и приобретал для него все необходимые образцы. Его азиатские походы можно назвать первыми научными экспедициями. Александр брал с собой не только инженеров, способных сооружать военные машины, строить водопроводные сооружения или шахты, но и архитекторов, географов и землемеров. Кроме того, у него имелся секретарский или исторический отдел, возглавляемый Евменом Кардийским. С ним шли философы и литераторы, в том числе Каллисфен Олинтский; Анаксарх, последователь Демокрита, и его ученик Пиррон, основатель школы скептиков; Онесикрит, историк и писатель; натуралисты, которые собирали образцы растений и животных для Ликея; и будущий царь Египта Птолемей, сын Лагоса (Птолемей I Сотер, ок. 367–282), которому мы обязаны самыми надежными сведениями о жизни Александра. Во всем этом Александр выказывал те же интеллектуальные устремления, которые спустя 21 столетие искупали дурную славу Бонапарта.

Мечта Александра о мире, объединенном под гегемонией Греции, была слишком незрелой для того, чтобы она могла воплотиться в жизнь. Однако он сумел добиться некоторой общности культуры, которая не была забыта, несмотря на свою поверхностность. Речь идет о явлении, которое часто называют эллинизацией Востока. Благодаря усилиям Александра эллинские идеалы распространились в Западной Азии и достигли Индии и даже Китая. Самым разительным примером такой эллинизации может служить начало буддистской иконографии, развившейся под греческим влиянием в Гандхаре. Однако главным образом в Западной Азии эллинизация ощущалась сильнее (она началась до Александра и продолжалась после него).

Благодаря процессу эллинизации та часть мира была теснее связана с Европой, чем остальная Азия. Эллинизацию Востока отрицать нельзя, но не следует забывать, что она сопровождалась и обратным процессом, который можно назвать ориентализацией Запада. Благодаря примеру, поданному Александром в Вавилоне, а его последователям – в Египте и Азии, на Западе приняли новые идеи верховной власти, политики и управления. Эллинизация Востока началась задолго до Александра и продолжалась в эпоху эллинизма и Рима – до некоторой степени ее продолжателями можно назвать и византийских правителей. Ориентализация Запада тоже ни в коей мере не была новшеством в эпоху Александра, но в то время оба направления достигли своего пика.

Следует еще раз подчеркнуть: и эллинизация, и ориентализация были в высшей степени поверхностными. Именно так (подобно нефти на поверхности воды) распространяются почти все культурные влияния. Вода не меняется. На Востоке усвоили греческие манеры, но там не способны были понять греческие идеалы, которые не могли служить скрепами для союза. Именно поэтому Македонская империя оказалась по сути нестабильной: не было скрепляющего ее «цемента». Империю не скрепляло вообще ничего, кроме могущества самого Александра.

Греческая культура, которая развивалась в Западной Азии, была определенно посталександровской; она развивалась под покровительством Рима и получила определенную стабильность благодаря продолжительности и сравнительной протяженности Pax Romana (длительного периода мира и относительной стабильности в пределах Римской империи эпохи принципата). Можно предположить, что во многих случаях семена эпохи Александра не давали всходов до тех пор, пока Римский мир не дал им такой возможности. Лучшим примером может служить астрология и все, что к ней относится (например, семидневный цикл). Интерес к астрологии восходит к Платону и Филиппу Опунтскому, однако по-настоящему расцвел лишь во времена Рима.

Влияние Александра ощущалось и по-другому, в форме легенд. Такое влияние не следует отметать; хотя легенды были грубыми карикатурами на реальность, большинство народа принимало их за правду. Мир узнал Александра с помощью этих легенд, как народ знал Елену и Ахилла по «Илиаде». Для подавляющего большинства жителей Востока и Запада легендарный Александр был реальным. Истории об Александре распространялись повсюду; более 80 их вариантов собрано на 24 языках. Через тысячелетие после него, захватив мир, мусульмане распространяли легенды о великом герое, Искандере Зу-ль-Карнайне («Александре Двурогом»). Арабскую легенду переводили на другие языки.

В некоторых самых ранних легендах, распространявшихся перипатетиками, которые не могли простить Александру убийства Каллисфена, Александр предстает в весьма неблагоприятном виде. Он представлен как очень хороший ученик Аристотеля, которого погубила его необычайная судьба и который выродился в жестокого тирана. Легенды более позднего времени избавлены от политических коннотаций; Александр предстает сверхъестественным героем и мудрецом, которому приписывают все мыслимые чудеса. Хотя эти образцы фольклора лишены научной ценности, они полны гуманизма.

Позвольте выбрать для упоминания одно существо, увековеченное легендами об Александре. Я говорю о Буцефале, любимом коне героя, убитом в сражении при Гидаспе в 326 г. Буцефал – самый яркий представитель своего вида. «Устанавливая боевой порядок, отдавая приказы, ободряя воинов и проверяя их готовность, Александр объезжал строй не на Буцефале, а на другом коне, ибо Буцефал был уже немолод и его силы надо было щадить. Но перед самым боем к царю подводили Буцефала, и, вскочив на него, Александр тотчас начинал наступление»[140].

Пока будет существовать человечество, Александр Великий и дальше будет скакать на своем верном Буцефале.

Линей, 335. Его основание и ранняя история

Хотя Аристотель перестал быть наставником Александра после того, как тот возглавил страну и войско, он оставался в Пелле (или, возможно, в Стагире) еще несколько лет. В 336 г. Александр взошел на престол и вскоре начал свои завоевания – вначале в Тракии и Иллирии, затем в Греции. К 335 г. он овладел Грецией и готовился к завоеванию Азии, на что уйдет остаток его недолгой жизни. В 335 г. Македония перешла на военное положение, что не слишком удобно для ученого, и Аристотель вернулся в Афины. Какова была тамошняя обстановка? Двадцать лет жизни (примерно с 18 до 38 лет) он провел в качестве студента, помощника и друга Академии; теперь, спустя 12 лет, он возвращался в обозе македонской армии. Вряд ли все афиняне встретили его с радостью; скорее всего, его приветствовали лишь «коллаборационисты».

Как бы там ни было, вернуться в свою старую школу он не мог и основал новую в другой части города. Академия располагалась в северо-западном пригороде Афин, за Дипилонскими воротами; Ликей находился к востоку от городских стен, у дороги на Марафон. Из парка Ликея можно было видеть гору Ликавит на севере и реку Илисос на юге. Там находилась роща, посвященная Аполлону Ликейскому («Волчьему»), откуда образовано название учебного заведения. В теплом климате Афин почти все занятия проходили на воздухе, в роще под деревьями или в портике. Учитель и ученики какое-то время сидели, затем прогуливались – отсюда их самоназвание «перипатетики» (от древнегреч. лвршатесо, ходить кругом, прохаживаться).

Между учебными заведениями Платона и Аристотеля существуют глубокие различия. Половину своей жизни Платон был сколархом и пророком Академии; Аристотель основал Ликей в противоположной части Афин на 52 года позже и оставался его главой всего 13 лет (а не 40, как Платон). Учреждение Платона стало большим новшеством, хотя опыта в преподавании у него самого было сравнительно мало. Когда Аристотель основал Ликей, ему было 50 лет, он неплохо изучил людей и накопил опыт в преподавании в Ассосе и Пелле. Платон всегда мечтал о тесной связи между великим царем и ведущим философом, но его мечты не воплотились в жизнь. Аристотеля же, напротив, поддерживал Александр, самый могущественный правитель Античности. Александр давал ему деньги (возможно, они поступали под предлогом македонской пропаганды), и, что почти столь же важно, он добывал для музея, который стал частью новой школы, образцы разнообразных природных объектов. Все, что требовалось для того, чтобы сделать обучение более наглядным и действенным, Аристотель всегда мог получить у своего покровителя.

Вот что подчеркивает основную разницу между Ликеем и Академией. И дело не столько в том, что Аристотель в случае необходимости мог получить экспонаты для музея; дело в том, что такие экспонаты в самом деле были ему нужны, в то время как Платон с презрением их отвергал. Платон довольствовался вечными и бессмертными Идеями; Аристотелю нужны были осязаемые предметы. Мы почти ничего не знаем о том, как проходило обучение. Авл Геллий (II – 2) пишет, что Аристотель давал два типа уроков, утром для посвященных (esoterica, acroamatica), а вечером для более широкой аудитории (exoterica). Хотя Авл Геллий жил позднее, его слова достаточно правдоподобны. Почти в каждой школе имеются «открытые» и «закрытые» курсы, ибо и те и другие занятия отвечают естественным потребностям.

Обе школы были философскими, но Академия тяготела к метафизике и трансцендентализму, даже когда имела дело с практическими предметами, например образованием или политикой. Ликей можно назвать философским в другом смысле. Аристотеля интересовали логика и естественные науки; под его руководством Ликей превратился в организацию для личных и даже коллективных исследований. Наши академии наук названы неверно; название «ликей» подошло бы им куда лучше. Однако языки весьма прихотливы, и никто не может с уверенностью предсказать, как те или иные слова, свои или заимствованные, будут в конце концов приняты. Почти во всех европейских языках слово «ликей» («лицей») стало таким же популярным, как и «академия». Во Франции «лицеем» называют старшие классы всех государственных школ; в США им обозначают свободные объединения для лекций, дебатов, концертов и прочих занятий «для совершенствования».

Несмотря на то что Академия и Ликей были такими же разными, как и их основатели, их различия не следует преувеличивать. Точнее, не стоит забывать, что у них имелись и общие черты. Они были высшими учебными заведениями, где бескорыстно давали образование. Глава Ликея был блестящим выпускником Академии. Можно предположить, что студенты переходили из одного учебного заведения в другое или, если им хватало сообразительности, посещали лекции и там и там. В истории Академии и Ликея известны многочисленные примеры взаимодействия. Никто не запрещал обсуждать произведения Платона в Ликее или произведения Аристотеля в Академии. Многие ученые более позднего времени писали комментарии как к Платону, так и к Аристотелю.

Однако Платон и Аристотель представляют противоположные типы личности, которые как будто исключали всякую сочетаемость – настолько, что «всякий мыслящий человек» объявлялся «либо платоником, либо последователем Аристотеля». Подтвердить данное утверждение невозможно, но примечательно, что его вообще делали.

Расскажем раннюю историю Ликея, как рассказывали об Академии, и по той же причине. Нечто живое можно постичь, лишь пока оно живо и меняется; невозможно понять, чем был Ликей, не размышляя о его эволюции. В чем-то это парадоксально, так как Аристотель не мог предвидеть судьбу Ликея лучше, чем отец может предвидеть судьбу своих детей, не говоря уже о более отдаленном потомстве.

Директорство Аристотеля в Ликее длилось всего 13 лет. В конце его жизни считалось, что на роль преемника годятся два человека, Евдем Родосский и Феофраст Эресский. Авл Геллий говорит, что Аристотель отдавал предпочтение последнему, сравнивая вина Родоса и Лесбоса. «Оба хороши, но вино Лесбоса слаще». Преемником Аристотеля стал Феофраст; его можно назвать вторым основателем Ликея, так как он возглавлял школу 38 лет (323–286) и завершил ее организацию. Часть своего имущества он завещал попечителям Ликея, дав четкие указания относительно его использования; однако свою библиотеку он оставил Нелею. Преемником Феофраста стал Стратон из Лампсака (III – 1 до н. э.), он возглавлял Ликей 19 лет (286–268). После него закончился золотой век Ликея. Четвертый скол арх, Ликон из Троады, возглавлял Ликей 44 года (268–225), но при нем настал период сравнительного упадка. Ликон не интересовался естественными науками и ограничивался этикой и риторикой. Любопытные сведения о первых четырех сколархах Ликея можно найти у Диогена Лаэртского, который приводит полный текст их завещаний. Судя по всему, он получил эти четыре примечательных документа из одного источника. После Ликона история знаменитой школы зияет пробелами. Сохранилось несколько имен, главным образом Андроника Родосского (I – 1 до н. э.), который жил в Афинах около 80 г. до н. э. и был десятым сколархом после Аристотеля.

Полную историю Ликея не следует ограничивать деятельностью его сколархов. Следует вспомнить и преподавателей, не забывая об их взаимодействии и иногда сотрудничестве с членами Академии. В годы директорства Аристотеля сколархом Академии, третьим по счету, был его друг Ксенократ Халкидонский, а среди учеников были Феофраст, Евдем, Аристоксен Тарентский, Дикеарх из Мессены, Клеарх из Сол. К ученикам Феофраста принадлежит Деметрий Фалерский, ставший основателем Александрийской библиотеки.

После Андроника школа перипатетиков теряет свою самобытность, а к ее ученикам относятся уже не чистые перипатетики, а стоики, академики, неоплатоники. Таких мыслителей, как Панетий Родосский (II – 2 до н. э.), Посидоний из Апамеи (I – 1 до н. э.), Птолемей (II – 1), Гален (II – 2), можно назвать перипатетиками лишь отчасти; они изучали труды Аристотеля и продолжали некоторые из его направлений.

Начиная с III в. говорят уже не о сколархах, а о комментаторах. Одним из первых и величайших был Александр Афродисийский (III – 1), типичный комментатор, который в действительности возглавлял Ликей в 198–211 гг. К тому времени уже возникла необходимость освободить Аристотелеву мысль от интерпретаций платоников и неоплатоников. Ликей несколько утратил свое значение; главной философской школой Афин в первые пять веков нашей эры (точнее, до 529 г.) считалась Академия. Она одна продолжает существовать как административная единица, потеряв свою философскую идентичность. Ее главным направлением становится неоплатонизм, который, впрочем, сочетается со многими другими. Ликей ушел, а Академия стала школой языческой философии.

Ранние комментаторы

История учения Аристотеля – поперечный разрез не только истории философии, но и истории науки, по крайней мере до XVIII в. Невозможно рассказывать о нем подробно, не отклоняясь постоянно от темы. Кстати, заметим: история науки так трудна именно из-за того, что невозможно оценить каждый ее этап в отдельности. Необходимо помнить, что происходило прежде и что случилось потом, а это довольно большой охват. О судьбе учения Аристотеля в Античности и Средние века я подробно рассказываю во «Введении в историю науки». Здесь же придется довольствоваться очень кратким очерком. Учение Аристотеля по-прежнему оказывало влияние на умы благодаря не только переводчикам и комментаторам, но и философам, богословам, ученым, которые невольно сталкивались с Аристотелем на каждом шагу и вынуждены были признавать его превосходство или опровергать его.

Мы уже упомянули комментатора Александра Афродисийского, который ни в коем случае не был первым. Естественно, комментариям положил начало первый редактор, Андроник Родосский (I – 1 до н. э.); за ним во второй половине того же столетия последовали Боэт Сидонский, Аристон Александрийский, Ксенарх из Селевкии Киликийской, Николай Дамасский (I – 2 до н. э.). В I в. н. э. Аристотеля комментировал Александр из Эг, воспитатель императора Нерона (годы правления 54–68). Во II в. количество комментаторов необычно велико: Птолемей Хеннос из Александрии (жил при императорах Траяне и Адриане, 98—138), автор труда De mundo, Аспасий, Адраст Афродисийский (II – 1), Птолемей (II – 1), Гален (II – 2), Аристокл из Мессины (Сицилия), Герминус. Последний был учителем знаменитого Александра Афродисийского (III – 1), чьи весьма подробные комментарии дошли до нас в оригинале, на древнегреческом языке, или в арабском переводе.

С Александра Афродисийского начинается новая эпоха в изучении Аристотеля, которая представлена именами Порфирия из Сирии (III – 2), Анатолия Александрийского (III – 2), Фемистия из Пафлагонии (IV – 2), Сириана Александрийского (V – 1), сколарха Академии, а в VI в. – Дамаскием Дамасским (VI – 1); арабом Доросом; Аммонием, сыном Гермия (VI – 1), и его учеником Асклепием Траллесским (VI – 1); Симпликием из Киликии (VI – 1), жившим в Афинах и Персии; и величайшим из всех, Иоанном Филопоном Александрийским (VI – 1). В том же столетии жил и самый первый переводчик Аристотеля на латынь, и комментатор Боэций Римский (VI – 1). История греческих комментариев включает несколько выдающихся имен более позднего времени, например Стефана Александрийского (VII – 1), жившего в Константинополе; Евстрата Никейского (ок. 1050–1120); Михаила Эфесского, ученика Михаила Пселла (XI – 2); Софония (XIII – 2).

Одновременно аристотелевская традиция продолжалась посредством переводов и комментариев на арабском, и здесь ведущие роли играли Аль-Кинди (IX – 1), персы или турки аль-Фараби (X – 1) и Ибн Сина (XI – 1), но в первую очередь Ибн Рушд из Кордовы (XII – 2), известный в Западной Европе под латинизированным именем Аверроэс. Аристотель в новых комментариях Аверроэса повлиял на Фому Аквинского (XIII – 2) и других богословов-католиков. В средневековой мысли доминировала их христианская интерпретация. Нет нужды продолжать, ведь далее традиция известна достаточно хорошо.

Следует помнить главное: мысли Аристотеля комментировали многие ученые, сначала на древнегреческом, затем на арабском и, наконец, на латыни и местных языках стран Западной Европы. Аристотеля торлковали сначала комментаторы-язычники, затем мусульмане, иудеи и христиане. Христианский Аристотель был великим мастером, «учителем тех, кто знает», по словам Данте. Его авторитет стал настолько всеобъемлющим и парализующим, что тормозил дальнейший прогресс. История современной науки начинается с восстания против Аристотеля.

Некоторые аспекты философии Аристотеля

Изучение такой долгой традиции включает в себя много трудностей, и величайшие из них связаны с тем, что с течением времени меняется сам предмет исследования. Аристотель, которого знал Цицерон, был не тем же самым, что Аристотель, истолкованный Александром Афродисийским; Аль Кинди в IX в. и Ибн Рушд в XII в. читали как будто разные книги Аристотеля – или читали одни и те же книги, но в разном настроении. Аристотель, которого восхвалял Фома Аквинский в XIII в., – не тот, кого обвиняли Пьер де ла Раме (Петр Рамус) в XVI в. или Гассенди в XVII в. Иногда отношение к Аристотелю обострялось настолько, что объективные оценки становились почти невозможными. Сейчас, когда страсти улеглись даже в учреждениях, занятых схоластической философией, и уже не могут возобновиться, у нас появилась возможность заново открыть подлинного Аристотеля, который не был ни таким всеведущим и всезнающим, как считали некоторые, ни таким абсурдным догматиком, каким его считали враги.

Научные взгляды и достижения Аристотеля будут обсуждаться ниже; наша цель – показать его в его целостности. Возможно, простейший способ достичь цели – сравнить Аристотеля с его старым учителем Платоном. Научная подготовка последнего сводилась к математике и астрономии; подготовка Аристотеля лежала в основном в области медицины. Его отец Никомах был асклепиадом, а традиции асклепиадов передавались напрямую от отца к сыну. Возможно, юный Аристотель посещал пациентов вместе с отцом или ассистировал ему в операционной; во всяком случае, при своей наблюдательности он не мог не впитывать слов отца и, самое главное, не впитывать эмпирическую точку зрения. Математику, особенно такому, как Платон, вдохновленному арифмологией пифагорейцев, довольно было априорных понятий о Вселенной; врач же довольно быстро понимал, что следует как можно меньше предполагать и предсказывать, а вместо того наблюдать, делать заметки и делать благоразумные выводы с помощью индукции и дедукции. Считалось, что Платон одарен богатым воображением и мягкосердечием, хотя некоторые места в «Государстве» и «Законах» свидетельствуют о том, что он был способен и на крайнюю жестокость. Аристотель был жестким экспериментатором. При этом необходимо помнить, что Аристотель начал свою интеллектуальную жизнь платоником и так до конца и не избавился от некоторых платоновских фантазий. По-моему, это доказывает его величие; Аристотель никогда не был догматиком, как его учитель, и настолько остро ощущал тайны жизни, что даже в своем растущем сопротивлении Платону оставался в чем-то платоником.

Аристотель обладал некоторым знакомством и с греческими оккультными обрядами; как и Платон, он сравнивал интуитивное знание с инициацией в мистериях, избегая, впрочем, мистических преувеличений. Он высоко ценил воодушевление и мистические, а также целительные культы, но создавал рациональную систему мышления, которую можно передать другим. Он различал два вида знания (интуитивное и дискурсивное) и два способа психологической жизни (интеллектуальный и эмоциональный). При этом он считал, что эмоциональную жизнь, хоть она и важна, следует регулировать самоограничением вместо того, чтобы возмущаться оргиастическими ритуалами. Один из его учеников, Клеарх из Соли, пишет, что Аристотель, посетив сеанс гипноза, был убежден, что душу можно отделить от тела; это доказывает его непредубежденность. И все же он всегда стремился отыскать научное объяснение всему. Его остаточный мистицизм очень похож на мистицизм великих ученых всех эпох – скромных, благоразумных и всегда помнящих о бесконечной сложности Вселенной.

Одно из его фундаментальных понятий, выраженное словом «телеология», можно назвать мистическим, ибо его невозможно обосновать до конца. Это понятие типично для отношений Платона и Аристотеля, так как произошло от платоновских Идеи или Формы, первичной по отношению к существующим объектам, как их метафизическое лоно. Для Аристотеля Идея – недостижимая цель. Платон пытался доказать, что перемены ведут к упадку и разложению; Аристотель, наоборот, считал перемены движением к идеалу. Платон отрицал возможность прогресса, а Аристотель такую возможность принимал. Все меняется из-за заложенных внутри возможностей; все меняется, чтобы достичь совершенства или приблизиться к нему. Идея или Форма заключена внутри (как взрослая особь в зародыше), а не снаружи. Судьба того или иного предопределена их скрытой нереализованной сутью. Эволюция происходит сама по себе, а не в силу каких-то естественных последствий, вызванных материальными причинами, которые как бы подталкивают сзади, но благодаря конечным причинам, которые тянут спереди. Все сущее движется к своему концу (который потенциально заложен внутри); развитие определяется целью. Мир постепенно реализуется благодаря трансцендентальному Замыслу, который можно называть и Божественным Провидением.

Аристотель понимал, что механизм и цель взаимно дополняют друг друга и неразделимы; механическое объяснение или ведущую причину следует искать в изучении природы. В его время немыслим был практически ни один механизм (например, физиологический); поэтому оставалось лишь телеологическое объяснение.

Нынешнему ученому подобные объяснения кажутся по большей части пустословием. Бесполезно спрашивать «почему», скажет он; достаточно как можно осторожнее ответить на вопрос «как?». Аристотель раньше времени пытался ответить на вопрос «почему?» и отдавал этому вопросу первое место. Был ли он во всем не прав? Вопрос, может быть, и преждевременный, однако он не был тщетным; в первом приближении он обладал направляющей ценностью. Отдавая Аристотелю должное, следует также помнить, что: 1) его понятие конечных идей (телеология) стало громадным шагом вперед по сравнению с платоновской концепцией зачаточных Идей; 2) телеологические объяснения, даже недостаточные, все же очень полезны; ими, сознательно или бессознательно, пользуется каждый ученый. Цель (предназначение) того или иного органа помогает понять и запомнить его анатомию и физиологию; 3) виталисты пользуются телеологическим языком, а их среди нас еще много; невозможно подавить точку зрения виталистов; она уклоняется от всех ударов и возникает снова в новой форме; 4) наконец, если принимать Божественное Провидение, невозможно отрицать телеологию.

Телеологические явления природы вполне очевидны; соответствуют ли они внутренней реальности, или они – просто иллюзии? Вопрос можно поставить иначе: правомерен ли довод о замысле, или это парадокс? Аристотель первым воспользовался этим доводом и придавал ему большое значение. Кто будет последним? Аристотелева телеология – одно из доказательств его гениальности.

Телеологическая точка зрения подразумевала понятие эволюции, движение к идеалу, прогресс. Чтобы понять предметы и явления, мы должны постичь их цель, их происхождение и рост. Аристотель в первую очередь прикладывал свои идеи к естественной истории, а не к истории человечества; иначе его пришлось бы считать одним из первых историков науки.

В первую очередь Аристотель был энциклопедистом. Если (отчасти) не считать Демокрита, он был первым энциклопедистом. Его предшественники-философы пытались объяснить Вселенную, но Аристотель, разделявший их устремления, первым понял, что такое объяснение следует предварить как можно более подробными учетом и описанием. Он не просто осознавал такую потребность, но, что еще примечательнее, удовлетворял ее. Его труды в целом представляют энциклопедию доступных знаний, большинство из которых было добыто им лично или под его руководством. Конечно, в его энциклопедии нетрудно обнаружить пробелы и ошибки. И все же самое поразительное, что она оказалась самой лучшей, всесторонней и долговечной.

Энциклопедическая цель подразумевает веру в то, что во Вселенной существуют некое единство и порядок, и убежденность, что такие же единство и порядок должны передаваться нашим знаниям о ней. Единство доказывается изучением первых принципов (философии, теологии), порядок – надлежащими классификацией и описанием.

Что касается первых принципов, в каждом живом существе есть душа, а в каждой душе есть нечто божественное, нечто связанное с чистым разумом. Бог существует, ибо это необходимый принцип, начало и конец всего, перводвижитель. Все движение и вся жизнь символизируют громадное и вселенское стремление к совершенству, к Богу; в низших формах существования такое стремление выражено неясно, но все больше проясняется в людях в зависимости от уровня их разума. Многое из сказанного выше может вести и в конечном счете ведет к схоластике и мистицизму, но у Аристотеля эти возвышенные мысли сдерживались прозаичностью и умеренностью. Аристотель первым разграничил различные области науки: теоретические, производительные и практические. У теоретических наук нет иной цели, кроме постижения истины и размышлений о ней; к этой области относятся математика, физика, метафизика (первая философия, теология). Производительные отрасли связаны с искусствами. Практическая философия стремится управлять человеческими поступками; две ее главные области – этика и политика. Несмотря на ее недостаточность, Аристотелева классификация оказала очень сильное влияние на все развитие философии и науки вплоть до наших дней.

Его энциклопедические замыслы кажутся вполне простыми по сравнению с нашими. Он не мог не верить, что всего можно достичь путем накопления определений (вот почему выше я употребил слово «учет»). Его определения не были пояснительными; они ограничивались словами. Для современного человека этого совершенно недостаточно, но пришлось начинать с таких определений и постепенно наполнять их все более глубоким смыслом.

Научное познание чего-то возможно, когда нам известны его причины, а главная причина – это сущность. Нам следует знать разнообразие каждого вида, что означает перечисление и описание. Идеи, все более общие, не излагаются априори, но образованы из наблюдений о растущем количестве вещей. Аристотель, его коллеги и ученики накопили большое количество наблюдений; они неплохо анализировали, описывали и давали разумные истолкования. Хотя их терминология часто искусственна, почти вся она уместна и сохранилась в современных языках. К сожалению, поиски сути вещей открывали дверь в метафизику; разъяснения часто грешат многословием, а перечисления – неполнотой. Аристотель не понимал их неполноты и часто завершал перечисление словами cai para tauta uden («а сверх того ничего»); он, что вполне естественно, считал себя ближе к цели, чем он был или мог быть. Его школа сделала так много, что его иллюзии вполне простительны; иллюзии полного знания куда менее простительны сегодня.

Его философию можно признать удовлетворительной, так как она исполнена здравого смысла и умеренна. Грекам пришлась по душе любовь Аристотеля к порядку, к ясности и аккуратности изложения. После эпохи язычества, когда религиозный пыл нарастал, можно было сохранить его философию единственным образом – сочетать ее с догматической теологией других народов, что и совершали различные ученые, например Ибн Рушд для мусульман, Маймонид для иудеев, Фома Аквинский – для христиан.

Иногда говорят, что учению Аристотеля по сравнению с мистическими отпочкованиями недостает человечности, нежности и даже идеалов. Очень обманчивая точка зрения! Главным для него был научный идеал, обнаружение истины, идеал, который всегда находится впереди, однако служит ориентиром в темноте. Аристотелево понятие науки недостаточно по сравнению с нашими понятиями, но это неизбежно. Благодаря его склонности к компромиссу его обвиняли в заурядности; вот еще один способ сказать, что у него не было идеалов. Такое отношение кажется мне очень несправедливым. Аристотель, как мог, старался достичь истины; он не был в состоянии так же ясно и глубоко, как мы, понять, что истина (научная истина) недостижима, хотя мы можем бесконечно приближаться к ней.

«Органон»

Как ни странно, в классификацию Аристотеля не включена логика; она считалась своего рода несущественным вступлением к философии и науке. Однако Аристотель посвятил логике ряд книг, которые составляют величественный портик у входа в храм его трудов.

Эти книги, числом не менее шести («Категории», «Об истолковании», «Первая аналитика», «Вторая аналитика», «Топика», «Софистические опровержения»), вместе носят название «Органон», то есть «Инструмент, метод». Они представляют собой типичный инструмент для философского общения. Сегодня никто не будет изучать логику по Аристотелеву «Органону», и достаточно легко найти в нем огрехи, главный из которых – избыточное многословие. И все же «Органон» – поразительное творение, возможно величайшее из многих трудов, которым мы обязаны ему, и, несмотря на все огрехи, очень живучее. Аристотель изобрел логику и написал первые трактаты по ней, трактаты поразительной сложности и поразительной силы.

В этих трактатах рассматриваются и анализируются такие вещи, как десять предикатов или категорий (сущность, количество, качество, отношение, место, время, положение, обладание, действие, претерпевание), качество, количество и преобразование суждений, силлогизм и его правильные фигуры, демонстрации путем дедукции и индукции, классификация заблуждений, искусство верных доводов против искусства спора (диалектика) и т. д. Все это обсуждалось и до Аристотеля софистами, а затем более систематизированно в Академии и Ликее, но Аристотель первым свел все понятия воедино, показав другим их пропедевтическую значимость и снабдив мир Запада основополагающим инструментом, универсальным ключом к философской и научной дискуссии.

Таким инструментом можно с легкостью злоупотреблять – и им злоупотребляли и по-прежнему злоупотребляют логики, которые любят логику ради нее самой, но мы не можем обвинять в этом Аристотеля. С другой стороны, нет сомнения: его громадное влияние и авторитет в Средние века и позже во многом объясняются тем, что он создал «Органон». Абстракция этого труда обладала двойным действием: расхолаживала некоторых читателей и увеличивала их суеверное почтение к автору. В Новое время подобное парадоксальное явление было довольно частым. Изумляясь непонятным (для них) сочинениям того или иного математика, люди необычайно податливо принимали на веру его философские взгляды. Похоже, они считали: из-за того, что они не способны понять его математику, не стоит и пытаться понять его философию; последнюю можно принять на веру, как и первую. Естественно, создатель «Органона» в общем мнении стал обладателем всех знаний.

XX. Математика, астрономия и физика во времена Аристотеля

Математика

Аристотель-математик

Аристотель, проведший двадцать лет жизни в Академии и рядом с ней, не мог не быть математиком. Хотя его не считают профессиональным математиком, таким как Евдокс, Менехм или Тевда, все же он не был дилетантом, как Платон. Последнее можно доказать в положительном смысле множеством его математических изысканий и в отрицательном – отсутствием у него интереса к математическому оккультизму и вздору, позорящему мышление Платона. Аристотель получил неплохую, но не самую лучшую подготовку и стремился избегать технических трудностей. Возможно, он был хорошо знаком с идеями Евдокса, но не так хорошо с идеями других своих современников, например Менехма. У него часто встречаются ссылки на несоизмеримые количества, но единственный приведенный им пример – простейший из всех, иррациональность диагонали квадрата по отношению к его стороне. В первую очередь Аристотель был философом; в его целях таких математических познаний вполне хватало. Учитывая все вышесказанное, Аристотеля можно назвать одним из величайших математиков среди философов; в этом отношении его превзошли лишь Декарт и Лейбниц. Почти все его примеры научного метода взяты из его математического опыта.

Самыми точными науками Аристотель считал те, которые больше связаны с первыми принципами (основополагающими положениями или предположениями, стоящими особняком. Эти принципы невозможно вывести из других положений или предположений). На таком основании математика шла первой, причем арифметику он ставил впереди геометрии. Подобно Платону, Аристотель интересовался знанием ради самого знания, ради размышления об истине, а не ради ее применения. Более того, его больше интересовали общие принципы, чем частности, и определение общих случаев, чем множественность следствий.

Он проводил различие между аксиомами (общими для всех наук) и постулатами (имеющими отношение к каждой отдельной науке). Примерами аксиом или общих понятий являются «законы исключенного третьего» (то есть третьего не дано), законы, состоящие в том, что из двух высказываний «А» или «не А» одно обязательно является истинным; «законы противоречия», которые заключаются в том, что два противоречащих суждения не могут быть одновременно истинными, а также закон «если равные числа вычесть из равных, остатки будут равны». Определения необходимо понимать; они не обязательно утверждают существование или несуществование определяемого объекта. В арифметике необходимо предположить существование единицы или монады, а в геометрии – точек и линий. Существование более сложных вещей, таких, например, как треугольники или касательные, надо доказать, и лучшим доказательством является их построение.

Величайшая заслуга Аристотеля перед математикой заключается в его осторожном подходе к преемственности и бесконечности. Последнее понятие, замечает он, существует лишь потенциально, не в действительности. Его взгляды на такие основополагающие вопросы, развитые и проиллюстрированные Архимедом и Аполлонием, послужили основой вычислений, изобретенных в XVII в. Ферма, Дж. Валлисом, Лейбницем и двумя Исааками, Барроу и Ньютоном (в противоположность небрежному обращению Кеплера и Кавальери с бесконечно малыми величинами). Такое утверждение, которое невозможно изложить подробно в книге, не рассчитанной на математиков, – поистине очень высокая похвала, но мы обязаны его сделать, тем более что Платон более знаменит как математик, чем Аристотель, что крайне несправедливо. Аристотель был логичен, но скучен; Платон был более привлекателен, однако нелогичен до крайности. Аристотель и его современники заложили лучший фундамент для великолепных достижений Евклида, Архимеда и Аполлония, в то время как соблазнительный пример Платона поощрял все безумства арифмологии и гематрии и возбуждал иные суеверия. Аристотель был честным учителем, Платон – магом, Крысоловом; нет ничего удивительного в том, что последователей Платона больше, чем последователей Аристотеля. Но нам всегда следует с благодарностью вспоминать о том, что многие великие математики обязаны своим призванием Платону; они получили от него любовь к математике, но не следовали ему в другом, и их гениальность послужила их спасением.

Спевсипп Афинский

Оставим Аристотеля и Ликей и вернемся к Академии. Нам всегда следует помнить, что в то время в Афинах модно было изучать математику. Ее изучали в обеих школах, возможно, в духе дружеского соперничества. Большинство математических исследований, скорее всего, велось в Академии, где сколархами после Платона стали Спевсипп и Ксенократ. Прокл называет братьев Менехма и Динострата друзьями Платона и учениками Евдокса; Февдий из Магнесин написал учебник для Академии. С другой стороны, Евдема Родосского, которого называли учеником Аристотеля и Феофраста, лучше отнести к Ликею. На подобные вопросы невозможно ответить точно. Нам известны главы обеих школ (по крайней мере некоторые из них), однако списков студентов не существовало, и, возможно, посещение было неофициальным. Отдельные люди названы учениками Платона или Аристотеля, а не студентами Академии или Ликея.

Спевсипп, племянник Платона, в 348/347 г. стал преемником Платона на посту сколарха Академии. Судя по фрагментам, его утраченный труд «О пифагорейских числах» стал продолжением исследований Филолая; он занимался многоугольными числами и пятью правильными многогранниками.

Ксенократ Халкидонский

После смерти Спевсиппа устроили выборы нового сколарха; голоса разделились почти поровну в пользу Гераклида Понтийского и Ксенократа Халкидонского, но последний победил и пробыл сколархом Академии 25 лет (339–315). Интересно, что и Аристотель, и Гераклид, и Ксенократ были «северянами», и новый сколарх был старым другом Аристотеля (который многократно ссылается на него в своих работах). Поэтому можно предположить, что Ксенократ был так же хорошо знаком с математическими взглядами Аристотеля, как и с математическими взглядами Платона. Он продолжил политику Платона по исключению из Академии соискателей, которые не обладали геометрическими познаниями. Одному из них он сказал: «Ступай своей дорогой, ибо ты не обладаешь средствами для того, чтобы овладеть философией». Такая история вполне правдоподобна.

Ксенократ написал множество трактатов; к сожалению, все они утрачены. Однако, судя по названиям, процитированным Диогеном Лаэртским, речь в некоторых из них шла о числах и геометрии. Применение в геометрии принципа непрерывности, которое обострилось благодаря парадоксам Зенона, привело его к понятию неделимых линий. Ксенократ подсчитывал количество слогов, которое можно образовать с помощью букв алфавита (по мнению Плутарха, ответ был равен 1 002 000 000 000); это самая первая известная задача по комбинаторному анализу. К сожалению, помимо скудных обрывков информации, о его деятельности нам ничего не известно.

Менехм

Менехм и Динострат были братьями, о которых нам известно лишь то, что говорит о них Прокл в коротком абзаце комментария к первой книге «Начал» Евклида. По мнению Прокла, они «сделали геометрию более совершенной».

Неизвестно, где и когда родились братья, но жили они в Афинах, посещали Академию и учились у Платона, а позже у Евдокса. Можно заключить, что они жили примерно в середине IV в. до н. э.

Оба брата занимались созданием геометрического синтеза. Менехма особенно интересовала старая задача об удвоении куба. Эту задачу Гиппократ Хиосский (V в. до н. э.) свел к нахождению двух средних пропорциональных между двумя отрезками, один из которых в два раза длиннее другого. Выражаясь современным языком, можно сказать, что Гиппократ свел решение кубического уравнения к двум квадратным уравнениям. Как их можно решить? Менехм нашел два способа решения, найдя пересечение двух конусов – двух парабол в первом случае и параболы и гиперболы во втором.

Так в мировой литературе появились конические сечения; открытие этих кривых приписано Менехму. Способ их построения, выбранный им, сейчас кажется очень странным; он воображал, что плоскость разрезает правильный круговой конус, при этом плоскость всегда перпендикулярна образующей линии этого конуса. Три разных конуса (которые он, похоже, различал) были получены путем увеличения угла конуса; пока угол острый, сечение представляет собой эллипс; когда угол прямой, сечение представляет собой параболу; когда угол тупой, получаются две ветви гиперболы. О. Нейгебауэр предположил, что Менехма могло привести к открытию использование солнечных часов. Если Нейгебауэр прав (а его доводы кажутся мне очень правдоподобными), странно думать, что эти кривые астрономического происхождения были введены в теорию астрономии лишь спустя две тысячи лет. Менехм открыл их (ок. 350 г. до н. э.) благодаря своим наблюдениям за Солнцем, но лишь Кеплер (1609) стал с их помощью объяснять Солнечную систему.

Александр Великий спросил Менехма, есть ли короткий путь к приобретению геометрических познаний, и Менехм ответил: «О, царь, для поездок по стране есть царские дороги и дороги для обычных граждан, но в геометрии дорога для всех одна». Эта легенда общеизвестна, и ее героями делают Евклида, Птолемея и Менехма. Последний лучше подходит на роль героя, потому что он старше Евклида и Птолемея. Кроме того, Александр, воспитанник Аристотеля, вполне мог задать такой вопрос. Великий царь был по натуре нетерпеливым, но ему предстояло узнать: путь для получения прочных знаний, возможно, дольше, чем для завоевания мира.

Динострат

Выше мы объясняли, что геометрическая мысль в V в. до н. э. подхлестывалась существованием трех задач: 1) квадратуры круга; 2) трисекции угла и 3) удвоения куба. Гиппократ Хиосский и Менехм особенно интересовались третьей задачей; Гиппий Элидский нашел оригинальное решение второй задачи при помощи изобретенной им кривой – квадратрисы. Такое название было дано кривой потому, что Динострат, брат Менехма, приложил ее к решению первой задачи. Становится ясно, что три знаменитые задачи по-прежнему будоражили воображение геометров Академии в IV в. и помогали им расширить пределы их познаний.

Февдий из Магнесин

По словам Прокла, Февдий из Магнесин отличился в математике и других областях философии; он составил хорошие «Начала» (ta stoicheia) и многие частные положения перевел в более общие.

Это утверждение очень важно, несмотря на его краткость. Перед нами первое свидетельство существования книги, которую можно назвать «учебником геометрии» (или «Началами») Академии. Одни математики того времени больше интересовались открытиями, другие – синтезом и логической последовательностью; первые напоминали искателей приключений или завоевателей, вторые – колонизаторов. Две эти тенденции всегда сосуществовали во времена здорового развития математики, и они одинаково необходимы. Обстановка на границах всегда более напряженная, чем внутри. Насколько можно судить из лаконичных слов Прокла, в задачу Февдия входило расположить геометрические познания, добытые первопроходцами, как можно в более красивом и логичном порядке. Февдий был предшественником Евклида и способствовал его достижениям.

Евдем Родосский

Евдем был учеником Аристотеля и другом Феофраста. Поэтому можно предположить, что он жил в третьей четверти IV в. до н. э. и принадлежал к Ликею. Более того, Прокл, который четырежды цитирует его в своем комментарии к Первой книге Евклида, называет его «Евдемом перипатетиком». Среди приписываемых Евдему, но утраченных сочинений были история арифметики, геометрии и астрономии. Он первый известный нам историк науки, и, хотя до нас дошли лишь фрагменты, мы имеем все основания предположить, что его труд стал главным источником, из которого просочились все известные нам сведения о доевклидовой математике. Один из самых важных фрагментов связан с квадратурой луночек Гиппократа Хиосского, о которых мы уже говорили.

Появление в то время историка математики и астрономии очень важно; оно доказывает, что в этих двух областях уже было проделано столько работы, что возникла необходимость в их историческом обобщении. Давайте с благодарностью вспомним имя первого историка математики и назовем его присутствие в Афинах около 325 г. новым доказательством славы эллинизма.

Аристей Старший

Последний математик IV в. до н. э. словно перебросил мостик от эпохи Аристотеля к эпохе Евклида. Аристею приписывают два весьма оригинальных трактата. Один из них был посвящен пространственным местам, связанным с конусами, то есть он рассматривал конусы как геометрические места точек. Трактат Аристея появился раньше сочинения Евклида на ту же тему. Аристей определял различные виды конусов так же, как Менехм, путем рассечения остроугольных, прямоугольных и тупоугольных конусов. Вторая его книга называлась «О сравнении пяти правильных тел». Она была посвящена правильным многогранникам. Среди прочего в ней доказывалось замечательное предположение о том, что «один и тот же круг описывает и пятиугольник в додекаэдре, и треугольник в икосаэдре, если обе фигуры вписаны в одну и ту же сферу».

Каким красивым был этот результат и каким неожиданным! Кто бы мог предвидеть, что грани двух разных правильных многогранников равноудалены от центра окружающего их шара? Таким образом, два многогранника, икосаэдр и додекаэдр, связаны особыми отношениями, которых нет у трех оставшихся многогранников. Насколько красивее этот результат в своей истинности и честности, чем платоновские фантазии, связанные с теми же фигурами!

Математика во второй половине IV в.

Во второй половине IV в. не наблюдалось результатов, сравнимых по своим последствиям с достижениями Евдокса Книдского. Однако общий объем новой математики был прекрасен. Члены Ликея, возглавляемые Аристотелем, совершенствовали определения и аксиомы, а в более общем смысле – философское основание. Исторические обзоры Евдема способствовали необходимому синтезу. Под руководством Спевсиппа и Ксенократа Академия продолжала разнообразные исследования в области геометрии, что привело к сочинению Февдием «Начал», или «Элементов». Братья Менехм и Динострат, а также Аристей были творческими геометрами первого порядка. Благодаря Менехму и Аристею мы получили первое исследование конуса.

Астрономия

Гераклид Понтийский

Почетное место в нашем астрономическом разделе должно быть отведено Гераклиду не только из-за его возраста, но и в силу его несравненного величия. Он родился в Гераклее, греческой колонии на берегу Черного моря, около 388 г., раньше Аристотеля, и жил до 90-х гг. столетия (ок. 315–310). Он был настолько своеобразен, что его называли «Парацельсом Античности». Странное, однако выразительное прозвище, независимо от того, называли его так с целью восхваления или обвинения. Сравнивать его с человеком, который появился на 19 веков позже, – значит напрашиваться на неприятности. Куда полезнее сравнивать Гераклида с предшественником, Эмпедоклом, которым он восхищался и которому пытался подражать.

О его жизни известно мало, кроме того, что он был богат, эмигрировал в Афины и был учеником Платона и Спевсиппа, а может быть, также и Аристотеля. В 339 г., когда Спевсипп умер и его сменил Ксенократ, Гераклид, друг Аристотеля, вернулся на родину. Он написал много книг по философии и мифологии, которые стали популярными не только среди греков, но и среди римлян последнего века до нашей эры. Им восхищался Цицерон; в «Сне Сципиона» заметны следы влияния Гераклида. Как Платон передал откровение о тайнах потустороннего мира в мифе об Эре, так Гераклид передал сходное откровение в мифе об Эмпедотиме. Его Аид, где нашли последний приют бесплотные души, находился на Млечном Пути; души светились!

Такие поэтические фантазии объясняют популярность Гераклида, но не оправдывают наших похвал. Примечательно, что Гераклид был духовным последователем Эмпедокла. Здесь необходимо ненадолго остановиться. В греческом мышлении веками прослеживалось иррациональное направление (пифагорейцы, Эмпедокл, Платон, Гераклид и их эпигоны). Однако у Гераклида апокалиптические видения сочетались с научными устремлениями. Он достоин нашего внимания вследствие своих астрономических теорий, благодаря которым он стал одним из предвестников современной науки.

Однако еще одно слово о его связи с Эмпедоклом. Картина Вселенной, по мнению последнего, включала четыре стихии и две противоборствующие силы, Любовь и Ненависть. Гераклид считал, что мир состоит из не связанных между собой частиц, вероятно, противоположных Демокритовым атомам, которые имеют разную форму и могут соединяться друг с другом. Частицы Гераклида удерживало вместе некоторое эмпедоклово притяжение.

Как и следовало ожидать, астрономия Гераклида оказалась рациональнее его космологии. Возможно, он был осведомлен о взглядах Гикета и Экфанта и соглашался с ними. На основе этих взглядов и других идей пифагорейцев и Платона он объяснял свою теорию, которую вкратце можно изложить следующим образом. Вселенная бесконечна. В центре Солнечной системы находится Земля. Солнце, Луна и высшие планеты вращаются вокруг Земли; Венера и Меркурий (низшие планеты) вращаются вокруг Солнца. Земля ежедневно вращается вокруг своей оси (это вращение заменяет ежедневное вращение всех звезд вокруг Земли). У этой геогелиоцентрической системы поразительная судьба. Ее недостаточно подкрепляли наблюдения для того, чтобы она заслужила одобрение практических астрономов, современников Гераклида. Однако гипотезы, которые включала эта система, не забылись. Они вновь всплыли у Халкидика (IV – 1), Макробия (V – 1), Марциана Капеллы (V – 2), Иоанна Скота Эриугены (IX – 2), Гильома из Конша (XII – 1).

С современной точки зрения система Гераклида представляет собой компромисс между системами Птолемея (с центром на Земле) и Коперника (с центром на Солнце). Однако ее значение не следует преувеличивать, как поступил один историк, назвавший Гераклида греческим Тихо Браге! Компромисс, предлагавшийся Тихо Браге и Николасом Реймерсом (1588), был глубже: по их предположению, вокруг Солнца вращались все планеты, а не только две. Как ни странно, иезуит Джованни Баттиста Риччоли в своем «Новом Альмагесте», опубликованном полвека спустя (1651), приблизился к Гераклиду, так как согласился с вращением трех планет вокруг Солнца и утверждал, что две самые отдаленные планеты (Юпитер и Сатурн) вращаются вокруг Земли.

Гераклид не был ни Коперником, ни даже Тихо Браге, однако его концепция Солнечной системы, какой бы несовершенной она ни была, оказалась поразительно хорошей для своего времени.

Каллипп из Кизика

Тем временем труды Евдокса продолжали Аристотель и Каллипп. Они вместе работали в Ликее; хотя Каллипп был немного моложе своего руководителя, судя по всему, инициатором астрономических исследований был именно он. Это вполне естественно, ведь Аристотель руководил всем учебным заведением, а также преподавал логику и философию. Если он сам и занимался какими-то исследованиями, то скорее в области зоологии – во всяком случае, он уделял бы зоологии больше времени.

После возвращения из Египта Евдокс провел какое-то время в Кизике (на Мраморном море), где открыл свою школу. Именно там около 370 г. родился Каллипп; возможно, в юности он знал Евдокса. Во всяком случае, он должен был слышать о математическом и астрономическом учении Евдокса непосредственно от него или от его ученика Полемарха, также уроженца Кизика, которого называют одним из первых критиков гомоцентрических сфер. Более того, Кизик следом за своим учителем Полемархом поехал в Афины, где «остался с Аристотелем и помогал последнему исправить и дополнить открытия Евдокса». Скорее всего, Каллипп приехал в Афины в начале правления Александра (336) и пробыл там до начала Каллиппова цикла (330). По словам Аристотеля, Каллипп сознавал огрехи системы Евдокса и пытался устранить их, добавив еще семь сфер: по две для Солнца и Луны и еще по одной для всех остальных планет, кроме Юпитера и Сатурна. Таким образом, после усовершенствования Каллиппом теория включала 33 концентрические сферы, которые одновременно вращались каждая вокруг собственной оси и с собственной скоростью.

Кроме того, Каллипп занимался реформой календаря, последнее усовершенствование которого провели в Афинах в 432 г. Метон и Евктемон. Более тщательные наблюдения за солнцестояниями и днями равноденствия позволили ему точнее определить длину времен года (начиная с весны, 94, 92, 89, 90 дней; погрешности варьировались от 0,08 до 0,44 дня). Он улучшил метонов 19-летний цикл, убрав по 1 дню из каждого периода в [19 × 4 =] 76 лет. Возможно, началом новой эпохи надо считать 29 июня 330 г. Сравнение календаря Каллиппа с метоновым позволяет увидеть прогресс в астрономических наблюдениях, достигнутый за столетие.

Аристотель как астроном

Взгляды Аристотеля на астрономию объясняются в десятой книге его «Метафизики», в «Физике», в трактате «О небе» и в «Комментарии» Симпликия. Теория гомоцентрических сфер, даже усовершенствованная Каллиппом, его не устраивала. Аристотель считал необходимым преобразить систему в механическую, с материальными сферическими раковинами, расположенными одна внутри другой, которые механически воздействуют друг на друга. Он ставил целью заменить одной системой сфер для Солнца, Луны и планет раздельную систему для каждого небесного тела. Поэтому он допускал существование множества дополнительных, реагирующих сфер между последовательными наборами изначальных сфер. Так, Сатурн двигался в четырех сферах, имел три дополнительные сферы, призванные нейтрализовать последние три, чтобы восстановить движение самой внешней сферы, первой из четырех, которая влияла на движение следующей «низшей» планеты, Юпитера, и так далее. В системе Каллиппа насчитывалось всего 33 сферы; Аристотель добавил 22 дополнительные сферы, доведя общее число сфер до 55. Изменение не улучшало теорию.

Очень типично для мышления Аристотеля; стремясь дать механическое и осязаемое объяснение планетарного движения, он без нужды усложнил систему. Верил ли Аристотель в физическую реальность гомоцентрических сфер? Мы не можем быть в том уверены; однако его трансформация геометрического понятия в механическое предполагает такую веру. Вот хороший пример вечного конфликта между объяснением, которое удовлетворяет математика, и объяснением, которое требует практический человек. Практического человека часто побеждает сама его практичность – так в данном случае произошло и с Аристотелем.

Невозможно отделить его астрономические воззрения от физических. Давайте опишем их вкратце. В космосе возможны три типа движения: 1) прямолинейное; 2) круговое; 3) смешанное. Тела подлунного мира состоят из четырех стихий (элементов). Эти стихии стремятся двигаться по прямой, земля вниз, огонь вверх, вода и воздух, будучи сравнительно тяжелыми и сравнительно легкими, находятся между ними. Поэтому естественный порядок стихий, начиная с земли, таков: земля, вода, воздух, огонь. Небесные тела сделаны из другой субстанции, не земной, а божественной или трансцендентной; они состоят из пятого элемента (пятой стихии) – эфира, который склонен к круговому движению, неизменен и вечен.

Вселенная сферична и конечна; она сферична, потому что сфера – самая совершенная форма; она конечна, потому что у нее есть центр, центр Земли, а бесконечные тела не могут иметь центра. Вселенная всего одна, и эта Вселенная совершенна; за ее пределами не может быть ничего (даже космоса).

Есть ли трансцендентный перводвижитель сфер (то есть превосходящий и неподвижный перводвижитель сфер и всего остального)? Аристотель не мог дать определенного ответа на этот фундаментальный вопрос. В трактате «О небе» он пришел к выводу, что сфера неподвижных звезд и есть изначальный перводвижитель (хотя сама эта сфера движется) и потому это самый главный и наивысший бог; но в десятой книге «Метафизики» он делает другой вывод: за неподвижными звездами есть недвижимый перводвижитель, который влияет на все небесные перемещения, как Любимый влияет на Любящего. Это подразумевает, что небесные тела, помимо того что имеют божественную природу, еще и живые, чувствующие. Аристотель в очередной раз демонстрирует, что античная физика и античная астрономия были очень близки к метафизике, настолько близки, что невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое. Это астрономия, метафизика или теология?

Куда реалистичнее проявляется Аристотель в дискуссии о форме Земли и оценке ее размера. Земля должна иметь форму шара по причинам симметрии и равновесия; стихии, которые падают на нее, падают со всех сторон, а конечным результатом всех отложений может быть только шар. Более того, во время лунных затмений край тени всегда кругл, а если ехать на север (или на юг), общая картина звездного неба меняется; появляются новые звезды и исчезают знакомые. То, что небольшое перемещение вдоль меридиана производит такое различие, служит доказательством сравнительно малого размера Земли. Вот соответствующий текст:

«Стоит нам немного переместиться к югу или к северу, как горизонт явственно становится другим: картина звездного неба над головой значительно меняется, и при переезде на север или на юг видны не одни и те же звезды. Так, некоторые звезды, видимые в Египте и в районе Кипра, не видны в северных странах, а звезды, которые в северных странах видны постоянно, в указанных областях заходят. Таким образом, из этого ясно не только то, что Земля круглой формы, но и то, что она небольшой шар: иначе мы не замечали бы [указанных изменений] столь быстро в результате столь незначительного перемещения.

Поэтому те, кто полагает, что область Геракловых столпов соприкасается с областью Индии и что в этом смысле океан един, думается, придерживаются не таких уж невероятных воззрений. В доказательство своих слов они, между прочим, ссылаются на слонов, род которых обитает в обеих этих окраинных областях: оконечности [ойкумены] потому, мол, имеют этот [общий] признак, что соприкасаются.

И наконец, те математики, которые берутся вычислять величину [земной] окружности, говорят, что она составляет около четырехсот тысяч [стадиев].

Судя по этому, тело Земли должно быть не только шарообразным, но и небольшим по сравнению с величиной других звезд»[141].

Математики, о которых идет речь, – вероятно, Евдокс и Каллипп. Их оценка размера Земли, приведенная Аристотелем, – самая ранняя в своем роде; выведенные ими размеры слишком велики, однако примечательны. Этот фрагмент Аристотеля был первым, из которого, в конце концов, в 1492 г. выросли героические опыты Христофора Колумба.

Главным достижением астрономов того периода, если не самого Аристотеля, стало завершение теории гомоцентрических сфер. Это подразумевало доступность довольно большого количества наблюдений за Солнцем, Луной и планетами. Откуда их брали Евдокс, Каллипп и Аристотель? Из Египта и Вавилона.

В комментарии к трактату «О небе» Симпликий пишет, что египтяне обладали сокровищницей наблюдений, продолжавшихся 630 тысяч лет, а вавилоняне накопили наблюдения за 1 миллион 440 тысяч лет. Более скромную (в передаче Симпликия) оценку дает Порфирий, по мнению которого наблюдения, присланные по просьбе Аристотеля Каллисфеном из Вавилона, охватывали период в 31 тысячу лет. Все это фантастика, но восточные многовековые наблюдения в самом деле были доступны греческим теоретикам и оказались достаточными для их цели. Греки добыли нужные результаты в Египте и Вавилоне; они не могли получить их в Греции, где ученые предпочитали философствовать каждый на свой лад и где ни одно учреждение не было готово вести непрерывные астрономические наблюдения в течение многих веков. Преувеличения Симпликия – просто дань древности и достойной восхищения традиции восточной астрономии.

Возвращаемся к Аристотелю. Хотя в общих чертах он был знаком с египетской и вавилонской астрономией, не так нуждался в их наблюдениях, как профессионалы – например, Евдокс и Каллипп. Будучи в первую очередь философом, Аристотель больше интересовался общими вопросами, в которых от астрономических наблюдений было мало толку. Например, в трактате «О небе» мы находим дискуссии об общем очертании неба, об очертании звезд, о субстанции звезд и планет (которую он считал «эфиром»), о музыкальной гармонии, порождаемой их движениями. Это может показаться очень глупым, но, отдавая должное Аристотелю и его современникам, следует помнить, что необходимо было задать и обсудить много ненужных и лишних вопросов, прежде чем из общей массы выделялись вопросы насущные. Всякий раз, когда задается нужный вопрос, в науке происходит огромный прогресс; вопрос в надлежащей форме – почти половина решения, но едва ли можно ожидать, что правильные вопросы откроются в самом начале.

Судьба Аристотелевой астрономии своеобразна. Теорию гомоцентрических сфер со временем вытеснили теории эпициклов и теории эксцентров, которые в конце концов оформились в «Альмагесте» Птолемея (II – 1). Позже, когда недостатки «Альмагеста» стали более явными, некоторые астрономы вернулись к Аристотелю. История средневековой астрономии – во многом история конфликта между идеями Птолемея и Аристотеля; последние были сравнительно отсталыми, и потому рост сторонников Аристотеля тормозил развитие астрономии.

Автолик Питанский

В завершение обзора математики и астрономии в золотой век мы должны поговорить об одном великом человеке, без которого рассказ будет неполным. Автолик родился в Питане во второй половине IV в. до н. э., а расцвет его деятельности, скорее всего, приходился на последнее десятилетие века. Он был старшим современником Евклида. Поэтому Автолик символизирует собой как бы переход от великой эллинской школы математики к александрийской эпохе.

О нем почти ничего не известно, даже того, в каком городе он жил. Поехал ли он в Афины? Такое было бы вполне естественно. Однако Питана была цивилизованным и утонченным местом, портовым городом, удачно расположенным напротив острова Лесбос, не очень далеко от Ассоса, где преподавал Аристотель. Нам известно, что Автолик был учителем своего земляка Аркесилая Питан – ского (315–240), основателя Средней Академии. Значит, примерно на рубеже веков он жил в Питане.

Отсутствие сведений о его биографии и личности резко контрастирует с тем, что Автолик написал два важных математических трактата – самые первые книги на греческом в своем роде, которые дошли до нас целиком. Его труды известны нам прекрасно, но о нем самом мы не знаем ничего, кроме того, что он был автором этих пособий.

Прежде чем говорить об этих двух книгах, необходимо упомянуть и третью, утраченную, в которой Автолик критиковал теорию гомоцентрических сфер. Он задавался вопросом, как можно примирить эту теорию с изменением относительного размера Солнца и Луны и с разной яркостью планет, особенно Марса и Венеры. Судя по его спору с Аристотером, учителем Арата из Соли, решить это затруднение ему не удалось.

В двух дошедших до нас трактатах речь идет о геометрии сферы. Поскольку все звезды, как предполагалось, находятся на одной сфере (во всяком случае, всегда можно считать, что на этой сфере находятся их центральные проекции), математические задачи, связанные с их отношениями, были задачами из области сферической геометрии. Например, любые три звезды – вершины сферического треугольника, стороны которого представляют собой большие круги. Когда мы пытаемся измерить расстояние между двумя звездами в сфере (одна сторона треугольника), на самом деле мы измеряем угол, противолежащий этой стороне в центре Земли или видимый наблюдателем с Земли. Все такие задачи сейчас решаются методами сферической тригонометрии, но во время Автолика тригонометрию еще не придумали, и он пытался получить геометрическое решение.

Независимо от их практической ценности, которая была значительной, его книги представляют для нас большой интерес благодаря их евклидовой форме до Евклида. То есть теоремы следуют одна за другой в логическом порядке; каждая теорема четко сформулирована при помощи фигур с буквенными обозначениями, а затем доказана. Впрочем, некоторые теоремы не доказаны; то есть они принимаются как данность, и это предполагает, что книги Автолика были не первыми пособиями по сферической геометрии. Им предшествовал по крайней мере один (утерянный) учебник. Суть утерянного учебника частично сохранена в «Сферике» Феодосия из Вифинии (I – 1 до н. э.), где приведены доказательства теорем, не доказанных Автоликом.

Первый трактат Автолика озаглавлен «О движущейся сфере». Речь в нем идет собственно о сферической геометрии. Второй трактат носит название «О восходах и заходах [звезд]»; он больше связан с астрономией, то есть подразумевает наблюдения. Оба трактата слишком узкоспециальны для того, чтобы анализировать их здесь.

Как вышло, что эти книги сохранились? Их практическую ценность тут же осознали астрономы-математики, которые передавали книги из поколения в поколения с особой бережностью. Их сохранение облегчалось и обеспечивалось тем, что в конце концов их включили в собрание под названием «Малая астрономия» (против «Великого построения», то есть «Альмагеста» Птолемея). «Малая астрономия» целиком была передана арабским астрономам и в арабском переводе стала существенной частью того, что там называют «Промежуточной книгой». Национальный девиз Бельгии Гипюп fait la force[142] применим не только к людям, но и к книгам: когда книги входят в коллекции, посвященные какой-либо одной теме, каждая из них помогает остальным выжить.

Астрономия во времена Аристотеля

Главным достижением того времени стало завершение Каллиппом теории гомоцентрических сфер; возможно, заслугу эту следует приписать Ликею. Греки были скорее теоретиками, чем наблюдателями, но им повезло в том, что им стали доступны результаты египетских и вавилонских наблюдений. Почти невозможно понять, как они применили полученные знания – разве что в самом общем смысле. Мы видим лишь плоды такого применения. Главным плодом стала теория гомоцентрических сфер. Гераклид первым предложил своего рода гелиоцентрическую систему, то есть постулировал, что некоторые планеты вращаются вокруг Солнца. Его можно назвать первым греческим предшественником астрономии Коперника. В конце века Автолик закладывал геометрический фундамент астрономии. Аристотель помогал формулировать астрономические задачи и объяснять их связь с остальными областями знания.

Интересно, что ни один из названных ученых не был греком из собственно Греции; они родились в Македонии (Стагира) или в Малой Азии (Гераклея Понтийская, Кизик и Питана).

Физика

Физика в раннем Ликее

Должно быть, Аристотель, его коллеги и более молодые ученики посвящали много времени обсуждению физических вопросов; они следовали древней ионийской традиции исследования природы вещей, хотя фокусировались на конкретных вопросах. В сферу их интересов входила и астрономия, но астрономия всегда была смешана с физикой. Большим преимуществом «чистой» астрономии – и главной причиной ее раннего прогресса – было то, что по крайней мере некоторые задачи отличались определенностью и выделялись с относительной легкостью. Речь идет о таких задачах, как, например, необходимость объяснить регулярные отклонения в движении планет; форма Земли и планет, их расстояния друг до друга, их размер. Данные задачи можно было не только сформулировать; к ним предлагались решения, и некоторые из них были достаточными, по крайней мере в первом приближении.

Вселенная делилась на две по сути разные части: подлунный мир и остальной мир. Физические вопросы относились главным образом к подлунному миру, астрономические – к Луне и тому, что располагалось за ее пределами.

Аристотелеву физику, точнее, физику перипатетиков, можно найти во многих книгах, например, в «Физике» (рис. 87), «Метеорологике», «Механике», в трактатах «О небе», «О возникновении и уничтожении» и даже в «Метафизике», причем датировка этих трудов весьма несовершенна. Например, «Механику» приписывали не только Аристотелю, но и Стратону из Лампсака (III – 1 до н. э.), современнику Евклида. Четвертую книгу «Метеорологики» также приписывают Стратону. Давайте ненадолго забудем о разночтениях и попытаемся описать физические идеи, которые объяснялись в Ликее в IV и III вв. до н. э.

Во избежание путаницы лучше забыть еще об одном: о наших современных физических понятиях, появившихся сравнительно недавно. В Античности и Средневековье и даже вплоть до XVII в. физика касалась изучения природы в целом, как неорганической, так и органической.

Центром Аристотелевой физики является теория движения или изменения. Аристотель различал четыре типа движения:

1) Локальное движение, то есть движение в нашем смысле, перемещение объекта из одного места в другое. Такое локальное движение, признавал Аристотель, лежит в основе всего; оно может встречаться и встречается в других типах движения.

2) Созидание (сотворение) и разрушение (уничтожение); метаморфозы. Поскольку такие изменения вечны, они подразумевают компенсации, то есть некоторую цикличность. Если бы они были только односторонними, то не могли бы продолжаться вечно. Созидание – это переход от меньшего совершенства к высшему (скажем, рождение живого существа); уничтожение – переход от высшей формы к низшей (скажем, переход от жизни к смерти). Нет ни абсолютного созидания, ни абсолютного разрушения.

3) Чередования, которые не влияют на сущность. Объекты могут получать другую форму, но, по сути, оставаться похожими. Человеческое тело может изменяться вследствие травмы или болезни.

4) Возрастание и убывание.

Рис. 87. Начало «Физики» Аристотеля в переводе на латынь (Падуя, 1472–1475; Klebs, 93. 1). Первое издание «Физики». Содержит двойной текст на латыни с комментариями Ибн Рушда (XII – 2). Анонимно напечатана в типографии Лаврентия Ганосия в Падуе

Все, что происходит, происходит из-за какого-либо типа движения, определенного выше. Физик изучает эти «движения» ради них самих, а еще для того, чтобы лучше понять лежащую в их основе субстанцию.

Однако невозможно объяснять природу только с точки зрения «материальных перемещений» или механизма. Необходимо принимать в расчет и общие соображения, например соображение вселенской экономии: Бог (или природа) ничего не делает зря. Каждое движение имеет направление и цель. Направление стремится к чему-то лучшему или прекраснейшему. Цель какого-либо существа раскрывается изучением его происхождения и эволюции. Мы приходим к теории финализма (учения о движении мира от его начала к предопределенному свыше концу) или телеологии, которая обсуждалась в предыдущей главе.

Все в природе двойственно: материально и формально. Форма выражает цель, которую, однако, можно достичь лишь с помощью той или иной материи. Недостатки, несовершенства, уродства, которые встречаются в природе, порождены слепой инерцией материи, которая побеждает цель.

Аристотель унаследовал и принял теорию четырех элементов (стихий), по крайней мере, в том, что касается изменений, происходящих в подлунном мире. (Для неизменного мира над Луной необходимо было постулировать пятый, вечный элемент, эфир.) Кроме того, он принимал четыре качества, по крайней мере, считал их основополагающими (влажное – сухое, горячее – холодное). К ним можно свести все остальные качества (например, мягкое – твердое). Аристотель делит сущности на низшие и высшие. Низшие сущности состоят из материи и формы. Материя у Аристотеля – это первичный материал, потенция вещей. Форма же придает материи актуальное состояние, то есть превращает ее из возможности в действительность. Таким образом, он заменяет понятие Идеи понятием формы. По Аристотелю, форма – это активное начало, начало жизни и деятельности. Именно форму должен пытаться постичь ученый, но он способен постичь ее лишь посредством отдельных (случайных) примеров. Мы невольно вспоминаем Платона; в каком-то смысле Аристотель такой же идеалист, как и его предшественник, с одним отличием: Платон идет от Формы (Идеи) к объекту, Аристотель же движется в обратном направлении. Простое, но огромное различие!

Впрочем, Аристотель делал исключение для некоторых основополагающих сущностей, например перводвижителя или стихий. Их сущность подразумевает существование, и познать их можно только априори. Все остальное познается эмпирическим путем, с помощью постепенной индукции: от частного к общему и от низших форм – к высшим. Механицизм сам по себе не способен объяснить Вселенную, однако каждому синтезу должны предшествовать анализ, описание и индукция. По сути, тех же методов придерживается и современная наука.

Хотя Аристотель часто цитировал Демокрита и не раз хвалил его, он отрицал теорию атомизма и то, что можно назвать «Демокритовым материализмом». Понятие вакуума он отвергал, так как представлял себе движение только в определенной среде. (Как ни странно, самое определенное высказывание в связи с вакуумом можно найти у Аристотеля в трактате «О дыхании», когда он пишет о дыхании рыб: «По словам Анаксагора, рыбы дышат так: выпуская воду через жабры, они втягивают заместивший ее во рту воздух, поскольку пустоты не существует»[143].) Возможно, Аристотель отвергал атомистическую теорию только из-за ее неверного применения Демокритом (или его учениками). Утверждалось, что Демокрит пытался все объяснить механистически, в то время как объяснения Аристотеля были отчасти материалистическими и отчасти формальными.

Небесные тела движутся вечно, с постоянной скоростью, по окружности. Подлунные тела не движутся, если находятся на своих естественных местах; если удалить их с этих мест, они стремятся вернуться к ним по прямой. Прямолинейное движение бывает двух видов: направленное вверх и вниз. Тяжелые стихии, такие как земля, движутся вниз; легкие стихии, такие как огонь, движутся вверх. Между двумя этими стихиями, которые олицетворяют абсолютно тяжелое и абсолютно легкое, находятся еще две стихии, вода и воздух. Они, соответственно, легче, чем земля, и тяжелее, чем огонь.

Аристотелева механика включает общие понятия принципа рычага, принципа возможных скоростей, параллелограмма сил, центра тяжести и плотности. Одни из этих идей получат точные и количественные формулировки в изложении Архимеда Сиракузского (Ill – 1 до н. э.), другие будут развиты позже, но в зачаточном виде и те и другие впервые появляются в Корпусе Аристотеля.

Больше всего споров относительно Аристотелевой механики касается динамики. Крайне поучительно происхождение идей Аристотеля на эту тему. Мы помним, что он не принимал понятия пустоты (вакуума). Движение невозможно в пустоте; поэтому, по Аристотелю, движение тел всегда происходит в сопротивляющейся среде. На основе приблизительных наблюдений он пришел к выводу, что скорость тела пропорциональна силе, толкающей (или тянущей) его, и обратно пропорциональна сопротивлению среды. Любой объект, движущийся в сопротивляющейся среде, склонен в конечном счете останавливаться, если какая-либо сила не продолжает его толкать (в вакууме сопротивление было бы нулевым, а скорость – бесконечной). Кроме того, он замечал, что скорость падающего тела пропорциональна его весу и что она нарастает по мере того, как тело удаляется от места его падения и подходит ближе к своему естественному месту. Поэтому скорость пропорциональна расстоянию падения.

Открытие истинных законов движения стало возможным только после того, как удалось преодолеть Аристотелево предубеждение против вакуума. Вместо того чтобы отвергать движение в вакууме как абсурд, допустили возможность его существования и обдумали, что будет, если убрать сопротивление. Благодаря такому удачному абстрагированию Галилей пришел к выводу, что скорость не зависит от веса или массы падающего тела. Сначала он думал, что скорость будет пропорциональна расстоянию падения, но затем понял, что она пропорциональна пройденному времени. Окончательно законы движения были открыты Ньютоном. Главным образом речь идет о законе о движущих силах, которые пропорциональны не скорости движущегося тела, а его ускорению. Впрочем, к чести Аристотеля, необходимо помнить, что в пределах тогдашних экспериментальных познаний его выводы нельзя назвать неразумными. Мах отнесся к нему несправедливо, а Дюгем, возможно, слишком великодушно. Аристотеля столь же несправедливо осуждать за то, что стало возможным доказать лишь после изобретения воздушного насоса, сколь и за то, что он не видел объектов, которые стали заметны лишь после изобретения телескопа.

Большая трудность земной (по сравнению с небесной) механики состояла в крайней сложности природных событий. Их невозможно было понять, не прибегая к очень смелым обобщениям. На такое Аристотель не был способен, не потому, что его воображение уступало воображению Галилея или Ньютона, но потому, что он не мог опереться на ту же сумму знаний и опыта и воспарить на ту же высоту.

«Метеорологика», приписываемая Аристотелю, содержит метеорологию в нашем смысле слова, а также многое из того, что мы привыкли относить к физике, астрономии, геологии, даже химии. Астрономическая часть вошла в трактат, потому что Аристотель считал: такие явления, как кометы и Млечный Путь, зародились под Луной. Таким образом, для него эти явления были скорее метеорологическими, а не астрономическими. Подобные заблуждения можно считать естественными и вполне простительными для его времени. Более того, они существовали до конца XVI–XVII вв. Непредсказуемое поведение комет на первый взгляд сильно отличалось от сложных и регулярных движений планет. Планеты подразумевают вечность и божественное происхождение; напротив, что лучше комет демонстрирует непредсказуемость и исчезновение? Кометы появляются на небе, а спустя сравнительно короткое время рассеиваются и исчезают! Более того, как правило, кометы можно видеть за пределами зодиака. Это предубеждение Аристотеля держалось до 1588 г., до публикации Тихо Браге его наблюдений за кометой 1577 г. Браге доказал, что ее параллакс настолько мал, что комета не может быть подлунной; ее орбита превосходила орбиту Венеры.

Млечный Путь, который разделяет небо огромным кругом вдоль колюра равноденствий, также считался явлением метеорологическим, образованным сухими и горячими испарениями, вроде тех, которые образуют метеоры. Более глубокое понимание природы Млечного Пути едва ли было возможно без телескопа. Взгляды Аристотеля опроверг Кеплер, считавший, что Млечный Путь концентричен с Солнцем и находится на внутренней поверхности звездной сферы.

В «Метеорологике» описано и рассмотрено огромное количество других явлений: метеоры, дождь, роса, град, снег, ветра, реки и источники, соленость моря, гром и молния, землетрясения и др. Рассмотрение каждого явления потребует не менее страницы, а места в книге мало – как и терпения у читателей. Поэтому ограничимся несколькими замечаниями, связанными с оптическими теориями Аристотеля. Он отвергал мнение о том, что свет – это материя, считая, что свет образован частицами (корпускулами), испускаемыми светящимся объектом или исходящими из глаза. С другой стороны, он предполагал, что свет – вид эфирного явления (прошу, не говорите, что Аристотель был предтечей волновой теории света!). Он знал об отражении звука (эхо) и света и предложил теорию радуги, основанную на отражении света в водяных каплях. Его теория неполна, но весьма примечательна. Его теорию цвета можно сравнить с теорией Гёте; такое сравнение не слишком лестно для последнего, но во многом свидетельствует в пользу Аристотеля.

Восхищение бесконечным количеством физических вопросов в Корпусе Аристотеля вполне оправдано. Однако не стоит поддаваться искушению и усматривать в нем слишком много идей, сравнимых с современными идеями. Скорее всего, автор вкладывал в них совсем не тот смысл и не те последствия, какие имеем в виду мы. Никогда нельзя забывать, что сила утверждения – прямая функция знания и опыта, на которых оно основано. Многие утверждения Аристотеля блестящи, однако так же безответственны, как вопросы умного ребенка.

Скорее всего, четвертая книга «Метеорологики» написана Стратоном. В том виде, в каком она до нас дошла, ее можно назвать первым учебником химии. В ней обсуждаются состав тел, элементы и качества, порождение и разложение, формирование и распад, отвердение и растворение, свойства сложных тел, что можно и что нельзя сделать твердым и расплавить, гомеомерные тела. Конечный вывод состоит в том, что цель и результат более очевидны в телах негомеомерных, чем в гомеомерных, из которых первые состоят, и более очевиден в гомеомерных телах, чем в элементах. Аристотель (или Стратон) много думали о различиях, которые могут проявляться, когда смешивают два разных тела; они могут оставаться раздельными или делимыми или могут сливаться во что-то совершенно новое; их две формы могут исчезать или существовать потенциально, пока создается новая форма.

Книга производит весьма сильное впечатление, особенно если не забывать о непроходимости химических джунглей до конца XVIII в. Аристотель и Стратон зашли так далеко, как это было возможно в их время; точнее, их мышление намного превосходило их экспериментальные возможности. Понадобилось два с лишним тысячелетия для того, чтобы их идеи созрели и принесли плоды.

Мы привели несколько примеров живучести Аристотелевых идей и предубеждений. В целом можно сказать, что Аристотелева физика преобладала в европейском мышлении до XVII в. В XVII в. перемены, которые долго назревали и копились, стали более выраженными, более заметными и лучше оформленными. В середине XVII в. Петр Рамус (П. де ла Раме, 1512–1572) дошел до того, что провозгласил: все, что говорил Аристотель, – ложь. Еще через столетие основы Аристотелевой физики опровергли Гассенди, возродивший атомизм, и Декарт, который принял некоторые

предубеждения Аристотеля, но выстроил на их основе совершенно новое здание. Однако даже тогда общее понятие физики оставалось таким же широким. Знания в многочисленных областях огромного поля оказались еще недостаточно прочными и оформленными для того, чтобы отделить ту или иную часть от остальных или создать ту физику, какой мы знаем ее сейчас.

Да, взгляды Аристотеля отвергли, но не забыли и не проигнорировали, и они по-прежнему активно противопоставляли мышление схоластов и перипатетиков. Вплоть до XVIII в. Аристотель оставался вполне жив, хотя и перешел в оборону.

Греческая музыка. Аристоксен Тарентский

Перед тем как закончить главу, необходимо представить еще одного ученика Аристотеля, и не последнего из учеников. Аристоксен был музыкантом, точнее, теоретиком музыки. Сам Аристотель очень интересовался музыкой – не только с точки зрения ее нравственной ценности, в духе Платона, но и в более техническом смысле. Он был знаком с открытием Пифагора, числовым аспектом музыкальной гармонии. Пифагор или один из его ранних учеников заметил, что, если разделить вибрирующую струну музыкального инструмента на простые пропорции (1: 3/4: 2/, У_2), получаются очень приятные аккорды. Аристотель распространил тот же принцип на свирели. Он понимал важность частоты вибраций, однако путал ее со скоростью передачи и, вслед за Архитом, питал неверное убеждение в том, что скорость звука возрастает с высотой тона. Его интересовало, почему в отголосках (эхо) голос выше? Вопрос интересный и вполне уместный, но лорд Рэлей нашел на него ответ лишь в 1873 г. в своем труде «Теория звука».

Вероятно, другие участники Ликея обсуждали вопросы, связанные с акустикой и музыкой, потому что книги Аристоксена содержат корпус знаний по данным вопросам. Книги эти примечательны также благодаря их сравнительной глубине, подробности и сложности.

Большинство из того, что нам известно об Аристоксене, почерпнуто из «Суд» (X – 2), но составители «Суд» пользовались античными книгами, которые до нас не дошли. Все, что говорит Аристоксен, подтверждается другими источниками и может считаться надежным. Аристоксен родился в Таренте, неподалеку от тех мест, где зрели фантазии Пифагора. Вначале его учил отец, музыкант Спинтар, затем – Лампр Эритрейский и пифагореец Ксенофил и, наконец, Аристотель. После смерти учителя, когда главой Ликея выбрали не его, а Феофраста, Аристоксен пришел в ярость. В «Судах» говорится, что его расцвет пришелся на 111-ю Олимпиаду (336–333) и что он был современником Дикеарха Мессинского; произведения Аристоксена были посвящены музыке, философии, истории и всем проблемам образования. Всего он написал 453 книги!

Единственный дошедший до нас труд Аристоксена называется «Элементы гармоники». Это самый важный трактат в своей области в античной литературе. Судя по всему, то, что до нас дошло, является двумя искусственно соединенными произведениями. Трактат занимает 70 страниц или около 1610 строк. Там, где Аристоксен приложил логические методы Ликея к описанию знаний, переданных ему Спинтаром, Лампром и Ксенофилом, или к знаниям, приобретенным им путем собственных опытов, читать трактат довольно скучно. Книга разделена на три части. Первая посвящена общим вопросам: высоте, нотам, интервалам и интервальным системам; во второй части рассматривается то же самое плюс лады, модуляция, мелодия (полемический тон изложения предполагает существование других трудов, ныне утраченных). В третьей части приводится около 26 теорем по сочетанию интервалов и интервальных структур в пределах кварты, квинты, октавы, вплоть до двухоктавной полной системы.

Самая любопытная часть труда Аристоксена – теоретические определения интервалов. Начиная с трех пифагорейских интервалов (2/р 3/2, 4/3; октава, квинта, кварта) он берет за единицу разницу между квинтой и квартой (тон). Однако эта единица слишком велика; чтобы получить полутон, он делит интервал арифметически (а не путем извлечения корней). Например, он вставляет в нисходящую кварту (ля – ми) два тона, что дает ноты соль и фа. Новый интервал между фа и ми – полутон. Если этот новый интервал в самом деле полутон, выходит, что в кварте 5 полутонов, в квинте 7, а в октаве – 12. Аристоксен пошел еще дальше и учитывал не только полутона, но и трети, четверти и даже восьмые части тона; эти более мелкие интервалы находились в латентном состоянии. Эмпирическая путаница между лиммой и полутоном привела Аристоксена к исчислению, сравнимому с логарифмическим: интервалы (которые являются пропорциями) подсчитываются при помощи добавочных единиц. Это крайне интересно, однако глупо было бы делать вывод, что Аристоксен – предшественник Дж. Непера, изобретателя логарифмов! Конечно, невозможно загадывать наперед, и между идеей и теорией, в конечном счете, построенной на ее основе, может быть много промежуточных версий.

Тем не менее трактат Аристоксена имеет огромное значение. Это один из шедевров эллинской мысли. Его влияние – как непосредственное, так и через посредство «Гармоники» Птолемея (II – 1) – было огромным. Высшее образование поздней Античности и Средневековья включало четыре главных предмета (отсюда его название – квадривиум): арифметику, музыку (музыку, а не физику!), геометрию, астрономию. Благодаря Пифагору и Аристоксену музыка считалась математической наукой, в то время как физика оставалась на количественной стадии, ближе к философии.

Влияние Аристоксена меньше ощущалось на Западе, потому что первым великим преподавателем музыки на латыни стал Боэций (VI – 1). Его учебник основывался главным образом на пифагорейской традиции, а не на традиции Аристоксена. Византийские теоретики музыки, напротив, были последователями Аристоксена. Для Мануила Вриенния (XIV – 1), который сочинил более позднюю византийскую «Гармонику», история музыки разделялась на три периода – допифагорейский, пифагорейский и послепифаго-рейский. Начало третьему периоду положил Аристоксен и продолжали другие теоретики музыки античных времен и Византии; самого себя Мануил относил к тому же третьему и последнему периоду, периоду Аристоксена. Более того, греческая теория музыки так и не превзошла положений Аристоксена. Более того, и практика (композиция, исполнительское мастерство, пение, преподавание) после него существенно не изменилась.

Античная музыка включала в себя не только музыку, как ее понимаем мы, но также и метрику, и поэзию, ибо греческая поэзия исполнялась нараспев. Более того, древнегреческая музыка наделялась нравственным и космологическим аспектом. Теория гармонии в музыке входила в теорию гармонии всего космоса или человеческой души. Таким образом, музыка являлась частью философии, так же как частью математики. Благодаря музыке в квадривиум проникли гуманитарные науки.

XXI. Естественные науки и медицина во времена Аристотеля

Ради большей ясности разделим эту главу на четыре основных раздела (география; зоология, биология, ботаника; геология и минералогия; медицина), несмотря на то что такое разделение вызовет ряд повторений, главным образом благодаря Аристотелю, который, естественно, будет фигурировать в каждом разделе. Это еще один способ выразить признательность всеохватности его ума, универсальности его гения. Невозможно заниматься любой наукой, любой областью науки, не вспоминая о нем.

География

Аристотель как географ

Естественно, самый основополагающий набор вопросов по естественной истории связан с самой Землей, ее формой, размером и поверхностью. Форма и размер уже обсуждались в разделе, посвященном астрономии; мы видели, что Аристотель оценил размер как слишком высокий, но не поразительно высокий. Его познания о размере всей Земли основывались на расчетах, которые можно было постепенно усовершенствовать, не выходя за пределы сравнительно малой области. С другой стороны, о населенной части Земли (ойкумене) Аристотель в основном узнавал от исследователей и путешественников. В лучшем случае в основе их сообщений лежали догадки; как бы хорошо человек ни знал определенные области, в других местах он не бывал и судить о них не мог. К середине века уже успели провести много исследований (вкратце описанных в предыдущих главах). Но если рассмотреть их в масштабе всего земного шара, сразу становится ясно, что исследования коснулись лишь небольшой его части. Походы Александра значительно расширили познания о Ближнем Востоке и регионах к западу от Инда и Сырдарьи. Однако результаты его походов не были доступны Аристотелю во всей их полноте. Конечно, Аристотель мог кое-что узнать от Скилака Кариандского, чей «Перипл» был опубликован около 360–347 гг. Автор «Метеорологики» приводит много географических сведений в книгах I и П. Судя по всему, эти сведения взяты из какого-то пособия по географии или даже из атласа. Если нанести все эти сведения на карту, результат получится весьма неудовлетворительным. Более того, мы по-прежнему сомневаемся в том, сколько именно Аристотелевых познаний содержится в «Метеорологике». Итак, неясно, насколько хорошо Аристотель разбирался в описательной географии, однако ему хватило смелости постулировать расширение обитаемого мира в умеренной зоне «по всему шару». Если эта обитаемая зона не распространялась дальше Геркулесовых столбов на западе и Индии на востоке, все объяснялось наличием Океана, а не климатическими особенностями. С другой стороны, Аристотель априори предполагал, что обитаемый мир ограничен по ширине, потому что в высоких широтах холод слишком суров для того, чтобы там могли жить люди. Если бы Аристотель слышал о путешествиях Пифея, он высказывался бы осторожнее.

Идея зонирования восходит к Пармениду. Это он считал, что шарообразная Земля разделена на пять параллельных зон: широкую экваториальную, знойную; две полярные, ледяные; а между ними – две зоны с умеренным климатом. Греческая ойкумена включалась в северную умеренную зону. Аристотель (точнее, автор «Метеорологики») немного уточнил эти сведения, но он по-прежнему не в состоянии был определить границы каждой зоны. Больше точности появится через сто лет, усилиями Эратосфена Киренского (III – 2 до н. э.). Именно Эратосфена, а не Аристотеля можно заслуженно называть основателем математической географии.

Пифей из Массалии

Если считать «итальянцем» человека, который родился и жил на территории, сегодня занимаемой Итальянской Республикой, то мы встретились уже со многими «итальянцами». В самом деле, так называемая Великая Греция (he megale Hellas) была одной из колыбелей греческой науки. Если Зенон Элейский был «итальянцем», Пифея можно назвать «французом». Однако лучше не смешивать древнюю историю с современной географией. Пифей родился в Массалии (современный Марсель), в Галлии. Таким образом, его можно считать старейшим представителем Западной Европы в истории науки. Вероятно, он был младшим современником Аристотеля; последний не знал о его достижениях, несмотря на то что на них ссылался Дикеарх.

Пифей был одним из величайших мореплавателей Античности. Возможно, его путешествия предпринимались по приказу и за счет колонии Массалия, которая ожесточенно конкурировала с соперниками из Карфагена и стремилась превзойти их в международной торговле, особенно в выгодной торговле янтарем и оловом. Кроме того, им могли двигать его собственные рвение и любознательность. В целом в истории географических открытий часто сочетаются оба мотива: личный и общественный. Великие дела совершают только великие люди, но, какими бы великими они ни были, для воплощения смелых замыслов им требуется помощь.

Пифея можно назвать ученым мореплавателем. Он умел точно определять широту Массалии с помощью гномона; он же одним из первых греков установил связь Луны и приливов. Конечно, он совершил свое открытие не только благодаря выдающемуся уму, но и благодаря тому, что он плавал за пределами Средиземного моря, где приливы были слишком незначительными, чтобы привлекать внимание. На берегах Атлантики приливы были высоки, а поскольку в Античности люди (не только образованные, но и простые земледельцы и пастухи) внимательно наблюдали за Луной, они не могли не заметить связи, которая должна была существовать между фазами Луны и приливами и отливами.

Мы знаем о плаваниях Пифея из вторых рук, главным образом от Гемина Родосского (I – 1 до н. э.), Страбона (I – 2 до н. э.), Диодора Сицилийского (I – 2 до н. э.) и Плиния (I – 2). Кроме того, Пифей сообщал о стольких «чудесах», что такие античные историки, как Полибий (II – 1 до н. э.) и Страбон, ему не доверяли. Его судьбу можно сравнить с судьбой Марко Поло; некоторые рассказываемые ими вещи были настолько необычайными, настолько противоречили общепринятому опыту, что люди мудрые и благоразумные не могли им поверить и приходили к выводу, что он все выдумал. В обоих случаях истории, которым не верило большинство, подтверждались позднейшими наблюдениями.

Хотя ни о какой уверенности не может быть и речи, историки античной географии в наши дни сходятся в том, что достижения, приписываемые Пифею, реальны; его плавания имели место во времена Аристотеля или вскоре после них (скажем, в 330–300 гг.). Конечно, возникают неизбежные расхождения, связанные с точным местоположением и прочими подробностями, но общий отчет, вкратце приведенный ниже, можно считать правдивым.

Пифей и его спутники отплыли из Массалии, прошли Геркулесовы столбы, посетили расположенный к западу от них Гадес (Кадис), затем проследовали на север вдоль побережья Испании и Франции. Они знали об огромной глубине Бискайского залива и о громадных размерах полуострова Арморика (Бретань). Добравшись до Британских островов, они посетили оловянные рудники и остров Иктис, куда можно было попасть с побережья во время отлива; там находилась торговая фактория. Пифей дает краткое описание Британии с точки зрения кругосветного мореплавателя. Главным образом он видел береговую линию, однако совершал вылазки и вглубь страны. Он пишет, что местные жители пьют мед, укрываются от непогоды в амбарах. Заметил и то, что на севере пахотных земель меньше. Согласно Пифею, Великобритания имеет форму треугольника с вершинами в Оркадских (Оркнейских и Шетландских) островах, на мысе Белерион (Лендс-Энд) на юго-западе и в Кантионе (Кент) на юго-востоке.

По словам Полибия, Пифей проследовал вдоль всего европейского побережья от Гадеса к Танаису. Что такое Танаис? Выдвигаются две версии. Есть мнение, что Танаис – река, впадающая в Балтийское море, и это либо Висла, которая впадает в море в окрестностях Данцига (Гданьска), либо Двина, которая впадает в море восточнее, в Курляндии. Однако большинство ученых считает Танаис рекой Дон, впадающей в Азовское море (Maeotis Palus). Пифей посетил места, где добывали янтарь. Самые известные месторождения находятся вдоль южных берегов Балтики. Возможно, он проплыл по Балтийскому морю на восток почти до Азовского моря (строго говоря, это невозможно, но в то время долготы определяли весьма приблизительно).

С большей уверенностью можно рассуждать о путешествиях по Северному морю. Пифей прошел по нему очень далеко на север, видел огромный натиск моря в проливе Пентленд-Ферт (или слышал о нем) и мог дойти до острова Туле, которому именно он дал такое имя. Где находился Туле – в Исландии или на севере Норвегии? Позже географы отождествили Туле или Ультима Туле с Исландией, но это не доказывает, что Пифей, давший острову имя, имел в виду именно его. Путь до Туле занимал шесть дней, если идти на север от Британии; остров находился близко к замерзшему океану. Доходил ли Пифей до острова или только слышал о нем? Все путешественники склонны расширять свои странствования за грань тех пределов, которых они действительно достигли, говоря о тех странах, о которых они только слышали. Ясно одно: куда бы человек ни попал, он, скорее всего, встретит местных жителей, которые побывали и дальше.

Во всяком случае, среди невероятных рассказов Пифея были и первые сообщения об условиях в Арктике. Он рассказывал о местах, где ночи крайне коротки, и о «спальне Солнца» – возможно, он имел в виду Северный полярный круг, где один день в году солнце не поднимается над горизонтом. Кроме того, Пифей описал характерное сочетание воздуха, моря и суши, какое встречается в тех местах, и замерзшее море, которое нельзя пройти ни пешком, ни на корабле. Путешественники в Арктику наших дней подтвердили слова Пифея. Оказалось, что в его описаниях содержится много таких подробностей, которые невозможно выдумать. Ф. Нансен в книге «В туманах Севера» пишет: «То, что видел Пифей, – скорее всего, плавающий лед (шуга, сало)… который образуется на огромной площади вдоль кромки дрейфующих льдов, разбиваемых волнами. Выражение „нельзя пройти ни пешком, ни на корабле“ точно подходит к этому ледяному „салу“. Если добавить к этому густой туман, который часто образуется возле дрейфующих льдов, описание, что воздух также замешан в эту смесь и что земля, море и все остальное сливается, кажется очень наглядным».

Несомненно, исследователи Арктики скорее способны оценить правдивость утверждений Пифея, чем кабинетные филологи, и вердикт полярных исследователей вынесен в пользу Пифея. Это не может не радовать.

Мы обязаны Пифею не только первым рассказом о Северо-Западной Европе, и особенно о Великобритании, но и нашими первыми представлениями об Арктике. Это огромный шаг вперед в знаниях, доступных греческим географам.

Неарх Критский

После этого совершенно неожиданного путешествия в Арктику давайте вернемся в более знакомые места – на Средиземное море и Ближний Восток. Вкратце описывая походы Александра, мы заметили, что они значительно расширили доступные грекам географические познания. Почти все наши знания о мире рождались именно таким способом. Новые земли открывались не осторожными любителями науки, а грубо захватывались конкистадорами и их последователями, хищниками, которых интересовали только власть и богатство. И все же попутно первооткрыватели помогали расширять географические познания. Даже если бы в армии Александра не было географов, которым он поручал вести исследования, если бы с ним не шли никакие ученые, кроме историков, которые не интересовались географическими деталями, эти историки не могли бы внятно описать набеги своего властелина, не объяснив как можно внятнее, где они происходили. Исторические события происходят на определенном географическом фоне, а география, неотделимая от историографии, или географии истории, включает в себя ценные фрагменты истории географии.

Собственно говоря, в обозе у Александра, который был не только завоевателем, но и научным организатором, ехали не только секретари, литераторы, историки, но и исследователи, первопроходцы, землемеры. Некоторых из них мы знаем по именам: Гераклид, Архий, Андросфен, Гиерон из Сол, Диогнет, Байтон; однако едва ли не самым значимым был Неарх, чей отчет сохранился до наших дней в «Индике» Арриана.

В 327 г. оснастили флот, который должен был перевезти армию Александра от Гидаспа (одного из притоков Инда) в Персию. Неарха поставили командовать флотом. Кормчим же корабля самого Александра был назначен Онесикрит. Сам Александр доплыл лишь до устья Инда, откуда продолжал поход посуху. Флотом по-прежнему командовал Неарх. Родом он был критянин, но жил в Амфиполе. Он поступил на службу еще при Филиппе, но затем впал в немилость. Признавая его заслуги, Александр снова призвал его на службу Македонии. Неарх очень хорошо проявил себя в трудном и опасном предприятии. Он провел флот по Гидаспу и Инду, Персидскому заливу, рекам Шатт-эль-Араб, Тигр, Каран и Керхе в Сузы. Его поход занял пять месяцев. Неарх видел приливы и отливы, неизвестные тем мореплавателям, которые ходили только по Средиземному морю. Примерно в то же время Пифей наблюдал те же явления в Атлантике. Именно из-за приливов в Атлантическом океане и Аравийском море Эратосфен (III – 2 до н. э.) пришел к выводу, что весь внешний океан представляет собой сплошную массу воды.

Неарх производил и другие наблюдения. Он знал об огромных размерах Индии (по масштабам Средиземноморья) и о сказочной длине ее рек. Пройдя Карачи, корабли Неарха плыли вдоль берегов страны ихтиофагов (питающихся рыбой). Они встречали стаи китов, и Неарх (или Арриан) живо описывает это поразительное и пугающее зрелище. В Персидском заливе он видел, как выращивают жемчуг; жемчужные промыслы существуют там и в наши дни.

Насколько можно судить из многочисленных сравнений и подтверждений, рассказ Арриана достоверен и надежен.

Дикеарх из Мессены

Люди, о которых мы говорили прежде, были исследователями, путешественниками, и, хотя их деятельность значительно расширила географические познания, профессиональными географами они не были. Дикеарх, который сейчас занимает наше внимание, был историком и географом. Его обширные произведения посвящены истории, политике, литературе, философии и собственно географии, хотя из них сохранились лишь фрагменты. Он родился в Мессене (после 300 г. до н. э. Мессина) на Сицилии, но жил в материковой Греции, на Пелопоннесе и в Афинах. Дикеарх был учеником Аристотеля, другом Феофраста и Аристоксена. Таким образом, можно сказать, что расцвет его деятельности пришелся на последнюю четверть столетия.

Судя по всему, его главным трудом стала своего рода история греческой культуры, многозначительно названная «Жизнь Греции» (Bios Hellados), из которой до нас дошло 19 отрывков. Однако нас больше интересуют географические труды Дикеарха, одним из которых было описание мира, возможно сопровождаемое картами (Periodos ges), а также трактат об измерении гор; фрагмент, дошедший до нас, связан с горами на Пелопоннесе.

Мы предполагаем, что его описание мира сопровождалось картами или что он пользовался картами, благодаря утверждению Ага-фемера: «Дикеарх разделяет землю… совершенно прямой линией от Геркулесовых столбов через Сардинию, Сицилию, Пелопоннес, Карию, Ликию, Памфилию, Киликию, Таурос и до Имаоса. Таким образом, из образованных областей он называет одну часть северной, другую южной».

Кроме того, Дикеарху следует приписать еще одно новшество: попытку измерить высоту гор. Хотя он, как правило, завышал размеры, все же пришел к выводу, что горы – пустяк по сравнению с размером Земли. Смелый вывод! Требуется очень богатое воображение для того, чтобы называть огромные горы, восхождение на которые требует напряжения всех сил, всего лишь морщинами на поверхности Земли. Дикеарх оказал влияние на Эратосфена. Он повлиял не только на таких позднейших географов, как Страбон (I – 2дон. э.), который восхищался им, но и на таких писателей, как Цицерон. Последний, знавший Дикеарха лучше, чем мы знаем его сегодня, считал его биографию образцом практической жизни, в то время как Феофраст служил образцом жизни теоретической. Судя по всему, такое высокое мнение основано на интересе Дикеарха к измерениям. Вероятно, Аристотель взял свой размер Земли из трудов своего ученика. Дикеарх понимал, что на приливы влияет не только Луна, но и Солнце.

Благодаря походам Александра и коммерческому соперничеству между греческими и финикийскими колониями знания географии, климатологии и антропологии настолько расширились, что ученые, жившие в последней четверти IV в. до н. э., получили и более широкое, и более подробное представление о населенном мире. Можно предположить, что к созданию новой картины мира приложил усилия и Дикеарх. По мере расширения знаний и их уточнения требуются новые описания. Дикеарх подготовил такое описание и начал новые измерения, которые в конечном счете сделали возможной научную географию Эратосфена.

Зоология и биология

Аристотель как зоолог и биолог

Главными текстами для изучения Аристотелевой биологии (рис. 88–90) являются трактаты «О душе», «История животных», «О частях животных», «О движении животных», «О способах передвижения животных», «О возникновении животных». В этих трудах затрагиваются некоторые фундаментальные проблемы биологии и содержится почти невероятное количество сведений на бесчисленные темы.

Рис. 88. Титульный лист «Книги о животных» в переводе на латынь Феодора Газы (ок. 1400–1475) из Салоник; первое издание, ин-фолио (Венеция, 1476; Klebs, 85. 1). Феодор был одним из сотрудников Витторино да Фельтре в Мантуе; он перевел много книг с греческого на латынь и с латыни на греческий

Рис. 89. Колофон «Книги о животных»

Естественно, сейчас почти все они утратили свою актуальность, но поразительно, что многое из описанного Аристотелем действительно и сегодня – при сравнительно немногочисленных поправках. Обилие фактов, упомянутых в трактатах по зоологии, таково, что одному человеку было бы не под силу собрать их. Приходится заключить, что Аристотелю помогали многочисленные коллеги и ученики. Такой вывод подтверждает сравнительно поздняя дата сочинения, пусть даже исследования самого Аристотеля начались очень рано. Возможно, его интерес к естественной истории возник еще в детстве, когда отец брал его с собой при посещении больных. Естественная история по-прежнему интересовала Аристотеля в Афинах и, скорее всего, в Ассосе и на Лесбосе. К помощникам Аристотеля можно отнести даже Александра Македонского, который добывал сведения и образцы в дальних странах. Независимо от количества помощников, зоологические книги Аристотель, скорее всего, написал сам. Для них характерен единый строгий стиль; да и телеологическая точка зрения, которая прослеживается во всех трудах, типична для мировоззрения Аристотеля.

Рис. 90. С. 232 (левая сторона) 1-го тома второго издания Аристотеля на греческом языке, подготовленного Эразмом Роттердамским с исправлениями Симона Гринеуса (ин-фолио; Базель, 1531). На этой странице представлен конец трактата «О возникновении животных» и начало трактата «О частях животных»

Первое печатное издание Аристотелевой зоологии на греческом языке можно видеть в 3-м томе (1497) издания трудов Аристотеля и Феофраста (в 5 т.; Венеция, издательский дом Альда Мануция, 1495–1498), представленного на рис. 96

На английском языке эти тексты представлены в оксфордском издании трудов Аристотеля и в издании Loeb Classical Library, особенно удобном, поскольку оно содержит параллельные тексты.

О странных превратностях славы Аристотеля в Античности рассказано в предыдущей главе. Цицерон и позднейшие современники считали его платоником. Позже его раннеплатонические сочинения исчезли, и Аристотеля больше знали по его зрелым произведениям, впрочем, не по всем. На протяжении многих веков внимание сосредотачивалось на «Органоне». С течением времени все больше ценились другие его труды, связанные с астрономией, физикой, этикой, политикой. Книги по естественной истории тоже читали, но биологи постепенно теряли к ним почтение по мере того, как их собственные представления становились более «научными». В полной мере Аристотелеву биологию (в ее лучших частях) оценили лишь во второй половине XIX в. Начиная с того времени Аристотеля все больше хвалили и все больше восхищались им как зоологом и биологом. Некоторые энтузиасты доходили до того, что утверждали: подлинная слава Аристотеля покоится только на его биологии, остальные сочинения Аристотеля можно забыть, а вот те труды, которые посвящены естественной истории, поистине изумительны.

Надеюсь, что четыре главы, посвященные Аристотелю в этой книге, позволят создать о нем более взвешенное впечатление. Он, конечно, был одним из величайших людей в нашем прошлом, но величие никогда не бывает абсолютным. Да, познания Аристотеля были поистине поразительными, однако они были весьма несовершенными. Иначе и быть не могло.

Современные биологи, которые читают книги Аристотеля в связи с собственными исследованиями, поражаются богатству деталей и еще больше – широте и сложности его кругозора. Он открыл главные области исследования – сравнительную анатомию и физиологию, эмбриологию, обычаи животных (этологию), географическое распределение, экологию – и в каждой из них собирал значимые факты, описывал и обсуждал их и делал философские выводы. Со временем факты исправлялись благодаря более совершенным способам наблюдения и проведения опытов, однако многие сделанные Аристотелем выводы периодически всплывали вновь в различной оболочке. Ряд хорошо информированных биологов в наши дни по-прежнему считает их приемлемыми.

Перечисленные выше сочинения можно классифицировать следующим образом.

«История животных» содержит все зоологические наблюдения, собранные под руководством Аристотеля.

Несмотря на заглавие, трактат «О частях животных» посвящен не анатомии, а скорее физиологии. Название (и кто за него в ответе?) только вводит в заблуждение. В книге рассматриваются функции тела; в ней речь идет не о частях (конечностях и органах), а о том, что мы назвали бы тканями. В начале автор представляет три типа структуры. Первый тип – чисто физического свойства, ко второму относятся гомогенные части или ткани, к третьему – гетерогенные части, или органы. Автор ссылается на шесть типов «тканей»: кровь, жир, костный мозг, головной мозг, плоть, кость. «О частях животных» – самый ранний трактат по физиологии животных на всех языках. В книге «О способах передвижения животных» речь также идет о физиологии; в ней объясняется, как тела животных приспосабливаются в зависимости от целей. Необходимо помнить, что каждое живое существо состоит из материи и формы (душа). Две вышеупомянутые книги имеют дело с материей. Книга же «О душе» имеет дело с формой. Она представляет собой трактат по психологии.

Еще в двух книгах, «О движении животных» и «О возникновении животных», и нескольких более мелких трактатах, сгруппированных под общим заглавием «Малые сочинения о природе», речь идет о функциях, общих для материи и формы (тела и души), и о различных особенностях поведения. Если мы осознаем, что физики в нашем понимании слова во времена Аристотеля еще не было, а химии не было вовсе, едва ли можно ожидать, что физиология окажется более чем зачаточной. Более того, данное сочинение лучше называть протофизиологией. И все же удивительно, как Аристотелю удалось, пусть и мельком, разглядеть истину. Он не понимал принципов дыхания, но имел общие представления о питании. По его мнению, проглоченная еда превращается в пищу, которая переносится кровью к частям тела. Совсем неплохо! Как мог он вообразить, не обладая никакими познаниями в химии, бесконечно сложные химические реакции, которые участвуют в этом процессе? Аристотель знал о существовании выделительных органов и о значении таких выделений, как желчь, моча и пот. Его рассказ о мочевом пузыре поразительно корректен (со скидкой на ограничения, неизбежные в его время). Правда, он полагал, что этого органа нет у некоторых живородящих четвероногих; в этом он ошибался, поскольку мочевой пузырь есть у всех млекопитающих.

Мы должны ненадолго вернуться к телеологии, которую уже назвали важнейшей частью мышления Аристотеля. Чтобы понять ее приложение к жизни, точнее, к живым существам, полезно будет заново вспомнить представления Аристотеля о причине и о душе. Хотя оба слова имеют самое общее значение, бывают разные типы причин и разные типы душ.

Что касается причин, необходимо различать 1) окончательную причину, или рациональную цель, то, что тянет вперед; 2) мотив, или целесообразную причину; 3) формальную причину; 4) материальную причину. Проще говоря, первые три группы можно назвать формальными причинами, которые противопоставлены материальной причине. Причины 1 и 3 типов иногда представлены одним и тем же словом, logos. Однако часто приходится разделять окончательную причину и формальную причину в строгом смысле слова, как мы разделяем будущее и настоящее.

Самое общее определение души содержится в трактате «О душе»: «Таким образом, душа необходимо есть сущность в смысле формы естественного тела, обладающего в возможности жизнью»[144]. Все живые существа обладают питательной душой (душой, которая управляет их питанием и их материальной жизнью); вдобавок у всех животных имеется чувствующая душа, которая позволяет им чувствовать; у некоторых высших животных имеются душа, вызывающая аппетит, и двигательная душа; вдобавок у людей есть рациональная душа. Все эти души – части (или способности) души. Иными словами, можно сказать, что душа живого существа становится все более и более сложной по мере того, как мы поднимаемся вверх по шкале относительного совершенства. Вершина достигается в высшем существе – человеке. Как бы там ни было, душа принадлежит телу и не может быть отделена от него (как думали пифагорейцы). Душа неотделима от тела, но это его форма или реализация (энтелехия, реальность). Каждое живое существо одушевлено; то есть каждое живое существо состоит из материи и формы. Ср.: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою»[145].

Телеология Аристотеля была того ограниченного вида, который Бергсон называл доктриной внутренней завершенности; в случае каждой отдельной личности все части объединены ради величайшего блага целого и с умом организованы ввиду такой цели, но безотносительно к другим личностям. Учение это в целом принималось до того, как Дарвин выдвинул свою теорию естественного отбора (1859). Тогда появилась возможность расширить телеологию в доктрину внешней завершенности; с отдельной личности или вида распространить ее на все личности и все виды, составляющие большую сущность, то есть всю жизнь.

Телеология Аристотеля выражена формулой «Природа никогда не производит ничего ненужного». Вот почему телеология не занималась рудиментарными органами, которые можно истолковать только с точки зрения «эволюции», то есть применительно не к отдельной личности, но к большой их совокупности. Природа ничего не делает без цели. Но какова цель каждой отдельной личности? Ее цель раскрывается деятельностью, главным образом лучшими и конечными ее плодами.

Классификация душ по возрастанию сложности, данная Аристотелем, подразумевает веру в существование «лестницы природы», и это убеждение очень четко выражено Аристотелем в «Истории животных»:

«Природа переходит так постепенно от предметов бездушных к животным, что в этой непрерывности остаются незаметными и границы, и чему принадлежит промежуточное. Ибо после рода предметов бездушных первым следует род растений, и из них одно от другого отличается тем, что кажется более причастным к жизни, и в целом весь род растений по сравнению с другими телами кажется почти одушевленным, а по сравнению с родом животных бездушным. Переход от них к животным непрерывен, как было сказано раньше: относительно некоторых животных в море можно сомневаться, животное это или растение. Они приращены, и многие из них, будучи отделены, гибнут, например, пинны приращены, а морские черенки, если их вытащить [из песка], не могут жить; и вообще весь род черепокожих по сравнению с передвигающимися животными выглядит как растения. Также относительно ощущений: одни не обнаруживают никаких, другие в смутном виде. У некоторых природа тела мясоподобная, как у так называемых асцидий и рода акалеф; губка же всецело похожа на растения. Всегда одни имеют больше жизни и движения по сравнению с другими на очень малую величину. И относительно жизненных действий дело обстоит таким же образом, ибо у растений, по-видимому, нет иного [жизненного] дела, кроме как производить другое, подобное самому себе, что происходит через семя; равным образом и у некоторых животных нельзя усмотреть иного дела, кроме порождения; поэтому такие действия общи всем. Когда же присоединяется ощущение, жизнь их [начинает] различаться как вследствие наслаждения, [получаемого] от соития, так и вследствие родов и выкармливания детей. Одни существа просто, как растения, выполняют в определенные времена года присущее им размножение, другие заботятся также и о пище для детей, когда же выкармливание закончено, оставляют их и не имеют уже с ними никакого общения; иные, более понимающие и причастные памяти, больше и более общественным образом заботятся о потомках.

Итак, одну часть жизни у них составляют действия, относящиеся к деторождению, другую – заботы о пище; на эти же вещи направлены все их старания и образ жизни. Виды пищи различаются главным образом по веществу, из которого она состоит, так как рост каждого животного происходит согласно природе за счет пищи. То, что соответствует природе, – приятно, и все стремится к наслаждению, соответственно природе»[146].

Интересно, что у Аристотеля «лестница природы» не обязательно подразумевает эволюцию, так как эта «лестница» может считаться неподвижной, и представление о постоянстве видов вполне совместимо с ней. «Лестница» нравилась средневековому воображению, особенно в мусульманском мире. Арабские ученые часто говорили о ней, а ученым с мистическими склонностями нравилось думать о неизменной лестнице или цепи, которая ведет от минералов к растениям, от растений к животным, от животных к людям и от людей – к Богу. «Лестница природы» была средством, которое иллюстрировало основополагающее единство и порядок природы. Она подразумевала классификацию, но на ней Аристотель не остановился. Он признавал около 540 видов животных; такое количество может показаться смехотворно малым современным систематикам, но в его эпоху было огромным. Родство многих животных столь наглядно, что они группируются как бы сами по себе. Однако полная классификация подразумевает большие трудности. Аристотель столкнулся с этими трудностями и многие из них разрешил. Так, его не обманула рыбообразная форма китообразных, и он признал в них млекопитающих. Несмотря на доступность его зоологических трудов на латыни для западных стран начиная с XIII в., средневековые ученые не обратили внимания на его верную классификацию китообразных. О ней забыли до 1551 г., когда ее заново открыл П. Белон, описавший плаценту китообразных. Ясно, что Аристотель посвятил значительное время обдумыванию проблем классификации. Он доказал, что необходимо проявлять осторожность и не обманываться очевидным сходством, например вызванным гомологией (кости и рыбий хребет, чешуя и перья, ногти и копыта), с подлинным сходством, благодаря «более или менее» (избытку или недостаточности) той или иной части. У него, очевидно, сложилась таблица классификации, и весьма вероятно, что он записал ее – словами или конспективно; такая таблица до нас не дошла, но воссоздать ее нетрудно.

Аристотель возражал против избыточной дихотомии, но его классификация началась с основы: разделения животного царства на две очень большие группы, которые он назвал «кровяными» и «бескровными» (это фундаментальное разделение сохранилось под названиями «позвоночные» и «беспозвоночные»).

Сравнительная анатомия и физиология. Почти все анатомические замечания можно найти в «Истории животных», но они смешаны с замечаниями по физиологии. В других книгах больший упор сделан на физиологию. Различие между анатомией и физиологией тогда было не столь явным, как в наши дни. Главной целью Аристотеля было описать животных, а едва ли возможно было говорить об органах, не упоминая их функций. С точки зрения Аристотеля, скорее функция создала орган, а не наоборот. Подробный рассказ об Аристотелевой анатомии и физиологии был бы бесконечным. Достаточно привести несколько примеров верных и неверных суждений.

Из-за того что Аристотель был зоологом, его анатомия естественно принимала вид сравнительной анатомии, а его классификация была основана, как и положено, на анатомической очевидности. Например, он изучил желудок жвачных и верно описал четыре его отдела.

Несмотря на свою осторожность, иногда он прибегал к опасным сравнениям. Ниже приведем наглядный пример «плохого» Аристотеля, обсуждать который не имеет смысла. В нем сочетаются не связанные между собой темы.

«Облысение заметно у людей больше, чем у всех животных; на это явление – общее, так как и у растений одни всегда имеют листья, у других они отпадают; и птицы, которые прячутся зимой, сбрасывают перья. Подобного рода явление представляет собой и облысение у людей, с которыми это случается; по частям падают и листья у всех растений, и перья и волосы – у животных; когда же это явление происходит сразу, оно получает особые названия, тогда говорят об облысении, листопаде, линянии. Причина этого явления заключается в недостатке теплой влажности; такой в особенности является жирная влага, поэтому и жирные растения чаще всего бывают вечно лиственные, но о них следует говорить в другом месте, ибо у них сопричины этого явления – другие. У растений данное явление происходит зимою, так как эта перемена для них важнее возраста, так же как для животных, которые прячутся в норы, ибо и они по своей природе менее влажны и теплы, чем человек. Люди же переживают свою зиму и лето в различные возрасты, – поэтому никто не становится лысым до времени половых сношений, а тогда скорее те, которые по природе склонны к ним; ведь мозг по своей природе – самая холодная часть тела; а любовное дело охлаждает, вызывая отделение чистой и природной теплоты. Понятно поэтому, что мозг ощущает это в первую очередь, так как части слабые и легко портящиеся требуют незначительной причины и толчка. Таким образом, принимая в соображение, что если сам мозг содержит мало тепла, то покрывающая его кожа по необходимости содержит тепла меньше, и еще меньше – волосы, поскольку они отстоят от него дальше всего, – понятным становится, что у кого имеется семя, те лысеют именно в этом возрасте. По той же причине лысеет только передняя часть головы и из всех животных только у человека: передняя часть потому, что здесь помещается мозг; из всех животных только человек, потому что он имеет наибольший и наиболее влажный мозг. Женщины не лысеют, так как по своей природе они сходны с детьми: и те и другие не производят выделения семени. И евнух не становится лысым, так как он превращается в женщину, причем волосы, появляющиеся позднее, или не вырастают у него совсем, или, если имеются, выпадают, за исключением волос на лобке: ведь и женщины упомянутых волос не имеют, а волосы на лобке у них растут»[147].

Несмотря на безрассудность подобных суждений, относиться к ним с презрением не следует. Перед нами не фольклор, который слепо принимается на веру, а преждевременные обобщения, основанные на слишком малом числе фактов, наблюдения за которыми велись без достаточной тщательности и которые были объединены слишком поспешно. Некоторые темы, с которыми обошлись так же небрежно, крайне сложны.

Что гораздо хуже, Аристотель имел весьма неверные представления о мозге и сердце, несмотря на то что главную функцию мозга почти за два столетия до него определили Алкмеон и Кротон. Аристотель считал сердце вместилищем ума; поэтому функция мозга, по его мнению, заключалась лишь в том, чтобы просто охлаждать сердце посредством выделения слизи и предотвращать его перегрев. Как мог этот опытный и мудрый человек прийти к столь нелепым выводам? Нечувствительность открытого мозга к манипулированию и ранению поразительна, и еще более поразительна чувствительность сердца к эмоциям; мозг кажется сравнительно бескровным и т. д. Во всяком случае, позиция Аристотеля вполне ясна: мозг может служить разуму косвенно (своим воздействием на сердце), но не является вместилищем разума. Крайне любопытно, что Аристотель, сын врача, меньше интересовался медициной, чем наукой и философией. Очевидно, он не был знаком с сочинениями Гиппократа. И все же невозможно не испытать потрясение из-за его неправоты в одном из наиболее фундаментальных вопросов человеческой жизни.

Привычки животных. «История животных» полна замечаний, связанных с любопытными привычками животных. Почти все они были известны наблюдательным крестьянам или рыбакам задолго до Аристотеля, но требовались любознательность и упорство, чтобы критически осмыслить эти наблюдения и описать их научным языком. Его критика варьируется от одного случая к другому. Иногда приходится поражаться ее глубине и уверенности, в других случаях можно лишь покачать головой и задаться вопросом, как мог он допустить такую небрежность. Ответить можно, разумеется, тем, что гений даже в своих лучших проявлениях никогда не бывает постоянным. Aliquando bonus dormitat… Aristoteles! (Иногда и добрый наш… Аристотель дремлет!) Необходимо сделать это замечание, потому что хорошие примеры, которые я собираюсь привести, не должны внушать неправильную мысль об «Истории животных». Критики уделяли внимание главным образом удачным местам. Любопытно было бы провести статистический анализ всей работы и решить, как часто мастер прав, как часто ошибается, и оценить степень его корректности в каждом случае.

Его описание электрического аппарата скатов, наверное, неудивительно, ведь многие рыбаки испытывали удар на себе; однако описание Аристотеля важно, потому что оно серьезно и объективно – описание человека, который еще не мог знать электрической природы этого явления, который вообще не знал об электричестве, однако не был сбит с толку и не говорил о чудесах, а просто привел свои наблюдения.

А вот что он пишет о размножении сомов: «Из речных [рыб] сом-самец проявляет большую заботу о детях: самка, породив, удаляется, а самец остается сторожить яйца в том месте, где их скопляется больше всего. Он не приносит другой пользы, кроме того, что удерживает других рыбок, чтобы они не расхитили потомство, и делает это в продолжение сорока или пятидесяти дней, пока мальки, выросши, не будут в состоянии ускользать от других рыб. Рыбаки узнают, где ему случается сторожить яйца, так как, ограждая рыбок, он прыгает, издает щелкающие звуки. Сом настолько привязан к яйцам, что рыбаки каждый раз, как яйца находятся на глубоких корнях, выводят их, насколько могут, на мелкое место. Он, однако, не оставляет потомство, но, если он молод, скоро попадается на крючок, так как схватывает приближающихся рыбок, если же он уже это изведал и глотал крючок, тогда он не оставляет так потомство, но, раскусывая крючок самым твердым зубом, разрушает его»[148].

Рассказу Аристотеля о соме не верили, потому что сомы в Западной Европе не охраняют таким образом своих мальков. Однако Л. Агасси обнаружил, что такому описанию соответствует американский сом. В 1856 г. Агасси прислали нескольких сомов из реки Ахелоос (которая впадает в Коринфский залив); Агасси подтвердил наблюдения Аристотеля и назвал этот вид рыб Parasilurus Aristotelis. Однако лишь в 1906 г. подробности стали известны ученым в целом.

Аристотель также заметил, что сомы и некоторые другие рыбы производят звуки, шевеля жабрами (точнее, жаберными крышками); в таком случае неправда, что все рыбы молчат.

Греки хорошо знали пчел, от которых они получали мед – вещество необычайно драгоценное, поскольку другого сахара у них не было. Естественно, много ссылок на пчел содержится в «Истории животных». Аристотель замечательно их описал. Правда, он не сознавал недвусмысленно, что главная в улье пчеломатка, а не самец.

Описания Аристотеля тем более поразительны, если вспомнить, какие скудные средства имелись в его распоряжении. У него не было не только инструментов (увеличительных стекол и т. д.) и химикатов, которыми всегда вооружены наши натуралисты, но и справочников и словарей, с помощью которых мы перепроверяем наши умозаключения. Возможно, в Ликее имелась библиотека, но она находилась в зачаточном состоянии, особенно ее научный отдел. Еще не было специального научного языка, с помощью которого можно передавать идеи. Чудесному средству, созданному поэтами и историками, недоставало технических терминов, без которых невозможно краткое и ясное описание. Аристотелю пришлось самому создавать многие термины по мере необходимости. Но в биологических описаниях даже самый высокоразвитый научный язык недостаточен без рисунков. Аристотель (или его сотрудники) точно добавляли к тексту рисунки, хотя у нас нет возможности оценить ни их количество, ни ценность. Например, говоря о матке, он пишет: «Что же касается очертаний этого органа, должен отослать читателя к диаграммам в моей „Анатомии“». Применительно к мочевому пузырю и пенису он замечает немного далее: «Все эти описательные подробности можно видеть на сопровождающей диаграмме». Далее он ссылается на разные их части, обозначенные буквами, подобно геометрическим фигурам. В другой книге он замечает: «Все это следует изучать с помощью пояснительных чертежей». Однако следует помнить, что сравнительная редкость и дороговизна папируса не позволяла современникам Аристотеля обходиться с ним так же небрежно, как мы обходимся с бумагой. Поэтому при переписке рисунки и схемы, как правило, выпадали. И даже если рисунки имелись в оригинальной авторской рукописи, воспроизводить их точно было так трудно и утомительно, что переписчики предпочитали их выпускать. Ни одного Аристотелева рисунка до нас не дошло.

Эмбриология. Одним из самых первых продуманных обзоров научной мысли Аристотеля стала книга, написанная Дж. Г. Льюисом (1817–1878) в 1864 г. (рис. 93). Льюиса ни в коей мере нельзя назвать слепым поклонником Аристотеля, но, дойдя до сочинений по биологии, которые он, будучи натуралистом, мог оценить в полной мере, он больше не мог сдерживать восхищения. Трактат «О возникновении животных» он назвал выдающимся произведением. Он, не колеблясь, поместил «О возникновении животных» Аристотеля выше сочинений его известнейшего соотечественника, опубликованных в 1651 г., на две тысячи лет позднее!

Рис. 91. Книга Дж. Г. Льюиса 1864 г. стала блестящим, пусть и несовершенным, синтезом научной мысли Аристотеля. Она стала первым продуманным синтезом Аристотелевой науки и первым выпуском его запланированной истории науки

Так как эта тема далека от моих собственных исследований, позволю судить о своем предшественнике одному из моих друзей, выдающемуся эмбриологу:

«Выдающиеся заслуги Аристотеля в области эмбриологии могут быть суммированы следующим образом:

1. Он развил до логического конца выдвинутый неизвестным иппократовским автором метод наблюдения, присоединив к этому методу учение о классификации и корреляции фактов, что поставило эмбриологию на новую, прочную основу.

2. Он ввел в эмбриологию сравнительный метод и при помощи изучения множества живых форм заложил фундамент будущей науки о различных путях эмбрионального развития. Так, ему было известно яйцерождение, яйцеживорождение и живорождение, и одно из этих различий по существу соответствует принятому в современной эмбриологии делению на голобластические и меробластические яйца.

3. Он установил различие между первичными и вторичными половыми признаками.

4. Он относил определение пола к ранним стадиям эмбрионального развития.

5. Он связал явления регенерации с эмбриональным состоянием.

6. Он установил, что спекулятивные теории его предшественников об образовании зародыша сводятся к определенной антитезе: преформация – эпигенез, и решил, что последняя альтернатива – единственно правильная.

7. Он выдвинул концепцию неоплод отворенного яйца как сложной машины, колеса которой будут двигаться и надлежащим образом выполнять свои функции, как только будет поднят главный рычаг.

8. Он предвосхитил теорию рекапитуляции своим учением о последовательном вхождении различных душ в зародыш во время его роста, а также наблюдением, что в процессе эмбрионального развития общие признаки появляются раньше, чем частные.

9. Он предвосхитил теорию осевых градиентов своими наблюдениями о более сильном и более быстром развитии головного конца зародыша.

10. Он правильно истолковал функцию плаценты и пуповины.

11. Он дал описание эмбрионального развития путем сравнения его с действием закваски дрожжей, предвосхитив тем самым наши познания об органических катализаторах в эмбриогении.

Однако нельзя забывать и об оборотной стороне медали. Аристотель допустил три большие ошибки. Я не стану здесь говорить о деталях, в отношении которых человек не может быть всегда правым, но остановлюсь больше на общих положениях, как сделал это в отношении одиннадцати правильных положений.

Эти ошибки состоят в следующем:

1. Он ошибался, утверждая, что в процессе оплодотворения самец не вносит в самку ничего осязаемого. Утверждать, что семя дает «форму» бесформенной «материи» – менструальной крови, – все равно что сказать, что семенная жидкость не привносит ничего, кроме невещественного дуновения. Разумеется, Аристотель не имел представления о существовании сперматозоидов.

2. Совершенно неверно было его учение о «черве» (scolex). Гусеница не является, как он думал, преждевременно отложенным яйцом, но представляет собой образование, прошедшее уже эмбриональную стадию.

3. Он не понял истинной функции семенников, будучи введен в заблуждение некоторыми наблюдениями над кастрированными животными»[149].

Проиллюстрируем гениальность Аристотеля-эмбриолога на четырех примерах. Они касаются кур, живородящих акул, головоногих моллюсков и сарганов.

Случай с курами простейший, ибо достаточно легко (при условии, что кому-то пришла в голову такая идея) разбить и изучить яйца определенного возраста (свежеотложенные, одно-, двух- и трехдневные). Аристотель заметил первые признаки эмбриона уже через три дня (немного раньше у птиц меньшего размера, немного позже у более крупных птиц). Он видел бьющееся сердце, каплю крови, которую позднейшие ученые назвали punctum saliens (зачаточным сердцем). Возможно, именно это наблюдение, формирование сердца до других органов, подтвердило его мнение, что сердце – вместилище души или разума. Наблюдая за более «старыми» яйцами, он описал рост эмбриона, получение им пищи из желтка, изменение консистенции белка и т. д. Это было великолепное начало научной эмбриологии, которое оставалось непревзойденным до Гарвея и даже позже (если согласиться с мнением Льюиса, приведенным выше).

Аристотель знал, что большинство рыб откладывают потомство в форме икры, но одна группа, которую он называл «селахиями», производит потомство полностью оформленное, активное, живое. В одной группе сходство с млекопитающими идет еще дальше:

«У так называемых гладких акул яйца находятся посередине маток, так же как у собачьих; перейдя в оба раздела матки, они опускаются вниз, и возникают животные с пуповиной, идущей к матке, так что, когда яйца истрачиваются, они выглядят подобно зародышам четвероногих. Длинная пуповина как бы присоской крепится к нижней части матки, а также к центру эмбриона в том месте, где находится печень. Пища во вскрытом зародыше яичная, хотя яйца уже нет.

Хорион и оболочки особые вокруг каждого зародыша, как у четвероногих. Головы у молодых зародышей находятся вверху, у созревающих и развитых – внизу. Возникают как в левой стороне самцы, а в правой самки, так и на одной и той же стороне вместе самки и самцы. Вскрытые зародыши, так же как у четвероногих, имеют из внутренностей те, которые велики, подобно печени, и которые содержат кровь»[150].

Явление, описанное выше, было таким необычным, что его оставляли без внимания почти до Нового времени. П. Белон (1553) и Г. Ронделе (1554) знали о связи эмбриона и материнского яйцевода или матки, а Н. Стенсен (Стено) на сто лет позже (1673) осознал, что это нужно для питания эмбриона и является истинной функциональной плацентой. Однако, несмотря на это, открытие Аристотеля оставалось без внимания до 1839–1842 гг., когда его заново объяснил Й. Мюллер. Необходимо признать: есть что-то почти сверхъестественное в предвосхищении Аристотеля, не оснащенного ни справочной литературой, ни соответствующими инструментами. Сделанное им открытие подтвердил всего сто лет назад один из ведущих физиологов XIX в.

Размножение головоногих моллюсков (осьминогов, сепий и кальмаров) не слишком хорошо описано Аристотелем в «Истории животных» и «О возникновении животных»; местами он сам себе противоречит. Тем не менее он вкратце обрисовал процесс, известный как гектокотилизация (корректно его описали лишь в XIX в.). Приводить слова самого Аристотеля нецелесообразно, так как пришлось бы делать много оговорок. Даже лучшим анатомам XIX в. удавалось добраться до сути лишь после многочисленных отступлений. Достаточно сказать, что гектокотилус – название, данное одному из щупалец самцов большинства головоногих, предназначенному для оплодотворения яиц. У моллюсков-аргонавтов (так называемых «бумажных наутилусов») гектокотилус, получив спер-матофоры, отделяется от самца и прикрепляется к самке. Впервые загадку разгадал А. фон Кёлликер в 1842 г., но потребовалось еще много исследований, чтобы прояснить вопрос, а некоторые подробности остаются неясными до наших дней.

Описание саргана, данное Аристотелем, неясно; отчасти оно подходит к одному виду рыб, отчасти к другому. Та часть, которая относится к морской игле (Syngnatus acus), описывает с поразительной точностью оригинальный способ размножения этой очень маленькой рыбки, похожей на иглу. Согласно его утверждениям в разных местах: «Все прочие рыбы рождают и выводят яйца половым путем, та же, которую называют морской иглой, когда приходит время родить, разрывается, и таким путем выходят яйца. Рыба эта имеет какую-то щель под желудком и подчревием, как слепые змеи; после родов она опять срастается»[151].

Пока все нормально, но Аристотель не видел, что щель развивается под желудком самцов, что яйца помещает туда самка и что именно самец продолжает вынашивать мальков. Открытие Аристотеля было дополнено лишь в 1784 г. Дж. Уолкоттом и опубликовано полвека спустя У. Ярреллом. Более поздние исследования (в XX в.) показали, что сумка у самцов таких рыб, с эпителиальной прослойкой, капиллярами и лимфатическими сосудами, – полноценная плацента. Не следовало ожидать, что Аристотель все это откроет; для него подобное открытие было материально невозможно. Однако неудивительно, что он так близко подошел к разгадке тайны и – мы всегда должны на том настаивать – рассказал об этом разумно и спокойно, как всякий зоолог нашего времени.

Географическое распределение живых существ. Греки были путешественниками, беспокойными амфибиями (как называл их Страбон). Они плавали по Средиземному морю или водили караваны в чужие страны; они искали товары и знания. Они были умными, энергичными, наблюдательными. Должно быть, Аристотель не раз с удовольствием расспрашивал путешественников. Сам он путешествовал немного; тем не менее он видел самые разные пейзажи и климатические зоны. Представление о других климатических зонах давали ему путники, которых он встречал в Македонии, Троаде или в Афинах. Скорее всего, главным образом обогатил его познания Александр. Он наверняка приказал своим ученым спутникам добывать для Аристотеля все, что он попросит, и пересказывать ему все любопытные сведения. Вот откуда такая широта биологического кругозора Аристотеля и его острое осознание географического распространения растений и животных. Растения привязаны к родной земле, но животные могут перемещаться и перемещаются, если климат становится неподходящим или неблагоприятным для них. Вот самый ранний текст, связанный с одной из самых загадочных тем биологии, миграцией животных:

«Что же касается действий животных, то все они относятся к спариванию и порождению детей, к добыванию пищи, к передвижениям, вызванным холодом или жарой, а также переменами времен года. Ибо все животные имеют врожденное ощущение перемен тепла и холода, и, подобно тому как люди переходят зимой в дома, а если они имеют возможность переселяться на большие расстояния, то проводят лето в местах холодных, а зимуют в жарких, так же поступают и животные, способные менять среду обитания.

Одни из них находят себе убежище в привычных местах. Другие после осеннего равноденствия покидают Понт и холодные районы, избегая наступающей зимы, а после весеннего равноденствия, боясь жары, переселяются из теплых мест в холодные. При этом одни совершают эти перемены из ближних мест, другие, так сказать, из крайних, как, например, делают журавли. А именно они перелетают из Скифских равнин в болота верхнего Египта, откуда течет Нил и где, как рассказывают, они нападают на пигмеев. Это ведь не басня, действительно существует род очень малых людей; как рассказывают, малы и сами, и лошади их, а по образу жизни они троглодиты. И пеликаны меняют места и перелетают от реки Стримона к Истру, где и порождают детей. Они отправляются все вместе, причем передние особи дожидаются летящих позади, вследствие того что при перелете через горы передние становятся невидимыми [для задних].

И рыбы таким же способом переходят из Понта и в Понт, одни – зимой из открытого моря к земле в погоне за теплом, другие – летом из прибрежных мест в открытое море, избегая жары. Более слабые из птиц во время зимы и морозов спускаются в равнины ради тепла, а летом перелетают выше, в горы, спасаясь от жары.

Первыми уходят от обеих чрезмерностей более слабые животные, например скомбры раньше тунцов и перепела раньше журавлей, одни отлетают в месяце боэдромионе, другие в маймактерионе. Все они приходят жирнее из холодных мест, чем из теплых, подобно тому как перепела осенью жирнее, чем весной: им приходится переходить из холодных мест и одновременно из теплого времени года. Они проявляют также больше стремления к спариванию весенней порой и когда переходят из теплых мест»[152].

Аристотель не только был знаком с тем, что мы бы сегодня назвали географической биологией или биологической географией; он обладал некоторыми познаниями в области экологии, знал о связях не только между живыми существами и их физическим окружением, но и между живыми существами и их биологическим окружением. Как влияют на каждое животное другие животные или растущие поблизости растения? Те или иные животные охотятся на него, или названное животное охотится на них. Одни животные конкурируют, другие сотрудничают. Но эта тема подводит нас настолько близко к социологии, что лучше поберечь примеры аристотелевой экологии до следующей главы.

Перечисление его биологических познаний может растянуться до бесконечности; однако мы достаточно проиллюстрировали его гениальность как биолога. Аристотель был не только первым гением в своей области, как Гиппократ в медицине, но и оставался величайшим на протяжении двух тысяч лет.

После периода Антиаристотелевой реакции и забвения в конце XIX в. Аристотель-биолог был полностью реабилитирован и оправдан. Доказать это можно множеством примеров, но я ограничусь единственным документом – письмом, написанным Ч. Дарвином доктору У. Оглу, в котором он подтверждает получение перевода последним «Частей животных». Отрывок из письма часто цитируют; я же воспроизведу его полностью, потому что оно демонстрирует доброту и честность Дарвина.

«Даун, 22 февраля 1882 г.

Дорогой доктор Огл!

Позвольте поблагодарить вас за удовольствие, какое дало мне знакомство с книгой Аристотеля. Хотя я еще не прочел и четверти книги, редко что интересовало меня больше.

Я и прежде высоко ценил Аристотеля на основании виденных мной отрывков, но я не имел самого отдаленного понятия о том, каким он был прекрасным человеком. Двумя моими кумирами были Линней и Кювье, хотя и по-разному, но по сравнению со стариной Аристотелем они – просто школьники. Весьма любопытно и его невежество в некоторых вопросах, например о мускулах как двигательных средствах. Я рад, что вы так правдоподобно объяснили некоторые приписываемые ему грубейшие ошибки. До того как я начал читать вашу книгу, я даже не понимал, какие громадные труды лежат в основе наших самых распространенных знаний. Жаль, что старый Аристотель не может знать, какого великого защитника веры мы в вас обрели.

Искренне ваш, дорогой доктор Огл,

Ч. Дарвин»[153].

Какое доказательство может быть лучше слов, высказанных величайшим биологом второй половины XIX в.? Если Гиппократ в некоторой степени заслуживает того, чтобы его называли отцом медицины, Аристотель еще больше заслуживает того, чтобы его называли отцом биологии.

Ботаника

Ризотомисты

Когда мы пытались объяснить, какие предшественники были у Гиппократа в Древней Греции, мы говорили о травниках, которые терпеливо накапливали огромный объем знаний о растениях. Трудно сказать, сколько продолжалось такое накопление знаний; одни говорят о тысячелетиях, другие – о веках. Постепенно, очень медленно, методом проб и ошибок, которые приходилось бесконечно повторять, ибо результаты никогда не записывались подобающим образом, люди начинали понимать: одни растения полезны, а другие опасны; одни служат пищей, вкусной и питательной, другие освежают; одни сладкие, другие горькие и т. д. Главные открытия касались лекарственных свойств трав и корней, которые могли быть послабляющими, рвотными, успокаивающими, мочегонными, стимулирующими менструацию, обезболивающими, жаропонижающими и т. д.

Замечали, что лучшие результаты можно получить применением определенной дозы, а если ее превысить, может наступить смерть. Иными словами, население Древней Греции, как и других мест, открывало для себя пищу, лекарства и яды. Шли века; среди людей выделилась особая профессия травников. Поскольку достоинства растений часто концентрировались в корнях, греки называли таких людей ризотомистами. Они были незаменимыми и оказывали большие услуги; вероятно, сведения, которые передавались ими друг другу из уст в уста, касались не только лекарств, но и ядов и магических зелий. Судя по ссылкам на них в греческой литературе, ризотомисты не пользовались хорошей репутацией. Их обвиняли в колдовстве, ведовстве, называли отравителями; считалось, что им известны темные тайны, и они часто пользовались и даже злоупотребляли ими. Этического кодекса, который ограничивал бы их деятельность, не существовало, однако их поведение и обычаи были пронизаны суеверными обрядами.

Аристотель как ботаник

Как ученым, так и обычным людям был доступен огромный запас ботанического фольклора, но именно первые исследовали его, проверяли сведения о каждом растении и включали некоторые из них в свои научные труды. Так, в Корпусе Гиппократа упомянуто около 300 растений. Если упоминание ограничено медицинским применением, принимается как данность, что то или иное растение уже известно читателю. Поэтому те читатели, которые не были знакомы с тем или иным растением, не могли его опознать.

Вопросы ботаники, несомненно, обсуждались и в Академии, и в Ликее. Аристотеля и его учеников не интересовала лишь практическая ценность растений; им хотелось охарактеризовать их, обсудить их форму и рост. К сожалению, более подробно написать на эту тему мы не можем, потому что, если у Аристотеля и имелись сочинения по ботанике, они исчезли. Трактат «О растениях», включенный в «Малые сочинения о природе», – явный апокриф. Как правило, его приписывают другу Герода Николаю Дамасскому (I – 2 до н. э.), а история его переводов настолько извилиста, что мы потеряем много времени в попытке кратко его изложить. Вот наглядный пример непрочности и прихотливости литературной традиции.

Изначальный греческий текст трактата «О растениях» был по крайней мере один раз переведен на арабский язык Исхаком ибн Хунайном (IX – 2). Арабский текст перевел на латынь англичанин Альфред Саресельский (XIII – 1), а на древнееврейский – провансальский раввин Калонимус бен Калонимус (XIV – 1). Тексты на древнегреческом и арабском языках утеряны. Греческий текст в издании Беккера представляет собой обратный перевод с латыни на древнегреческий! Таким образом, в данном случае правильнее ссылаться на латинский текст, который на шаг ближе к утраченному оригиналу, чем на греческий, удаленный от оригинала на три шага. Хотя трактат «О растениях» наверняка написан не Аристотелем, в нем можно найти много параллелей с сочинениями Аристотеля и Феофраста. Общая его структура типична для мышления перипатетиков.

Книга I разделена на семь глав: 1. Природа жизни растений. 2. Пол у растений. 3. Части растений. 4. Структура и классификация растений. 5. Состав и плоды растений. 6. Способы размножения и оплодотворения. 7. Изменения и вариации в растениях. Книга II разделена на 10 глав: 1. Происхождение жизни растений; «сгущение». 2. Отклонение «сгущения» на суше и на море. 3. Материя растений; воздействие внешних условий и климата. 4. Водные растения. 5. Горные растения. 6. Другие воздействия местности на растения; паразитизм. 7. Производство плодов и листьев. 8, 9. Цвета и формы растений. 10. Плоды и их вкус. (Содержание трактата «О растениях» приводится для сравнения с книгами по ботанике Феофраста, которые будут рассмотрены ниже.)

Не стоит слишком беспокоиться о ботанических познаниях Аристотеля. Скорее всего, он был похож на многих других натуралистов всех времен, которые знают ботанику, и, возможно, даже неплохо, однако больше их интересуют животные. Более того, Аристотелю многое предстояло сделать, ибо он предпочитал энциклопедический обзор всех знаний. Если учитель перегружен обилием работы и у него есть умный ученик, готовый взять часть работы на себя, учитель охотно предоставляет ученику эту честь. Именно так и произошло в данном случае. Лучший ученик Аристотеля, Феофраст, питал особое пристрастие к ботанике, и Аристотель предоставил ботанику ему. Кто был Феофраст, как он познакомился с Аристотелем и стал его лучшим сотрудником и преемником?

Феофраст из Эреса

Мы уже совершали путешествие на остров Лесбос (в Митилену), самый большой остров напротив азиатского побережья Эгейского моря, родину эолийской школы лирической поэзии. В VII в. там родились четыре прославленных поэта: Терпандр, Арион, Алкей и величайшая из них – Сафо. Для меня слово «лесбийский» лишено всяких дурных коннотаций и символизирует лирическую поэзию и красоту. В том же веке остров Лесбос подарил Греции одного из Семи мудрецов, Питтака; в V в. одного из первых историков, Гелланика. В IV в. Лесбос подарил Греции двух философов, а Аристотелю – двух учеников: Фания и Феофраста.

Феофраст, сын сукновала Меланта, родился в Эресе около 372 г., а умер в очень преклонном возрасте около 288 г. Он приехал в Афины, чтобы учиться у Платона; в тот период он, должно быть, познакомился с Аристотелем. Их знакомство возобновилось, а дружба укрепилась в тот период, когда Аристотель жил в Ассосе, Атарнее и на Лесбосе. Вероятно, именно тогда они оба занялись естественной историей – на самом острове, у его берегов и в открытом море. Аристотель и Феофраст принадлежали к одному поколению (Феофраст был всего на 10–12 лет моложе Аристотеля). Они вместе успешно преподавали в Ликее, а в 323/322 г., когда Аристотель вынужден был покинуть Афины, он назначил Феофраста своим преемником и завещал ему свою библиотеку и рукописи своих трудов. Феофраст продолжил традиции учителя; его можно назвать вторым основателем Ликея. Он оставался во главе школы в течение 35 лет (втрое дольше, чем сам Аристотель). Он реорганизовал школу и укрупнил ее. С помощью богатого ученика Деметрия Фалерского Феофраст смог купить соседнюю усадьбу и расширить парк Ликея. Его лекции были овеяны такой славой, что он собрал вокруг себя около 2 тысяч учеников – огромное количество (скорее всего, столько их было за всю карьеру Феофраста; значит, в год у него было не менее 60 учеников – по-прежнему большое, но вполне представимое число для тогдашних Афин). Умер он в возрасте около 85 лет, и, как всякий великий человек, сохранивший до самого конца ясное сознание и ум, он жаловался: жизнь так коротка, что нужно уходить, когда только начинаешь постигать ее тайны!

Феофраст продолжил энциклопедические труды Аристотеля, и его деятельность была поразительной. Диоген Лаэртский приписывает ему 227 трактатов, посвященных религии, политике, этике, образованию, риторике, математике, астрономии, логике, метеорологии, естественной истории и т. д. Основные его труды, дошедшие до нас, – два трактата о растениях и один о камнях, который будет рассмотрен ниже. Сохранились также фрагменты его трактатов «О камнях», «Об огне», «О запахах», «О ветрах», «Метафизика» и др.

Мы еще не упомянули самое популярное произведение Феофраста, «Характеры», написанное в 319 г. до н. э. В нем представлены 30 очерков типических человеческих недостатков, например надменности, злословия, грубости, шутовства и др. Подлинность очерков подвергалась сомнению, однако их никогда не приписывали другому автору. Их обнаруживали не одновременно, а постепенно; таким образом, дата первого печатного издания зависит от количества включенных очерков.

В первое издание В. Пиркхаймера (Нюрнберг, 1527) входили только «Характеры» с I по XV; «Характеры» XVI–XXIII впервые были опубликованы Д. Камоцци (Венеция, 1552), «Характеры» XXIV–XXVIII были изданы И. Касаубоном (в его втором издании «Характеров», Лейден, 1599; первое издание вышло в 1592 г.); «Характеры» XXIX–XXX издал Дж. К. Амадуцци (Парма, 1786). Первое издание тридцати «Характеров» вышло, как ни странно, благодаря англичанину-дилетанту Дж. Уилксу (Лондон, 1790) (рис. 94). В серии Loeb Classical Library вышло очень удобное издание с параллельными текстами на древнегреческом и английском языках (1929).

Мы воспроизводим полный текст «Характера» XVI, «Суеверность», по двум причинам: во-первых, он прекрасно описывает темную сторону греческого мышления в его золотом веке. Суеверные люди имелись в Афинах в кругах, близких к Академии и даже Ликею, как в наши дни суеверные люди встречаются в тени наших академий и университетов. Во-вторых, авторство этого очерка почти не вызывает сомнений. Более того, можно ожидать от ученого, что он с презрением относится к суевериям именно так, как это делает Феофраст. Что же касается авторства, в период сочинения «Характеров» Феофрасту было пятьдесят с небольшим; наброски показывают, что он не был педантом; он был философом, обладавшим хорошим чувством юмора. Феофраст употребляет слово deisid-aimonia, которое означает «страх перед богом» и может означать как «набожность» (в хорошем смысле), так и «суеверие» (в плохом).

Рис. 92. Первая страница первого издания «Тридцати характеров», изданных Дж. Уилксом (1727–1797), политиком, лорд-мэром Лондона в 1774 г.; издание де-люкс, отпечатано 103 экземпляра (Лондон, 1790). Дилетантизм издателя проявился в том, что древнегреческий текст напечатан без диакритических знаков

«Суеверие – это, конечно, страх перед божественной силой, а суеверный вот какой человек. В день праздника Кувшинов, омыв руки и окропив себя священной водой, выходит из храма с лавровой веткой во рту и так прогуливается целый день. И если ласка перебежит дорогу, то подождет, пока кто-либо другой не перейдет или пока сам не перекинет три камня через дорогу. Увидев у себя дома змею, он призывает Сабазия, если эта змея – парей, а если священная змея, то тотчас же сооружает часовню герою. Проходя мимо камней, помазанных елеем, что стоят на перекрестках, он умащает их маслом из лекифа и, опустившись на колени, падает ниц и только затем уходит. Если мышь прогрызет мучной мех, он идет к толкователю знамений и снов за советом, как поступить. И если тот велит отдать мех в починку кожевнику, то не слушает и по возвращении совершает очистительный обряд. То и дело он совершает очищения своего дома, потому, мол, что Геката навела на него чары. Если по дороге услышит крик совы, то не идет дальше, не воскликнув: „Со мной Афина владычица!“ Могил он сторонится и не пойдет к покойнику или к роженице, но скажет, что остерегается осквернения. Каждый четвертый и двадцать четвертый день месяца он поручает своим домочадцам подогреть вино, а сам уходит из дому купить миртовых ветвей, ладана, жертвенных лепешек и затем, возвратившись домой, целый день украшает венками своих гермафродитов. И всякий раз, как увидит сон, отправляется к снотолкователям, прорицателям и птицегадателям вопросить, какому богу или богине ему молиться. Собираясь принять посвящение в таинства, он каждый месяц ходит к орфеотелестам вместе с женой (а если той недосуг, то с кормилицей) и детьми. Если заметит человека из тех, что стоят на перекрестке, увенчанного венком из чеснока, то возвращается домой и, омывшись с ног до головы, велит затем позвать жриц, чтобы получить очищение морским луком или щенком. Завидев помешанного или припадочного, он в ужасе плюет себе за пазуху»[154].

Рис. 93. Титульный лист первого издания «Характеров» Лабрюйера (Париж, 1688), небольшое издание содержит очерк Лабрюйера о Феофрасте, его перевод «Характеров» на французский язык (97 с.) и собственных «Характеров» Лабрюйера (210 с.)

Очерки характеров изобретены не Феофрастом; нечто подобное можно найти у Геродота, Платона, Аристотеля, не говоря уже об Аристофане и Менандре. Но именно Феофраст первым издал целую галерею характеров и тем самым создал новый литературный жанр. Ж. де Лабрюйер, который перевел «Характеры» на французский язык, добавил к ним несколько очерков с изображением манер и обычаев своего века. Книга вышла в Париже в 1688 г. и стала классикой французской литературы (рис. 95). Две книги разделяет больше двух тысячелетий (2008 лет); они появились соответственно в золотой век Афин и grand siecle[155] Франции, но они очень близки, если не считать того, что Феофраст в первую очередь был ученым, а Лабрюйер – литератором.

Не поймите мое последнее утверждение превратно. В годы своего расцвета Феофраст писал просто, но хорошо; он писал, как ученый, который ценит литературный стиль, однако должен подчинять красоты научным целям. Сначала правда, красота потом. Он понимал опасность излишка слов не только с научной, но и с художественной точки зрения. Лучше не вдаваться в многословные разъяснения, а предоставить читателю что-то выяснить самостоятельно. Читатель, догадавшийся о том, что осталось невысказанным, становится сотрудником и другом. Если же все разжевывать, как глупцу, читатель почувствует недоверие автора к его умственным способностям.

Характеры Феофраста более конкретны, чем в набросках, которые Аристотель включил в свою «Риторику» для описания различных страстей, но они не так индивидуальны, как характеры Лабрюйера.

Вернемся к ботаническим сочинениям Феофраста.

Одним из самых значимых небольших сочинений является трактат «О приметах погоды», которым пользовался Арат из Сол (III – 1 до н. э.). Поскольку поэму Арата комментировал Гиппарх (II – 1 до н. э.), Феофраст оказался основателем великой астрономической традиции.

Весьма любопытен его трактат о запахах, хороших и плохих, ароматах и неприятных запахах. Он иллюстрирует желание перипатетиков объяснить все – и их ненасытное любопытство. Феофраст обсуждает различные запахи растений и животных, например запахи животных в брачный период. Не следует ожидать от него каких-то откровений, ведь данная тема не до конца раскрыта и в наши дни. Тем не менее невозможно не восхищаться смелостью его начинаний.

Очевидно, Феофраст считал вместилищем ума мозг, а не сердце, как Аристотель. Он знал, что у некоторых животных, живущих в северных регионах, мех к зиме белеет.

Среди его утраченных трудов – Physicon doxai, мнения физиков, один из наших лучших косвенных источников по истории греческой философии и науки.

Отец ботаники

Приступаем к ботаническим сочинениям Феофраста, которые сохранились во всей целостности и являются самыми ранними книгами по ботанике в мировой литературе. Читателям уже известно, что Феофраст ни в коем случае не был первым ботаником, поскольку самые умные ризотомисты не просто собирали корни и травы, но и думали о них. Тем не менее книги Феофраста самые ранние, и в лучших местах они превосходны. Он всецело заслуживает того, чтобы его называли отцом ботаники.

Феофраст написал два крупных ботанических труда, которые называются соответственно «Исследование о растениях» и «О причинах растений» (рис. 96, 97). Первый труд по большей части описательный; Феофраст выделяет разные части растений и проводит различия между растениями. Как предполагает заглавие, второй труд имеет более философский или более физиологический характер. Учитывая различия между растениями и их органами, как мы их объясним с точки зрения Аристотеля (телеологической)? Каковы намерения Природы, которая ничего не делает зря? Как растения живут, растут и размножаются? Несмотря на то что вторая книга не такая описательная, как первая, она полна фактов. Накопление Феофрастом ботанических знаний так же чудесно, как накопление Аристотелем знаний по зоологии; оба случая почти невероятны. Мы должны принять одно и то же частичное объяснение в обоих случаях: Феофраст (как и Аристотель) синтезировал знания и делал большую часть работы. Факты же собирались не только им самим, но и многими другими. Он наверняка без труда нашел помощников среди двух тысяч своих учеников. Хотя Александр умер до того, как Феофраст начал преподавать, можно не сомневаться, что его приближенные посылали в Ликей не только зоологические, но и ботанические образцы, и знание Феофрастом иноземных (например, индийских) растений отчасти объясняется великодушным покровительством Александра.

Давайте вначале посмотрим, как устроены эти два трактата. «Исследование о растениях» состоит из девяти книг, посвященных примерно следующим темам: 1. Части растений и их природа, классификация. 2. Размножение, особенно деревьев. 3. Дикие деревья. 4. Деревья и растения, характерные для разных областей и мест (географическая ботаника). 5. Древесина различных деревьев и ее применение. 6. Кустарники и полукустарники. 7. Травянистые растения, кроме венечных; зелень, огородные травы и родственные им дикие травы. 8. Травянистые растения: злаковые, бобовые и «летние». 9. Соки растений и медицинские свойства трав.

Трактат «Причины растений», хотя и почти такой же длинный, как предыдущая книга, разделен на меньшее количество частей: 1. Происхождение и размножение растений, оплодотворение и созревание плодов. 2. То, что больше всего помогает росту растений; сельское и лесное хозяйство. 3. Высадка кустарников и подготовка почвы; виноградарство. 4. Качество семян и их вырождение; вы

Рис. 94. Первая страница первого печатного издания «Исследования о растениях» Феофраста, которое входит в том 4 первого печатного издания на греческом языке трудов Аристотеля (в 5 т., ин-фолио, Венеция, издательский дом Альда Мануция, 1495–1498). В том 4, вышедший в июне 1497 г., вошел греческий текст «Исследования о растениях», а также «О причинах растений»

Рис. 95. Колофон издания «О причинах растений» Феофраста; первое издание на латинском языке (Тревизо; Конфалонериус, 1483). Этот том инфолио содержит тексты на латыни как «Исследования растений», так и «О причинах растений» в переводе Феодора Газы (ок. 1400–1475), который добавил длинное предисловие

Феофраст рассматривает около 500–550 образцов и разновидностей растений, в основном культурных. Хотя он добавляет, что дикие растения по большей части неизвестны и не имеют названий, он часто на них ссылается. Он пришел к выводу, что определенные дикие растения невозможно окультурить; это подразумевает, что попытки окультуривания уже делались. То, что некоторые из них окончились неудачей, нас не удивляет.

Самым поразительным в обоих трудах является их методичность, в лучших традициях Аристотеля. Временами упоминаются некоторые любопытные, но бесполезные факты, потому что автор нашел их настолько интересными, что не пожелал пройти мимо. И все же в целом мы видим ясную цель: объяснение, дифференциация и классификация. Феофрасту (как до него Аристотелю) мешало почти полное отсутствие специальной терминологии. Он ввел несколько технических терминов, самых необходимых, например carpos для плодов, pericarpion для околоплодника, metra для ядра.

Он различал способы воспроизводства растений – спонтанный, из семени, из корня или других частей. Еще примечательнее, что он наблюдал за прорастанием семян и видел основополагающую разницу, которую мы выражаем словами «однодольные» и «двудольные». Его объяснение не было исчерпывающим, однако сохранялось до второй половины XVII в., когда его исправил и дополнил Марчелло Мальпиги (1628–1694).

Вначале необходимость ботанических познаний вызывалась лишь потребностью в пище и лекарствах. Этот этап Феофраст давно уже прошел. Ботаника интересовала его ради нее самой; он стремился постичь жизнь растений во всех ее формах, однако не терял интереса к многочисленным способам применения ботаники для потребностей человека. Девятая книга «Исследования о растениях» в основном посвящена медицине. В ней можно найти неплохой рассказ о суеверных обрядах ризотомистов при собирании корней и трав. Еще одна иллюстрация его научного духа дана в том же труде, когда он описывает «спонтанные изменения в характере деревьев и явные чудеса» и замечает, что «гадалки называют такие изменения знамениями». Он не способен отметить причину для каждого такого явления, однако считает, что причина есть; изменения не чудесны, но естественны.

Книга девятая понравится не только будущим экономистам и социологам, но и тем, кто изучает ботанику и фармацию, так как в ней описываются способы сбора смолы и вара, изготовления вара в Македонии и Сирии, сбора ладана и мирры в Аравии и т. д. Продукты и способы их сбора и производства описаны довольно подробно, хотя Феофраст часто ссылается на те страны, в которых он не был, что еще раз доказывает: большую часть приводимых им сведений собирали другие.

В книге можно найти даже ссылки на индийские растения. Первым является фикус индийский (Ficus benghalensis, баньян). Феофраст отмечает способность его ветвей доставать до земли и превращаться в корни. Он пишет о тростнике, а также о некоем растении, которое является мощным афродизиаком. Скорее всего, Феофраст узнавал о таких растениях от индийских купцов, которые приезжали в Афины, от участников походов Александра, а может быть, от бывших учеников, которые совершали путешествия в Индию.

Труд «О причинах растений» известен меньше, но, изучив его, я считаю, что он заслуживает более подробного исследования и перевода на другие языки. Так, в ней описана омела и то, как она дает побеги только на коре живых дубов.

Выше мы обсуждали запутанный рассказ Геродота об опылении пальм и капрификации смоковниц. Изложение Феофраста гораздо яснее. Собственно говоря, иного трудно ожидать; Феофраст не только жил на столетие позже, но и был профессиональным ботаником, в то время как Геродота можно назвать любителем. Рассказ Феофраста о капрификации по-прежнему очень несовершенен (он путает капрификацию и образование галлов насекомыми), но позвольте процитировать его объяснение оплодотворения пальм: «У финиковых пальм женские деревья получают помощь от перенесения на них мужских цветов: благодаря им финики не осыпаются и вызревают. Некоторые называют эту операцию по сходству „использованием дикого плода“. Происходит она таким образом. Когда мужская пальма цветет, срезают стержень, на котором сидит цветок, так, как он есть, и стряхивают с цветка пух и пыль на плод женской пальмы; после этого финики с нее не опадают. В обоих случаях, видимо, женское дерево получает помощь от мужского: женским ведь называется то, которое плодоносит. Здесь происходит как бы сочетание обоих полов; со смоковницами дело обстоит по-другому»[156].

Разве не поразительно такое ясное введение в вопрос наличия полов у растений? Еще поразительнее, что позже его почти забыли и воскресили спустя почти два тысячелетия.

Объем подробных сведений, включенных в два труда (тем, кто хочет верно оценить объем ботанических познаний Феофраста, следует рассматривать оба) настолько огромен, что напрашивается вывод: скорее всего, Феофраст имел постоянный доступ к некоторому числу растений. В некотором смысле ботаническим садом служил парк Ликея; возможно, имение, добавленное к изначальному участку благодаря необыкновенной щедрости Деметрия Фалерского, послужило той же цели. В своем завещании (сохраненном Диогеном Лаэртским) Феофраст просит, чтобы его похоронили в парке, и выражает надежду, что Памфил, «который в нем обитает, будет поддерживать его и все остальное в том же состоянии, в каком оно пребывало до того». Конечно, это не доказывает, что парк служил ботаническим садом, но когда сад становится ботаническим? Или, иными словами, разве каждый сад не становится ботаническим, если ботаник использует его в своих научных целях? Парк при Ликее, вероятно, нельзя считать ботаническим садом в том смысле, какой придавали ему в более позднее время, когда систематика приобрела решающее значение и парки и сады разбивали именно с такой целью. Его можно назвать простейшим ботаническим садом.

В обоих трудах можно найти также много сведений по фитопатологии. Почему бы и нет? Фитопатология – научный термин, которого греки не знали, но каждый земледелец не мог не замечать ухудшение качества продуктов и неурожай. Такие ужасные события причиняли ему боль и даже могли погубить, и обойти их вниманием он никак не мог. Греческие крестьяне обсуждали подобные события в семьях или с другими крестьянами. Тем, кто, как Феофраст, писал на сельскохозяйственные темы, не нужно было выдумывать ничего нового, когда они говорили о различных вредителях; они просто имели дело с очевидным: «Из вредителей заводятся: на редьке блохи, на капусте гусеницы и черви, на латуке, порее и на большинстве других овощей – гусеницы. Они гибнут, когда молодая трава снята, а уничтожают их, вылавливая с помощью навозных кучек. Насекомые эти очень любят навоз: они вылезают наружу, залезают в навоз и там засыпают, почему их и легко поймать; другого способа ловли нет. Редьку можно избавить от блох, посеяв между ней горькую чечевицу. Средства же, чтобы блохи не заводились, говорят, вовсе нет»[157].

Такого же рода куски встречаются и в «Истории растений». Иногда современные энтомологи могут опознать указанных в ней насекомых.

«Есть болезни, общие для всех семян, например ржа, и есть свойственные только некоторым, например гниль – на нуте. На нем заводятся гусеницы и блохи, которые поедают его, а на других растениях – другие насекомые. Некоторые, например кмин, подвержены лишаям и покрываются соленым налетом. Насекомые, которые заводятся не в самом растении, а появляются извне, приносят не такой вред. В пшенице появляется кантарида, в горькой вике – phalangion, а в других хлебах другие вредители»[158].

Фитопатология у Феофраста ограничена ущербом, который причиняют насекомые и черви; он еще не знал об ущербе, причиняемом паразитами. И все же он положил неплохое начало.

Лучший итог ботаническим достижениям Феофраста дал Э.Л. Грин (1843–1915), американский ботаник, систематик и собиратель растений, историк науки. Его резюме немного обманчиво, потому что включает, ради ясности и краткости, некоторые технические термины (например, лепесток, венчик, андроцей), которые Феофраст не знал; таким образом, его познания могут показаться глубже, чем были на самом деле.

«1. [Феофраст] различал внешние органы растений; он называл и обсуждал их последовательно, от корня к плоду; естественность такой последовательности впоследствии намеренно отвергалась; но в современной ботанике она получила повсеместное одобрение.

2. Он классифицировал такие органы, как (а) постоянные и (б) временные; такое разделение может показаться более научным, чем современное разделение на (а) вегетативные и (б) репродуктивные.

3. Существование воздушных корней, в отличие от усиков и других хватательных органов, было открыто им и с тех пор никогда не подвергалось сомнению.

4. Он делал замечания по поводу непоследовательности сохранения в категории корней некоторых увеличенных, одеревеневших, сросшихся и по-иному своеобразных подземных частей; его предположение оставалось неизменным в течение двух тысяч лет истории ботаники и лишь недавно привело к открытому признанию категории подземных стволов.

5. По разнице в размерах, твердости и прочих особенностях строения он делил стебли на три класса: ствол, черенок и стебель.

6. Судя по тому, что он никогда не считал чашечку и венчик отдельными органами, всегда называя их просто листьями, очевидно, что он считал цветок всего лишь преобразованной веткой, покрытой листьями; на эту забытую философию Феофраста ссылались Гёте и Линней, когда каждый из них считал себя открывателем нового онтогенеза.

7. Он разделял мир растений на два подмира, цветковые и бесцветковые.

8. Подмир цветковых он делил на растения, покрытые листьями и капиллярами; на самом деле он различал растения, несущие лепестки и безлепестковые; глубина подобного деления была оценена в полной мере лишь несколько столетий назад.

9. Он отмечал еще более важные различия в подпестичном, околопестичном и надпестичном месте прикрепления венчика и андроцея.

10. Он различал центростремительные (афферентные) и центробежные (эфферентные) соцветия.

11. Он первым применил термин «плод» в техническом смысле, в отношении всех форм и фаз роста семян; и подарил карпологии термин «околоплодник, перикарпий».

12. Он классифицировал все семенные растения на (а) покрытосеменные и (б) голосеменные.

13. С точки зрения структуры и продолжительности их частей он делил растения на деревья, кустарники, полукустарники и травы; также заметил, что травы бывают многолетними, двулетними или однолетними.

14. Он ясно отмечал несколько различий в структуре корней, листьев и семян, по которым ботаники более поздних времен разделяют растения однодольные и двудольные.

15. Он описал различия между наростами на стволе и множественными стволами у деревьев.

16. Он знал, как образуются годичные кольца.

17. Феофраст обладал природным даром предвидения, без помощи даже простейших линз и, не видя растительной клетки, ясно проводил различия между паренхиматозными и прозенхимными тканями; даже точно ссылался на распределение каждой из них в тканях мякоти, коры, древесины, листьев, цветов и плодов»[159].

Несмотря на то что к концу IV в. накопилось много знаний по ботанике, позже к ним почти ничего не было добавлено. Феофраст – не только первый ботаник-писатель, но и величайший ботаник до Возрождения XVI в. в Германии. Его греческие последователи, Никандр Колофонский (III – 1 до н. э.), Кратеуас (I – 1 до н. э.) и царь Понта Митридат Евпатор, которому служил последний (I – 1 до н. э.), Диоскорид из Аназарба (I – 2), обогатили греческий травник, а Кратеуас проиллюстрировал его, но ни о каком весомом их вкладе в ботаническую науку мне не известно. Что касается вклада римлян, Марка Порция Катона старшего (II – 1 до н. э.), Марка Теренция Баррона (I – 2 до н. э.), Колумеллы из Кадиса (1–2), он касался главным образом сельского хозяйства. Плиний (I – 2) свел воедино все доступные в его время знания, но ничего не добавил. Ботаника Феофраста и зоология Аристотеля представляют вершину естественной истории в Античности.

Геология и минералогия

Ранние сведения

Многочисленные сведения по геологии и минералогии накапливались веками благодаря разработкам месторождений в Египте, Греции и других местах. Охота на металлические руды и драгоценные камни началась очень рано. Много любопытных геологических явлений можно было наблюдать на Ближнем Востоке: землетрясения, извержения вулканов, горячие и минеральные источники, пещеры и подземные воды, странную форму гор, узкие каньоны. Внимательные и вдумчивые люди, какими были многие греки, не могли не размышлять над этими тайнами. Почему происходит то или иное явление? И как? Первые разъяснения были мифологическими и не могли удовлетворять самых одаренных представителей своего поколения. Пифагорейцы постулировали существование центрального огня внутри Земли. Такое предположение невозможно было опровергнуть, и потому многие придерживались его очень долго, тем более что оно соответствовало представлениям о подземном аде. Выше, в разделе, посвященном Ксенофану Колофонскому, мы по праву назвали его первым геологом и первым палеонтологом. Геродот объяснял образование Нижнего Египта наносами ила. Необычайное поведение Нила издавна возбуждало любопытство путешественников-греков; они размышляли о причинах ежегодного разлива реки. Даже самые умные признавали возможность обмена между землей и водой; они считали, что суша могла появиться там, где была вода, и наоборот. С соображениями Ксенофана относительно ископаемых соглашались Ксанф из Сард, Геродот, Евдокс Книдский, Аристотель, Феофраст. Возможно, подобные идеи остались бы в обращении, если бы их не затмило и не вытеснило иудейско-христианское вероучение.

Драгоценные камни собирали с древнейших времен. Из них делали украшения или использовали в ритуальных целях. О них знали с незапамятных времен, как знали о животных и растениях. Три царства природы были равно знакомы доисторическим людям. Новшество в эпоху Аристотеля состояло не столько в самом знании, сколько в его научной форме, в частичном отделении знаний от фольклора и суеверий.

Различные геологические темы обсуждаются в труде «Метеорологика», который приписывают Аристотелю. Важно, что в Античности и Средневековье две эти области, метеорология и геология, были тесно переплетены. Для Аристотеля и всех ученых классической Античности существовала взаимосвязь между землетрясениями и извержениями вулканов. Они по-прежнему принимали мысль о центральном огне, а Аристотель пытался объяснить его, предположив существование подземных ветров, которые нагреваются трением и сотрясением, что могло приводить к взрывам, даже подводным, вроде тех, что случались на одном из островов Липари. Сама мысль о подземных ветрах очень древняя; ее символизирует миф об Эоле. Эол предположительно обитал на Эолийских островах (то есть острове Липари) или под ними, ведь там нередко случались извержения вулкана. Таким образом, переход от мысли о ветрах над землей (метеорология) к подземным ветрам (сейсмология, геология) был вполне естественным. Происхождение камней, металлов и минералов объяснялось влиянием ветров или испарений. Одни давали начало минералам и нерастворимым камням, другие – металлам, легкоплавким или ковким.

Аристотелево объяснение землетрясений интересно само по себе; кроме того, оно включает рассказ о более ранних взглядах Анаксимена, Анаксагора и Демокрита. Эта тема привлекала к себе внимание греческих философов; не нужно даже быть философом, чтобы знать об извержении вулкана или землетрясении. В зависимости от темперамента и образования, такое резкое предупреждение невольно нагоняет страх и заставляет молиться, удивляться, воображать и мыслить. Одни греки придумывали соответствующие мифы и песнопения; другие, натурфилософы, пытались найти объяснение явлению и заложили новую область науки, сейсмологию.

Феофраст как минералог

Самый первый научный труд о камнях (минералах и драгоценных камнях) был написан Феофрастом. Как будто они с Аристотелем разделили между собой три царства природы: первыми двумя занимался Феофраст, а третьим – Аристотель. Мы уже ссылались на геологические сведения у Аристотеля, но его главный труд как натуралиста посвящен зоологии.

До нас дошел лишь фрагмент книги «О камнях», но он довольно длинный (около 10 страниц, напечатанных мелким шрифтом). Лучше назвать его трактатом, пусть даже он не дошел до нас целиком. Речь в нем идет о камнях в самом широком смысле; можно назвать его самым первым трактатом по петрографии. В нем описываются характеристики различных камней и минералов и отмечается их происхождение и применение. Представления Феофраста об ископаемых в книге не объясняются, но в другом сочинении, об ископаемых рыбах, он ссылается на останки рыб, найденных в скалах к югу от Черного моря. Он считал, что эти ископаемые образовались из мальков рыб, оставленных в земле, или что рыбы вышли из воды и обратились в камень. Кроме того, он предполагал, что жизнетворящая сила природы присуща земле, где происходит имитация костей и других органических тел.

Возвращаясь к камням, Феофраст описал несколько их видов и пытался их классифицировать в зависимости от воздействия на них огня. Часть его исследования относится к химии, ведь минералогический анализ, пусть и грубый, ведет к осознанию химических реакций или химического применения. Так, Феофраст описывает приготовление свинцовых белил: «Кусок свинца размером с кирпич кладут в бочку на уксус. Когда он прибавит в толщине – а происходит это дней за десять, – бочку открывают, и со свинца соскребают нечто вроде плесени, после чего кладут его назад, и так до тех пор, пока весь он не будет израсходован. Оскребки толкут в ступе и отцеживают; то, что остается в конце, и есть свинцовые белила»[160].

Продолжая размышления Аристотеля, Феофраст пытался объяснить происхождение в неорганической природе двух видов совершенно разных вещей, камней и металлов. Он предполагал, что камни земного происхождения (камни распадаются в землю), а металлы – водного. Из камней он особо выделял чудо неживого мира, драгоценные камни, самоцветы. Большая часть (четверть) его трактата посвящена драгоценным камням, и именно эта часть больше всего интересовала потомков. В описании драгоценных камней Феофраст подмечает много физических характеристик: вес, цвет, прозрачность, блеск, трещины, плавкость, твердость. Он отмечал местность, где можно найти те или иные драгоценные камни, и высокую цену, какую за них дают. По его описаниям можно узнать ряд драгоценных и полудрагоценных камней: алебастрит, янтарь, аметист, изумруд, гранат, ляпис-лазурь, яшму, агат, оникс, сердолик, горный хрусталь, зеленоватый кварц, хризоколлу (малахит), магнетит (магнитный железняк) и гематит (красный железняк). Относительно многих других нельзя быть уверенными – или мы пребываем в полном неведении. Например, adamas, который не повреждается огнем. Что это? Алмаз? Установить невозможно. Сведения поступали к нему почти из всех уголков мира, известного грекам, с трех континентов, которые сходились в Средиземноморье. Почти все сведения были очень древними, возможно, вавилонскими или египетскими; он приводит много легенд, известных с незапамятных времен. Поэтому не стоит удивляться, находя у него иррациональные суждения. Однако вся книга в целом крайне рациональна – ее смело можно назвать научной. Некоторые из его выводов вполне корректны. Так, Феофраст знал, что жемчуг выращивают устрицы (конечно, жемчужины всегда находили в устричных раковинах и более нигде), что кораллы растут в море; он знал о существовании ископаемой слоновой кости. Книга «О камнях» Феофраста стала главным источником книги XXXVII «Естественной истории» Плиния, а через Плиния она повлияла на многочисленные научные труды вплоть до Нового времени. Сравнение Феофраста и Плиния служит всецело к выгоде первого. Плиний гораздо менее научен, чем Феофраст; хотя он знал несравнимо больше, его знания определенно были худшего качества. Сравнение подтверждает пропасть, которая образовалась между эллинской наукой и римской наукой. Последнюю в лучшем случае можно назвать весьма несовершенным «отпрыском» первой.

Медицина

Аристотель как врач

В рассказе о жизни Аристотеля мы заметили: возможно, своими научными склонностями он обязан отцу, который был врачом. Однако сам Аристотель врачом не стал, и в его сочинениях очень мало медицинских ссылок. Немногие ссылки в «Топике» и «Политике» не имеют существенного значения. Правда, первая книга «Проблем» посвящена обсуждению «проблем, связанных с медициной», но из нее ничего невозможно почерпнуть, поскольку «Проблемы» явно апокриф, причем довольно поздний; некоторые критики датируют ее V или даже VI в. Признается принадлежность книги школе перипатетиков, но по ней невозможно судить о взглядах самого Аристотеля.

С другой стороны, любопытно, что его анатомические и физиологические наблюдения очень часто оказывались верными в связи с животными, однако ложными в связи с людьми. Он проводил различие между швами черепа у мужчин и женщин, утверждал, что у человека восемь ребер и только три отдела сердца (он не принимал во внимание межпредсердную перегородку). Ясно, что он не производил вскрытия, но довольствовался имеющимися в его время сведениями по анатомии человека, не пытаясь их проверить. Случай Аристотеля не настолько анормален, как это кажется с первого взгляда. Многие сыновья врачей унаследовали от отцов любовь к науке и сильную неприязнь к медицине; эти два чувства ни в коей мере не являются несовместимыми.

Аристотель не интересовался медициной, но некоторые врачи испытывали глубокий интерес к его философии и научным методам, поэтому он все же оказал определенное влияние на развитие медицины, что доказывает возникновение догматической школы.

Догматическая школа. Диокл Каристский

История догматической школы плохо очерчена историками медицины из-за одной существенной ошибки. Считалось, что основатель школы Диокл Каристский предшествовал Аристотелю и повлиял на него. Йегер доказал, что Диокл, напротив, был младшим современником Аристотеля и его медицинские воззрения складывались под влиянием Ликея.

То, что произошло с медициной во второй половине IV в., не удивляет историков, ибо сходные явления повторялись много раз. В афинском и греческом образовании доминировали две прославленные школы, Академия и Ликей; они побуждали честолюбивых молодых людей к исследованиям, дискуссиям и способам истолкования. Группа, руководимая Диоклом, сознавала потребность в новых (научных) медицинских принципах и в новом их объяснении филологическим языком. Всегда находились врачи, которые любили учиться, занимались самообразованием. Им нравилось, когда их принимали за людей ученых; они изъяснялись на самом высокопарном жаргоне своего времени. Диоклу это удавалось очень хорошо. Он стал основателем новой медицинской школы – догматической; афиняне называли его «вторым Гиппократом».

Очень важно, что Диокл стал первым врачом, который писал на аттическом, а не ионийском диалекте. Такой лингвистический сдвиг, наверное, лучше всего символизирует интеллектуальную революцию, совершенную под его руководством. Вплоть до того времени типичным для медицины считался диалект Гиппократа. При Диокле же его заменил язык, закрепившийся благодаря Платону и Аристотелю. Он знаменует собой новую эпоху в медицинском мышлении. Кроме того, Диокл первым ссылается на Корпус Гиппократа, и это показывает, что для него Гиппократ по-прежнему оставался главным руководителем. Он не обязательно относился к познаниям Гиппократа неприязненно, но справедливо полагал, что научные знания следует излагать в логическом порядке и самым изящным языком. Помимо того, он был хорошо знаком с физиологическими теориями сицилийской школы, основанной Филистионом Локройским, и сочетал их с традиционными взглядами косской школы.

Хотя Диокла называют основателем догматической школы, ее основание было постепенно подготовлено другими. Создание школы стало естественным развитием старого учения Гиппократа. Учение гения в целом неформально, но его невозможно сохранить и продолжить, не систематизировав. Бессознательно это сделали последователи Гиппократа, вначале его сын Фессал, зять Полибий Косский, внуки, а также непосредственные ученики Аполлоний Косский и Дексипп Косский и, наконец, Диокл. Позже Гален и другие называли их «логиками». Такое название, как и традиционное, «догматики», несовершенно. Слово «логики» имеет много значений, например «интеллектуалы», «диалектики», «любящие спорить». Ясно, что Гален использовал его, чтобы отделить логические и философские методы изложения от более простых. Короче говоря, «догматики» придали медицине эпохи Аристотеля теоретическую окраску.

Насколько можно судить по фрагментам (ибо ни одно из многих сочинений не сохранилось целиком) и по ранним комментариям, Диокл был не просто способным писателем, который привел медицинские знания своего времени в логический порядок. Он увеличивал объем этих знаний с помощью собственных наблюдений. Он изучал эмбриологию, гинекологию и акушерство и проводил вскрытие животных (например, вскрыл матку мула). Он описал семядольную плаценту жвачных и человеческий эмбрион на ранней стадии развития. Он считал, что и мужчина и женщина вкладывают «семя» во время зачатия детей. Говорят, что он написал первые учебники по анатомии и медицинской ботанике.

Преемником Диокла как главы догматиков стал Праксагор Косский, который первым четко разграничил вены и артерии. Он утверждал, что первые переносят кровь, в то время как вторые наполнены воздухом. Такая ошибка вполне простительна, потому что эластичные артерии опустошаются, когда сердце перестает биться. Так считалось веками; это заблуждение стало одной из причин долгой задержки в открытии кровообращения (Гарвей, 1628). Изучение кровеносных сосудов привело его к изучению пульса, который, как ни странно, почти не упоминается в Корпусе Гиппократа. Известны три ученика Праксагора – Филотим, который уделял особое внимание гимнастике и диете, Мнесифей Афинский, который проводил анатомические исследования (на трупах животных) и пытался классифицировать болезни, и прославленный Герофил. Принимая новую датировку жизни Диокла, мы, соглашаясь с Йегером, можем сказать, что он окончил жизнь в первой четверти III в. и таким образом стал свидетелем эллинистического периода; Праксагор и Мнесифей, дети конца века, принадлежат уже новому периоду, эллинизму. Они – современники Герофила Халкидонского (III – 1 до н. э.), и потому мы с полным основанием не говорим о них в данной книге.

Взгляды догматиков известны лишь фрагментарно, но их эволюция от Полибуса до Мнесифея предполагает, что их догматизм сдерживался настоящими наблюдениями и здравым критическим подходом. Догматическая школа стала необходимым переходным этапом от медицины Гиппократа к новой анатомии и физиологии; она создала один из мостиков, ведущих из Коса в Александрию.

Менон

Не без некоторой робости завершаем мы главу кратким жизнеописанием таинственного Менона. По словам Галена, если кто-то хочет узнать идеи античных врачей, следует читать исторический очерк, который приписывали Аристотелю. Однако очерк был написан его учеником Меноном и потому носит название «Менонея». Если Менон был учеником Аристотеля, тогда, конечно, его место здесь, но выводы Галена весьма неоднозначны. Менон мог быть не непосредственным учеником.

История жизнеописания Менона любопытна. В 1891 г. Британский музей получил медицинский папирус значительного размера. Вскоре его ценность подтвердил выдающийся английский палеограф и текстолог, знаток древних рукописей Ф. Кеньон. Текст был написан в начале нашей эры, до Галена, возможно, незадолго до него, в первой половине II в. Первая половина текста представляет собой исторический очерк, написанный на основе Менона. Очерк заканчивается второй половиной IV в. до н. э., что подтверждает гипотезу, согласно которой Менон жил в то время или вскоре после того.

То, что ученик Аристотеля счел необходимым написать историю античной медицины, очень важно. Это не удивит читателей, которые благодаря нашей книге проследили за ее кратким развитием. К концу IV в. медицина считалась не только искусством и древней профессией; она была также наукой, вобравшей в себя многовековой опыт. Кроме того, медицина была, или пыталась быть, философией. Образованный врач, живший в Афинах на рубеже веков, был человеком очень утонченным. Если он был мудрым, он сознавал свое невежество во многих вопросах и видел насущную необходимость в более глубоких исследованиях, особенно в основных областях анатомии и физиологии. Эллинская эпоха в медицине завершалась в полной достоинства философской обстановке, и в ее пользу говорят многочисленные великолепные достижения. Ее методика зашла настолько далеко, насколько это было возможно. Для подтверждения новых теорий требовались новые исследования. Последние эллинские врачи прокладывали путь для анатомов эллинистической эпохи.

XXII. АРистотель: гуманитарные науки и историография во второй половине IV в. до н. э

Экология

В первую очередь Аристотель был ученым; он смотрел на все с рациональной точки зрения. Но, кроме того, он был и философом, даже метафизиком, и его глубоко интересовали все гуманитарные науки. Характерно, что мы начинаем описание его политических и социологических исследований с экологии.

Что такое экология? Разумеется, слово по происхождению греческое, однако оно не входит в словарь древнегреческого языка. На английском вначале его (более правильно) писали oecology, и впервые оно появилось в Оксфордском словаре английского языка издания 1873 г.; написание ecology впервые появилось в «Приложении» к словарю от 1896 г. Оксфордский словарь определяет экологию как «науку о системе животных и растений; отрасль биологии, которая занимается отношением живых организмов с их средой обитания, их привычками, образом жизни и т. д.».

Название «экология» появилось сравнительно недавно, хотя сама наука древняя; она ровесница самого Аристотеля. Каждый умный натуралист время от времени сталкивался с экологическими проблемами. Можно не сомневаться, что и до Аристотеля умные земледельцы, охотники и рыболовы имели возможность наблюдать экологические явления. Аристотель же первым написал о них и таким образом ввел понятия экологии в научную литературу.

Позвольте привести два примера. Первый связан с пинной. Пинна – это двустворчатый моллюск, удобство которого обеспечивается благодаря присутствию маленького краба, который живет в его мантийной полости и помогает пинне добывать пищу. Этот маленький краб называется pinoteres или pinophylax, то есть «защитник пинны». Аристотель пишет: «Если лишить пинну ее защитника, она вскоре умирает». Весьма вероятно, что рыбаки наблюдали этот странный случай симбиоза задолго до Аристотеля и что название pinoteres (pinophylax) – скорее народное, чем научный термин. О том, что явление было широкоизвестным, свидетельствует применение слова pinoteres по отношению к людям-паразитам! Можно не сомневаться: тот, кто впервые назвал так льстеца и подхалима, нашел подходящее слово не в трактате «История животных», а в живом языке.

Второй пример еще любопытнее. Я процитирую текст целиком. Хотя его конец не относится к делу, перед нами хороший пример зоологического описания Аристотеля. Дискуссия, которая последует за цитатой, сведена к проблеме популяции, которую Аристотель поднял первым.

«Размножение мышей, по сравнению с прочими животными, самое удивительное и в отношении количества и по быстроте. Однажды беременная самка была помещена в сосуд с пшеном, через короткое время сосуд был открыт, – в нем оказалось сто двадцать мышей. Вызывает недоумение также возникновение и гибель мышей, нашествиям [которых подвергаются] поля: во многих местах внезапно появляется несметное количество полевых мышей, так что от всего хлеба мало что остается. Уничтожение посева совершается так быстро, что некоторые из возделывающих небольшие участки, видя накануне, что пора убирать, утром на следующий день приводят жнецов и убеждаются, что все съедено.

Исчезновение их также происходит загадочно, ибо в несколько дней они совершенно пропадают, хотя перед этим люди не могли справиться с ними, ни окуривая, ни разрывая землю, ни охотясь за ними или пуская [на поле] свиней, [которые] разрывают мышиные норы. Охотятся за ними лисицы, больше всего уничтожают их полевые ласки, но и они не могут преодолеть их плодовитости и быстроты рождения, и ничто другое, кроме дождей [не способно справиться с ними]; когда наступают дожди, мыши быстро исчезают.

В одном из мест Персидского царства [водятся такие] мыши, что если вскрыть мышь-самку, то [имеющиеся в ней] зародыши женского пола сами оказываются беременными. Некоторые говорят и [даже] утверждают, что если [самка] мыши полижет соль, она становится беременной без спаривания.

В Египте мыши имеют твердый волос, как ежи. Есть и другие мыши, которые ходят на двух ногах, так как передние у них малы, а задние большие; их очень много. Существует много и других родов мышей»[161].

Аристотель прекрасно подметил внезапный и быстрый рост популяции того или иного вида, за которым следовало сокращение или полное исчезновение. Один недавний исследователь заметил, что сдержанное и взвешенное описание роста и снижения популяции мышей, данное Аристотелем, вполне можно включать в современные учебники. Оно содержит большинство компонентов проблемы естественных популяционных волн.

Не стоит удивляться тому, что Аристотель не знал причины происходящего. Загадка очень трудна, и ответа на нее не находили почти до наших дней (1925–1935). Вот что пишет Ч. Элтон:

«Общая идея, что сообщества животных, просто по своей структуре и организации, обладают способностью порождать колебания, не обсуждалась подробно вообще никем… примерно до 1925 г. Тогда А. Лотка, американский математик и специалист в области динамики популяций, опубликовал свой примечательный анализ мира как экосистемы; и примерно в то же время Вольтерра, чистый математик, работавший в Италии, пришел примерно к таким же выводам о динамике популяций.

Большая разница между их теориями и теориями таких экологов, как я, заключалась в том, что я считал такие факторы внешнего воздействия, как климат, первичной формирующей силой, порождающей колебания в численности популяции, и полагал, что такие факторы, как эпидемии и изменения в популяции хищников, играют второстепенную роль. Но Лотка и Вольтерра считали, что они могут доказать при помощи строгих математических расчетов, что группы экологически связанных видов должны колебаться, так что климат и прочие факторы внешнего воздействия просто склонны вмешиваться в естественные ритмы, производя очень сложные последствия. Почти не приходится сомневаться в том, что их выводы в основном верны. Примечательно, что такая важная концепция появилась независимо в головах двух математиков, живших очень далеко друг от друга. Один из них официально изучал статистику, связанную с человечеством, а второй вовсе не был напрямую связан с биологией»[162].

Эта цитата далеко увела нас от Аристотеля; она призвана проиллюстрировать невероятный резонанс подлинно научных проблем. Суеверия ходят по кругу и никуда не ведут, но рациональные вопросы, заданные 23 столетия назад такими учеными, как Аристотель и Феофраст, по-прежнему напрягают и стимулируют мысли наших современников.

Этика

Основоположник логики, основоположник многих областей естественных наук, Аристотель был и основоположником этики. Этические трактаты, приписываемые ему, в самом деле самые ранние официальные трактаты в своем роде.

В Корпус Аристотеля включено четыре трактата по этике. Первый и самый большой, названный «Никомахова этика», почти наверняка подлинный. Три других трактата вызывают сомнения. «Евдемова этика», более краткая переработка той же темы, скорее всего, написана другим человеком. «Большая этика», более поздний труд, основой для которого, вероятно, послужили первые два, и очень краткий трактат «О добродетелях и пороках» написаны еще позже, возможно, гораздо позже. Первый трактат больше, чем три остальных, вместе взятые. При изучении Аристотелевой этики с акцентом на личный вклад Аристотеля важно ознакомиться с «Никомаховой этикой». Для более глубокого понимания моральных устоев перипатетиков необходимо также изучить «Евдемову этику» и «Большую этику» и обдумать взаимоотношения трех этих трудов, иногда сравнимые с взаимоотношениями трех синоптических Евангелий (от Матфея, Марка и Луки).

«Никомахова этика» названа так потому, что Аристотель написал ее для некоего Никомаха, вероятно, своего сына от второй жены, Герпеллиды из Стагиры. Однако некоторые считают, что Аристотель написал книгу не для сына, а для отца, которого тоже звали Никомахом. Согласно третьей гипотезе, трактат был не посвящен сыну, а отредактирован им. В наши дни наибольшее распространение получила первая гипотеза.

Целью Аристотеля было выяснить, какой образ жизни наиболее желателен и является лучшим, иными словами, выяснить, в чем высшее благо человека, к которому должно стремиться. Высшее благо – исполнение человеческой миссии, развитие добродетелей, на которые способна человеческая душа, и достижение счастья (подлинного счастья, а не счастья в его популярной концепции). Обладание внешними благами полезно, но не жизненно важно. Добродетель похвальна, но счастье выше похвалы. Существует два больших класса добродетелей – нравственные (например, смелость, умеренность, великодушие, справедливость) и интеллектуальные (мудрость, созерцание истины). Высшее благо нужно искать в жизни созерцательной (theoria).

«Никомахова этика» разделена на десять книг: 1. Благо для человека. 2–5. Нравственные добродетели. 6. Интеллектуальная добродетель. 7. Сдержанность и невоздержанность, удовольствие. 8–9. Дружба. 10. Удовольствие и счастье.

Аристотель объяснял, что добродетель не бывает врожденной и не становится результатом знания (как считал Платон); это привычка души, которую можно приобрести и усовершенствовать. Совершенствование божественного приближает нас к Богу. «Никомахова этика» – не только самый первый трактат по этике; это самое первое пособие по рациональной этике, и по многим вопросам он по-прежнему остается непревзойденным. Невольно завидуешь студентам и слушателям Ликея, которые были допущены к столь возвышенной дискуссии, блистающей своей разумностью и умеренностью, к дискуссии, которая почти не апеллирует к эмоциям и воодушевлению.

Название «Евдемова этика» объясняется так же, как и «Никомахова этика», и порождает такие же расхождения. Трактат назван «Евдемовой этикой» либо потому, что Аристотель написал его для некоего Евдема, либо потому, что его на самом деле написал или отредактировал Евдем. В обоих случаях источник один и тот же – Аристотель. В том, что между «Евдемовой» и «Никомаховой» этикой много сходства, сомневаться не приходится.

Что касается Евдема, в голову приходит только один – математик Евдем Родосский, один из любимых учеников Аристотеля, который, возможно, сменил его в роли учителя Ликея. В конце концов, сколархом избрали Феофраста – не потому, что он был более верным учеником, чем Евдем, а скорее благодаря его большей обходительности. Многомудрый Аристотель понимал, что скол арх должен обладать многими качествами, из которых чисто интеллектуальные, наверное, не самые важные. Насколько больше ценил он «чувства» по сравнению с разумом и сердце по сравнению с мозгом? Ответить на эти вопросы почти так же невозможно, как сказать, был ли мягкосердечен архитектор Парфенона, был ли он добрым и щедрым человеком.

Если бы «Большую этику» можно было однозначно приписать Аристотелю, мы находились бы на более твердой почве. «Большая этика» примерно равна по объему «Евдемовой этике» (66 и 72 колонки) и представляет собой краткое изложение и «Никомаховой», и «Евдемовой этики», только с поразительным нововведением: «Вообще, вопреки мнению некоторых, не разум – начало и руководитель добродетели, а, скорее, движение чувств (ta pathe). Сначала должен возникнуть какой-то неосмысленный порыв (hormen alogon) к прекрасному – как это и бывает, – а затем уже разум произносит приговор и судит»[163].

Не менее важен еще один отрывок из «Большой этики»: «Прежде всего, надо сказать о ее [добродетели] источнике, душе, – не о том, что такое душа (об этом другое рассуждение), а как она в общих чертах расчленяется. Душа, утверждаем мы, разделена на две части – обладающую разумом (to logon echon) и внеразумную (to alogon). В обладающей разумом заключены разумность (phronesis), проницательность (agkhinoia), мудрость, способность к научению, память и тому подобное; во внеразумной – то, что зовется добродетелями: благоразумие (sophrosyne), справедливость (dikaiosyne), мужество и другие черты нрава (ethos), вызывающие одобрение. В самом деле, за них нас одобряют, тогда как за свойства, входящие в разумную часть души, никто никого не благодарит: человеку никогда не выражают одобрение за то, что у него есть ум, разумность или иное подобное свойство. Но и внеразумную часть души одобряют, конечно, только когда она согласуется с разумной частью души и служит ей»[164].

Автор «Большой этики» (Аристотель или его ученик, который просто повторял слова учителя?) сочетал разум с эмоциональностью, причем не теряя интеллектуального равновесия. В природе человека чувства неотделимы от разума; суть мудрости заключается в том, чтобы не разделять их в философии.

Политика

Переход от этики к политике вполне естествен; они обе имеют дело с одним и тем же, только этика затрагивает в большей степени личную область. Политика занята благополучием всего населения, этика – благополучием личности, но благополучие общества и благополучие личностей, составляющих общество, так тесно взаимосвязаны, что отделить одно от другого почти невозможно. Во многих случаях границу провести нельзя; одно и то же, рассматриваемое с разных сторон, может признаваться и этикой, и политикой.

Экономика в некотором смысле служит связующим звеном между этикой и политикой. Однако труд из Корпуса Аристотеля, носящий такое название, скорее всего, апокриф. Он разделен на две (или три) книги. Первая книга – производная от Аристотеля и Ксенофонта; возможно, она написана в конце века. Вторая книга, в которой экономика разделяется на четыре вида (царей, сатрапов, политическая, личная), скорее всего, написана греком, который жил в Египте или в Азии в эллинистическую эпоху. Третья книга (она дошла до нас только на латыни) касается только положения и обязанностей жены и находится еще дальше от источника.

Было бы слишком смело утверждать, что «Политика» Аристотеля появилась на свет благодаря биологическим соображениям, но такие соображения, несомненно, направляли его мысль. Так, многочисленные формы правления он сравнивал с различными видами животных. Каждое животное представляет собой сочетание органов; разные органы или разные их сочетания, естественно, дадут разные виды. Так же любое общество составляется путем взаимного подчинения друг другу людей, выполняющих различные функции: землепашцев, ремесленников, торговцев, поденщиков, солдат, судей, советников. Более того, некоторые из них богачи, в то время как большинство – бедняки. Вот почему существует несколько видов государственного устройства. Ясно, что Аристотеля-политика невозможно отделить от физиолога и биолога; то же верно применительно к философу в нем. Примечательно, что сама его «Метафизика» начинается с зоологических сравнений.

Аристотель не только первым сравнил государство с живым организмом, политическое образование с телом отдельного человека, но и вел политические исследования, как будто занимался естественной историей. Подобно тому как он сравнивал различные виды рыб, чтобы лучше понять, что такое рыба, так же он провел сравнительное изучение около двухсот греческих полисов. К сожалению, до нас дошла лишь одна из этих историй, но, похоже, она самая главная. Аристотелю мало было описать устройство Афин в том виде, в каком оно существовало в его время; он дополнил свой исторический очерк отчетом о развитии афинской государственности вплоть до своего времени. Для того чтобы лучше оценить состояние того или иного организма, необходимо знать его эволюцию. Во второй половине IV в. до н. э. Аристотель сделал то, что предпринял Г. Спенсер во второй половине XIX в., причем «Описательная социология» Спенсера, несмотря на более сложный и системный анализ, в области синтеза не превосходит «Афинскую политию» Аристотеля.

Аристотель всецело сознавал ценность политической истории с точки зрения социологии как науки. Книга II его «Политики» была посвящена описанию действующих политических сообществ, а также идеальных содружеств, изобретенных Платоном, Фалеем Халкидонским и Гипподамом Милетским.

Однако историческому обозрению предшествовало изучение основных свойств любого государства; такое изучение вполне доступно без ссылок на прошлое. Поэтому книга I «Политики» посвящена определению и устройству государства. «Из всего сказанного явствует, что государство принадлежит к тому, что существует по природе, и что человек по природе своей есть существо политическое»[165]. Есть различные стадии общественной организации: семья, деревня, город (греческий город, полис, во многом соответствует современному государству). Политическое образование держится на связях между хозяином и рабом, мужем и женой, отцом и детьми. Необходимо учитывать эти связи и их последствия, прежде чем пытаться понять все государственное устройство.

Поскольку мы отметили содержание первых двух книг «Политики», можно завершить обзор стремительным анализом остальных книг. В книге III рассматриваются граждане, гражданские добродетели и гражданские объединения; классификация государственного устройства, демократии, олигархии и монархии; формы монархии. В книге IV рассматриваются основные типы государственного устройства; наилучший вид государства в целом и при особых обстоятельствах; множественность частей, из которых создается государство (совещательная, исполнительная и судебная функции). Книга V посвящена государственным переворотам и их основным причинам; революциям в отдельных государствах и как их можно избежать. В книге VI рассматривается наиболее полезное устройство для каждого вида государственного строя. Книга VII посвящена высшему благу для отдельных граждан и государств; очерчена картина идеального государства; система образования идеального государства, ее цель и ранние этапы. Книга VIII. Идеальное образование (продолжение); музыка и гимнастика.

В труде рассмотрено столько тем и проблем, что даже их кратчайшее перечисление займет слишком много места. Наверное, лучший пример политической мудрости Аристотеля можно найти в книге V, которую можно назвать естественной историей революций. Аристотель задается вопросом, каковы причины, симптомы революций и лекарство от них – в том же духе, что врач задается вопросом о диагнозе и лечении болезни. Почему происходят государственные перевороты? Их вызывают общественное неравенство, конфликты между разными политическими взглядами, страсти; следует различать причины, которые могут быть очень глубокими и хроническими, и стимулы, происшествия, которые могут дать начало мятежу. Существует ли возможность предотвратить подобные беды? Следует избегать беззакония и обмана по отношению к непривилегированным классам, сохранять добрые чувства между правителями и народом, внимательно следить за теми, кто ведет подрывную деятельность, время от времени пересматривать имущественный ценз, не позволять отдельным личностям или классам забирать слишком много власти, предотвращать коррумпированность государственных чиновников, быть умеренными во всем. Тот, кто прочтет всю книгу, сумеет оценить широту мышления Аристотеля и его современность. «Политику» и поныне можно использовать как учебник в школе государственного управления.

В двух последних книгах, оставшихся неоконченными, описывается и обсуждается идеальная республика. Они напоминают о Платоне, на которого автор часто ссылается и которого критикует, но какая разница между слепым догматизмом Платона и разумной необходимостью Аристотеля! Нельзя сказать, что Аристотель никогда не был догматиком или был лишен суеверий. Подобно всем великим людям, и у него имелись «мертвые зоны», области, в которых он плохо разбирался, но мы, как всегда, должны иметь в виду то, что эти области по большей части объясняются его окружением. Ни один человек, каким бы самобытным и великим он ни был, не способен полностью избавиться от ограничений своего времени и места.

Одно из «слепых пятен» можно объяснить малыми размерами греческих городов-государств. Как правило, они ограничивались полисом и окружающими его землями. Там возникала возможность своего рода демократического правительства, в лучшем случае похожего на городские собрания в Новой Англии или в швейцарских кантонах. Не было необходимости делегирования власти, а Аристотелю не нужно было обсуждать очень трудные проблемы представительского правительства.

Худшая его «мертвая зона» связана с рабством, которое он считал «естественным». Он пишет: «Очевидно, во всяком случае, что одни люди по природе свободны, другие – рабы, и этим последним быть рабами и полезно и справедливо»[166].

И ниже: «…неизбежно приходится согласиться, что одни люди повсюду рабы, другие нигде таковыми не бывают. Таким же точно образом они судят и о благородстве происхождения. Себя они считают благородными не только у себя, но и повсюду, варваров же – только на их родине, как будто в одном случае имеется благородство и свобода безусловные, в другом – небезусловные»[167].

Аристотель был настолько в этом убежден, что дал свое благословение такой войне, какую наши деды назвали бы «колониальной». Он пишет:

«Если верно то, что природа ничего не создает в незаконченном виде и напрасно, то следует признать, что она создает все вышеупомянутое ради людей.

Поэтому и военное искусство можно рассматривать до известной степени как естественное средство для приобретения собственности, ведь искусство охоты есть часть военного искусства: охотиться должно как на диких животных, так и на тех людей, которые, будучи от природы предназначенными к подчинению, не желают подчиняться; такая война по природе своей справедлива»[168].

Правда, чудовищно? Но разве наши собственные мысли о войне и мире настолько безгрешны, что мы имеем право осуждать других?

После такого нет необходимости далее изучать взгляды Аристотеля на войну и мир; поскольку война сравнивается с охотой, изначальная точка зрения искажена. Во-первых, его сбивала с пути биологическая аналогия. Однако нельзя забывать о том, сколько веков должно было пройти, сколько ужасов и преступлений должно было совершиться, прежде чем люди наконец сумели понять несправедливость и бесчеловечность войн и осудить их. Вспомним, что в XVII в., почти через две тысячи лет после Аристотеля, выходец из благородной семьи Р. Декарт счел правильным записаться в голландскую армию и принять участие в войне, которая его никоим образом не касалась: войну он считал хорошей тренировкой, приятным времяпрепровождением – и больше ничем.

Тем не менее у нас остается законный повод для тревоги. Как мог такой философ, такой великий мудрец, как Аристотель, даже произносить подобные вещи о других людях – рабах? Рабство существовало с незапамятных времен, и в Афинах оно настолько укоренилось, что считалось в порядке вещей. Можно сказать, что в этом смысле в Афинах никогда не было народной демократии; там было господство олигархии, там эксплуатировалась масса бессловесных рабов. Вспомните великого католического философа святого Фому Аквинского (XIII – 2), который жил через 16 веков после Аристотеля, но по-прежнему считал рабство оправданным. Некатолики поспешат возразить, что Фома Аквинский жил в Средние века, чего же можно от него ожидать? Хорошо, давайте забудем Фому Аквинского и Средние века. За ними последовали эпоха Возрождения, Реформация, век Просвещения, Великая французская революция, американская Война за независимость – однако всего 100–200 лет назад по-прежнему находились благородные христиане, которые верили, что рабство чернокожих оправданно и естественно. Можно ли винить Аристотеля в неспособности осознать бесчеловечность поступков, вина за которые еще отягощает нашу совесть?

Такими же примитивными кажутся и взгляды Аристотеля на торговлю, и нам снова не нужно заходить слишком далеко в прошлое, чтобы вспомнить благородных джентльменов, которые считали постыдным занятие торговлей и свысока смотрели на торговцев как на представителей низшего сословия.

«Вот почему для всех сообразное с природой искусство наживать состоит в извлечении пользы от плодов и животных.

Это искусство, как мы сказали, бывает двояким: с одной стороны, оно относится к области торговли, с другой – к области домохозяйства, причем последнее обусловлено необходимостью и заслуживает похвалы, обменная же деятельность по справедливости вызывает порицание, как деятельность, обусловленная не естественными причинами, но [возникшая в силу необходимости взаимного] обмена [между людьми]»[169].

Выше мы уже приводили историю финансовой спекуляции Фалеса. Аристотель приводит еще одну историю того же типа: «Так, в Сицилии некто скупил на отданные ему в рост деньги все железо из железоделательных мастерских, а затем, когда прибыли торговцы из гаваней, стал продавать железо как монополист, с небольшой надбавкой на его обычную цену. И все-таки он на пятьдесят талантов заработал сто. Узнав об этом, Дионисий издал приказ, в силу которого этому человеку разрешалось увезти деньги с собой, сам же он, однако, должен был оставить Сиракузы, так как он нашел источник доходов, который наносит ущерб интересам Дионисия. Находчивость Фалеса и сицилийца была сходна: оба сумели в одинаковой мере обеспечить себе монополию. Такого рода сведения полезно иметь и политическим деятелям: многие государства, как и семьи, но еще в большей степени нуждаются в денежных средствах и в такого рода доходах. Встречаются и такие государственные мужи, вся деятельность которых направлена к этой цели»[170].

Любопытно, что Аристотель почти не касается денежных займов, хотя в его время было много ростовщиков, банкиров и менял. Ростовщичество упоминается без объяснений, просто как один из способов наживать состояние. Дача денег в долг под проценты осуждалась иудаизмом и христианством; позже ростовщичество осудил и Фома Аквинский. Понадобилось еще много веков, чтобы провести различие между взиманием скромных и избыточных процентов, между законным банковским делом и собственно ростовщичеством. Ясно, что Аристотель не был экономистом; для него было вовсе не так естественно вникать в экономические вопросы, как сознавать существование политических или социологических проблем. Отсюда возникает любопытная загадка. Экономические реалии так же древни, как и само общество; почему же понадобилось столько времени для того, чтобы внедрить их в науку и философию?

Конечно, Аристотелеву политику нельзя назвать правильной, но она не была и в корне неправильной, как у Платона. Все искупало желание Аристотеля идти на компромисс. Хотя его политика далека от идеала, она все же была способна совершенствоваться. Аристотель изучил все формы правления, существовавшие в его время или до него, и пришел к выводу, что демократия полна рисков. Решение, которое ему больше всего нравилось, можно назвать компромиссом между платоновской аристократией, взвешенным феодализмом и какими-то демократическими идеями. Всем гражданам следует иметь возможность участвовать в управлении. Рабочие классы править не должны; правящие классы не должны работать – как и зарабатывать деньги. Правителям необходимо правильное образование. Философам следует быть не правителями, а учителями; философия – жизненно важная часть образования благородного человека. Полис Аристотеля – не своего рода военный

монашеский орден, как у Платона. Скорее он напоминает умеренную республику, добродетель которой складывается из добродетелей отдельных семей. Аристотель признавал, что ни одна форма правления не является совершенной; каждая может быть хорошей относительно одних классов людей или в определенных условиях.

Его здравый смысл проявляется и при обсуждении коммунизма; коммунизм нельзя навязывать, но люди перейдут к нему естественно, по мере того как будут более к нему расположены. Вывод Аристотеля по данному вопросу имеет силу и в наши дни. Общая собственность на материальные товары – великолепный идеал, которого мы пока недостойны, поэтому лучше реализовывать этот идеал постепенно, пропорционально нашей готовности и тому, чего мы заслуживаем.

Издание «Политики» в конце IV в. так же ошеломляет, как величайшие достижения художников, математиков и ученых золотого века. Для того чтобы оценить величие этого деяния, достаточно вспомнить, что до Нового времени ничего сравнимого с этой книгой не существовало. Ни в Античности, ни в Средние века не было ничего даже отдаленно похожего на «Политику» Аристотеля. Даже после того, как фландрийский монах-доминиканец Вильем из Мербеке (XIII – 2) в 1260 г. по просьбе Фомы Аквинского перевел «Политику» с древнегреческого на латынь, она не произвела такого впечатления, какое можно было ожидать, и не повлияла на политическую обстановку того времени. Фома Аквинский воспользовался ею для изложения собственных идей. И хотя он сохранял некоторые предубеждения Аристотеля, он явно усовершенствовал его учение в демократическом смысле. На практическую политику Фома Аквинский, как и Аристотель, влияния почти не оказал. Рациональная политика, которую так блестяще начал Аристотель в IV в. до н. э., находится в наши дни в таком же зачаточном состоянии. Проблемы, которые обсуждали Аристотель и Фома Аквинский, волнуют нас по-прежнему, но очень немногие понимают, что к ним необходимо подходить бесстрастно, руководствуясь лишь любовью к правде и справедливости.

Историография

В самом начале своей «Исторической библиотеки» (ок. 30 г. до н. э.) Диодор Сицилийский замечает: «Справедливо, чтобы все люди воздавали большие почести составителям всеобщих историй за то, что они своими трудами старались помочь человеческому обществу в целом… Так же как божественное провидение, порядок видимых звезд и судьбы людей составив в общую аналогию, беспрерывно вращает по кругу весь век, уделяя каждому в соответствии с его судьбой его долю, так и историки, обстоятельно описав общие события всего обитаемого мира, как бы одного государства, объявляют свои сочинения единым рассказом и общим суждением всего свершившегося… Поэтому можно считать, что приобретение знаний посредством исторической науки есть величайшая польза на все случаи жизни. Ведь юношам история доставляет знания тех, кто уже состарился, у более старших она умножает тот опыт, которым они уже владеют, обычных людей делает достойными занимать руководящие должности, руководителей же благодаря бессмертию славы она побуждает к свершению прекраснейших из подвигов…»[171]

Кого имел в виду Диодор? Он был знаком с Гекатеем, Геродотом, Фукидидом, Ксенофонтом и другими, но, судя по тому, как он выделяет «всеобщие истории», он в первую очередь думал о тех честолюбивых исторических замыслах, которые начинались в эпоху Аристотеля и достигли кульминации при Полибии (II – 1 до н. э.). Правда, и Геродот, по-своему наивно и очаровательно, был именно «всеобщим» историком, но после него произошло много событий и дни невинности определенно закончились. Истории в манере Геродота стали невозможными, как и, по различным причинам, истории в духе Фукидида. Тот греческий мир, который знали два эти гиганта, ушел навсегда. Объединенные греки сумели разбить Персидскую империю; ослабленные междоусобными распрями, они оказались во власти своего северного соседа. Греция (точнее, Афины) потерпела поражение, и ее место заняла Македония. На духовном уровне битва велась, с одной стороны, Исократом, с другой – Демосфеном. Исократ в конце концов победил, потому что победил Филипп. Его победа оказалась не только политической, но и литературной. Более того, Исократ Афинский (436–338) был прежде всего великим литератором, который способствовал формальному совершенствованию греческого языка. Кроме того, он был политиком, публицистом, оратором (одним из десяти аттических ораторов). Несмотря на то что он возглавлял так называемых «коллаборационистов», нельзя сказать, что ему недоставало патриотизма. Исократ видел необходимость во внутреннем мире ради спасения Эллады и понимал, что внутренний мир невозможен без нажима извне (со стороны Македонии). Его влияние на греческий язык (и даже, через Цицерона, на латынь) огромно. Он оказал именно литературное, а не философское влияние, которое, таким образом, находилось на гораздо более низком уровне, чем влияние Аристотеля. Оно длилось меньше, но, пока длилось, доминировало в античных гуманитарных науках. Учение Аристотеля было ограничено продвинутыми студентами, которые занимались философией или естественными науками; Исократ же оказывал влияние на всех молодых людей, любивших родной язык и стремившихся овладеть им как можно лучше. Когда свобода утрачена, образование становится риторическим, а Исократ был превосходным ритором.

Он часто произносил речи на исторические темы, так как естественно было восхвалять славу Греции, особенно славу Афин. Восхваление касалось прошлого, а не настоящего. Два его ученика, Эфор и Феопомп, стали историками, самыми выдающимися историками своего времени. У них было много общего, однако по темпераменту они сильно различались. В «Судах» утверждается: Исократ говорил, что Феопомпа необходимо обуздывать, а Эфора пришпоривать. Время их не пощадило, так как их труды утрачены. Насколько можно судить по фрагментам, они сильно уступали гигантам предшествующего века, Геродоту и Фукидиду. Однако и с ними стоит познакомиться. Во время национального крушения иллюзий они снова сделали акцент на международной истории, а также на географическом фоне развития человечества.

Эфор Кимский. Кима, где родился Эфор (ок. 405 г.), был крупнейшим из эолийских городов Малой Азии, в котором сохранялись древние эллинские традиции. Эфор покинул родину, чтобы получить лучшее образование в Афинах, и стал одним из любимых учеников Исократа. Когда он умер, точно неизвестно; возможно, это произошло при жизни Александра Македонского, скажем, около 330 г. Он написал всеобщую историю начиная с возвращения Гераклидов и дорийских поселений на Пелопоннесе в конце XI в. (эти события он считал самыми ранними из достоверных) вплоть до 341 г. до н. э. Его история была разделена на 30 книг. Последнюю завершил его сын Демофил. Его цель подтверждает название, Historia coinon ргахебп, которое можно перевести как «История (или исследование) общечеловеческих дел»; на современный язык название можно перевести как «Сравнительная история». Эфора интересовало, что происходит с людьми в разных географических и политических условиях. До нас дошло около 86 фрагментов его труда; на него ссылаются такие историки более позднего времени, как Полибий, Диодор, Страбон, Плутарх. Полибий считал, что Эфор был «первым и единственным, кто написал всеобщую историю». Не следует понимать его слова слишком буквально. Разумеется, «всеобщность» Эфора касалась Греции; да и могло ли быть по-другому? Даже историки нашего времени, имеющие доступ к самым разным источникам, никогда не могут преодолеть до конца свои национальные предубеждения. Эфор пытался избегать мифов и давать рациональные объяснения. Так, те или иные деяния народов он объяснял географическими потребностями.

Феопомп Хиосский. Феопомп родился в той же части Эллады, что и Эфор; на то, чтобы доплыть с острова Хиос до Кимского залива, не требовалось много времени. Феопомп родился около 380 г., а через несколько лет его отца Дамасистрата изгнали с острова по политическим причинам – возможно, за симпатии к Спарте. Мальчик получил образование в Афинах; он стал учеником Исократа, а потом знаменитым оратором, как учитель. Его первым большим успехом стала награда от царицы Артемисии за панегирик в честь ее покойного брата и мужа Мавзола; так как Мавзол умер в 353 г., должно быть, панегирик Феопомп сочинил вскоре после того. Он много путешествовал по Греции, читал лекции, преподавал и пользовался благосклонностью таких правителей, как цари Македонии. Феопомп вернулся на Хиос с Александром Великим, но после смерти завоевателя Феопомпа во второй раз изгнали с родного острова. Он нашел прибежище в Эфесе, а позже в Египте, где его принял первый Птолемей (правивший в 323–285 гг.) и где он, вероятно, умер.

Среди его обширных трудов было продолжение истории Фукидида с 410 по 398 г. и «Филиппика» в 58 книгах, история Греции начиная с битвы при Мантинее в 362 г., которой заканчивалась «Греческая история» Ксенофонта, до смерти Филиппа в 336 г. Труды Феопомпа утрачены, но до нас дошло около 383 фрагментов, главным образом «Филиппики». Ему приписывают довольно длинный текст (около 30 страниц), обнаруженный в Оксирхинских папирусах в 1911 г. Некоторые его качества были аналогичны качествам Эфора, что вполне естественно: они вместе учились у Исократа и жили в одно время, которое характеризовалось прощанием с иллюзиями. Оба ценили географические факторы и понимали необходимость в международных отношениях. После побед, одержанных Филиппом и особенно Александром, греческое местничество стало невозможным. Интеллектуальные лидеры больше не могли никого вести за собой, если были не в состоянии заглянуть за пределы поверженной Греции.

Уникальность творчества Феопомпа заключается в его психологичности. Да, он описывал события с точки зрения географии и политики, но главные мотивы искал в умах великих людей. Он был очень образован и критичен. При невероятной самоуверенности он был проницательным политиком, выдающимся психологом, предшественником Саллюстия (I – 2 до н. э.) и даже Тацита (I – 2). Он не ведал страха и нажил много врагов. Он не пощадил того самого правителя, которым больше всего восхищался; поступки Филиппа он описал до крайности мрачно. Был он злобен или правдив, ожесточен или просто предусмотрителен? Безусловно, ему были свойственны резкость, сарказм, цинизм. Его обвиняли в проспартанских настроениях, как его отца; такое вполне возможно. Феопомп находил больше поводов для критики в Афинах, чем в Спарте, но и последнюю не щадил. Он был сатириком, всегда готовым осудить зло там, где видел его или думал, что видит; дело было не в смелости, а скорее в неугомонности. Весьма вероятно, что его ожесточенность росла благодаря его ораторским способностям и литературному дарованию; говорят, что такие, как он, часто кусают, потому что не могут устоять от соблазна произнести зажигательную речь или нарисовать поразительный и жестокий образ.

Г. Мюррей пролил больше света на личность Феопомпа. По поводу его самоуверенности он остроумно заметил: «Критики сурово порицают его за ошибки… Но нам следует помнить, что современный писатель не имеет права хвалить себя. Он просто договаривается с издателем, что заплатит такую-то сумму за рекламу, и таким образом добивается большого и дорогого похвального отзыва и потому в предисловии может себе позволить быть скромным, как фиалка. У Феопомпа таких преимуществ не было»[172].

Эфор стремился избегать мифов; Феопомп же, напротив, похоже, их любил. Он смотрел на них глазами не посредственного рационалиста, а скорее философа, такого как Платон. Добродетель исчезала, правда становилась неуловимой. Может быть, ее можно найти среди мифов и легенд, «того, чего никогда не случалось, но было всегда». Феопомп был циником – не только в общепринятом смысле этого слова (можно ожидать, что интеллигентный человек, очутившийся в новом мире после того, как его страна потерпела сокрушительное поражение, разовьет в себе циничное отношение к окружающей его действительности), но и в техническом смысле. Единственным философом, которого он хвалил, был Антисфен, основатель школы киников. Циничная реакция была естественной и в какой-то степени здоровой; то был бунт свободного духа против гнетущих обстоятельств. Мир разваливался на части, все казалось суетным, кроме человеческой души. Феопомп, возможно, был не таким радикалом, как Антисфен или Диоген, но он понимал киников и ценил их.

Для греков настали мрачные времена. При македонском иге для них существовали две крайние реакции: циничная и скептическая, примером чему служит Феопомп, – и уход в суеверия, что, скорее всего, было более распространено среди необразованных людей, но ни в коей мере не сводилось только к ним. Можно не сомневаться, что маги, предсказатели, чудотворцы и главные жрецы при храмах, гротах, священных источниках и оракулах в то время процветали. Люди могли выдерживать несчастья до определенной точки; когда эта точка достигнута, они должны защищаться с помощью сарказма и других форм мятежа, иначе упадут перед неизбежным, унизят и оскорбят свой разум.

Историки науки

Две эти формы реакции можно считать крайними слева и справа; мы должны заключить, что мудрейшие люди не теряли равновесия, но продолжали свои труды, стараясь по возможности сохранять невозмутимость. Они страдали не меньше, а может, и больше обычных людей, но старались этого не показывать – и часто преуспевали. Так было не только с великим учителем Аристотелем, но и с людьми не столь великими; возможно, им недоставало творческих способностей, зато хватало благоразумия и выдержки.

Среди этих не столь великих я бы хотел отвести почетное место нашим духовным предкам, первым историкам науки. С тремя из них мы уже встречались, и все они были современниками Аристотеля – Евдем Родосский и Феофраст Эресский, которые писали историю арифметики, геометрии и астрономии, и, на гораздо более низком уровне, Менон, который описал историю медицины.

Их труды внушают оптимизм по двум причинам. Во-первых, они доказывают: наука уже стала такой богатой и сложной, что появилась необходимость в исторических обзорах и философских размышлениях. К концу IV в. ученые и врачи настолько далеко ушли от примитивных опытов и наивных обобщений, что им наверняка хотелось задаться вопросом: «Откуда мы пришли? Где мы блуждали? Как мы достигли нынешнего положения?» А потом задать еще более важный вопрос: «Куда мы идем?»

Наверное, нам легче понять их сейчас, чем в более спокойный исторический период, скажем, в середине Викторианской эпохи. Мы так же разочарованы в политике и экономике, как и афиняне 23 столетия назад, но в то же время мы даже больше, чем они, ошеломлены прогрессом науки и техники.

Кроме того, древние историки науки были похожи на нас, защитников разума от иррационализма и свободы от суеверий и духовного рабства.

Риторика

Аристотель учил не только естественным наукам и философии, но и гуманитарным наукам. Он сочинил одно или два пособия по риторике и одно по поэтике.

Кто в наши дни стремится изучать риторику, кроме простаков? Отдельные читатели даже спросят: «Что такое риторика?» Еще около 50 лет назад в таком вопросе не было необходимости, но сейчас этот предмет в наших высших учебных заведениях почти полностью заброшен (кроме факультетов теологии) или преподается факультативно. Риторика – это искусство выразительной и убедительной речи. Главный трактат Аристотеля, посвященный риторике, разделен на три книги. Анализировать их нет смысла, так как предмет, как часть гуманитарных наук, очень сложен. Предложим лишь несколько общих замечаний.

Первая книга в основном посвящена определениям риторики в целом и ее разновидностей. Ритор, или назовем его оратором, должен стараться объяснить цель своего послания и убедить слушателей, что его речь верна и достойна внимания. Есть три вида риторики (или ораторского искусства), которые можно назвать политической («совещательной»), судебной и научной («эпидиктической»). Политические ораторы должны учиться спорить на политические темы на народных собраниях; судебные ораторы сродни адвокатам, которые выступают в суде; научные ораторы напоминают преподавателей, которые обсуждают жизнь и творчество, философию или искусство перед аудиторией, состоящей из коллег или студентов. Эти три вида ораторского искусства, очевидно, разные и требуют разных подходов, которые описывает Аристотель. В подробных разъяснениях не было смысла, так как каждый студент Ликея, каждый образованный афинянин уже знакомился на практике с этими вопросами. Оставалось прояснить самые важные места. Более того, афиняне едва ли не с детства были так хорошо знакомы со всеми видами ораторского искусства, что невольно гадаешь, почему Аристотель включил в систему преподавания риторику. Возможно, потому, что ораторское искусство чрезвычайно важно. Хотя риторика была всем знакома, Аристотель ощущал потребность переосмыслить ее с новой, незнакомой точки зрения.

Ораторское искусство подразумевает страстность – как оратора, так и слушателей. Речь идет о конфликте страстей, и ораторское искусство заключается в том, чтобы сформировать и направить страсти тех, кто слушает его, – так, как ему кажется, будет справедливо и правильно. Поэтому во второй книге анализируются многочисленные страсти: безмятежность и гнев, дружба и вражда, страх и уверенность, стыд и бесстыдство, доброта и недоброта, жалость, возмущение, зависть, соперничество, – страсти, которые характерны для разных возрастов, страсти, которые сопровождают богатство и власть (или их отсутствие). Его можно назвать малым пособием по практической психологии. Оратор должен быть знатоком психологии. Для него недостаточно знать собственный разум. Он должен знать разум, качества и недостатки людей, которых он стремится убедить и обратить в свою веру. Эта часть «Риторики» оказала очень сильное влияние на средневековое мышление, свидетельством чему многочисленные книги, в которых обсуждаются человеческие страсти – либо с риторической точки зрения, либо с точки зрения нравственности и религиозного спасения. Одно из многих отступлений во второй книге посвящено использованию афоризмов (или пословиц); народная мудрость – краткое изложение народного опыта и мудрости предков. Оратор должен учиться пользоваться афоризмами как средством передачи собственных доводов; чем лучше аудитория знает эти афоризмы, тем лучше они помогут оратору внушить то, что он хочет, чтобы его слушатели поняли и запомнили.

Книга третья, которая, возможно, была отдельным трудом, но является такой же подлинной, как две первые, больше посвящена стилю и языку. Почти все, о чем мы говорили, в основном предназначено знатокам древнегреческого языка. Античные ораторы (не только греческие, но и римские) придавали большое значение музыкальности своих речей, таким чертам, как ритмичность прозы и периодичность. Обсуждение хорошего языка, полностью приемлемого для цели, какой он должен служить, включает проблемы, которые мы называем грамматическими.

Трудно понять, что во времена Аристотеля, когда уже было создано большинство шедевров древнегреческой литературы, официальной грамматики (такой, какую мы находим в учебниках) еще не было. Почти все грамматические категории, с которыми мы болезненно знакомимся в детстве, еще не существовали. Первая официальная грамматика греческого языка была составлена гораздо позже Кратетом Малльским (II – 1 до н. э.), но его труд утрачен. Самую первую из дошедших до нас грамматик написал Дионисий Фракийский (II – 2 до н. э.); Аполлония Дискола (II – 1), жившего в Александрии гораздо позже, называли основателем научной грамматики, изобретателем синтаксиса. Годы жизни Аполлония установить трудно, но, учитывая, что он жил примерно в середине правления Адриана (ок. 127 г. н. э.), он жил через 450 лет после смерти Аристотеля!

Чаще всего в «Риторике» цитируются следующие авторы (в порядке убывания): Гомер, Еврипид, Софокл, Исократ, Платон, Горгий, Сократ, Теодект. Демосфен упоминается очень редко, Фукидид вообще не упоминается.

Три книги «Риторики» разделяются не так отчетливо, как предполагает мой слишком краткий анализ; порядок довольно прихотлив, а некоторые темы обсуждаются не раз. Например, в книге III речь снова идет об употреблении афоризмов.

Можно делать бесконечные замечания об отдельных утверждениях. Позвольте ограничиться одной цитатой: «Стиль речи, произносимой в народном собрании, во всех отношениях похож на тенепись, ибо чем больше толпа, тем отдаленнее перспектива, поэтому-то и там и здесь все точное кажется неуместным и производит худшее впечатление; точнее стиль речи судебной, а еще более точна речь, [произносимая] перед одним судьей: [такая речь] всего менее заключает в себе риторики, потому что здесь виднее то, что идет к делу и что ему чуждо; здесь не бывает препирательств, так что решение [получается] чистое. Поэтому-то не одни и те же ораторы имеют успех во всех перечисленных родах речей, но где всего больше декламации, там всего меньше точности; это бывает там, где нужен голос, и особенно где нужен большой голос»[173].

Заметьте первое сравнение выступления перед большой аудиторией со сценографией. Аристотель писал до 322 г. до н. э., а многие ораторы так и не поняли его сравнения даже в 1952 г., спустя 22 столетия. Педанты упорствуют в создании миниатюр, в то время как им следует писать большие фрески, и они до смерти наскучивают слушателям. Скука, может быть, и не настолько страшна, но хуже того, им не удается передать цели своего высказывания. Зачем они вообще говорят? Аристотель разбирался в этом лучше них.

Вторая «Риторика» значительно короче первой (54 колонки против 134). Обычно она идет под названием «Риторика к Александру».

Она начинается словами «Аристотель Александру. Приветствие…», за которыми следует посвящение, занимающее больше трех колонок. В них автор объясняет, зачем царю нужно знать риторику. Эразм считал, что посвящение – подделка, но я в этом не убежден. Оно проникнуто духом Аристотеля; оно скучновато, но написано с большим достоинством, в резком контрасте с подобострастными и льстивыми предисловиями, в которых авторы эпохи Ренессанса не стыдились обращаться к своим покровителям и которые бывали напечатаны, к вечному стыду и покровителя, и автора. Не только предисловие, но и весь труд считается апокрифом. Одни ученые приписывают его Анаксимену из Лампсака (ок. 380–320), современнику Аристотеля и также наставнику Александра; другие считают, что «Риторика к Александру» написана позже, хотя и ненамного. Многие ее фрагменты опознаны на папирусе, обнаруженном Б. Гренфеллом и А.С. Хантом в Эль-Хибе и опубликованном ими в 1906 г. Выводы о том, что трактат был написан Аристотелем для Александра Македонского, кажутся мне правдоподобными. Впрочем, доказать уже ничего невозможно. Если даже трактат написан не Аристотелем, вполне вероятно, его написали вскоре после его смерти, до конца IV в. Те, кто изучал более длинную «Риторику» Аристотеля, не найдут в более короткой почти ничего нового.

Поэтика

Трактат о поэтике, дошедший до нас, довольно короток (он состоит менее чем из 30 столбцов) и неполон; сохранилась всего одна книга из двух или больше. Может быть, Аристотелю не удалось дописать свой труд? Или его часть пала жертвой времени? Первый вариант кажется более вероятным. Скорее всего, рукописными копиями такого труда дорожили особо. Кроме того, «Поэтику» (как и «Риторику») Аристотель сочинил ближе к концу жизни. У последней работы больше вероятности остаться неоконченной.

Поэтика, как ее понимал Аристотель, представляет собой нечто более широкое, чем наша нынешняя концепция. Она связана с литературой – плодом воображения, противопоставленной научной (или объективной) литературе. Аристотель начинает так:

«О сущности поэзии и ее видах – о том, какое значение имеет каждый из них, как следует слагать фабулы для того, чтобы поэтическое произведение было хорошим, из скольких и каких частей оно должно состоять, а также о других вопросах, относящихся к той же области, будем говорить, начав, естественно, с самого начала.

Эпос и трагедия, а также комедия, дифирамбическая поэзия и большая часть авлетики и кифаристики – все они являются вообще подражанием. А отличаются они друг от друга тремя чертами: тем, что воспроизводят различными средствами или различные предметы, или различным, не одним и тем же, способом. Подобно тому как (художники) воспроизводят многое, создавая образы красками и формами; одни благодаря теории, другие – навыку, а иные – природным дарованиям, так бывает и в указанных искусствах. Во всех их воспроизведение совершается ритмом, словом и гармонией, и притом или отдельно, или всеми вместе»[174].

В сохранившемся тексте речь идет только о трагедии; части, посвященные комедии и музыке, утеряны или остались ненаписанными.

Аристотель прекрасно определяет поэзию в главе 9: «Из сказанного ясно, что задача поэта – говорить не о происшедшем, а о том, что могло бы случиться, о возможном по вероятности или необходимости. Историк и поэт различаются не тем, что один говорит стихами, а другой прозой. Ведь сочинения Геродота можно было бы переложить в стихи, и все-таки это была бы такая же история в метрах, как и без метров. Разница в том, что один рассказывает о происшедшем, другой о том, что могло бы произойти. Вследствие этого поэзия содержит в себе более философского и серьезного элемента, чем история: она представляет более общее, а история – частное»[175].

Сравнение с историей чрезвычайно важно. Любопытно, что Аристотель многократно ссылается на Геродота и ни разу – на Фукидида. Это тем более поразительно, потому что в «Политике» он обсуждал Пелопоннесскую войну. Мог ли Фукидид остаться неизвестным в Афинах? Как мог Аристотель не знать о нем? А если он читал «Историю» Фукидида, как вышло, что он ни разу на нее не сослался? Данный факт очень озадачивает меня; тот самый человек, который был способен лучше всех оценить объективность Фукидида, игнорировал его – как кажется, намеренно. Подобные обстоятельства печальны, однако нередки; история науки знает много подобных примеров. Ученые, которые как будто должны быть ближе друг к другу, чем прочие люди, не сходятся характерами; их тропы проходят так близко, что как будто должны пересечься, однако не пересекаются.

Часть «Поэтики», с которой знакомы большинство читателей, посвящена трагедии, которая сравнивается с очищением (катарсис). Вот как Аристотель определяет трагедию: «Итак, трагедия есть воспроизведение действия серьезного и законченного, имеющего определенный объем, речью украшенной, различными ее видами отдельно в различных частях, – воспроизведение действием, а не рассказом, совершающее посредством сострадания и страха очищение (катарсис) подобных чувств. „Украшенной“ речью я называю речь, имеющую ритм, гармонию и метр, а „различными ее видами^44 исполнение некоторых частей трагедии только метрами, других еще и пением»[176].

Данное определение относится также к тому, что мы назовем «единством действия»: трагедия должна быть «цельной»; чуть ниже Аристотель более определенно говорит о «единстве фабулы». Есть также краткое упоминание «единства времени», но не говорится о «единстве места». Теория трех единств, которую французские классики (Корнель, Расин, Буало) воспринимали как некую литературную догму, возникла не в Античности, а гораздо позже и была отчетливо сформулирована лишь в 1636 г. («Сид»).

Было бы легко возразить, что в своей «Поэтике» Аристотель на самом деле не занимается волшебным искусством поэзии. Ни один поэт не захочет ее читать – а если и прочтет, он не найдет в ней вдохновения. «Поэтика» писалась не для поэтов, а для критиков и философов; не для провидцев, а для ученых. «Поэтику» можно критиковать, но не следует критиковать ее на ложном основании.

Заключение

Возможно, некоторые мои читатели скажут: не следовало писать о «Риторике» и «Поэтике» (разве что коротко упомянуть о них), потому что они находятся за пределами сферы моих интересов – истории науки. Однако я упомянул о них не случайно. Я хотел продемонстрировать широту кругозора Аристотеля. В настоящей книге речь идет об античной, а не современной науке. Мы должны рассматривать воззрения Аристотеля в свете его собственных, а не наших представлений о науке. Его целью был анализ всех знаний с точки зрения науки. Риторика и поэзия не входили в сферу науки даже в его глазах, но очень близко подходили к науке, и потому ученый должен был разбираться в них – причем на научной основе.

Ученый должен быть гуманистом. Аристотель поступил почти вопреки тому, что сделал Платон. Платон свел науку, философию, социологию к фантастическим метафизическим представлениям; он предлагал изгнать из города поэтов и художников. Аристотель попытался в своей философии охватить весь объем знаний и всю жизнь. Он принимал искусство, но пытался объяснить его и смешивал его с наукой. В этом смысле его можно считать предшественником историков искусства и историков поэзии наших дней. Художники и поэты часто бывают против научного анализа их творений, однако в этом они не правы, если подобный анализ далек от педантизма, не пытается загонять их творения в какие-то рамки, но принимает их в том же духе, в каком принимает творения природы.

Тем не менее можно понять, почему Аристотель мог без труда стать (и стал!) настоящим бедствием для тех, кто не любит науку и не доверяет ей, для тех, кто претендовал на звание поэтов и художников, и как он, наоборот, стал ангелом-хранителем ученых и сторонников объективной истины.

XXIII. Другие теории жизни и познания. Сад и портик

По мере того как античный мир, древняя эллинская культура подходили к концу, появлялось все больше мыслителей, недовольных выводами, к которым пришли Академия или Ликей. На фоне политических и экономических неурядиц греческий ум продолжал демонстрировать свою самобытность и независимость. Может быть, в своих духовных страданиях греки утешались верой в то, что самое важное на свете – ни в коей мере не власть, а скорее знание истины и добродетельность. Поэтому они с готовностью объявляли, что необходимо отдавать первенство основополагающим вопросам. Как образовались Вселенная и природа? В чем их цель, в чем цель нас самих? Когда началась Вселенная, если она вообще имеет начало? Она материальна или духовна? Кто мы? Откуда мы пришли и куда идем? Что есть истина? Возможно ли ее познать? А если да, как нам узнать, что мы знаем? Способны ли мы понять мир и наше место в нем? Что есть добродетель? Возможно ли ее достичь?.. Мы уже рассматривали ответы на эти насущные вопросы, которые давали некоторые философы, особенно Платон и Аристотель. Однако другие философы предлагали другие ответы, к которым мы сейчас перейдем. Главное – всегда помнить, что эти вопросы не научные и не праздные. Мы можем считать их таковыми, но только потому, что мы сами утратили всякое понятие смысла и похожи на моряков, у которых сломан или утерян компас и чей корабль больше не слушается руля.

Для греков вопросы эти были не теоретическими, а жизненно важными, более насущными, чем для нас – вопросы о том, кто главнее, как заплатить за квартиру в следующем месяце, заслуживаем мы счастья или нет. Давайте посоветуемся с серьезными людьми. Они принадлежат к следующим школам или сектам: киники, скептики, эвгемеристы, эпикурейцы и стоики.

Киники

Школа киников возникла гораздо раньше Аристотеля; ее истоки можно найти у Сократа (в его взглядах и поведении явно прослеживались тенденции киников). Основателем же школы обычно считают Антисфена, одного из непосредственных учеников Сократа. Его отец был афинянином, а мать родом из Фракии. Поэтому образование он получил в Киносарге, гимнасии, посвященной Гераклу, в пригороде Афин. Там обучались те, чьи предки не были чистокровными афинянами. Позже Антисфен преподавал в той же гимнасии. Предполагалось, что название школы киников имеет отношение к одному из корней топонима Киносарг (обозначающего «собака») и таким образом изначально означало «подобные собакам». Антисфен углубил склонность Сократа жить простейшим образом и ниспровергать многие принятые в обществе условности и удовольствия.

Годы жизни Антисфена неизвестны; поскольку он был учеником Горгия и Сократа, можно предположить, что в конце V в. он был еще довольно молодым человеком. Самым знаменитым его учеником был Диоген Синопский, чей аскетизм вошел в пословицу. Диоген родился около 412–410 гг. в Синопе, на побережье Черного моря; умер он в Коринфе в весьма преклонном возрасте, около 325–323 гг. Отец Диогена заведовал синопским монетным двором; его обвинили в фальшивомонетничестве. Неизвестно, было ли обвинение справедливым, но ему пришлось покинуть Синоп. Он и его сын Диоген жили в большой бедности; они охотно приняли учение Антисфена, особенно сын, считавший, что бедность следует считать не наказанием, а скорее успехом, наградой за избыточную добродетель. Диоген провозглашал необходимость самодостаточности, аскезы и бесстыдства и всячески демонстрировал свое презрение к условностям. Он не добавил ничего нового к учению Антисфена, но драматизировал и популяризировал его. Мы уже рассказывали историю о том, как он дал отповедь владыке Вселенной; легенда служит к чести Александра.

Главным учеником Диогена был Кратет, сын Асконда из Фив (ок. 365–285), который отказался от большого состояния ради философии и свел свои потребности к крайнему минимуму. Он обратил в свою веру выходцев из видной фракийской семьи, Гиппархию (на которой женился) и ее брата Метрокла из Маронеи. Они жили вместе, как беднейшие миссионеры, как нищие. Судя по всему, Кратет был немного поэтом.

Назовем еще одного ученика Диогена, Онесикрита Астипалейского (Астипалея – остров в Эгейском море из группы Додеканес). Он был моряком и принимал участие в азиатском походе Александра. Командовал флотом, построенным на реке Гидасп (Джелам), и оставался командующим во время путешествия вниз по Инду и по Персидскому заливу. Онесикрит стал одним из летописцев похода Александра, что, впрочем, подвергается сомнению. Будучи киником, Онесикрит и из Александра сделал героя-киника. Возможно, в последнем он был прав. Весьма вероятно, что Александр приобрел некоторые склонности киников; успешный диктатор не может не стать циничным.

Из четырех названных – Антисфена, Диогена, Кратета и Онесикрита – только первого можно считать философом в строгом смысле слова. Диоген, Кратет и его жена Гиппархия сравнимы со многими другими святыми и аскетами, которые жили почти в каждой стране, главным образом на Востоке. Особенно Кратет напоминал индийского факира, мусульманского дервиша и многих христианских отшельников. В каждом святом есть толика цинизма. Невольно задаешься вопросом, не оказали ли на Диогена и Кратета влияние индийские примеры? Такое возможно, но не обязательно объясняет их поведение. Онесикрит мог видеть факиров в Индии, хотя ему, как, впрочем, и Александру, не нужны были подобные примеры, чтобы выражать свое презрение к внешним атрибутам и тщете жизни.

Кинизм никогда не был официальной школой. Антисфен, правда, разъяснял то, что можно назвать учением киников: счастье основано на добродетели, добродетель – на знании; знанию можно научить, поэтому добродетели и счастью можно научиться, а приобретенного таким образом счастья невозможно лишиться. Его последователи принимали учение, но их кинизм проявлялся скорее в поведении, чем в теории. Они были больше похожи на миссионеров и членов Армии спасения, чем на богословов. Кинизм – это состояние ума, свойственное определенному темпераменту, независимо от учения. Каждая философия или религия может предъявить собственных киников, собственных святых.

Скептики

Пока Онесикрит пытался истолковать жизнь с точки зрения киников, еще один греко-индус, Пиррон, разрабатывал новое учение, которое также подрывало – или могло подрывать – устои. Пиррон (ок. 360 – ок. 270), сын Плистарха, родился в Элиде (на северо-западе Пелопоннеса); так как его родители были бедными, ему пришлось учиться ремеслу и становиться живописцем. Однако его очень интересовала философия. Он учился вначале у Брисона, сына Стилпона, а позже у Анаксарха Абдерского, представителя школы Демокрита. Говорят, что и Анаксарх, и Пиррон сопровождали Александра в Азию (интересно, что с завоевателем ассоциируется столько философов и ученых; так же и Бонапарт выбрал многих ученых для своего египетского похода). По возвращении Пиррон вышел в отставку и обосновался в родном городе, Элиде, где вел крайне простую жизнь. Он ничего не написал, кроме поэмы, адресованной Александру, однако его увековечил верный ученик, Тимон из Флиунта (ок. 320–230), прославивший мудрость и добродетельность своего учителя.

О Пирроне, как и о многих пророках, нельзя сказать, что он не пользовался почетом у себя на родине. Наоборот, сограждане сделали его верховным жрецом, а вскоре после его смерти воздвигли монумент в его честь. В то время как другие философы подвергали сомнению реальность материи (или реальность нематерии), Пиррон пошел дальше и сомневался в возможности знания. Как можно быть в чем-то уверенным? Тем более как можно знать природу вещей? Разве мы постоянно не наблюдаем противоречия нашего чувственного восприятия, мнений, обычаев? Эти противоречия доказывают невозможность познания. Поэтому, если мы честны, следует говорить не «Это так», но «Это может быть так», не «Это правда», но «Это может быть правдой». Такое воздержание от суждений (афасия, несуждение) порождает бесстрастность (атараксию), то есть полный покой души, свободу от страстей (апатию), равнодушие (адиафорию) к внешнему, к удовольствию и боли. Пирронизм был своего рода квиетизмом (мистически-созерцательным, безучастным отношением к жизни).

Пиррон не создал постоянной школы, зато у него имелись такие поклонники, как Тимон. Он оказал влияние и на некоторых других, например на Аркесилая (ок. 315–240), основателя Средней Академии, Карнеада (ок. 213–129), основателя Новой Академии, Энесидема, жившего во времена Цицерона (I – 1 до н. э.), а позже – на Секста Эмпирика (II – 2). Пирронизм, как и кинизм, – скорее не философская система, а состояние души. Всегда и всюду находятся скептически настроенные люди, однако скептицизм, в пирроновском или ином смысле, всегда ограничен и относителен; никто не сомневается во всем и не верит во все. Пирроновский дух более или менее иллюстрирует девиз Монтеня: «Que sais-je?» «Что я знаю?» и любимый ответ Лагранжа: «Я не знаю». Ученый не может достичь высоких результатов, если его воображение постоянно не ограничено скептицизмом или агностицизмом.

Эвгемеризм

Примерно в то же время оформилась еще одна теория, разработанная сицилийцем Эвгемером из Мессены, который служил при дворе македонского царя Кассандра. Говорят, что он проплыл по Красному морю, пересек Аравийское море и добрался до индийского острова под названием Панчайя, где нашел некие священные надписи. Независимо от того, были его путешествия и открытия подлинными или воображаемыми, он описал их в книге «Священная история», где подчеркивал историческое происхождение мифов. Эвгемер сделал попытку рационализировать мифологию, то есть греческую религию.

Едва ли он совершил что-то новое, хотя книга Эвгемера (из которой сохранились лишь фрагменты), возможно, стала первой публикацией, точнее, первой популярной публикацией с изложением подобных взглядов. На него могли произвести глубокое впечатление обычаи Египта, которым подражали греки: обожествление или канонизация смертных. Так, египетский врач Имхотеп превратился в героя, а позже в бога; то же произошло с греческим врачом Асклепием. Герои – промежуточная стадия между людьми и богами; границы между людьми и героями, с одной стороны, и героями и богами, с другой стороны, были очерчены не слишком четко. Возможно было перейти из одной группы в другую, а если так, не естественно ли постулировать человеческое происхождение или связи с людьми для всех богов? Разве греческая мифология не была чрезмерно антропоморфной? Можно ли верить, что боги в чем-то существенно отличаются от людей, если в каждой легенде и в каждом мифе они демонстрируют человеческие черты и слабости? Мы имеем право предположить: уже задолго до Эвгемера почти все ученые считали мифологию своего рода поэзией, которую достаточно любить; верить мифам не обязательно. Действительность религии требовалось обосновать не мифами, а скорее обрядами и праздниками, участием в которых греки удовлетворяли свою любовь к прекрасному и возвышенному, сознание божественности мистерий и демонстрировали свое духовное братство. К сожалению, такие праздники поощряли жульничество со стороны церковников; они наверняка вызывали к себе не меньше критики, чем сами мифы.

Той же антиклерикальной критике учила школа киренаиков, основанная одним из учеников Сократа, Аристиппом Киренским, чью философию можно назвать гедонистической и рационалистической. Его учение продолжали его дочь Арета Киренская, ее сын Аристипп Младший (по прозвищу ho metrodidactos, «ученик матери») и некоторые другие, Антипатр Киренский, Феодор по прозвищу Безбожник, Гегесий и Анникерид. Возможно, на Эвгемера повлияла киренская школа, хотя доказать это невозможно, да и не нужно ничего доказывать. Рационализм был так же присущ некоторым грекам, как суеверие – многим другим.

Эвгемеризм получил новое истолкование на латыни у Энния (II – 1 до н. э.) и на греческом – у Диодора Сицилийского (I – 2 до н. э.). Ранние христиане пользовались им для антиязыческой пропаганды. Это один из многих аспектов вечной войны между разумом и суеверием.

Сад Эпикура

Эпикур Самосский

Выше мы пытались дать читателям какое-то представление о величии Демокрита Абдерского, одного из чистейших гениев второй половины V в. до н. э. Древняя Греция была так богата на гениев, что некоторых из них забыли. Почти весь IV в. Демокрит пребывал в забвении. Платон ни разу не упоминал о нем; Аристотель часто ссылался на него, но лишь критикуя. К счастью, его философию, если не личность, воскресил в последней четверти века новый пророк – Эпикур.

Эпикур (341–270) был выходцем из благородной афинской семьи, но его отец Неокл перебрался на Самос, где, возможно, и родился Эпикур. Во всяком случае, образование он получил именно там. Развитый не по годам мальчик в 14 лет приступил к изучению философии и был уже хорошо образованным четыре года спустя. Тогда он приехал в Афины – скорее всего, для того, чтобы пройти проверку (докимасию) новых граждан общества (эфебов) на возможность предоставления ему всех гражданских прав и свобод. Во время его приезда (323) Пердикка, регент Македонии, изгнал афинян с Самоса. Поэтому Эпикур не вернулся на Самос, но вместе с семьей скитался вдоль азиатского побережья, ненадолго останавливаясь в разных местах, главным образом в ионийских городах Колофоне и Теосе (постарайтесь представить группу афинских беженцев, вынужденных постоянно переезжать с места на место!). В Теосе Эпикур какое-то время слушал лекции Навсифана, разъяснявшего философию Демокрита. В 30-летнем возрасте (в 311 г.) Эпикур обосновался в Митилене и основал свою философскую независимую школу. Должно быть, его влияние уже тогда было значительным, потому что среди его учеников были три его брата. Это необычайное обстоятельство говорит в пользу не только его умения убеждать, но и его основополагающей добродетели. Спустя какое-то время новая школа переехала в Лампсак, на азиатской стороне пролива Дарданеллы. Там к Эпикуру присоединились новые ученики, местные жители, например Метродор, Колот, Полиэн, Идоменей, а также Леонтей и его жена Фемиста.

Добившись успеха, Эпикур решил перенести свою школу в Афины, ибо только там новая философская школа могла оказывать полное влияние. Он вернулся в Афины в 307 г., при тирании Деметрия Полиоркета, царя Македонии, и купил дом с садом в Мелите (между городом и портом Пирей). Там он провел остаток жизни, около 37 лет. Эпикур мог себе позволить жить на широкую ногу, как признанный учитель, так как многие его ученики, включая его родных, приехали с ним. Вскоре в школу пришли новые ученики, среди них Гермарх из Митилены, которому суждено было стать его преемником, Пифокл, Тимократ, брат Метродора. В школу допускались и рабы, например Мис, которого Эпикур освободил, и женщины, даже куртизанки, например Леонтион (Леонтия), которая стала женой Метродора.

Преподавание в «саду Эпикура» велось неформально, а жизнь была очень простой и братской. Однако присутствие женщин вскоре стало поводом для сплетен, а успех школы вызывал ревность конкурентов. Некоторым из них удалось повлиять на общественное мнение, и к концу века наименованию «эпикурейцы» сопутствовали скандальность и дурная слава.

Злословие лишь укрепляло преданность учеников своему учителю. Еще много лет отношения в «саду Эпикура» оставались дружескими и простыми. В возрасте 70 лет Эпикур умер; дом и сад он завещал Гермарху для нужд школы; в завещании особо оговаривались соблюдение праздников и забота о сыне и дочери Метродора, умершего до Эпикура.

Сочинения Эпикура были многочисленными и заполнили 300 свитков; большинство из них утрачено, но у нас имеются отрывки из многих на греческом и на латыни. Самыми важными считаются «Канон», который, как говорили, позаимствован из «Треножника» Навсифана Теосского, и трактат или исследование о природе (в 37 книгах), где содержалось самое подробное изложение научных взглядов Эпикура. Диоген Лаэртский сохранил для потомков коллекцию из 40 афоризмов и письма Эпикура к трем его ученикам: Геродоту, Пифоклу и Менойкию. Еще одна коллекция из 80 афоризмов была обнаружена в Ватиканской рукописи и опубликована в 1888 г. В дополнение к этим сочинениям и фрагментам, которые можно найти в классической литературе, следует упомянуть два необычных источника, обогативших наши познания об Эпикуре и эпикурействе. Во-первых, это свитки папируса, найденные при раскопках Геркуланума. На них содержатся сочинения эпикурейца Филодема из Гадары (Палестина), современника Цицерона (I – 1 до н. э.). Во-вторых, в надписи на камне, найденном в ликийской Эноанде в 1884 г., сохранился трактат Эпикура в форме вопросов и ответов, записанный неким Диогеном. Этот преданный эпикуреец добился, чтобы надпись высекли на камне для наставления прохожим. И все же лучшим источником эпикурейского учения остается «О природе вещей» Лукреция, написанный через 200 лет после смерти учителя. Вот самый примечательный монумент, когда-либо создававшийся в память великого философа.

Эпикурейская физика и философия

Главной физической теорией Эпикура считается атомизм. Атомистическую теорию объясняли Левкипп и Демокрит, однако Эпикур внес различные уточнения. Все, материальное и духовное, сделано из атомов. Эти атомы разнообразной формы разбросаны повсюду. Они не обязательно сближаются; поскольку атомы находятся в вакууме, они могут перемещаться с места на место и сталкиваться. После того как человек умирает, атомы, составлявшие его душу, разъединяются и распределяются, как и атомы его тела. Сами боги сделаны из атомов; они существуют в своего рода промежуточном рае («междумириях», метакосмиях), пустых пространствах между объединенными мирами. Разум (nus) – концентрация очень тонких атомов, в то время как жизненный дух (psyche) состоит из высших атомов, распределенных по всему телу. Духовные сущности (такие как боги, души, разум) отличаются от материальных лишь более тонкой и возвышенной природой своих атомов. Таким образом, все материализуется. Отчасти верно называть атомизм Эпикура материализмом.

Тем не менее Эпикур характеризовал свой материализм и детерминизм двояко. Он признавал, что душа включает какой-то безымянный элемент или стихию. Для Эпикура огонь (жар), ветер (дыхание), воздух – стихии, добавленные к атомам и вездесущие. Однако душа и разум подразумевают существование четвертой стихии, высшей по сравнению с тремя остальными, это так сказать, душа души (очень неясная тема; не могу утверждать, что понимаю ее). Кроме того, он выдвинул концепцию блуждания (отклонения) атомов, то есть пришел к выводу о несократимом объеме самопроизвольности и прихотливости в движении атомов.

Две эти черты необычайны; они свидетельствуют о поэтическом даре гения Эпикура, а также о том, что невозможно полностью вытеснить духовность даже из самого радикального материализма. Выкиньте дух из окна, и он проникнет назад через невидимые отверстия в стене. Именно так случилось с Эпикуром и всеми материалистами после него. Он был рационалистом, однако предложенная им «безымянная» стихия души открывала дверцу к оккультизму.

Эпикурейство, однако, нечто гораздо большее, чем атомизм; можно сказать, что атомизм – физическое ядро философии Эпикура, которую изобретатель усовершенствовал, чтобы уменьшить трения и сохранить минимальный зазор и свободу.

Одной из его главных идей является то, что удовольствие – единственное благо. Впрочем, Эпикурова концепция удовольствия очень далека от грубой чувственности; тот вид удовольствия, какой он имел в виду, достижим лишь путем развития многих добродетелей, таких как благоразумие, справедливость – и искоренения многих желаний. Его удовольствие подразумевает умеренность, если не аскезу. Эпикур придал новое значение старому греческому афоризму meden agan («Ничего сверх меры», ne quid nimis).

Еще одну его идею, которую часто трактуют неверно, можно назвать сенсуализмом. В ответ на фантазии пифагорейцев и Платона он утверждал, что все наши знания происходят от наших чувств. Если бы во времена Эпикура существовала экспериментальная наука, он сказал бы, что наши знания должны подкрепляться экспериментальной базой. Хотя до такого он дойти не мог, он утверждал, что необходимы некоторые чувственные доказательства: слова должны соответствовать чему-то осязаемому. Конечно, атомизм Эпикура заходил далеко за пределы доказательности. Его нельзя назвать даже реальной теорией в современном смысле слова. Эпикур был не ученым, а философом.

Прежде всего, он был моралистом, который стремился проложить новый путь к добродетели и счастью. Добродетель подразумевает свободу, а свобода человеческого духа была для него настолько важна, что ради нее ему предстояло изменить основное атомистическое учение. «Блуждание» атомов предоставляло возможность и свободу внутри наиболее материальных объектов; этот элемент случайности и свободы возрастал по мере того, как материя все больше одухотворялась и достигала своего пика в человеческой душе.

Счастья можно достичь с помощью терпимости и воздержания, то есть в негативном ключе. Хозяин сада советовал своим ученикам не жениться, не заводить детей, не привлекать к себе всеобщего внимания. Эпикурейский гедонизм оказался несвоевременным, потому что его враги представляли учение как поиск удовольствий (главным образом чувственных, так как других удовольствий они сами представить себе не могли), в то время как это была скорее попытка освободиться от боли и бед. Эпикурейцы пытались избавиться от страха смерти и бедности и достичь невозмутимости (атараксии). Они стремились удалиться от жизни, и их можно обвинить в пораженчестве. В целом их позицию трудно назвать героической, однако и ни о какой аморальности речь не шла. Эпикурейцы могут показаться эгоистичными, но не следует забывать, что они жили в опасное время, когда тирания была распространена шире, чем справедливость, когда положение было более шатким, чем когда-либо, и разумнее было скрывать свою жизнь, чем навлекать на себя ревность и насилие.

Борьба Эпикура с клерикализмом и суевериями

Основной чертой жизненной философии Эпикура, из-за которой он и его учение нажили множество непримиримых врагов, была его борьба с суевериями. Мы уже отмечали много раз, что суеверия цвели в Элладе пышным цветом; любовь к магии и чудесам, которая существовала издревле (свидетельством чему античные мистерии, мифы, исцеляющие гробницы), обострялась тяготами войны, а также политической и экономической нестабильностью. Беды, множившиеся во время гражданских войн, достигли нового пика после смерти Александра и распада его империи; их обилие и повсеместность усиливали власть жрецов при храмах и прорицателей.

Эпикуру свойственна, по крайней мере, одна страсть: ненависть к суеверию. Неоднократно замечалось, что страсти, которые доминируют в деятельности человека, часто являются результатом личного опыта, особенно такие, которые отпечатываются в душе человека в самые яркие периоды его жизни. Диоген Лаэртский сообщает, что молодой Эпикур «при матери ходил по лачугам, читая заклинания, а при отце учил азбуке за ничтожную плату»[177]. Создается впечатление, что его семья с трудом сводила концы с концами. Отец был школьным учителем, которому мало платили; мать помогала, выступая в роли мнимой жрицы или колдуньи. Если не по годам развитому мальчику пришлось быть свидетелем духовной проституции матери, можно без труда представить, как росло в нем отвращение к подобным занятиям. Он рано понял, что означают заклинания для посвященных; он вынужден был помогать матери обманывать соседей. Можно ли получить более ужасный опыт?

Как бы там ни было, Эпикур понимал, что бедняки – просто жертвы обстоятельств. Он ненавидел не столько так называемые народные суеверия, фантастический фольклор людей неграмотных и доверчивых, сколько ханжескую ложь, распространяемую церковниками, и «благородную ложь», так красиво излагаемую платониками. Различие между народным и «ученым» суеверием провести не всегда легко, потому что заинтересованные стороны стараются «упаковать» мифы и легенды в наукообразную обертку. Вопрос о том, имеют суеверия простонародное происхождение или нет, чисто теоретический; ответа на него не существует. Ультраконсерваторы, которые верили, что «религия – благо для народа», прекрасно понимали, что любое суеверие подпитывает другие суеверия и потому полезно. Они были похожи на продавцов виски, которые поощряли любовь к спиртному (в целом), а не разубеждали в ней. Пусть у простых людей будут все суеверия, какие они хотят, могли бы сказать Платон и его ученики. Они слишком глупы, чтобы размышлять об истине; им милее ложь.

Возможно, это и так, но огромная разница между Платоном и Эпикуром состоит именно в том, что первый готов был эксплуатировать невежество и доверчивость народа, в то время как последний, как мог, старался их искоренить. Например, Эпикур, не колеблясь, отвергал все предсказания в целом, хотя в его время предсказания были широко распространены. Все секты, кроме эпикурейцев, принимали реальность магии.

Эпикур был настроен откровенно антиклерикально, но он не был против религии. Он утверждал, что Бог существует; однако его надлежит искать не на звездах, но в сердцах людей. Эта мысль, несомненно, выражена в его восхитительном письме к Менойкию (Менекею):

«Итак, и в делах твоих, и в размышлениях следуй моим всегдашним советам, полагая в них самые основные начала хорошей жизни.

Прежде всего, верь, что Бог есть существо бессмертное и блаженное, ибо таково всеобщее начертание понятия о Боге; и поэтому не приписывай ему ничего, что чуждо бессмертию и несвойственно блаженству, а представляй о нем лишь то, чем поддерживается его бессмертие и его блаженство. Да, боги существуют, ибо знание о них – очевидность; но они не таковы, какими их полагает толпа, ибо толпа не сохраняет их [в представлении] такими, какими полагает. Нечестив не тот, кто отвергает богов толпы, а тот, кто принимает мнения толпы о богах, – ибо высказывания толпы о богах – это не предвосхищения, а домыслы, и притом ложные. Именно в них утверждается, будто боги посылают дурным людям великий вред, а хорошим – пользу: ведь люди привыкли к собственным достоинствам и к подобным себе относятся хорошо, а все, что не таково, считают чуждым»[178].

Существование Бога доказывается наличием в человеке добра (по-моему, это и сейчас лучшее доказательство). Эпикур не ссорился с «чистой» религией, но ненавидел религию, которую вскармливали платоники и аристократы, религию, которая поощрялась «лучшими людьми» ради блага низших классов, которая сливалась не только с основными суевериями, но и с властью, шпионажем и преследованиями. Он отвергал идею провидения (pronoia), столь милую стоикам; он даже отвергал креационизм, во всяком случае постоянный. Бог создал мир и удалился, предоставив мир его собственной эволюции. Тирания не должна вмешиваться в законы природы.

Эпикур первым провозглашал общественную опасность суеверия и основополагающую потребность бороться с ним. Нельзя обманывать людей по системе Платона. Им нужно говорить правду; если они для нее недостаточно образованны, значит, необходимо дать им образование. Свободными их сделает правда, и ничего больше.

Эпикур воплощает либерализм и рационализм, противопоставленные консерватизму и намеренному обскурантизму Платона. Его рационализм (как и всякий рационализм, впрочем) был не абсолютным, но ограниченным.

Эпикурейство полно противоречий: атомизм смягчается причудами атомов, материализм – признанием души и богов. Однако самой большой непоследовательностью можно назвать борьбу с суевериями, которая совсем не сочеталась с целью освободиться от боли и бед. Если бы целью эпикурейцев было создать как можно больше трудностей для себя, они не могли бы придумать ничего лучше борьбы с ложью в обществе и суевериями. Их выбор самого трудного и опасного дела, какому можно себя посвятить, доказывает их радикальную непоследовательность и их нравственное величие.

Эпикур не был против религии. Также неверно, что он был врагом науки. Хотя его больше интересовала этика, чем погоня за чистым знанием, он понимал, что наш первый долг – знать правду, точнее, мы должны знать правду, чтобы исполнять свой долг. Его противодействие тому, что можно назвать «чистой наукой», было вызвано многочисленными искажениями ее «чистоты». Он презирал логику из-за отклонений диалектиков; он не доверял математике из-за нумерологии Пифагора и геометрии Платона; но главное, он отвергал астральную теологию, которая обесценивала не только астрономию, но и религию. Тенденция смешивать чистую науку с Платоновой магией полностью оправдывала Эпикура в отрицании и того и другого. Его борьба с суеверием и иррационализмом неизбежно превратилась в борьбу с ложными науками, а также с ложными религиями.

Далее необходимо признать, что Эпикур не обладал любознательностью; он не испытывал потребности докопаться до истины. Вот почему ему не нравился Аристотель. Скорее всего, Эпикур считал Аристотеля таким же пустым, как многочисленные истории, собранные им в его трудах по зоологии. Он мог бы сказать: что нам за дело о размножении рыб или совокуплении улиток? Давайте уделим внимание вопросам, которые заботят человечество. Повторяем: в первую очередь Эпикур был моралистом, а не ученым.

Он был моралистом и политиком, который заботился об образовании людей, всех, и мужчин, и женщин. Его заботили их образование и счастье. Забавно, насколько по-разному его можно представить. Так, английский филолог-классик Г. Мюррей называет эпикурейцев «в каком-то смысле толстовцами Античности». Эллинист Б. Фаррингтон считал эпикурейцев «своего рода „Обществом друзей“ (квакерами), в основе которого лежала натурфилософия». Два эти утверждения в общих чертах не противоречат друг другу. Второе полнее, поскольку признает научные интересы Эпикура. В самом деле, парадоксально вовсе отрицать такие интересы у человека, который передал факел атомизма от Демокрита Лукрецию.

Школа

Эпикурейская школа была довольно хорошо устроена самим ее основателем. Эпикур обладал необходимым для этого свойством; он умел разжечь энтузиазм в своих слушателях и заручиться их верностью. Уже в Лампсаке ему удавалось собрать вокруг себя многообещающих людей. Величайшим из этих ранних учеников был Метродор, который умер в 277 г., задолго до самого Эпикура, в возрасте 53 лет. Уже упоминались другие ранние ученики: Полиэн, Колот, Идоменей. Полиэн был математиком, который оставил математику после «обращения» в веру Эпикура. Данный факт использовали как доказательство враждебности Эпикура науке, но подобное доказательство совершенно недостаточно. Во-первых, возражения Эпикура против арифметики пифагорейцев и геометрии Платона можно было полностью оправдать на научной основе, а во-вторых, многие переходили от математики к философии или религии. Вспомните Паскаля! Почему эти люди бросали математику? Потому, что им больше нравилась философия или религия, или потому, что они заканчивали свой математический труд? Можно предположить, что они не бросали математику; это математика бросала их.

Долгое существование школы обеспечивалось завещанием основателя, который оставил пост сколарха и сад Гермарху из Митилены. Завещание Эпикура столь трогательно, что мы процитируем его дословно:

«Сим оставляю все мое имение Аминомаху, сыну Филократа, из Ваты, и Тимократу, сыну Деметрия, из Потама, согласно записанному в Метрооне дарению на имя того и другого и с тем условием, чтобы сад и все, к нему принадлежащее, они предоставили Гермарху, сыну Агеморта, митиленянину, с товарищами по занятиям философией, а далее – тем, кого Гермарх оставит преемниками в занятиях философией, дабы они проводили там время, как подобает философам. А всем нашим преемникам по философии завещаю всегда посильно способствовать Аминомаху и Тимократу с их наследниками в устроении сада и житья в нем, чтобы те наследники блюли сад вернейшим образом наравне с теми, кому поручат это наши преемники по философии. А дом, что в Мелите, пусть Аминомах и Тимократ отведут под жилье Гермарху и его товарищам по философии, покуда Гермарх жив.

А из тех доходов, что мы завещали Аминомаху и Тимократу, пусть они с ведома Гермарха уделят часть на жертвоприношения по отцу моему, матери, и братьям, и по мне самому при обычном праздновании дня моего рождения каждый год в 10-й день гамели – она и на то, чтобы 20-го числа каждого месяца установленным образом собирались товарищи по школе в память обо мне и о Метродоре. Пусть они отмечают также и день моих братьев в месяц посидеон, и день Полиэна в месяц метагитнион, как велось доселе и у нас.

И пусть Аминомах и Тимократ позаботятся об Эпикуре, сыне Метродора, и о сыне Полиэна, пока они занимаются философией и живут при Гермархе. Равным образом пусть позаботятся они о дочери Метродора, если будет она благонравна и послушна Гермарху, а когда она придет в возраст, то пусть выдадут ее за кого укажет Гермарх меж товарищей своих по философии, и пусть назначат им на годовое прокормление из завещанных нами доходов столько, сколько они с Гермархом почтут за нужное. Гермарха пусть они поставят блюстителем доходов рядом с собою, чтобы ничто не делалось без того, кто состарился со мною в занятиях философией и оставлен после меня руководителем товарищей по философии. Пусть и в приданое для девушки, когда она войдет в возраст, Аминомах и Тимократ возьмут из наличия столько, сколько почтут за нужное, с ведома Гермарха. Пусть позаботятся и о Никаноре, как мы о нем заботились, чтобы никто из наших товарищей по философии, оказывая нам услуги в делах, обнаруживая всяческое доброжелательство и состарившись со мною в занятиях философией, не остался после этого нуждающимся по моей вине.

Книги, что у нас есть, все отдать Гермарху. Если же с Гермархом что-нибудь случится до того, как Метродоровы дети придут в возраст, и если будут они благонравны, то пусть Аминомах и Тимократ из оставленных нами доходов выдадут, сколько можно, чтобы они ни в чем не знали нужды. И обо всем остальном пусть они позаботятся, как я распорядился, чтобы все было сделано, что окажется возможным. Из рабов моих я отпускаю на волю Миса, Никия и Л икона, а из рабынь Федрию»[179].

Гермарх стал преемником Эпикура в 270 г. до н. э.; после него школу возглавил Полистрат, «а его сменил Дионисий, а того – Ба-силид. Известен также Аполлодор, по прозвищу Садовый Тиран, сочинитель четырехсот с лишним книг, и двое Птолемеев Александрийских, Черный и Белый; и Зенон Сидонский, слушатель Аполлодора, великий борзописец; и Деметрий по прозвищу Лаконец; и Диоген Тарсский, составитель „Избранных уроков“, и Орион, и прочие, кого настоящие эпикурейцы именуют софистами»[180].

Их имена упомянуты для того, чтобы проиллюстрировать непрерывность и жизнеспособность эпикурейской школы. Зенон Сидонский уже переносит нас в I в., так как Цицерон слушал его в Афинах. Скорее всего, это произошло в 79 г. до н. э., но Цицерон познакомился с эпикурейством еще до поездки в Грецию, так как слушал лекции Федра (140—70) в Риме до 88 г. до н. э. Еще одним эпикурейцем – современником Цицерона – был Филодем Гадарский (из Палестины). Величайшим из всех был Лукреций (I – 1 до н. э.), о ком сейчас больше ничего не нужно говорить. Для Лукреция Эпикур был почти богом (см. начало книги «О природе вещей»). Такая высокая оценка, однако, позже не пользовалась популярностью, хотя ее разделяли такие выдающиеся личности, как Лукиан из Самосаты и его друг Цельс. Оба они считали Эпикура божественным героем, благодетелем человечества.

Такая высокая оценка просто не могла пользоваться популярностью! Славу Эпикура, а позже Лукреция составляла их борьба с суевериями. Такая борьба никому не приносила и не принесет популярности. Даже если суеверия в конце концов побеждены, так случается лишь потому, что их сменяют другие суеверия, подобно тому, как выполотые сорняки в саду сменяются другими сорняками. Несмотря на все усилия Эпикура, языческие суеверия не уходили; наоборот, политическая и экономическая нестабильность способствовала их разрастанию. Лучшая античная религия постепенно обесценивалась, выхолащивалась; ее поэзия была утрачена. Философская (не эпикурейская!) элита заменила ее новой астрологической религией, слишком трудной для понимания народа и слишком абстрактной для того, чтобы она согревала душу. Оставались только ритуалы, процессии, паломничества и всевозможные суеверия. Религиозный вакуум заполнялся фантастическими представлениями, заимствованными в Египте и других странах Ближнего Востока. Распространение суеверий сопровождалось ростом самонадеянности и нетерпимости жрецов. Простой народ был настолько придавлен многими страданиями, что рациональные усилия и стремление к самосовершенствованию сменялись мыслями лишь о «спасении» – своего рода мистическом спасении в другом мире.

Кроме того, эпикурейцы восстановили против себя представителей других философских школ или сект, главным образом стоиков. Например, астроном Клеомед выражал свое презрение к Эпикуру за то, что тот пользовался простонародным языком, каким разговаривают «шлюхи, женщины, которые поклоняются Церере, нищие и т. д.». Корни гнева Клеомеда были глубоки; его раздражали не столько язык Эпикура, сколько его неприятие астрологии как религии и дружба с простыми людьми.

Ненависть Эпикура к суевериям раздражала всех, от стоиков до предсказателей и демагогов, которые смешивали ее с ненавистью к религии. Это старый трюк, который разыгрывают и в наши дни. Рационалиста обычно обвиняют в попытках совращения юношества и в отречении от богов. Легко было поставить Эпикуру в вину не только его антиклерикализм, но и его гедонизм, о котором бесстыдно злословили. В последнем нет ничего странного. Можно ли ожидать, чтобы тогдашние греки, разочарованные и потерявшие силу духа из-за поражения и страданий, приветствовали этих предшественников квакеров и толстовцев?

Еще ожесточеннее относились к эпикурейству религиозные общины, особенно иудейские. Эпикур считался «смутьяном» и «неверным». Сравнительно просто было выставить его учеников низменными материалистами, любящими удовольствия, лгунами, которые во всем сомневались. И Филон (I – 1), и Иосиф Флавий (I – 2) называют Эпикура безбожником. Слово «эпикурейский» стало в иврите оскорблением и сохранило оскорбительное значение до наших дней.

Все это напрямую касается историка науки, потому что повлияло на судьбу учения атомизма. Учение это, смешанное с философией Эпикура, считали подрывным. Атомизм вытеснили в подполье; его не убили (едва ли можно убить идею!), но атомизм продолжал тайную жизнь и иногда выплывал на поверхность со странными спутниками. Для людей суеверных и бездумных атомизм был просто своего рода сатанинским мятежом, как будто злобные атомисты пытались сокрушить саму их веру. На христианском Западе атомизм был реабилитирован лишь в XVII в., вначале П. Гассенди (1592–1655), а позже Р. Бойлом (1627–1691), а в форме, приемлемой для ученых, был представлен лишь в начале XIX в. Дж. Дальтоном (1766–1844).

Дальнейшие приключения научного атомизма уведут нас слишком далеко от основной темы. Позвольте сделать лишь несколько замечаний. На протяжении почти всего XIX в. атомизм пытался утвердиться на прочной экспериментальной основе, что потребовало огромного количества химических исследований. Когда успех уже замаячил впереди, ряд ученых и философов, которые стремились глубже постичь суть, отвергли атомизм как своего рода иллюзию. Антиатомистические взгляды высказывали, например, Э. Мах (1838–1916), П. Дюгем (1861–1916) и даже такой химик-практик, как В.Ф. Оствальд (1853–1932). Они вели арьергардные бои в то время, когда атомизм перестал быть гипотезой, когда атомы стало возможно пересчитать и взвесить, однако они перестали быть атомами в буквальном смысле слова, поскольку было установлено, что они все же состоят из еще более мелких частиц.

Возвращаясь к Эпикуру, следует повторить, что отрицание атомизма Оствальдом и другими было, безусловно, более научным, чем его собственное слепое принятие этой теории. Открытие, точнее, новое открытие атомизма Эпикуром не являлось научным достижением. История науки больше ставит ему в заслугу общую философию, особенно борьбу с суевериями. Наука не может процветать во мраке; для того чтобы обеспечить ее прогресс, нужно быть готовым бороться с магией и суевериями на каждом шагу. Эпикур так и поступал – или пытался так поступать.

Личность Эпикура. Его смерть

Лучший способ закончить эту главу – дать представление о личности Эпикура. Хорошо, что у нас есть такая возможность, особенно если вспомнить, что нам не известно практически ничего о личностях большинства великих ученых Античности. Многие из них остаются абстракциями, в то время как Эпикур живой.

Приятно наблюдать за тем, как он прогуливается с учениками в саду Мелиты, беседует и спорит с ними. Он находил время и на длительную переписку, но, очевидно, не писал лекций. Эпикур был не лектором, а гениальным учителем, который заботился о своих учениках. Он основал не просто школу, а братство. Вокруг него собирались не только мужчины, но и женщины, и дети. Вот письмо от него к одному из детей: «Мы прибыли в Лампсак целыми и невредимыми, Пифокл, Гермарх, Ктесипп и я, и там мы нашли Фемисту и других наших друзей в добром здравии. Надеюсь, и ты, и твоя мама тоже здоровы, и ты всегда слушаешься папу и Матро, как раньше. Позволь тебе сказать: я и все остальные так тебя любим, потому что ты всегда послушен»[181].

Этот документ уникален для античной литературы. Другие его письма также дышат добротой по отношению к родителям, братьям, ученикам и даже к рабам. Эпикур был отнюдь не дьяволом и не развратником, каким выставляли его враги, а простым и дружелюбным человеком, который любил жизнь и людей. Он вел умеренную жизнь, но он испытывал потребность время от времени устраивать пиры, дабы нарушать рутину дней и подчеркивать их последовательность. Двадцатый день каждого месяца отводился для пира; после смерти Эпикура этот день посвятили его памяти и памяти Метродора. К сожалению, мы не знаем, как вступали в эпикурейское братство. Должно быть, возможность быть допущенным в сад и беседовать с братьями и сестрами появлялась после благословения – простого благословения, без лишнего пустословия. Только любовь и разум.

Единственной неприятной чертой характера Эпикура (которая чрезвычайно меня возмущает) можно считать его весьма неблагодарное суждение о своих учителях и других философах. Своего собственного учителя Навсифана он называл медузой. По отношению к другим он также употреблял клички. Так, Гераклита он называл растяпой, Демокрита – абракадаброй, Аристотеля – развратником. О Левкиппе он вовсе отказывался разговаривать. Большой оригинал может отрицать своих учителей, потому что он даже не понимает, сколь многим им обязан. А может быть, в своем рвении он забывает о них. И даже если он искренен, такое непризнание других свидетельствует о невежливости. Последнее очень озадачивает меня в Эпикуре, ибо неуважение к другим и умаление их величия почти всегда служит признаком посредственности. Однако Эпикур был великим человеком. Как мог он быть настолько слепым к величию своих предшественников и к заслугам своих учителей?

Подобно тому как о жизни Эпикура мы знаем много больше, чем о жизни других греческих философов, нам также лучше известно об обстоятельствах его смерти. Конечно, мы довольно хорошо осведомлены об обстоятельствах смерти Сократа, потому что его смерть была публичной смертной казнью. В то же время о других философах, которые умерли своей смертью, нам известно гораздо меньше. Определенные сведения о последней болезни и смерти Эпикура дает Диоген Лаэртский: «Умер он на втором году 127-й олимпиады, при архонте Пифарате, от роду семидесяти двух лет; школу от него принял митиленянин Гермарх, сын Агеморта. Смерть его случилась от камня в почках, а болел он перед тем четырнадцать дней (говорит в своих письмах этот самый Гермарх). Гермипп рассказывает, что он лег в медную ванну с горячей водой, попросил неразбавленного вина, выпил, пожелал друзьям не забывать его учений и так скончался»[182].

В самом конце жизни Эпикур написал письмо своему другу Идоменею, где содержатся еще один рассказ о его болезни и последнее, незабываемое свидетельство его доброты: «Писал я это тебе в блаженный мой и последний мой день. Боли мои от поноса и от мочеиспускания уже так велики, что больше стать не могут; но во всем им противостоит душевная моя радость при воспоминании о беседах, которые были между нами. И по тому, как с малых лет относился ты ко мне и к философии, подобает тебе принять на себя заботу и о Метродоровых детях»[183].

Стоицизм (Стоя)

Рождение стоицизма невозможно датировать точно, потому что мы не знаем, когда родился основатель учения Зенон. Если он родился в 336 г. до н. э., значит, стоицизм едва ли мог быть плодом IV в. или возник в самые последние его годы. Однако считается, что Зенон родился в 348 или даже 356 г. Значит, Зенон должен быть старшим современником Эпикура. Есть еще одна, более фундаментальная причина, почему стоицизм следует рассматривать в этой главе: когда бы он ни созрел, он был плодом эпохи Александра.

Зенон Китийский

Зенон, сын Мназея, родился в Китионе. Утверждалось, что он был финикийцем, что вполне возможно, потому что Китион издавна был финикийским поселением на Кипре, возможно старейшим на острове. Зенон почти наверняка испытал на себе финикийские влияния. В возрасте 22 или 30 лет Зенон приехал в Афины, и его учеба в Афинах продолжалась свыше 20 лет, предположительно до того, как он основал свою школу. Он пробыл главой этой школы 58 лет и умер, по разным версиям, в возрасте 98 или 72 лет.

Обстоятельства его приезда в Афины заслуживают упоминания. Вот что пишет Диоген Лаэртский: «Он плыл из Финикии в Пирей с грузом пурпура и потерпел кораблекрушение. Добравшись до Афин, – а было ему уже тридцать лет – он пришел в книжную лавку и, читая там II книгу Ксенофонтовых „Воспоминаний о Сократе“, пришел в такой восторг, что спросил, где можно найти подобных людей? В это самое время мимо лавки проходил Кратет; продавец показал на него и сказал: „Вот за ним и ступай!“ С тех пор он и стал учеником Кратета. Но при всей своей приверженности к философии он был слишком скромен для кинического бесстыдства. Поэтому Кратет, чтобы исцелить его от такого недостатка, дал ему однажды нести через Керамик горшок чечевичной похлебки; а увидев, что Зенон смущается и старается держать ее незаметно, разбил горшок у него в руках своим посохом, похлебка потекла у Зенона по ногам, он бросился бежать, а Кратет крикнул: „Что ж ты бежишь, финикийчик? Ведь ничего страшного с тобой не случилось!“»[184]

Этот рассказ наводит на определенные мысли. Из-за несчастного случая, ввергнувшего его в бедность, Зенон стал философом. Позже он заметил: «Вот каким счастливым плаванием обернулось для меня кораблекрушение!»[185] Это вполне правдоподобно. Во-вторых, Кратет называл его «финикийчиком», что подтверждает «финикийское» происхождение Зенона. Главное же в том, что Зенон был учеником киника Кратета. В соответствии со старинными обычаями обучение Зенона было связано с учением Сократа через Антисфена, Диогена, Кратета; таким образом, ранняя история и стоицизма, и кинизма смешивается. Однако нет сомнения в кинических корнях стоицизма: кинические следы можно обнаружить во всех сочинениях стоиков, даже в воспоминаниях Марка Аврелия.

В конце IV в. Афины могли многое предложить честолюбивому человеку, каким был Зенон, и, хотя он главным образом был связан с Кратетом Фиванским (который дожил до 285 г.), он слушал и других учителей в Академии и других местах. Среди его учителей упоминали Ксенократа и Полемона из Академии, Стилпона и Диодора Крона из мегарской школы. Полемон дразнил его: «Вижу, Зенон, ты прокрался ко мне через черный ход, чтобы выкрасть наше учение и разодеть его по-финикийски!»[186] Однако важнее всего не философы, которых он слушал в Афинах, а определенная ориентация его собственного мышления. В его случае не может быть сомнения, как в случае Эпикура, что его образ мыслей стал реакцией на Академию и Ликей. Между Зеноном и Эпикуром имелось различие, возникшее еще в юности: в то время как Эпикур оглядывался на Демокрита, Зенон находился под влиянием Гераклита; Демокрит означал рационализм, в то время как Гераклит был оккультистом. Именно благодаря этим влияниям, восходящим к V в., я включил в данную книгу и Эпикура, и Зенона. Философия обоих была разработана и родилась до конца IV в.

Диоген Лаэртский приводит много историй, связанных с Зеноном, однако мы не видим его так же отчетливо, как Эпикура. Впрочем, некоторые черты, упоминаемые Диогеном, поразительны. Так, Диоген пишет, что Зенон был худым, довольно высоким и смуглым; что он любил есть зеленые фиги и загорать на солнце. Вполне понятно, что Зенон пользовался популярностью в Афинах и афиняне его любили; свидетельством тому два указа, которые приняли в его честь, и то, что его могила находилась на афинском кладбище Керамик, где хоронили самых знатных жителей города.

«Умер он так: уходя с занятий, он споткнулся и сломал себе палец; тут же, постучав рукой оземь, он сказал строчку из „Ниобы“:

„Иду, иду я: зачем зовешь?“ – и умер на месте, задержав дыхание»[187].

Наука и философия стоиков

Зенон начал преподавать в портике на афинской агоре, который назывался Расписной Стоей, потому что примерно в середине V в. ее расписал Полигнот, «изобретатель живописи». В портике встречались поэты; возможно, он был открыт для всех, кто хотел там собираться. Из-за того что Зенон устроил там свою школу, ее стали называть Стоя, а последователей его – стоиками.

Иногда трудно отделить в учении стоиков элементы, которые следует приписать основателю, от тех, которые были добавлены позже Клеантом и другими. У меня создалось впечатление, что Зенон к тому времени уже объяснил суть своего учения. Его, вне всякого сомнения, можно назвать создателем философии стоиков. С течением времени в учении произвели много перемен, но эти перемены не имели большого значения. Афоризмы Марка Аврелия в целом можно проиллюстрировать ссылками из дошедших до нас фрагментов Зенона.

Зенон делил философию на три основных раздела: физику, этику, логику. Физика – основа знания, логика – его орудие, этика – цель.

Его логика выведена из Антисфена и Диодора Крона, то есть из примеров киников и мегарской школы, однако она развивалась независимо и шла своим путем. Так, она вела к более глубокой грамматической осознанности. Можно сказать, что грамматика греческого языка во многом появилась благодаря стоикам. Грамматические труды Зенона продолжил Хрисипп, а завершили Диоген Вавилонский и Кратет Малльский. Другими ветвями логики были риторика и диалектика. Эпистемология стоиков также была самобытной. Они считали, что знания добываются из чувственных впечатлений, однако к ним нужно подходить благоразумно и не позволять себе увлекаться «фантазиями».

Физика у стоиков была сочетанием материализма и пантеизма. Стоики представляли себе бытие как результат действия сил, сосуществующих с материей; эти силы создают приливы и отливы Вселенной. Стоики впадали в те же противоречия или двусмысленности, что и эпикурейцы, так как они признавали существование душ, но эти души у них были сделаны из материи более тонкой, чем та, из которой созданы осязаемые тела; у стоиков души телесны, а не духовны.

Больше всего их интересовала этика. Они развили идею Сократа, что добродетель есть знание. Истинное добро заключается в том, чтобы жить разумно или согласно природе, что подразумевает достаточное знание природы (физики, теологии). Их чисто научные знания произошли скорее от Платона, чем от Аристотеля; поэтому им недоставало ясности. Например, платоновский параллелизм между макро- и микрокосмом вынуждал их придавать большое значение прорицаниям. В этом они следовали древним греческим традициям, но оказались гораздо ниже эпикурейцев.

Стоики отвергали атомизм, но субстанция их Вселенной была не менее материальной. Все состоит из четырех элементов, или стихий, в порядке увеличения тонкости: земля, вода, воздух и огонь. Сам Бог материален, как и разум, космический разум или разум отдельной личности, который похож на «фрагмент, отделенный от Бога». Этот разум похож на своего рода горячее дыхание. Души сделаны из огня, и в конце космического периода вселенский пожар (ecpyrosis) вернет все в божественный огонь, после которого они, возможно, станут новыми творениями (palingenesia).

Однако таковы были поздние наслоения, и нам не стоит предвосхищать события. Во время Зенона главным было то, что мир создан из материи и разума, но материя и разум – всего лишь две стороны одной и той же реальности. Нет разума без материи, нет материи без разума. Иными словами, Бог – единственная всепроникающая сила, однако ее невозможно отделить от остального. Поймите это, если сможете! Короче говоря, стоицизм был не менее материалистичен, чем эпикурейство, однако он был менее рационален.

Этика – вершина и главная заслуга стоицизма. Главное благо есть добродетель, а добродетель заключается просто в том, чтобы жить в согласии с природой или разумом. Быть добродетельным – единственное благо, не быть добродетельным – единственное зло; все остальное, в том числе бедность, болезни, боль, смерть, – безразлично. Хороший человек, которого нельзя лишить добродетели, неуязвим. Когда он надлежащим образом уходит в себя и понимает, что большинство страданий – лишь вопрос убеждения, собственная добродетель дает ему самодостаточность и бесстрастность, свободу от боли (атараксию). Такой квиетизм напоминал эпикурейский, однако был не таким пассивным, более зрелым (или стал таковым во времена Рима). Человеку недостаточно быть терпеливым и терпимым; он должен быть смелым.

Одним последствием стоицизма стала обязанность мудрецов приобретать доступные знания, ибо для того, чтобы жить в согласии с природой, необходимо понимать космос. К сожалению, большинство стоиков довольствовались весьма несовершенным знанием природы. Им недоставало любознательности. Стоицизм воодушевлял, но не оттачивал ум.

Стоики принимали идею провидения (pronoia) и считали, что пути провидения могут открыться с помощью прорицания (manteia), – два хороших примера непоследовательности, вызванной отсутствием у стоиков научной строгости и некритическим отношением к традиционным верованиям.

Из утраченных сочинений Зенона чаще всего цитировали его трактат о государстве («Полития»). По мнению Плутарха, Зенон написал ответ на «Государство» Платона. Во всяком случае, политикой стоики интересовались. В этом отношении они превосходили эпикурейцев, чей квиетизм вел их к аполитичности. Стоики считали, что человек обязан принять свою долю политического бремени. Этим объясняется успех стоицизма в рамках римского права и государственного управления.

Самой необычной и приятной чертой этики и политики стоиков было их чувство общности (coinonia) или сопричастности не только с членами своей общины или страны, но и с людьми во всей Вселенной. Под влиянием мощного потрясения, вызванного завоеваниями Александра Македонского, они избежали одной из древнейших и сильнейших греческих традиций – полисоцентричности или провинциальности эллинской эпохи. Их можно назвать первыми в истории космополитами. Плутарх писал, что за мечтой Зенона лежала реальность Александра. Это не совсем верно. Зенона вдохновляла не столько империя Александра (которая в то время разваливалась на части), сколько концепция Александра о единстве человечества (homonoia); он превратил эту индивидуальную концепцию в философскую доктрину.

Доктрина о единстве (или о согласии) человечества стала одним из источников римского права, jus gentium (права народов). С другой стороны, это представление могло оправдывать (и оправдывало) широко распространенные предубеждения. Если все люди верят в прорицания, не благоразумнее ли разделять их верования? Политическая ценность космополитизма нравилась римлянам, но без труда могла приобретать подрывной характер. Мысль о том, что все люди – братья, могла считаться опасной доктриной. Позже эту идею поддержали ранние христиане; она стала одной из причин гонений, которым они подвергались.

Глядя на давние события издалека, мы понимаем, что этика стоиков в целом и их космополитизм в частности представляли собой огромный шаг вперед. Они настолько опередили свое время, что их реализованные идеи снова и снова уничтожались или подвергались критике. Мы ценим это живее, чем когда бы то ни было, из-за ужасных испытаний, бедствий и страстей нашего времени. (Чтобы проиллюстрировать фундаментальные разногласия, какие вызывает данный вопрос в наше время, достаточно вспомнить, с одной стороны, идеал, о котором говорится в книге «Один мир» (One World, New York, 1943), а с другой – то, что в русском языке слово «космополит» стало оскорбительным. С точки зрения несгибаемых ортодоксов, терпимость – всего лишь неверность; с точки зрения Советов, космополитизм – предательство.)

К сожалению, стоики слишком легко принимали всевозможные фантазии – пифагорейцев, Гераклита и Платона. Нравственные преимущества стоиков умаляла их склонность к плохой космологии и астрологии. Несмотря на то что побудительным мотивом служило милосердие, оно было слишком абстрактным, слишком теоретическим для того, чтобы удовлетворить потребности большинства людей, которые были необразованными. Стоицизм стал верой, но верой без ритуалов и без чудес, которая оставляла глаза сухими, а сердце – холодным; такая вера не могла конкурировать с исполненными ритуалов и чудес религиями, которые несли утешение в дни бесконечных несчастий и обещали спасение среди ужаса. В том состоянии, в каком пребывала этика стоиков, в сочетании с плохой наукой и холодной религией, она оставалась последним заслоном язычества против христианства. Нас может удивлять не ее неудача, а скорее ее сравнительная популярность.

Краткая история школы

Вся философия стоиков уже была разработана при жизни Зенона и даже до конца IV в., но мы должны коротко рассказать о ее дальнейшей эволюции, ибо невозможно оценить семя, пока не увидишь прорастание, почки, цветы и плоды.

Зенона сменил его ученик Клеант из Ассоса (III – 1 до н. э.), который возглавлял Стою с 264 до 232 г. Следующими сколархами были Хрисипп из Сол (III – 2 до н. э.), Зенон Тарсийский (ок. 208–180), Диоген из Селевкии (II – 1 до н. э.), который перенес стоицизм в Рим в 156–155 гг., Антипатр Тарсийский, Панетий Родосский (II – 2 до н. э.). Таким образом, Панетий был седьмым сколархом; какое-то время он жил вместе с Полибием (II – 1 до н. э.) в Риме и завершил начатое Диогеном обращение в стоицизм римской элиты. Его главный ученик, Посидоний из Апамеи (I – 1 до н. э.), обосновался на Родосе, где в 78 г. Цицерон посещал его лекции.

Эти люди были сколархами и философами; они не меняли учение стоиков в чем-то существенном, но каждый из них продолжал собственные исследования. Клеант был поэтом; Хрисипп был логиком и грамматистом (его собственные вклады в учение стоиков были столь значительными, что про него говорили: «Без Хрисиппа нет Стой»); Диоген Вавилонский интересовался грамматикой, археологией, прорицаниями; Панетий главным образом был моралистом; Посидоний был географом и астрономом.

Интересно, что все ранние стоики родом из Западной Азии: основатель школы, Зенон, родился на Кипре, еще трое приехали из Киликии (Хрисипп из Сол, а Зенон и Антипатр из Тарса), Посидоний приехал из Апамеи на реке Оронт, а Диоген – из Селевкии на реке Тигр; еще трое жили ближе к Эгейскому морю и собственно Элладе. Клеант был родом из Ассоса (неподалеку от Лесбоса), Аристон из Хиоса, а Панетий – с Родоса. Учение стоиков родилось в Азии, сформировалось в Афинах и достигло зрелости и популярности в Риме.

В то время как эпикурейство достигло своей вершины и почти дошло до конца у Лукреция (I – 1 до н. э.), развитие стоицизма шло медленнее и продолжалось дольше. Поздний стоицизм представлен тремя гигантами: Сенекой из Кордовы (1–2), Эпиктетом (II – 1) и Марком Аврелием Антонием (II – 2). Любопытно отметить, что великий император в 176 г. создал в Афинах четыре кафедры философии, которые представляли четыре школы: стоиков, эпикурейцев, академиков и перипатетиков. Это доказывает великодушие и терпимость Марка Аврелия, а также то, что в Афинах в конце II в. сохранялись лишь четыре школы и больше никакие. Таким образом, Платон, Аристотель, Эпикур и Зенон жили до конца язычества. После победы христианства они на много веков ушли в подполье; тем не менее, вполне живы и сегодня.

Эпилог

XXIV. Конец цикла

Оглядываясь назад, либо из 300 г. до н. э., либо из более просвещенного (?) 1950 г. нашей эры, можно сказать: самым большим достижением, вершиной очень долгого периода, которому посвящена эта книга, как будто является Аристотелев синтез. Величие и мудрость этого синтеза выглядят одинаково, если представлять его на фоне греческого прошлого, блестящего, полного приключений, художественного, лирического, научного – либо на фоне разносторонних дискуссий, которые волновали греческие умы во время коротких сумерек эллинизма.

Аристотель привел в порядок знания, доступные в ту эпоху, в астрономии, физике, зоологии, этике, политике. Кроме того, он создал хорошо задокументированную, рациональную и умеренную философию. Он учредил via media (средний путь), который прослеживается через века вплоть до наших дней. Он создал средний путь, которому с течением времени следовали многие мусульманские и иудейские философы, Фома Аквинский, неосхоласты и многие иезуиты, а также большинство ученых. История этого среднего пути включает большую часть истории философии и истории науки. Иными словами, представляя историю науки в целом, можно отчетливо увидеть проходящий через нее этот средний путь начиная с IV в. до н. э. до XX в. н. э.

Само упоминание среднего пути предполагает существование многих других путей. Иногда они сходятся, иногда расходятся, но остаются другими. Такие пути существовали, и по ним шли киники, скептики, эпикурейцы и стоики. Однако средний путь был очень широким; он привлекал не только учеников самого Аристотеля, но и поздних выпускников Академии, которые отвергли теорию Идей и политические фантазии Платона. Все больше и больше ученых заботили этика и политика здравого смысла, и средний путь стал бы еще более популярным, чем он был, если бы не ужасные превратности судьбы тех трудных дней. Античный мир разваливался на куски – но разве мир не всегда распадается? Смерть – условие жизни; война – условие мира; страдание – условие счастья. У каждой монеты есть обратная сторона; даже самое красивое может быть безобразным. Старый мир умирал, чтобы мог родиться новый мир.

Можно сказать, что упадок эллинизма начался в 20-х гг. IV в. до н. э. Александр Македонский умер в 323 г., Аристотель – в 322-м. Греческий мир утратил свою независимость за несколько лет до того, в 338 г. С распадом империи Александра у эллинизма начались сложности, что подготовило чуть позже «новый курс» римской культуры. Смерть Аристотеля совпала со своего рода философским рецидивом, как будто необходимо было решить все проблемы жизни и познания до того, как опустится ночь. Ликей и Академия по-прежнему оставались главными школами, но их пытались вытеснить новые школы, главным образом школы эпикурейцев и стоиков.

Эти две школы возникли во многом из антипатии к Академии и даже к Ликею (новые школы всегда по необходимости являются реакцией на старые школы; таков закон жизни и смерти). Сад Эпикура и портик Зенона имели много общего, помимо недоверия к Академии. Судя по дошедшим до нас сочинениям, многие студенты переходили из портика в сад и обратно. Более поздние писатели, например Сенека и Марк Аврелий, сочетали учение эпикурейцев и стоиков и не всегда способны были выбрать одно из двух.

Для философских течений после Александра неизбежно характерно общее чувство разочарования. Философские течения, как и религиозные, развиваются потому, что людям в несчастье требуется духовное утешение. Тело дрожит, а сердцу нужно унять боль. Эпикурейцы и стоики понимали эту потребность и соглашались, что человек способен обрести утешение в себе самом и больше нигде. Они равно угождали людям рациональным и оскорбляли и раздражали людей иррациональных. Правда, физика стоиков включала различные фантазии, но можно быть хорошим стоиком, не вдаваясь в них. Нравственность стоиков была вполне приемлемой и утешительной. Ни одно философское течение до них так не способствовало примирению человека с его судьбой.

И стоики, и эпикурейцы мало интересовались наукой; главным образом их заботила этика, управление жизнью. Заботила до такой степени, что, можно сказать, они согласились не одобрять научные исследования; однако в этом отношении между ними существовало важное различие. Эпикурейцы презирали науку, однако не причиняли ей вреда; наоборот, сражаясь с суевериями, они помогали расчистить почву для поиска истины. Стоики предавались оккультизму; они благосклонно относились к прорицаниям, а их принятие и поощрение астрологии можно назвать настоящим предательством истины (как ее понимают ученые). Парадоксальным последствием этого было то, что, хотя стоики гораздо больше, чем эпикурейцы, посвящали внимание науке, они подвергали риску ее прогресс.

Если оставить физические теории, главные отличия стоиков и эпикурейцев касались жизни после смерти и провидения. По мнению стоиков, мертвое тело возвращалось к «зародышевому разуму» космоса; эпикурейцы же считали, что оно распадается на атомы. Разница не столь существенна, ибо ни те ни другие не верили в личное бессмертие, однако она затемнялась комментаторами и полемистами, которые смешивали две противоположные системы – атомизм и неатомизм, провидение и непровидение – и разбирались с ними так, словно в действительности атомизм противопоставлялся провидению!

Эпикурейцы сочетали атомизм с отрицанием провидения, а стоики – провидение с отрицанием атомизма. Однако два этих варианта не были исчерпывающими. Можно верить и в атомизм, и в провидение; это открыли мусульманские философы, а позже современные историки науки, начиная с Гассенди.

К концу IV в. до н. э. главные области науки (кроме физики и химии) уже утвердились, многие фундаментальные проблемы были сформулированы и появились прототипы почти всех философских учений.

Различные философские направления переплетались. Когда исследуешь жизнь любого философа, как правило, оказывается, что он учился у многих. Это не удивляет, потому что такие возможности существовали, особенно в Афинах, где невозможно было не знать о соперничающих теориях, которые отстаивались в одно и то же время. Честный человек в поисках истины долго думал, прежде чем сделать свой выбор.

Разнообразие увеличивалось благодаря размеру Эллады и ее ответвлениям в Азии, Африке и разных частях Европы за пределами Греции. Несмотря на то что обширный греческий мир был довольно однородным, в нем в изобилии были представлены местные особенности. Хотя главным центром притяжения служили Афины, где все философы, ученые или художники проводили хотя бы часть жизни, они обычно много путешествовали с одного конца своей обширной территории до другого. Разумные люди, жившие у границ, невольно знакомились с чувствами и идеями, распространенными за рубежом. Так чужеземные идеи, особенно религиозные, могли проникнуть и проникали в Элладу. Нельзя забывать, что к греческим знаниям, опыту и мудрости добавлялись суеверия, естественные для любого народа, а также восточные религии, которые более полно удовлетворяли их надеждам и чаяниям.

На закате эллинизма мыслящим людям предлагались всевозможные альтернативы: рационализм против суеверий, кинизм, агностицизм, мистицизм, пораженчество во всех его формах. Можно заключить, что большинство греков выбрало средний путь перипатетиков, а также этический квиетизм эпикурейцев или стоиков.

Основное противоречие тогда, как и сейчас, существовало не между материализмом и спиритуализмом, а между рационализмом и иррационализмом. Удивительно узнавать, что в те древние времена почти все греческие философы уже сознавали это. Ни одно их учение, даже эпикурейство, нельзя назвать чисто материалистическим; ни одно из них, даже платоническое, не было чисто спиритуалистическим. Все сознавали, что какой-то вид материи требуется даже для мышления, а опровергнуть спиритуализм можно, лишь обладая определенным складом ума или духа. Вдобавок тогдашние мыслители задавали великие вопросы, на которые мы и сейчас по-прежнему ищем ответ.

Эллинизм умирал величественно. Точнее сказать, он не умирал, а уходил. Невозможно говорить об умирании, ибо речь шла не об истинном распаде, а о конце инкубационного периода, о подготовке к метаморфозе.

Народы Греции были ослаблены военными и политическими катастрофами, войнами и государственными переворотами. По некоторым данным, немаловажную роль сыграло и инфекционное заболевание. В IV в. до н. э. малярия распространилась почти по всей Элладе. Возможно, малярийные состояния объясняют то, что новая цивилизация началась не собственно в Греции – Греция была обессилена, измучена, – а в греческой колонии в Египте, Александрии.

Конец IV в. стал свидетелем конца одного цикла и начала другого. Греческий дух ни в коем случае не умер, он бессмертен; он возродился в последующие века в Александрии, в Пергаме, на Родосе, в Риме и в других местах, разбросанных по берегам Средиземного моря.

Общая библиография

Cohen, Morris Raphael (1880–1947), I.E. Drabkin. Source book in Greek science (New York, 1948) [Isis 40, 277 (1949)].

Diels, Hermann (1848–1922). Doxographi graeci. Collegit recensuit prolego – menis indicibusque instruxit (Berlin, 1879 Editio iterata; Berlin, 1929).

Die Fragmente der Vorsokratiker (Berlin, 1903: В 3 т.; 2-е изд., 1912–1922; 4-е изд.: В 3 т., 1922; 5-е изд.: В 3 т., 1934–1935). См. Freeman ниже.

Freeman Kathleen. The pre-Socratic philosophers. A companion to Diels’ Fragmente (Oxford, 1946, reprinted 1949).

Этот труд мною почти не упоминается, потому что я не знал о его существовании до окончания собственной книги. Он включен в библиографию, так как очень пригодится тем ученым, которые не читают по-гречески.

Heath, Sir Thomas Tittle (1861–1940). History of Greek mathematics (B 2 t.; Oxford, 1921) [Isis 4, 532–535 (1921–1922)].

– Manual of Greek mathematics (Oxford, 1931) [Isis 16, 450–451 (1931)].

– Greek astronomy (London, 1932) [Isis 22, 585 (1934–1935)].

Isis. International review devoted to the history of science and civilization. Official journal of the History of Science Society. Founded and edited by George Sarton (B 43 t., 1913–1952).

Многочисленные ссылки на журнал в этой книге в целом сделаны для того, чтобы дополнить кратчайшим образом сведения о той или иной книге или мемуарах. В номерах журнала читатель, если пожелает, может прочесть аннотацию на книгу или другую дополнительную информацию.

Osiris. Commentationes de scientarum et eruditionis historia rationeque. Edidit Georgius Sarton (В Ют.; Bruges, 1936–1951).

Oxford classical dictionary (Oxford, 1949).

Pauly-Wissowa. Real-Encyclopadie der classischen Altertumswissenschaft (Stuttgart, 1894 ff.).

Sarton, George, Introduction to the history of science (B 3 t., 5 кн.; Baltimore, 1927–1948).

Tannery, Paul (1843–1904). Memories scientifiques (B 17 t.; Paris, 1912–1950) Introduction. T. 3. C. 1906.

Примечания

1

Тетания – клинический синдром, во время которого возникает нервно-мышечная возбудимость. (Примеч. ред.}

2

По данному вопросу имеется значительная литература. См., например: Stephen-Chauvet: La medecine chez les peuples primitifs (Paris: Librairie Maloine, 1936); Henry E. Sigerist, History of Medicine (New York: Oxford University Press, 1951). T. 1 [Isis 42, 278–281 (1951)]. Когда я писал эту главу, книга Сигериста еще не была опубликована.

3

Подробнее см.: Morley Silvanus Griswold. The ancient Maya. Stanford: Stanford University Press, 1946. C. 265–274 [Isis 37, 245 (1947); 39, 241 (1948)].

4

Fontana Domenico. Della trasportazione dell’ obelisco vaticano (Rome, 1590).

5

Chace, Bull, Manning, Archibald. The Rhind mathematical papyrus. Vol. 2. P. 192–193.

6

Что касается греков и римлян, читатель может навести справки в монументальном труде: Auguste Bouchd-Leclerq. Histoire de la divination dans I’antiquite. Paris, 1879–1882, или в книге Цицерона «О дивинации» (то есть о прорицательстве).

7

Kramer Samuel N. Sumerian mythology. A study of spiritual and literary achievement in the third millennium В. C. (Philadelphia: American Philosophical Society, 1944). P. 19 [Isis 35, 248 (1944)].

8

С таблички (№ 29.16.422) из Ниппурской коллекции. См.: Kramer S. Sumerian Literature. P. 107.

9

Фукидид. История. Кн. 1, 4. Карийцы – народ, приверженный пиратству; они говорили на языке, не родственном греческому, и имели своеобразные обычаи, например матриархат или особый способ захоронения (Фукидид, 1,8). Здесь и далее цитаты приводятся по изданию: Фукидид. История ⁄ Пер. и примеч. Г.А. Стратановского. Отв. ред. Я.М. Боровский. Л., 1981.

10

Геродот. История. Кн. II, 109. (Здесь и далее цитаты приводятся по изданию: Геродот. История: В 9 кн. ⁄ Пер. и примеч. Г.А. Стратановского. Л.: Наука, 1972.)

11

Платон. Федр. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, цитаты из Платона приводятся по изданию: Платон. Собр. соч.: В 4 т. Т. 1 // Философское наследие. Т. 112. Академия наук СССР. Институт философии. М., 1990 ⁄ Пер. М.С. Соловьева (изд. 1903 г.).)

12

Пресвитер Климент Александрийский. Строматы (пер. Н. Корсунского).

13

Гесиод. Труды и дни (пер. В.В. Вересаева). (Здесь и далее цитаты приводятся по изданию: Эллинские поэты VII–III вв. до н. э. Эпос. Элегия. Ямбы. Мелика. М., 1999.)

14

Геродот. История. Кн. II, 84.

15

Софокл. Драмы. Серия «Литературные памятники». М., 1990.

16

Гомер. Илиада, песнь VI.

17

Jaeger Werner. Paideia, the ideals of Greek culture (Oxford: Blackwell, 1939), 1. C. 28 [Isis 32, 375–376 (1949)].

18

«Илиада», песнь XI, 514.

19

«Илиада», песнь XVIII, 590.

20

Гесиод. Труды и дни, 10.

21

Гесиод. Труды и дни, 383–694.

22

Там же, 582–596.

23

Гесиод. Труды и дни, 820–825.

24

Гесиод. Теогония, 29–34.

25

Гомер. Илиада. Песнь I, 70.

26

Плутарх. Об Исиде и Осирисе.

27

Цит. по.: Edward Chiera. They wrote on clay (Chicago, 1938).

28

По изданию: Пиндар, Вакхилид. Оды. Фрагменты. М., 1980.

29

Геродот. Кн. I, 74.

30

Коран, 21: 30.

31

Аристотель. Политика, I, 1259А.

32

Священномученик Ипполит Римский. О философских умозрениях или обличение всех ересей.

33

Геродот. Кн. IV, 42.

34

Геродот. Кн. IV, 36.

35

Там же. Кн. V, 49.

36

Геродот. Кн. III, 60.

37

Геродот. Кн. IV, 88.

38

Перевод Вяч. Иванова.

39

См.: Пиндар, Вакхилид. Оды. Фрагменты. М., 1980.

40

Аристотель. Поэтика, 1107 //Аристотель. Этика. Политика. Риторика. Поэтика. Категории.

41

Эккерман И.П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни.

42

Плутарх. Сравнительные жизнеописания: В 2 т. М., 1994.

43

Аристотель. Пропрептик. О чувственном восприятии. Изд-во Санкт-Петербургского университета, 2004.

44

Аристотель. Метафизика. Кн. I, 985Ь.

45

Bailey С. The Greek atomists and Epicurus: A study. Clarendon Press, 1928. P. 185.

46

Ксенофонт. Воспоминания о Сократе.

47

Платон. Алкивиад I, 133.

48

Платон. Апология Сократа.

49

Платон. Федон.

50

Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. Кн. IV.

51

Автор благодарит за разъяснения и помощь своего друга, доктора Чонси Д. Лика, фармаколога и декана медицинской школы Техасского университета, Галвестон (его письмо от 22 октября 1945 г.).

52

Евклид. Начала. Кн. II.

53

Платон. Гиппий Больший.

54

Платон. Государство. Кн. VII, 530.

55

Се. Ипполит. Опровержение всех ересей. Кн. I. М.; Томск, 1995.

56

Аристотель. Политика, II, 8.

57

Иов., 28: 1–3.

58

Геродот. История. Кн. IV, 44.

59

Геродот. История. Кн. IV, 43.

60

Суффет – магистрат, верховный судья; во время войны часто главнокомандующий.

61

Геродот. История. Кн. I, 1.

62

John Dewar Denniston. Oxford classical dictionary. Oxford, 1949. P. 423.

63

Геродот. История. Кн. II, 3.

64

Геродот. История. Кн. IV, 53.

65

Там же. Кн. VII, 129.

66

Геродот. История. Кн. IV, 36.

67

Там же. Кн. III, 115.

68

Геродот. История. Кн. V, 52–53.

69

Там же. Кн. III, 106; Кн. VII, 65.

70

Геродот. История. Кн. IV, 74, 75.

71

Там же. Кн. II, 32.

72

Там же. Кн. I, 74.

73

Геродот. История. Кн. II, 113.

74

Там же, 64–65.

75

Фукидид. История. Кн. I, 1.

76

Фукидид. История. Кн. V, 26.

77

Фукидид. История. Кн. I, 22.

78

Фукидид. История. Кн. II, 40.

79

Там же, 46.

80

Там же. Кн. III, 36.

81

Там же, 37.

82

Фукидид. История. Кн. I, 8.

83

Фукидид. История. Кн. I, 8.

84

Там же. Кн. II, 41.

85

Фукидид. История, 47–50.

86

Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Кн. II. 12.

87

Геродот. История. Кн. I, 179.

88

Гомер. Илиада, песнь II, 731–732.

89

Все ссылки на Корпус Гиппократа приводятся по: Гиппократ. Сочинения: В 3 т. ⁄ Пер. проф. В.И. Руднева. М., 1936–1944.

90

Гиппократ. Эпидемии, I, xxiv.

91

Платон. Хармид, 156.

92

Гиппократ. Эпидемии, III, пятнадцатый больной.

93

На русском языке: Гиппократ. Сочинения ⁄ Пер. проф. В.И. Руднева, комм. В.П. Карпова. М., 1936–1944; переизд. Кн. 1. М., 1994.

94

Афоризмы, отдел четвертый, 33.

95

Эпидемии, кн. VI, 32.

96

Предсказания I, 16 (Косские прогнозы, 95).

97

Аристотель. История животных. Кн. VIII, гл. XXII //Аристотель. История животных. РГГУ, 1996.

98

Афоризмы. Отдел первый. 1.

99

Там же, 3.

100

Там же, I, 13; II, 10; VI, 17; VJ, 46. Последнее – краткое описание болезни Потта, названной в честь английского хирурга П. Потта (1714–1788).

101

Страбон. География. Кн. XIV, 2, 19 ⁄ Пер. Г.А. Стратановского // Страбон. География: В 17 кн. Репринтное издание, 1964. М., 1994.

102

Страбон. География. Кн. XIV, 2, 19.

103

См.: Edelstein, Asclepius (1), 423, Stele I Эпидавра, №№ 1, 13, 17. На стеле описано 20 случаев; наверху написано: «Бог и удача. Исцеления Аполлона и Асклепия».

104

Платон. Тимей, 22Ь.

105

Платон. Пир, 2lib.

106

Аристотель. Политика. Кн. II, 1265А.

107

Государство. Кн. V, 473. Эта же мысль снова и снова повторяется в разных местах «Государства».

108

Поппер К. Открытое общество и его враги: В 2 т. ⁄ Пер. с англ, под общ. ред. В.Н. Садовского. М., 1992.

109

Поппер К. Указ. соч. Т. 1. Гл. 10.

110

John Bagnell Bury (1861–1927). History of the freedom of thought. New York, 1913. P. 35.

111

Платон. Законы. Кн. V, 739.

112

Поппер К. Указ. соч. Т. 1. Гл. 8.

113

Платон. Тимей, 42Ь.

114

Там же, 81.

115

Платон. Законы. Кн. VI, 782 е.

116

Платон. Тимей, 42.

117

Платон. Тимей, 91.

118

Там же, 42 Ь.

119

Платон. Пир, 211 Ь.

120

Платон. Государство. Кн. VII, 525 с – d.

121

Платон. Тимей, 55–56.

122

Платон. Государство. Кн. VIII, 546 b – d.

123

Платон. Теэтет, 143.

124

См.: Н. Diels, W. Kranz. Die Fragmente der Vorsokratiker. T. 1. 1906.

125

Аристотель. Политика. Кн. 8.

126

Платон. Законы. Кн. VII, 822.

127

Платон. Государство. Кн. VII, 529.

128

Платон. Тимей, 38.

129

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. Кн. II. Пер. М.Л. Гаспарова. М., 1986.

130

Там же.

131

Ксенофонт. Киропедия. М., 1976. Кн. I. Гл. 3, 18.

132

Ксенофонт. Воспоминания о Сократе, III, 8.

133

Ксенофонт. Воспоминания о Сократе, I, 1.

134

«Илиада», песнь XII, 243.

135

Воспоминания о Сократе. Кн. IV, 2, 4–5.

136

Диоген Лаэртский. Кн. V.

137

См.: Jaeger. Aristotle. С. 166.

138

Tarn. Alexander the Great, 1. P. 115.

139

Плутарх. Александр. Т. II, 14.

140

Плутарх. Т. II, 32.

141

Аристотель. О небе, 298 А. М., 1981.

142

Единство дает силу (фр.).

143

Аристотель. О дыхании ⁄ Пер. С.В. Месяц // История философии. 2020. № 1–2. С. 25.

144

Аристотель. О душе.

145

Быт., 2: 7.

146

Аристотель. История животных ⁄ Пер. В.П. Карпова. РГГУ, Институт истории естествознания РАН, 1996.

147

Аристотель. О возникновении животных. М. – Л., 1940.

148

Аристотель. История животных. Кн. IX. Гл. XXXVII.

149

Джозеф Нидхем. История эмбриологии ⁄ Пер. А.В. Юдиной. М., 1947. С. 63–64.

150

Аристотель. История животных. Кн. VI. Гл. VIII.

151

Аристотель. История животных. Кн. VI. Гл. XIII.

152

Аристотель. История животных. Кн. VIII. Гл. XIII.

153

Francis Darwin. The life and letters of Charles Darwin. London, 1887. Vol. 3. P. 251.

154

Феофраст. Характеры. Л., 1974.

155

Великий век (фр.).

156

Феофраст. Исследование о растениях. Кн. II. М., 1951.

157

Феофраст. Исследование о растениях. Кн. VII.

158

Феофраст. Исследование о растениях. Кн. VIII.

159

Edward Lee Green. Landmarks of botanical history prior to 1562. Washington, 1909. P. 140–142.

160

Теофраст. О камнях, 56 // Вестник древней истории. 2005. № 3.

161

Аристотель. История животных. Кн. 6. Гл. XXXVII.

162

Charles Elton. Voles, mice and lemmings. Problems in population dynamics. Oxford, 1942. P. 158.

163

Аристотель. Большая этика, 12066.

164

Там же, 11856.

165

Аристотель. Политика. Кн. I.

166

Аристотель. Политика. Кн. II, 1255 al.

167

Там же, 1255 а31.

168

Там же, 1256 Ь.

169

Аристотель. Политика, 1258 Ь.

170

Аристотель. Политика. 1259 а.

171

Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Кн. I.

172

Gilbert Murray. Greek studies. Oxford, 1946. P. 149–170.

173

Аристотель. Риторика. Кн. III. Гл. XII //Античные риторики. М., 1978.

174

См.: Аристотель. Этика. Политика. Риторика. Поэтика. Категории. Минск, 1998.

175

Там же.

176

Аристотель. Указ. соч. Гл. VI.

177

Диоген Лаэртский. Кн. X, 1.

178

Диоген Лаэртский. Кн. X, 1.

179

Диоген Лаэртский. Кн. X.

180

Там же.

181

Отрывок из Геркуланумского папируса; см.: Cyril Bailey. The Greek atomists and Epicurus. P. 225.

182

Диоген Лаэртский. Кн. X.

183

Диоген Лаэртский. Кн. X.

184

Диоген Лаэртский. Кн. VII.

185

Там же.

186

Там же.

187

Диоген Лаэртский. Кн. VII.

Content

Джордж Сартон
История античной науки. Открытия великих ученых и мыслителей древности

Предисловие

Примечания по использованию книги

Часть первая Восточные и греческие источники

I. Зарождение науки

Ранние технические задачи

Доисторические путешествия и торговля

Доисторическая медицина

Доисторическая математика

Доисторическая астрономия

Теоретическая наука

Диффузия и конвергенция

II. Египет

Изобретение письма

Изобретение папируса

Астрономия

Архитектура и строительство

Математика

Техника и технология

Металлургия и горное дело

Медицина

Египетская «наука»

Искусство и литература

Зачатки религии

III. Месопотамия

Географические и исторические условия

Изобретение письма

Архивы и школы. Рождение филологии

Вавилонская наука

Математика

Астрономия

Техника и технология

География

Естественная история

Кодекс Хаммурапи

Медицина

Гуманитарные науки

IV. Темная интермедия

Эгейская цивилизация

Эгейская культура

Ранние греческие и финикийские колонии. Изобретение алфавита

Преемственность восточных традиций

Математические традиции

Астрономические традиции

Биологические и медицинские традиции

Технические традиции

Мифология

Самый темный час перед рассветом

V. Рассвет греческой цивилизации. Гомер и Гесиод

Греческое чудо. «Илиада»

Аэды и рапсоды

Гомер?

География

Медицина. Другие искусства и ремесла

Мифы

Вольф и Шлиман

Гесиод

Библиографические примечания

VI. Ассирийская интермедия

VII. Ионийская наука в VI в

Азиатская колыбель греческой науки

Азия, родина пророков

Милет

Семь мудрецов

Египетская интерлюдия. Нехо II, фараон Древнего Египта (609–593)

Древнегреческие изобретатели VI в.

Вера и суеверия

VIII. Пифагор

Кто был Пифагор?

Пифагорейское братство и раннепифагорейские доктрины

Арифметика

Геометрия

Астрономия

Музыка и арифметика

Медицина. Алкмеон и Демокед

Числа и знания

Погоня за знанием – величайшее очищение

Часть вторая V век

IX. Греция против Персии. Слава Афин

Греко-персидские войны

Пятьдесят лет относительного мира

Лирика

Искусство

Трагедия

Комедия

V в. – сам по себе трагедия

Опасность сравнения прошлого с настоящим

X. Философия и наука до смерти Сократа

Элейская школа. Парменид и Зенон Элейский. Мелисс Самосский

Атомисты. Левкипп и Демокрит

Софисты. Протагор Абдерский. Горгий Леонтинский. Антифон Рамносский

XI. Математика, астрономия и техника в V в

Математика

Астрономия

Техника и строительство

Лаврионские рудники

XII. Географы и историки V в

География

Историки: Геродот, Фукидид, Ктесий

Фукидид Афинский

Геродот и Фукидид

XIII. Греческая медицина в V в., главным образом Гиппократова

От Гомера до Гиппократа

Книдская школа

Косская школа

Гиппократ Косский

Гиппократова медицина

Достижения Гиппократа

Асклепиады

XIV. Корпус Гиппократа

Полная или частичная подлинность сочинений Гиппократа

Ранние комментарии

Медицинские сочинения общего характера

Труды по хирургии

Философия медицины; очерки

Афоризмы

Деонтология

Письма

Средневековые издания трудов Гиппократа

XV. Косская археология

Часть третья IV Век

XVI. Платон и академия

Политическая обстановка

Скопас и Пракситель

Жизнь Платона

Академия (387 до н. э. – 529 н. э.)

Поздняя история Академии (348 до н. э. – 529 н. э.)

Восточные влияния

Теория Идей

Библиографические примечания

Политика. Великое предательство

Правители

Политика и математика

В государстве – ни свободы, ни правды

Платоническая любовь

Заключение

Примечание к античным и средневековым изданиям «Тимея»

XVII. Математика и астрономия во времена Платона

Математика

Астрономия

Предшественники научной астрономии: Филолай, Гикет и Экфант

Основатель научной астрономии Евдокс Книдский и его теория гомоцентрических сфер

«Послезаконие»

XVIII. Ксенофонт

Сочинения Ксенофонта

XIX. Аристотель и Александр. Ликей

Рост Македонского царства

Библиографические примечания

Александр Великий (356–323) и Македонская империя

Линей, 335. Его основание и ранняя история

Ранние комментаторы

Некоторые аспекты философии Аристотеля

XX. Математика, астрономия и физика во времена Аристотеля

Математика

Математика во второй половине IV в.

Астрономия

Физика

Греческая музыка. Аристоксен Тарентский

XXI. Естественные науки и медицина во времена Аристотеля

География

Зоология и биология

Ботаника

Отец ботаники

Геология и минералогия

Медицина

Догматическая школа. Диокл Каристский

XXII. АРистотель: гуманитарные науки и историография во второй половине IV в. до н. э

Экология

Этика

Политика

Историография

Историки науки

Риторика

Поэтика

Заключение

XXIII. Другие теории жизни и познания. Сад и портик

Киники

Скептики

Эвгемеризм

Сад Эпикура

Стоицизм (Стоя)

Эпилог

XXIV. Конец цикла

Общая библиография

Примечания